WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||

« — Материалы Между народной конференции, посвященной 100-летию со дня рож дения Соломона Давидовича Кацнельсона (27–30 ноября 2007 г.). СПб.: ...»

-- [ Страница 4 ] --

В русском языке, напротив, нет нейтрального слова для обо значения большого множества и птиц, и людей, и воинов. Сло вом полчища мы называем войско неприятеля, сборище неблаго видных — с социальной точки зрения — людей (например, нищих), неприятных насекомых (мух, тараканов, клопов и т.п., но не пчел).

Негативный оттенок присущ и русскому слову стая применитель но к группе людей (ср. свора). Показательно в этом отношении, что Мандельштам снимает этот нежелательный оттенок, вводя итальянское слово в следующее свое сравнение: «Старая итальян ская грамматика, так же как наша русская, — всё та же волную щаяся птичья стая, всё та же пестрая тосканская „schiera“, то есть флорентийская толпа... » [Мандельштам 1967: 52–53]. Тоскан ская «schiera» подчеркивает тем самым «недостаточность» рус ского языка для адекватной передачи дантовского volgare schiera ‘людская толпа’ (Inf. II, 105).

Кроме того, и русская стая, и русская толпа, в отличие от итал. schiera, выражают некое аморфное, никак не структуриро ванное множество. «Классическими военными фалангами ласто чек» Мандельштам восполняет неупорядоченность русской ‘стаи’, а эпитетом толпокрылатый (из черновиков к стихам на смерть А. Белого, 1934) преодолевает статичную массу рус. ‘толпа’.

В этом контексте строки из стихотворения «Прославим, братья, сумерки свободы... », с которых мы начали, приобретают чисто лингвистический (метаязыковой) смысл: боевые легионы ласто чек мотивированы не современной поэту исторической ситуацией, а передают внутреннюю форму итал. schiera, т. е. являются ре зультатом сознательного выхода за пределы собственного языка в семантическую сферу других языков — в данном случае роман ских. Напомним, что профессиональное образование Мандель штама, хотя и незаконченное, было романистическим, он учился в Сорбонне, Гейдельберге и посещал семинар В.Ф.Шишмарева в Петербургском университете, переводил старофранцузский эпос.

Мандельштам О. Разговор о Данте. М., 1967.

В Норвегии XI в. едва ли можно найти человека, который, не принадлежа по рождению к потомкам конунгов или ярлов, был бы столь же могущественен и знаменит, как Эйнар сын Эйндриди ( 1050 г.). Общественная и политическая жизнь этого норвежско го бонда началась еще при конунге Олаве Трюггвасоне ( 1000 г.), продолжилась при ярлах Эйрике и Свейне, достигла своего апогея при конунге Магнусе Добром ( 1047 г.) и трагически завершилась при Харальде Суровом ( 1066 г.): Эйнар был предательски убит по прямому распоряжению конунга Харальда.

В традиции сохранились не только имя и деяния, но и прозви ще знаменитого бонда, прозвище, которое производит впечатле ние своей ярко выраженной индивидуальностью и явной неод нозначностью — ambarskelfir. Перевод его в известном смысле непосредственно связан с тем, какая из возможных интерпрета ций этого именования будет принята. Историки XIX в. толковали прозвище в романтическом ключе — «Потрясатель тетивы». Внут ренняя форма слова ambarskelfir вполне допускает такую интер претацию, поскольку слово mb означает, в частности, ‘тетива’, а skelfir не что иное, как nomen agentis от глагола skelfa со значе нием ‘трясти, потрясать, ужасать’. Однако в начале ХХ в. Финнур Йонссон обратил внимание на другое значение слова mb — ‘жи вот, брюхо’, и из «Потрясателя тетивы» прославленный Эйнар сын Эйндриди, таким образом, превратился в «Брюхотряса».

Во многом трудности перевода связаны с относительной ред костью самого термина mb и его производных. Нет достаточно репрезентативного числа контекстов, где бы это слово употребля лось вне состава прозвища, чтобы на их основании можно было сделать точный выбор и предпочесть одно значение другому. Су ществует скальдический текст начала ХI в. (Grmagaflm), где с помощью mb обозначается выросший тугой живот женщины, которая забеременела, съев рыбу с серым брюхом. При этом до нас не дошло ни одного текста старше XV в., где бы это слово обладало значением ‘тетива’.

С другой стороны, подобная скудость данных, извлекаемых из источников, хотя бы отчасти восполняется сведениями, которые можно почерпнуть из скандинавских языков Нового времени. Так, в частности, Финнур Йонссон и Р.Клизби указывали на производ ные от этого корня в современных им норвежском и исландском языках, например, исландский глагол amba, означающий ‘нали ваться, надуваться неким напитком’, или существительное сред него рода amb в выражении stand ambi ‘с набитым животом, надутый, вспученный’. В лексикологических заметках этих иссле дователей значение ‘тетива’ понимается как вторичное по отноше нию к значению ‘брюхо, живот’. Мотивировка такого переноса значения представляется достаточно понятной, общим семантиче ским компонентом здесь выступает, как кажется, такая характе ристика объекта, как «туго натянутый, круто выгнутый» и т.п. В то же время, даже если мы сочтем значение ‘тетива’ вторичным, едва ли следует полагать, что оно непременно является поздним, так как оно хорошо просматривается по этимологическим данным в различных языках.

Мы взяли бы на себя смелость предположить, что композит ambarskelfir по своей внутренней форме отнюдь не был полной загадкой для средневековой аудитории. Более того, неразделен ность, своеобразная диффузность основы mb (‘живот’/‘тетива’) обеспечивала всему сочетанию тот специфический характер ка ламбура, который позволяет слову стать прозвищем, закрепиться в сознании современников и потомков за определенным челове ком. Двусмысленность, сочетание низкого и высокого, взаимодей ствие двух стилистических регистров языка, возможно, и давала прозвищу известную устойчивость и жизнеспособность. Иными словами, у нас нет необходимости отвергать одно из значений этого слова, скорее, следует принять, в данном случае, всю его многозначность.

Но почему же современники наградили его прозванием, кото рое благодаря лексеме mb, так легко приобретало «сниженное» значение? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо понять, ка кой дополнительный смысл мог вкладываться в этот «низменный» вариант именования Эйнара. Что или кто описывается при помо щи сложного слова ‘Брюхотряс’? Идет ли речь только о натура листическом изображении человека, который настолько толст и грузен, что трясет своим собственным брюхом? В таком случае, вызывает удивление то обстоятельство, что Эйнар, нося это про звище и обладая такой статью уже в восемнадцать лет, сражался столь доблестно и, вопреки общепринятому порядку, был взят в личную дружину конунга Олава на корабль Великий Змей. Даже собственно языковые коннотации mb, как кажется, противоре чат идее соположения лексем skelfir и mb для описания немо лодого толстяка, ведь mb скорее характеризует плотный, туго набитый, «налитой» живот, а не тот, что сотрясается при каждом движении.

Итак, если Эйнар был «Брюхотрясом», то он был им с самого начала, с тех пор, как совсем молодым человеком попал в са мую гущу военных и политических событий. Более того, в одном из своих значений это прозвище подходило, по всей видимости, именно молодому воину, превосходящему своей силой сверстни ков. Дело в том, что глагол skelfa, от которого образован элемент skelfir, сам по себе является производным от сильного глагола skjlfa ‘трястись, трепетать, дрожать’. Казуальный же слабый гла гол skelfa означает, соответственно, ‘заставлять трепетать, дро жать, трястись’. При этом nomen agentis от skelfa имеет ярко выраженную субъектно-объектную направленность: тот, кто по трясает, противопоставлен тому, на что направлено его действие, и таким образом объект действия, чаще всего, в известном смысле лежит за пределами субъекта.

