WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

« — Материалы Между народной конференции, посвященной 100-летию со дня рож дения Соломона Давидовича Кацнельсона (27–30 ноября 2007 г.). СПб.: ...»

-- [ Страница 3 ] --

С. Д. критиковал изучение отдельных явлений без исследования их взаимосвязи в одном языке или в нескольких родственных язы ках. Он пользовался методом системной реконструкции, восходя щим, по его собственным словам, к знаменитой работе Соссюра об индоевропейском вокализме. В такого рода реконструкции важен «целостный переход от одной системы к другой» ([Кацнельсон 1966: 10]), реконструируются не только инвентарь элементов, но и их соотношения. С.Д. всегда выделял «узлы» системы, обращал внимание на противоречия в ней, на наиболее архаические яв ления и выстраивал целую цепочку причинно-следственных свя зей. Построенная С. Д. реконструкция акцентологической карты германоязычного ареала в ее развитии принимается не всеми и не во всех деталях. Тем не менее, значение его работ велико именно потому, что они побуждают искать причинно-следствен ные связи и выявлять типологию развития языков. Постепенно исследования С.Д. становятся известными и за рубежами России.

Атомарность в рассмотрении явлений истории германских языков, которую критиковал С.Д., преодолевается, а интерес к явлениям германской просодики растет.

В рамках системного подхода к истории языка С.Д. постоянно обращал внимание на связь слоговой просодики и фонематики. «В идеале системная реконструкция должна охватывать всю совокуп ность акцентуационных и фонематических фактов в их взаимных сцеплениях и взаимной обусловленности», — писал он [там же:

11].

Представленные далее соображения, основанные на моих ра ботах под руководством С.Д., касаются одного из разделов исто рической просодики германских языков — развития слоговых кор реляций в южнонемецких диалектах. В диалектах этих нет таких слоговых акцентов, как в рейнских. Слоговая просодика связана в них с типами слогоделения, с ролью примыкания, с функцией сильных и слабых согласных и геминат в структуре слога. С.Д.

считал явления такого рода реликтами древних акцентных отно шений.

Известно, что в инвентаре согласных в различных немец ких диалектах имеются звонкие/глухие, сильные/слабые (fortes/ lenes), а в алеманнских говорах и геминаты. Фонетические корре ляты сильных и слабых согласных в последние десятилетия были изучены экспериментально-фонетическими методами. Фонологи ческая интерпретация этих согласных требует рассмотрения для каждого диалектного ареала в отдельности. В швейцарских диа лектах, относящихся в основном к верхнеалеманнским, система согласных фонем основывается на оппозиции сильных и слабых согласных, которая охватывает как смычные и щелевые, так и сонанты. В интервокальной позиции сильные согласные произно сятся как геминаты, являясь, очевидно, их аллофонами. Слого вая граница проходит внутри такого согласного: например: [sitt ] ‘Seite’, [baxx ] ‘backen’, [hamm r] ‘Hammer’. Что касается слабых согласных, то они являются слогоначальными и, находясь в ин тервокали, требуют слабого слогового примыкания. При этом в верхнеалеманнских диалектах сохраняется краткий гласный в от крытом слоге, что является реликтом древнего состояния немец кой просодики, например: [ho-s ] ‘Hose’, [ha-f ] ‘Hafen’. Таким образом, в этих диалектах имеется особая просодическая корре ляция, связанная с консонантизмом, в основном и определяющим здесь слогоделение. Несмотря на архаизм верхнеалеманнских диа лектов, в них имеются и квантативные сдвиги в вокализме, кото рые касались в основном односложного слова. Удлинение глас ного, прежде всего открытого, в этих словах происходило перед слабыми согласными довольно регулярно.

Для типологии германской просодики важную роль играет и система центрально- и севернобаварских диалектов. В них дей ствует правило, впервые сформулированное венским диалекто логом Антоном Пфальцем. За долгим гласным в этих диалек тах следует слабый согласный, а за кратким сильный: [fe:da] ‘Feder’ — [fetta] ‘Vetter’. Споры о фонологической интерпретации закона Пфальца не утихают до сих пор — в частности, исследу ются согласные в позиции сандхи и ставится вопрос о бифоне мности fortes. С. Д. настаивал на просодической интерпретации этого явления, так как именно во взаимосвязи квантитативных характеристик гласного и согласного состоит его особенность. Се годня этой точки зрения придерживаются многие немецкие диа лектологи. Давая просодическую интерпретацию закону Пфальца, следует обратить внимание на то, что здесь мы имеем дело не с чисто количественной корреляцией (изохронией) — решающую роль играет квантитативная вершина на отрезке ‘гласный плюс согласный». Так, долгим может быть не только монофтонг, но и дифтонг. Как сильными, так и слабыми могут быть аффрикаты.

Группа согласных не приравнивается к сильному. При наличии двух шумных согласных или шумного, за которым следует сонант, только первый из них подвергается чередованиям в зависимости от долготы предшествующего гласного. Указанное распределение длительности в слоге имеет морфонологическую функцию. Соче тание долгого гласного, за которым следует слабый согласный в односложном слове, характерно для единственного числа суще ствительного, а краткого гласного и сильного согласного — для множественного числа. Например: [fi:] — [fi] ‘Fisch’ — ‘Fische’, [kho:bf] — [khepff] Kopf — Kpfe.

Указанные корреляции, безусловно, носят просодический ха рактер, но тесно связаны с фонематикой. Они отражают разные ступени развития германской просодики. Так, верхнеалеманнские, как и архаические южнобаварские диалекты, сохраняют старые соотношения гласных и согласных в слоге. В то же время в ря де верхнеалеманнских диалектов мы уже видим следующую сту пень развития слога, что проявляется, например, в удлинении от крытых гласных, прежде всего в односложном слове. Нижне- и центральнобаварские диалекты находятся на следующей ступени развития, которую прошли, по-видимому, все германские языки.

Здесь наблюдается своего рода слоговое равновесие, сходное с изохронией, но имеющее свои специфические черты. Из сказан ного следует, что синхронное описание верхненемецких