По всей вероятности, каламбурный характер этого именования хотя бы отчасти объясняется тем, что речь в нем может идти вовсе не о животе самого Эйнара. Мы располагаем репрезентативным числом контекстов, которые мы намерены рассмотреть в ходе сво его выступления, где различные активные действия (хлопать, тре пать, стучать), производимые над животом женщины, являются обозначением отношений сексуального характера, а точнее гово ря — эвфемистическим описанием полового акта. На наш взгляд, прозвище Эйнара ambarskelfir принадлежит к этому же разряду эвфемистических характеристик. Если такая интерпретация вер на, то перед нами прозвище почти обсценное, но насмешливое и почетное одновременно. Сказанное не отменяет предложенного ранее тезиса о многозначности этого именования, о возможно сти его понимания в разных регистрах, высоком и низком: мож но толковать прозвище как героическое («Потрясатель тетивы»), можно как вполне благопристойное и насмешливое («Трясущий брюхом») и, наконец, можно сосредоточиться на том его значе нии, где откровенная юмористическая составляющая сочетается с несомненным признанием известных достоинств (fututor).

Итак, именование ambarskelfir на поверку оказывается своего рода сундуком с даже не двойным, а с тройным дном. На наш взгляд, именно такой многозначностью и был обусловлен в свое время выбор прозвища для молодого дружинника конунга Олава Трюггвасона.

С.Д.Кацнельсон, говоря о семантической структуре языка, от мечал: «Новое значение никогда не возникает на пустом месте, оно должно опираться на предшествующее значение, которое ча стично удерживается в новом» [Кацнельсон 1986: 71]. Ярким при мером такого положения дел является семантика немецкого мо дального слова allerdings, парадоксальным образом сочетающего в себе противоположные содержательные признаки.

В современных справочниках по немецкой грамматике слово allerdings трактуется по-разному. В двуязычных немецко-русских словарях, как правило, приводится один и тот же словарный ряд, позволяющий точно перевести это слово на русский язык. Так, в «Большом немецко-русском словаре» это слово квалифицируется как модальное слово, эквивалентами которого в русском языке вы ступают слова конечно, разумеется, правда [БНРС 1980, 1: 81].

В одном из последних немецко-русских учебных словарей, вышед ших в Германии, этот перечень сокращен до двух эквивалентов:

конечно, разумеется [LGSR 2004: 21].

Ева Брейндль справедливо указывает на то, что в слове aller dings сочетаются два противоположных начала — согласие и несо гласие одновременно (в авторской терминологии JA-Allerdings и ABER-Allerdings) [Breindl 2003: 73]. Примером утвердительного значения этого слова служит заголовок одной из журнальных пуб ликаций: Atomkraft? Allerdings! Что касается других значений, то в немецких текстах можно обнаружить целую гамму семантико прагматических нюансов, которые позволяют очертить особенно сти употребления этого слова.

В одноязычном «Словаре немецкого языка» наряду с двумя упо мянутыми приводится еще одно значение слова allerdings, а имен но «осторожное согласие» (zgernd zugestehend): In dieser Frage hast du allerdings Recht [DW 1999: 32].

Такая многозначность слова allerdings позволяет оценить его не только грамматические, но и семантико-прагматические по тенции, например, в области теории аргументации, потому что именно здесь мы постоянно встречаемся со случаями, когда че ловеку приходится соглашаться с выводами собеседника, чтобы затем на основе его же аргументации построить свое собствен ное контрдоказательство. И для этой цели нельзя выбрать более удобного средства, чем модальное слово allerdings, которое поз воляет выразить одновременно противоположные интенции: «Я согласен, но есть возражение..., я согласен, но необходимо учитывать также... » и т. п. Такую «аргументационную» на правленность слова подтверждают также немецкие лингвисты.

Х. Вайнрих, например, относит их к так называемым «аргумен тативным наречиям» (Argumentationsadverbien), упоминая о двух ипостасях этого слова: способности выражать «значимое утвер ждение» (bekrftigende Geltung), с одной стороны, а также пере давать уступительное и противительное значение (Konzessivitt und Adversativitt), с другой стороны [Weinrich 2003: 598–604].

Вероятно, привлекательность слова allerdings для современных авторов объясняется его способностью передавать разные оттен ки уступки. В «Толковом словаре русского языка» С.И.Ожегова и Н.Ю.Шведовой говорится, что уступка предполагает доброволь ный «отказ от чего-нибудь пользу другого» или (в переносном значении) «компромиссное решение, послабление в чем-н.». Ина че говоря, это слово позволяет найти компромисс в полемике с оппонентом. Именно поэтому оно так часто встречается в науч ных текстах и публицистике. Оно относится к так называемым «пряным словам» (Wrzwrter), помогающим лучше понять пере даваемое сообщение.

БНРС 1980 — Большой немецко-русский словарь: В 2-х т. /Сост. Е.И.Ле пинг, Н.П.Страхова, Н.И.Филичева и др.;

под рук. О.И.Москаль ской. 2-е изд. М., 1980. Т.1.

Кацнельсон С.Д. Общее и типологическое языкознание. Л., 1986.

Breindl E. Das Rtsel um das paradoxe allerdings: (K)ein Fall fr die Text grammatik der deutschen Sprache? // Am Anfang war der Text. Jahre «Textgrammatik der deutschen Sprache» /Hrsg. Von Maria Thurmair und Eva-Maria Willkop. Mnchen, 2003.

DW 1999 — Deutsches Wrterbuch. Eltville/Rhein, 1999.

LGSR 2004 — Langenscheidt Groes Schulwrterbuch Russisch: Russisch – Deutsch, Deutsch – Russisch /von Edmund Daum u. Werner Schenk;

Berlin;

Mnchen;

Warschau;

Wien;

Zrich;

New York: Lan genscheidt, 2004.

Weinrich H. Textgrammatik der deutschen Sprache: 2. Aufl. Hildesheim;

Zrich, New York, 2003.

На базе кафедры-лаборатории языков народов Сибири им. А. П. Дульзона Томского государственного педагогического университета, при партнерстве московского института языкозна ния РАН проводится разработка и пилотное внедрение экспери ментальных методик документации, архивации, статистических и корпусно-ориентированных исследований исчезающих языков Си бири.

Проект направлен на решение ряда разноплановых научных проблем, в частности: собственно создание компьютерной базы данных «Языки народов Обского и Енисейского бассейнов: лек сикон, корпус текстов и грамматические материалы»;

исследова ние языкового ареала как комплексного явления;

исследование влияния продолжительных языковых и культурных контактов на эволюцию языков ареала;

исследование типологии средств выра жения пространственно-временных отношений языков ареала.

Актуальность проекта состоит в том, что ареальный подход позволяет анализировать языковые явления в едином теоретиче ском и методологическом русле на материале языков как родствен ных, так и неродственных, но объединенных единым географиче ским ареалом. Проект представит материал языков коренного на селения западной Сибири на высоком современном техническом и научном уровне. Предлагаемый ареальный подход, методологии и программное обеспечение будут впервые применены в Российской Федерации в подобном объеме и с привлечением языкового ма териала такого объема и диапазона. Материал языков коренного населения Сибири ляжет в основу современного унифицированно го пополняемого и потенциально расширяемого цифрового архива Сибирских исчезающих языков, использующего новейшие техно логические возможности архивации и доступа к языковому ма териалу. В ходе проекта предполагается оцифровать, перевести в формат базы данных и снабдить аннотацией уникальные языковые материалы архива кафедры-лаборатории языков народов Сибири по самодийским языкам (энецкий, селькупский, ненецкий), обско угорские (хантыйский), тюркские (чулымский) и енисейские (кет ский). Большинство материалов уникальны, поскольку отражают полноценное функционирование в естественной речевой среде ав тохтонных языков Сибири.

Первая фаза проекта по отработке методов архивации и на стройке параметров ввода, хранения и обработки данных, создает инфраструктуру как для пополнения объема данных по задейство ванным языкам, так и для последующего расширения количества языков. В рамках начальной фазы будет разработана унифициро ванная методология по интерпретации и графической репрезента ции языкового материала (с использованием Лейпцигской конвен ции по аннотации), будут настроены под индивидуальные языки проекта и протестированы программы по созданию компьютерных лексиконов и текстовых корпусов.

Обско-Енисейский языковой ареал является уникальным ис следовательским объектом, территорией длительных контактов языков различных типов. Для качественного, эмпирически обос нованного выполнения исследовательских задач необходимы усло вия для организации эффективного анализа лингвоэтнографиче ского материала, с использованием современных методов компью терной обработки. Кроме выполнения научных исследований, со здаваемая база данных обеспечит инфраструктуру для повышения эффективности процесса подготовки научных и педагогических кадров.

* Глагольные слова выражают события со свойственными им специфическими взаимоотношениями между участвую щими в этих событиях предметами.

С.Д.Кацнельсон 1. С. Д. Кацнельсон относится к числу тех ученых, которые внесли весомый вклад в теорию языкознания. В частности, его идеи, высказанные в работах, многие из которых не увидели свет при жизни автора [Кацнельсон 2001], лежат в основе современ ных представлений об устройстве глагольного слова. В соответ ствии с этими представлениями знаменательный глагол в каждом из своих конкретных значений (если он многозначный) называ ет некоторую ситуацию с индивидуальным набором участников, получающих определенные семантические роли. Вместе с тем до сих пор не разработан вопрос о логике отношений между ситуа циями, называемыми глаголами. Иными словами, речь идет о том, являются ли ситуации всегда независимыми друг от друга, т.е. ло гически однородными, или же в определенных случаях ситуации могут зависеть друг от друга, т.е. быть логически неоднородными.

В предлагаемом докладе делается попытка дать предварительное решение этого вопроса.

Разумно предположить, что ответ на поставленный вопрос це лесообразно искать, анализируя простые предложения с однород ными сказуемыми типа:

(1) Петя завтракал (НСВ) и слушал (НСВ) радио, в которых глаголы называют ситуации, происходящие одновре менно. Такие двуглагольные предложения с общим участником, играющим одну и ту же роль в обеих ситуациях, уже дают пищу для размышлений о логике отношений между этими ситуациями 2. Предметом анализа в докладе служат следующие двугла гольные предложения:

(2) Мальчик глядел (НСВ) в окно и насвистывал (НСВ) лю бимый мотивчик.

(3) Старик боялся (НСВ) заболеть гриппом и не ездил (НСВ) в метро.

* Работа выполнена при поддержке Российского фонда фундаментальных иссле дований (Проект 06–06–80273-а) и Программы фундаментальных исследований Отделения историко-филологических наук РАН «Русская культура в мировой ис тории».

(4) Молодой человек сидел (НСВ) в кресле и читал (НСВ) кни гу.

(5) Этот человек говорил (НСВ) и заикался (НСВ).

(6) Иванов скользил (НСВ) по льду и вычерчивал (НСВ) за мысловатые фигуры.

В этих предложениях, как и в предложении (1), глаголы на зывают ситуации, которые происходят одновременно до времени речи, и у этих ситуаций один общий участник, получающий роль агенса. Тем самым эти предложения могут служить эксперимен тальной базой для уяснения логики отношений между обеими си туациями. Проводимый эксперимент заключается в следующем:

проверяется возможность перестановки глаголов в предложении.

Если перестановка возможна, то желательно установить, приво дит ли она к каким-либо семантическим и/или прагматическим последствиям. Если же перестановка невозможна, то желательно установить причины, ей препятствующие. Любые итоги этого экс перимента, с нашей точки зрения, должны пролить свет на логику отношений между ситуациями, выражаемыми в предложении.

3. Результаты эксперимента сводятся к следующему. В предло жении (2) перестановка глаголов вполне допустима:

(2) а. Мальчик насвистывал (НСВ) любимый мотивчик и гля дел (НСВ) в окно.

В предложениях (3)–(6) перестановка глаголов, на наш взгляд, недопустима:

(3) а. *Старик не ездил (НСВ) в метро и боялся (НСВ) забо леть гриппом.

(4) а. *Молодой человекчитал (НСВ) книгу и сидел (НСВ) в кресле.

(5) а. *Этот человекзаикался (НСВ) и говорил (НСВ).

(6) а. *Иванов вычерчивал (НСВ) замысловатые фигуры и скользил (НСВ) по льду.

Возможность перестановки глаголов в предложении (2) сви детельствует о том, что ситуации, называемые этими глаголами, являются равноправными и независимыми (можно глядеть в ок но и не насвистывать любимый мотивчик, а можно насвистывать любимый мотивчик и не глядеть в окно). Предложения (2) и (2а) синонимичны и отличаются друг от друга только коммуникатив ной структурой.

Запрет на перестановку глаголов в предложениях (3)–(6) опре деляется различными факторами. В предложении (3) ситуации, называемые глаголами, относительно равноправны (можно не ез дить в метро и при этом не бояться заболеть гриппом, а можно бояться заболеть гриппом и при этом ездить в метро). Однако од новременность не единственное свойство, которое связывает эти две ситуации. Их связывают причинно-следственные отношения, а именно, первый глагол называет ситуацию причины, а второй — ситуацию следствия. Перестановка глаголов в данном случае на рушает иконичность соотношения причины и следствия и потому невозможна. В предложении (4) запрет на перестановку глаго лов вытекает из специфической функции глагола сидеть и наме чающейся его грамматикализации. На первый взгляд, ситуации, обозначаемые глаголами сидеть и читать, равноправны и неза висимы, поскольку можно читать и не сидеть в кресле и можно сидеть в кресле и не читать. Однако это впечатление обманчи во. Дело в том, что ситуация, обозначаемая глаголом сидеть, практически почти никогда не является самоцелью. Обычно че ловек принимает данное положение для того, чтобы занимать ся какой-то другой необходимой деятельностью. Это и определя ет специфическую «обслуживающую» функцию глагола сидеть.

В предложении (5) невозможность перестановки глаголов объяс няется неравноправием ситуаций, обозначаемых глаголами гово рить и заикаться. Независимой и более важной является ситу ация, называемая глаголом говорить. Человек может говорить, но не заикаться, но заикаться может только во время говорения.

В предложении (6) невозможность перестановки глаголов также объясняется неравноправием ситуаций, обозначаемых глаголами скользить и вычерчивать. Если ситуация, обозначаемая глаго лом скользить, является независимой, то ситуация, обозначаемая глаголом вычерчивать, может реализоваться только при наличии первой, и при этом вторая ситуация представляет собой интерпре тацию первой. Важно и то, что зависимая ситуация может пред ставлять собой цель, которую реализуют, используя в качестве средства независимую ситуацию.

4. Проведенный эксперимент позволяет сделать следующие вы воды. В общем случае одновременно происходящие ситуации мо гут быть равноправными и неравноправными. Равноправные ситу ации могут не зависеть друг от друга, и это обеспечивает воз можность перестановки глаголов, cм.(2). Равноправные ситуации могут зависеть друг от друга, и это исключает возможность пере становки глаголов, cм.(3). При неравноправии ситуаций одна ситу ация всегда является основной, а другая — зависимой. Зависимая ситуация всегда следует за основной. В этом случае перестановка глаголов невозможна, cм. (4)–(6). Различные конкретные случаи неравноправия ситуаций уже известны в языкознании. Именно о них идет речь при описании интерпретационных глаголов [Апре сян 1999], глаголов стандартных пространственных положений те ла человека [Кацнельсон 2001;

Литвинов 1984;

Майсак 2005;

Ра хилина 2000;

Miller 1970], при выделении специфической тесноты синтаксической связи обстоятельства образа действия с глаголом [Богуславский 1977], но в общем плане вопрос о необходимо сти разграничения независимых (самостоятельных) и зависимых (несамостоятельных) ситуаций как будто бы не ставился.

Апресян Ю.Д. Лингвистическая терминология словаря // Новый объяс нительный словарь синонимов русского языка. Первый выпуск. М., 1999.

Богуславский И.М. О семантическом описании русских деепричастий:

Неопределенность или многозначность? // Изв. ОЛЯ. Серия лите ратуры и языка. 1977. Т. 36. №3.

Кацнельсон С.Д. Категории языка и мышления. М., 2001.

Литвинов В.П. Свойства энумеративных предикатов // Прагматика и се мантика синтаксических единиц. Калинин, 1984.

Майсак Т.А. Типология грамматикализации конструкций с глаголами движения и глаголами позиции. М., 2005.

Рахилина Е.В. Когнитивный анализ предметных имен: Семантика и со четаемость. М., 2000.

Miller J. Stative verbs in Russian // Foundations of language. 1970. Vol. 6.

* В богатом научном наследии С. Д. Кацнельсона особое место занимают идеи, состоящие в отрицании изоморфизма между пла ном выражения и планом содержания языковых единиц и кате горий: «Асимметрия между планами содержания и выражения в языке часто усложняется настолько, что дуализм языковых пла нов нарушается, уступая место многослойной структуре с рядом промежуточных образований. Именно так обстоит дело в языках, где на базе синтетической морфологии возникает гипертрофия форм и формальных грамматических функций» [Кацнельсон 1972: 15].

Постигая язык, ребенок стремится к установлению одно-одно значных соответствий между планом содержания и планом вы ражения языковых единиц и категорий именно потому, что, кон струируя собственную языковую систему, он основывается на ана логиях, а аналогии предполагают наличие симметрии. То, что С.Д.Кацнельсон назвал «многослойностью структуры с рядом про межуточных образований», составляет главный камень преткнове ния для ребенка, объясняет причину существования в ряде язы ков, в том числе и в русском, огромного количества детских слово и формообразовательных инноваций, которые Д. Слобин в свое время назвал «маленьким чудом русской речи». Это чудо обязано своим происхождением именно обозначенной выше «гипертрофии форм и формальных грамматических функций». Наличие иннова ций в речевой продукции ребенка объясняется многослойностью и вариативностью плана выражения в сфере русской граммати ки, в то время как наличие инноваций в области понимания речи (их можно отнести к разряду грамматико-семантических) свиде тельствует о многослойности и вариативности плана содержания морфологических категорий.

Анализ С. Д. Кацнельсоном морфологических категорий дает очень много для познания закономерностей их освоения ребен ком. Покажем это на примере категории числа существительных.

Основной содержательной функцией категории числа является, по С.Д.Кацнельсону, функция квантитативной актуализации. Однако * На основе исследования, осуществленного при содействии Фонда Президента РФ на поддержку ведущих научных школ, грант НШ-6124.2006.6.

она имеет смысл только в сфере нарицательных имен, допускаю щих возможность счета. Удивительно четко определено им то, что можно, пользуясь терминологией Д.Слобина, назвать когнитивны ми предпосылками освоения категории числа (и шире — семанти ческой категории количественности). «Необходимой предпосыл кой считаемости является прерывистость предметного класса, его расчлененность или потенциальная членимость на отдельные эле менты. Но одной расчлененности, или, что то же, дискретности, недостаточно для образования счетного множества. Нужно еще, чтобы дискретные элементы... были качественно однородны либо приравнены друг к другу в каком-либо отношении» [Кацнельсон 1972: 28].

В самом деле, освоение количественности начинается с осо знания возможности существования ряда однородных предметов, поэтому предвестниками появления в речи ребенка первых число вых противопоставлений является употребление слов типа «дру гой», «еще», «еще один», а также слова «много». В рамках когни тивного подхода к анализу закономерностей освоения ребенком родного языка (или, лучше сказать, построения ребенком соб ственной языковой системы по типу языковой системы взрослого) логично опираться на разработанную С.Д.Кацнельсоном концеп цию содержательных функций языковых единиц.

Важное значение имеет предложенное С.Д.Кацнельсоном раз деление позиционных и непозиционных падежей и возможность их использования в прямых и непрямых функциях. Предложенная им концепция субъекта и прямого объекта, не завязанная жестко на форме их выражения (именительный и винительный падежи), ломала привычные представления тех лет и до сих пор поража ет своей смелостью. Данный подход обладает большой объясни тельной силой, благодаря ему можно, например, интерпретировать странные, на первый взгляд, случаи употребления ненормативно го винительного в речи детей.

Заслуживает внимания и взгляд на порядок слов как на способ выражения падежных функций. «Подлежащее для нас — синтак сическая функция, немыслимая вне языковой формы. Но формой подлежащего может быть не только падеж, но и место в пред ложении. В беспадежных языках словопорядок — основная форма обнаружения основных позиционных функций. В падежных язы ках важную роль играют падежи, но и здесь за падежами стоит словопорядок, выступающий на передний план в безличных пред ложениях» [Кацнельсон 1972: 63–64]. Любопытно, что в началь ных детских высказываниях, особенно на стадии, когда ребенок еще не освоил способов формальной маркировки падежей, он при держивается достаточно жесткого порядка слов, что отмечается при освоении разных языков, в том числе и русского.

Уже давно замечено, что объяснительная сила лингвистиче ских концепций более всего находит свое обнаружение примени тельно к фактам детской речи. Сказанное выше, как нам пред ставляется, убедительно об этом свидетельствует.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

Из-за недостаточной определенности объекта гуманитарных наук часто возникают ситуации, когда предложенная модель ока зывается продуктивной независимо от того, насколько удачно она объясняет те языковые факты, которые послужили стимулом для ее появления. Так, известная таксономия предикатов З.Вендлера [Vendler 1967] неточно описывает свойства английских глаголов (автор, например, игнорирует употребления стативных глаголов вроде know «знать» в форме Continuous), но удачно объясняет видовые противопоставления в языках типа современного русско го. Предметом нашего внимания является концепция изживания эргативного строя, выдвинутая С.Д.Кацнельсоном в монографии 1936 г. [Кацнельсон 1936] и иллюстрируемая, главным образом, фактами древнеисландского языка. Аргументы С. Д. Кацнельсо на использованы в позднейших компендиумах по индоевропеи стике [Иванов, Гамкрелидзе 1984], хотя тезис о том, что праин доевропейский был языком эргативной (или: «активной») типо логии, не доказан и заведомо не необходим для описания древ неисландского языка, ср. [Циммерлинг 2002: 521–523, 545–546, 556–557, 605]. Тем не менее, лингвистическая программа гипо тезы С. Д. Кацнельсона содержательна и предвосхищает многие подходы в типологии, получившие распространение полвека спу стя.

Предшественники С. Д. Кацнельсона, поставившие вопрос об эргативном прошлом и.-е. языков [Uhlenbeck 1901], исходили из того, что форманты *s в род. п. и в им. п. и.-е. именных основ генетически идентичны, из чего был сделан вывод о том, что и.-е.

*s первоначально был показателем род. п./эргатива (т. е. падежа Агенса), а затем был перенесен на им. п. в эпоху, когда падеж ная маркировка подлежащего изменилась. Вывод об общем про исхождении форманта *s в род. п. и в им. п. в настоящее время оспаривается приверженцами ностратической гипотезы, которые указывают, что в и.-е. сибилянте *s совпало несколько шумных фонем, которые выделяются в перспективе более отдаленного, но стратического, праязыка. С.Д.Кацнельсон в работе 1936 г. предло жил не реинтерпретацию словоизменительных парадигм, а рекон струкцию синтаксических моделей. Для С.Д.Кацнельсона смена эргативной конструкции номинативной означала не просто замену падежа подлежащего (Эргатив Им.п.), но кардинальное пере осмысление предикатно-аргументных отношений в связи с эволю цией языкового мышления: номинативная конструкция для него — продукт исторического развития, она не могла возникнуть раньше того момента, когда носители языка созрели для такой грамма тической абстракции как подлежащее, принимающее общую фор му при переходном и при непереходном сказуемом. В архаичных и.-е. языках, к которым С.Д.Кацнельсон причислял древние гер манские, становление категории подлежащего, по его мнению, не закончено, а им. п. еще не приобрел черты падежа непрозрач ного в ролевом отношении (Агенс Пациенс Экспериенцер) подлежащего. Подтверждение своей концепции С. Д. Кацнельсон усматривал в позднем развитии категории залога в и.-е. языках, малой частотности пассивных высказываний в текстах «архаиче ских» языков и широком распространении безличных конструк ций вроде др. исл. btinn-вин. п. braut-3.л.ед. ч. прш. акт. букв.

«лодку сломал(о)», где единственный внешне выраженный актант имеет роль пациенса, а глагол стоит в форме активного зало га. Кроме того, он рассмотрел предикаты состояния и аффекта, вроде др.исл. mik-1.л. ед.ч. вин.п. kell-3.л. ед.ч. наст. акт. «ме ня морозит», mik-1.л.ед. ч. vntir-3.л.ед. ч.наст.акт. «я надеюсь», букв. «меня *надеет» и сделал вывод о том, что субъект данных предикатов изначально оформлялся в германских языках косвен ным падежом. Это позволяет считать безличные модели данного типа прямым соответствием аффективной конструкции предложе ния в эргативных языках, где от семантики предиката зависит падеж его семантического субъекта. Встает вопрос о том, какую концепцию эргативности развивал в своей первой книге С.Д.Кац нельсон. Изложение показывает, что он в 1936 г. склонялся к так называемой «пассивной» трактовке эргативности, когда подлежа щим переходного глагола в языке с падежным противопоставле нием эргатив : абсолютив признается актант со значением па циенса, который маркируется абс. п. [Schuchardt 1906]. Актант со значением агенса переходного глагола, который маркируется эрг.п., признается дополнением, в соответствии с представлением о том, что эрг. п является косвенным падежом, а абс. п. — пря мым. Данный вывод С.Д.Кацнельсон, видимо, обосновывал тем, что более периферийный актант в паре подлежащее : дополнение легче устранить из поверхностно-синтаксической схемы. Во вся ком случае, он счел возможным постулировать для предложений вроде др. исл. btinn. braut или рус. лодку опрокинуло нулевой эргатив, который сменил морфологически выраженный эргатив, предположительно утраченный и.-е. языками. Этот шаг предвос хищает понятие субъектного имперсонала А.А.Холодовича и вве дение нулевых лексем И.А.Мельчуком, который постулировал для предложений типа рус. лодку опрокинуло нулевое подлежащее 3Sg со значением «стихийная сила» [Mel’uk 1979]. Тем самым, в книге 1936 г. С.Д.Кацнельсон связал стадиальные сдвиги в грам матике не с заменой отдельных морфосинтаксических параметров (падеж ИГ, согласование глагола), но с переосмыслением преди катно-аргументных отношений, и при этом отверг тезис о том, что в неноминативных языках более активный участник стоит в синтаксической иерархии выше менее активного. Неудивительно, что позиция С. Д. Кацнельсона оказалась созвучна той антиуни версалистской тенденции в типологии, которая привела к возник новению Ролевой и Референциальной грамматики: приверженцы последней утверждают, что в эргативных и большинстве про чих неноминативных языков категория подлежащего отсутствует и имеет место так называемое прямое ролевое маркирование ак тантов [Van Valin 1993;

Kibrik 1997: 283, 315–319]. Экстремаль ные варианты этой доктрины гласят, что категория подлежащего якобы является фикцией для всех языков либо выделяется в счи таном числе языков, случайно ставших метаязыками лингвистики (латинский, современный английский) и повлиявшими на интуи цию ученых. Высокая культура исследования и любовь к фактам удержали С. Д. Кацнельсона от подобных передержек. Поэтому предложенная им модель по-прежнему представляет интерес для типолога.

Иванов В.В., Гамкрелидзе Т.В. Индоевропейский язык и индоевропей цы. Тбилиси, 1984.

Кацнельсон С.Д. К генезису номинативного предложения. М.;

Л., 1936.

Кацнельсон С.Д. Историко-грамматические исследования. Т. I. М.;

Л., 1949.

Холодович А.А. Залог: Определение, исчисление // Категория залога.

Материалы конференции. Л., 1970.

Циммерлинг А.В. Типологический синтаксис скандинавских языков. М., 2002.

Kibrik A.E. Beyond subject and object: Toward a comprehensive relational typology // Linguistic Typology. 1997. 1.

Mel’uk I. Syntactic, or Lexical Zero in Natural Language // Proceedings of the Berkeley Linguistic Society. Berkeley, 1979.

Schuchardt H. ber den aktivischen und passivischen Charakter des Tran sitivs // Indogermanische Forschungen, XVIII, 1906.

Uhlenbeck C.C. Agens und Patiens im Kasussystem der indogermanischen Sprachen // Indogermanische Forschungen, XII, 1901.

Van Valin R. A synopsis of Role and Reference Grammar // Advances in Role and Reference Grammar. Amsterdam, 1993.

Vendler Z. Linguistics in Philosophy. Ithaca, 1967.

* Незатухающие дискуссии о специфических свойствах челове ческого языка, отличающих его от иных коммуникационных си стем, о роли обучения и генетических механизмов в формирова нии языковой способности приобрели в наступившем веке новые грани в связи с бурно развивающимися в последние десятилетия исследованиями усвоения языка детьми (в норме и в случае пато логии) и чрезвычайно интересными работами по обучению челове ческому языку приматов и птиц. Лингвисты негенеративистской направленности, биологи и психологи в основном склоняются к превалирующей роли среды, а лингвисты — чем более формаль ные, тем в большей мере — к специфическим наследственным ме ханизмам, врожденности универсальных языковых алгоритмов и ментальной грамматики, модульности организации языка в мозге человека. Делаются даже попытки идентифицировать специфич ные гены.

Читая С.Д.Кацнельсона («Сознание и мышление», «Об основ ных функциях языка», «О происхождении языка», «О прасло вах» и «О генеративной грамматике Н.Хомского»), нельзя не удивляться зоркости взгляда и отточенности мысли замечатель ного ученого, неожиданной актуальности наблюдений, оценок, ар гументов pro и contra. Ведь со времени, когда были опубликованы разбираемые им работы, не только появились сотни книг и ста тей, обсуждающих эту лингвистическую платформу, эксперимен ты, проверяющие справедливость теории, но и сам Хомский очень изменился и продолжает меняться.

Конечно, одной из кардинальных является идущая уже несколько лет дискуссия вокруг статьи Hauser, M., Chomsky, N. & Fitch, W.T. The Language Faculty: What is it, who has it, and how did it evolve? Science, 2002. В этой статье авторы, среди которых и сам Хомский, объявляют новую позицию, предлагая рассмат ривать языковую способность в узком и широком смысле, таким образом соглашаясь с тем, о чем раньше и подумать было нель зя, — они признают, что некие варианты использования рекурсив ных процедур (которые ранее постулировались только как свой ство человеческого мышления), и более того — варианты именно синтаксических процедур, присущи и животным. Хомский любит * Работа поддержана грантами 06–06 80152а РФФИ и 07–04–00285а РГНФ.

ставить своих адептов в тупик, и это тому пример. Недаром на сей раз на него ополчились не только оппоненты из других научных школ, но и «свои» — например, С.Пинкер и Р.Джеккендофф. Об суждение положений, развиваемых в этих спорах, имеет крайне важное значение не только для лингвистики (в том числе и по вопросу происхождения языка и сложных форм мышления), но и для антропологии, биологии, семиотики и т.д. Бесценны были бы комментарии к этой бурной дискуссии С. Д. Кацнельсона. По необходимости оставляя за скобками разбор его замечательных статей, остановимся на некоторых примерах таких точных попа даний в современные споры.

С. Д. Кацнельсон настаивает на том, что при поиске праязы ка делается серьезная ошибка: «ведется поиск имен, а не речи».

Его идея заключается в том, что праслова («пракрики») имели синкретический, гештальтный характер, обозначали не объекты, а ситуации (как раз то, что мы видим у детей или даже у выс ших видов животных, пользующихся «словами» для обозначения жизненно важных ситуаций). «Такие первокрики, или „первосло ва“, не предметны и не призначны (не предикативны)», это — «...

не только номинация, но и предикативность, и волюнтативность» [Кацнельсон 2001: 514, 516]. А ведь споры о том, слова или не слова изобретают обученные жестовому языку глухих и иным (ис кусственным) языкам обезьяны, не останавливаются, равно как и о способности животных к генерализации, референции, метафо рическому переносу, не говоря уже о синтаксисе. И это понят но: если разумное поведение животных будет доказано (включая, плюс к вышеперечисленному, способность к смене ролей в диало ге, семантическому синтаксису (по Л.С.Выготскому), продуктив ности, перемещаемости, культурной преемственности и, конечно, к рекурсивным процедурам), то вся парадигма описаний свойств мышления и языка человека должна быть изменена. Я настаиваю только на том, чтобы были четко определены теоретические ко ординаты таких экспериментов, по возможности не приводящие к антропоцентризму и размытости интерпретаций фактов. Поэтому приведенный выше пример С.Д.Кацнельсона о словах так показа телен.

Обычно, когда речь идет о высокоразвитых видах, обсуждают метакогнитивные возможности, способность к метарепрезентации, и считается, что у животных (возможно, за исключением прима тов и дельфинов) рефлексии и концепта «себя» нет, как и возмож ности мысленного путешествия во времени, ибо для этого нужен символический язык, способный представлять будущие события и задачи, нужна способность выйти за пределы своего мира и себя как его центра. Для представления индивидуумов в их отсутствие нужны слова, для адекватного поведения — конвенции. Сравни вая разные коммуникативные системы, можно сделать вывод, что основным формальным отличием человеческого языка от других языков является продуктивность и способность к использованию рекурсивных правил, т.е. наш язык устроен принципиально по другому: Хомский писал, что в Грамматике Пор-Рояля имплицит но содержится порождающее предложения рекурсивное устрой ство, и это он использовал как центральный компонент своей по рождающей грамматики. Картезианские влияния бесспорны, как справедливо отмечает С.Д.Кацнельсон: «Декарт нужен Хомскому не для того, чтобы точнее обосновать и эксплицировать сложные и глубокие связи языка и мыслительной деятельности... а как раз наоборот — для того, чтобы доказать, что автоматическая ра бота механизмов языка совершается независимо от мыслительных процессов и вне генеративной связи с ними» [Кацнельсон 2001:

672, 673] и далее делает блестящий вывод о том, что для Хомско го язык — «предпосылка процесса его усвоения».

При всей глубоко продуманной критике этого направления в лингвистике, С.Д.Кацнельсон вполне оценивает его особое место:

«... мы находим у Хомского новую теорию языка, отличающу юся от прежней не только поворотом к новейшим достижениям математической мысли в области так называемых рекурсивных функций и теорий автоматов, но и совершенно неожиданной постановкой задач, подразумевающих не только новые приемы ис следований, но вместе с тем и едва ли не полный отказ от тра диционного предмета исследования» [Кацнельсон 2001: 673]. Та кая модель должна объяснять принципиальную универсальность структуры языков, специфичность человеческого языка, делаю щую его недоступным для других видов, независимость развития языка и интеллекта и продуктивность.

Как мы видим, современный этап развития обсуждаемого на правления в лингвистике показывает, что некоторые принци пы приходится пересматривать: теория уже давно подвергается психо- и нейролингвистической верификации на материале усво ения первого и вторых языков детьми и взрослыми в норме и при языковой патологии, используются данные структурно раз ных языков, приходится интерпретировать языковые возможности «говорящих» обезьян, новые данные о структуре естественных акустических сигналов других биологических видов, как и вооб ще мыслительные способности животных.

Труды С.Д.Кацнельсона, посвященные этим вопросам и напи санные за многие годы до того, как все эти факты появились, не перестают удивлять своей свежестью.

Кацнельсон С.Д. Категории языка и мышления: Из научного наследия.

М., 2001.

Идеи С. Д. Кацнельсона во многом определили современные подходы к изучению лексико-семантических парадигм, ярким по казателем которых являются синонимические ряды. Подход к си нонимам как значимым звеньям в лексической системе, сложными и многообразными отношениями сопряженным с другими вида ми лексикосистемных связей, убеждает в том, что они «являются лишь небольшими фрагментами тех рядов, которые складываются из постоянно переходящих друг в друга множеств», они «выхва тывают два или несколько смежных звеньев из обширного ря да элементов, расположенных между двумя взаимоисключающи ми множествами, обозначенными антонимами» [Кацнельсон 1986:

67]. Номинативная расчлененность отдельных участков лексиче ской системы, выражающаяся в насыщенности этих фрагментов синонимичными обозначениями, обеспечивает плавные переходы между лексическими множествами, организованными отношения ми семантического сходства.

Как отмечает М.В.Никитин, «парадигматические связи лежат... в плоскости, поперечной развертыванию речевой цепи, они обеспечивают глубину линейного процесса в речи в каждом ее пункте. Это связи выбора и замены» [Никитин 1988: 73]. Имен но с возможностями выбора и замены связывается специфическая предназначенность синонимов. Стратегия поиска нужного слова обеспечивается системностью лексики. Ступенчатость и инклю зивность как основные характеристики лексической системы «об наруживаются при исследовании синонимических, предметно-те матических, лексико-семантических и других группировок слов» [Караулов 1976: 14]. На основе семантического сходства парадиг мы более низкого порядка включаются в парадигмы более высо кого ранга, при этом синонимическим рядам, отражающим взаи мосвязь предметов и явлений окружающего мира, органическую связь семантического сходства и различия, принадлежит важней шая роль в структурировании семантического пространства. Как писал Л. П. Якубинский, «в категории выразительных и изобра зительных («картинных») слов наряду с существующими словами постоянно имеют тенденцию возникать новые слова, которые либо более энергично и свежо удовлетворяют эмоциональным задани ям речи, либо по-новому могут заменить старые, либо сосуще ствовать с ними в языке и использоваться по мере надобности» [Якубинский 1986: 67].

Классификация по частям речи закладывает наиболее общие основания для выделения лексико-семантических классов слов, лексических парадигм, находящихся на разных уровнях семан тической иерархии, и представляется очень значимой для изуче ния синонимических отношений. Категориальная семантика ча стей речи обусловливает своего рода предрасположенность опре деленных разрядов слов той или иной части речи к некоторым видам лексико-семантических связей. Тяготение всех лексических единиц к одному из двух полюсов — полюсу идентификации или полюсу предикации [Арутюнова 1981] предопределяет и характер лексико-семантических отношений. Развитая синонимия призна ковых слов имеет глубокое основание: «Для выражения признако вых значений выбор слов предполагает большую свободу, нежели выбор слов для обозначения темы, топика, идентифицирующего члена высказывания» [Человеческий фактор... 1991: 110]. То, что глагол имеет своим референтом «некоторый переменный ас пект реального мира», внутренняя изменчивость его семантики [Сильницкий 1986: 4] предопределяет и большую потребность в лексическом выборе в процессе речевой деятельности, и большие системные ресурсы для этого выбора. Именно признаковые слова, и в первую очередь глаголы в силу их большей системной струк турированности, демонстрируют наиболее разветвленные синони мические связи. В синонимике же субстантивов обнаруживает ся вполне определенная тенденция: чем заметнее предикативные, признаковые, квалифицирующие компоненты в лексических зна чениях, тем характернее для них синонимические связи. В ходе работы над «Словарем синонимов русского языка» одна из его составителей отмечала: «... настоящая стихия синонимии — это область слов с отвлеченным значением и особенно слов квали фицирующих, оценочных, здесь особенно многочисленны различ ные ассоциации, тонкие, неуловимые и взаимопереходящие оттен ки» [Цыганова 1966: 170]. Многочленные синонимические ряды представлены прежде всего в тех участках лексической систе мы, которые связаны с обозначением ненормативных, социально осуждаемых объектов и явлений действительности (см., напри мер, синонимические ряды с опорными членами дурак, лентяй, бродяга и т. п.). Сверхсинонимичность в своих истоках экстра лингвистична и порождена эмоциональным началом, особой экс прессивностью, наблюдаемой там, «где имеется угроза физическо му или социальному существованию человека» [Кретов 1990: 63].

Иерархичность и пересечение составов определяют как органи зацию конкретных синонимических парадигм, так и связи близ ких по значению групп в пределах ЛСГ. Синонимические ря ды различной протяженности (от двучленных до многочленных), смежные синонимические ряды, антонимичные синонимические ряды обеспечивают плавные семантические переходы в лексиче ской системе языка. Эти связи и переходы своеобразно преломля ются в тексте. С.Д.Кацнельсон подчеркивал: «Язык вливается в речь не как целостная структура с присущей ей внутренней ор ганизацией, а фрагментарно, отдельными строевыми элементами, отбираемыми сообразно потребностям выражаемой мысли и полу чающими в речи свое особое построение» [Кацнельсон 1984: 3].

Лексическая синонимия, обеспечивающая плавные переходы между отдельными фрагментами лексической системы, имеет глу бокое семантическое основание, отражая своеобразие когнитив ной обработки действительности в отдельных ее участках.

Арутюнова Н.Д. Фактор адресата // Известия АН СССР. Серия литера туры и языка. 1981. Т. 40. № 4.

Кацнельсон С.Д. Общее и типологическое языкознание. Л.,1986.

Караулов Ю.Н. Общая и русская идеография. М., 1976.

Кацнельсон С.Д. Речемыслительные процессы // Вопросы языкознания.

1984. № 4.

Кретов А.А. Глагольные синонимические ряды по лексикографическим данным // Глагол в системе языка и речевой деятельности: Мате риалы научной лингвистической конференции. Свердловск, 1990.

Никитин М.В. Основы лингвистической теории значения. М., 1988.

Сильницкий Г.Г. Семантическая структура глагольного значения // Про блемы структурной лингвистики. 1983. М., 1986.

Цыганова В.В. Синонимический ряд (на материале глаголов современ ного русского языка) // Очерки по синонимике современного рус ского литературного языка. М., 1966.

Человеческий фактор в языке: Языковые механизмы экспрессивности.

М., 1991.

Якубинский Л.П. Избранные работы: Язык и его функционирование. М., 1986.

* 1. Начиная с 60-х годов прошлого столетия проблема взаимо действия грамматики и лексики является одной из центральных в современной лингвистике. В посвященных этой проблеме иссле дованиях убедительно показано, что без самого широкого учета лексического материала описание грамматического строя языка всегда будет существенно неполным и искаженным.

2. Глубокая и плодотворная концепция зависимости граммати ки от лексики была разработана С.Д.Кацнельсоном [Кацнельсон 2004: 78–94]. Важнейшее понятие концепции С.Д.Кацнельсона — это понятие скрытых категорий, которые представляют собой ка тегориальные (грамматические) признаки лексических значений;

скрытыми такие категории называются потому, что они выража ются в языке не прямо, а косвенным образом — при посредстве слов и словесного контекста. Скрытые категории образуют ин струментарий скрытой грамматики, которая выполняет ряд суще ственных функций в морфологии и синтаксисе.

Чем беднее язык морфологическими формами и синтаксиче скими средствами, тем значительнее в нем роль скрытой грам матики. Языки аналитического строя гораздо шире используют инструментарий скрытой грамматики, нежели языки синтетиче ские. В историко-генетическом плане скрытая грамматика первич на, а грамматика явная, или внешняя, строится на базе скрытой.

С. Д. Кацнельсон неоднократно обращает внимание на то, что в теории скрытой грамматики есть много нерешенных или недоста точно разработанных вопросов.

3. В последние десятилетия в грамматических описаниях раз личных языков все больше места отводится грамматически значи мой лексике. Так, например, во многих немецких грамматиках по дробно рассматриваются такие вопросы, как аспектуальные разря ды глагольной лексики (Aktionsarten), глаголы с неполной знаме нательностью (Funktionsverben), лексический компонент глаголь ной валентности.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. 3-е изд. М., 2004 (1-е изд. — Л., 1972).

* Исследование осуществлено при содействии Фонда Президента РФ на под держку ведущих научных школ, грант НШ-6124.2006.6.

В докладе обсуждается проблема выбора словоформ-носителей акцентных пиков в коммуникативных компонентах предложения, таких как темы и ремы, в свете учения об актантной структуре и структуре членов предложения. Выбор акцентоносителя маркиру ет сферу действия коммуникативного значения — значения темы, ремы, вопроса. У ремы, сфера действия которой — все предложе ние в целом, иной акцентоноситель, чем у ремы, которая опреде лена только на части этого предложения. Так, в нерасчлененном предложении Снова входят в моду короткие юбки акцентоноси тель ремы — словоформа юбки. А в предложении Короткие юбки снова входят в моду с той же лексико-синтаксической структу рой, но расчлененном на тему короткие юбки и рему снова вхо дят в моду, акцентоноситель ремы — словоформа моду. Посколь ку акцентоносители тем и рем в нейтральной — семантически наи менее нагруженной — речи расположены в конце своих коммуни кативных составляющих, задача выбора акцентоносителя может быть сведена к анализу порядка слов. Эта задача поставлена и в существенной степени решена для русского языка в работах [Ковтунова 1976] и [Светозарова 1993]. Наша цель — выделить единые принципы выбора акцентоносителей в коммуникативных составляющих любой синтаксической и семантической природы и привести все факторы, которые влияют на этот выбор. Реше ние этой задачи имеет следствия для анализа коммуникативной структуры предложения, просодической структуры и теории син таксиса, так как проливает свет на «номенклатуру мест» предика та (по Кацнельсону [1972: 208]) и их порядок. Другой результат — разработка метода, позволяющего «получать» акцентоноситель по известной лексико-синтаксической структуре.

Основной фактор, определяющий выбор акцентоносителя, — актантная структура. Так, в примере — Что случилось? — Де ти гриппом заболели акцентоноситель ремы — объект гриппом.

Субъект дети тоже может быть акцентоносителем, но в отсут ствие объекта: —Что случилось? — Дети заболели. Эта мини мальная пара иллюстрирует приоритет объекта над субъектом при выборе акцентоносителя в коммуникативной составляющей с син таксической структурой целого предложения (S), где все элементы обозначаемой ситуации новы для слушающего. Возникают следу ющие вопросы. I. Какие факторы, кроме актантной структуры, влияют на выбор акцентоносителя? II. Как происходит выбор но сителей акцентных пиков при выходе за пределы предложения, т. е. при формировании связного текста? III. Какие различия по языкам наблюдаются в выборе акцентоносителей?

I. Выбор акцентоносителя можно представить в виде процеду ры, которая определяется следующими факторами: a) синтаксиче ской структурой, т.е. тем, служит ли коммуникативный компонент именной (NP), глагольной группой (VP), предложением в целом (S) или двумя группами, не сводимыми к одной;

b) активацией, исключающей имя референта, названного в предтексте, из спис ка претендентов на роль акцентоносителя;

c) актантной струк турой предиката;

d) набором сирконстантов;

e) синтаксической структурой в терминах членов предложения;

f) структурной схе мой предложения;

g) идиоматичностью заполнения валентностей;

h) активностью актантов, по Кацнельсону [1972: 191];

i) внутрен ней структурой именных, глагольных и нексусных групп, которые могут представлять собой атрибутивные и сочиненные группы и в которых действуют внутренние правила выбора акцентоноси теля [Светозарова 1993]. Действие факторов а)–i) упорядочено.

На основании факторов с)–f) устанавливается Иерархия. Другие факторы играют роль фильтров.

Иерархия:

Предикат (P) — сирконстанты (C) — актанты (в порядке, заданном актантной структурой предиката, — А1, А2, А3, А4, А5, А6) Элементы расположены в порядке возрастания их права на роль носителя акцента в коммуникативном компоненте с синтаксиче ской структурой S. Иерархия фиксирует приоритет последних ак тантов над первыми, актантов на сирконстантами, аргументов над предикатами. Выбор акцентоносителя в синтаксических структу рах типа VP основан на той же иерархии плюс опущение первого актанта. Другие члены Иерархии тоже могут отсутствовать или быть активированными в предтексте. Тогда они исключаются из списка претендентов на роль акцентоносителя.

Для разработки Иерархии использовалась эмпирическая про цедура построения ответа на вопрос Что случилось? или помеще ния известных лексико-синтаксических структур в контекст обос нования причин, целей и др. [Янко 1991]: —Что случилось? — Бабушка (А1) руку (А2) сломала (Р). Действительно, «вычисле ние» линейно-акцентной структуры нерасчлененного предложения по известной лексико-синтаксической структуре представляет со бой задачу, связанную с лингвистическим абстрагированием, а построение ответа на вопрос происходит у носителей языка ав томатически. Поэтому мы предлагаем свести первую задачу ко второй. Ср. другие примеры, иллюстрирующие действие Иерар хии: —Чем ты расстроен? — Бабушка (А1) в дороге (С) очки (А2) сломала (Р);

—Почему пусто в отделе? — Директор (А1) пять человек (А2) в Москву (А4) для обмена опытом (А5) ко мандировал (Р);

— Ты куда? — Обедать (А2) пора (Р);

— В чем дело? — Денег (А) нет (Р);

Худо, брат, жить в Париже.

Есть (А) нечего (Р);

Мальчики платья не носят. На горшок (А2) неудобно (Р) (из детской речи).

Представленная процедура используется и для упорядочения актантов предикатов в словаре и для упорядочения элементов фразеологизованных структурных схем предложений: первый пре тендент на роль акцентоносителя в упорядочении — последний.

Упорядочение актантов получает тогда вес не только при опи сании порядка слов, но и при интонационном синтезе. Нельзя, однако, не признать, что для решения такой частной задачи, как выбор акцентоносителя, требуется практически полная реализа ция модели типа Смысл Текст.

Перейдем к вопросу II. При одной из русских стратегий ука зания на незавершенность текста на актанте фиксируется паде ние частоты основного тона, а на глаголе — подъем: Я тогда пи джак снял... ;

Я из комнаты выхожу... Носитель падения совпадает с акцентоносителем ремы в соответствующих предложениях в отсутствие незавершенности: Я тогда снял пи джак ;

Я выхожу из комнаты. Возникает гипотеза, что и в контексте незавершенности падение фиксируется на реме, а подъ ем на глаголе служит «окном» в текст, потому что глагол — это наиболее «свободный» от акцентов тем и рем компонент предло жения, см. Иерархию.

Переходя к ответу на вопрос III, заметим, что рассмотренная здесь аналитическая стратегия указания на незавершенность тек ста, при которой у ремы и незавершенности разные акцентоно сители, типична для русской разговорной речи. Предположитель но, в других обследованных нами языках (английском, немецком, французском, польском и датском) такой стратегии нет. Однако в контексте контраста способность языков к аналитизму при вы ражении незавершенности повышается: падение фиксируется на контрастной реме, а подъем незавершенности — на «дефолтном» акцентоносителе, т. е. таком, который был бы акцентоносителем ремы, если бы контраста в предложении не было: Он не привя зан, а прибит гвоздями... ;

англ. I looked through the book of Jack Kerouac books of Jack Kerouac... ;

польск.

czyta am o takim eksperymencie, ktory przeprowadzi psycholog, tak... chyba amerykaski psycholog...

Другой результат контрастивного анализа состоит в следую щем. Русский и английский языки обнаруживают полное едино образие в выборе акцентоносителя в нерасчлененных структурах типа S, ср. Папа пришел с пиком на папа и редукцией на при шел и англ. Dad has come c пиком на dad и редукцией на has come. Особенность таких предложений в русском и в англий ском — способность служить речевыми действиями. Они исполь зуются как обоснования, предупреждения, советы: Открой, папа пришел;

Тише. Бабушка спит, ср. [Николаева 1981;

1982: 67].

В датском же и во французском нерасчлененные предложения в таких функциях не используются. Отсутствует и характерная про содия с пиком на акцентоносителе и редукцией на заударной зоне.

Во французском и датском искусственно созданные примеры типа Открой, папа пришел не отличаются просодически от контекстно независимых нерасчлененных предложений типа Пришла весна.

Характерная для русского и английского семантика выражается во французском и датском другими средствами.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

Ковтунова И.И. Современный русский язык. Порядок слов и актуальное членение предложения. М., 1976.

Николаева Т.М. Категориально-грамматическая цельность высказыва ния и его прагматический аспект // Известия АН СССР. Серия лит. и языка. Т. 40. 1981. №1.

Николаева Т.М. Семантика акцентного выделения. М., 1982.

Русская грамматика. Т. 1. М., 1982.

Светозарова Н.Д. Акцентно-ритмические инновации в русской спонтан ной речи // Проблемы фонетики. Вып. I. М., 1993.

Янко Т.Е. Коммуникативная структура с неингерентной темой // НТИ.

Сер. 2. 1991. № 7.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.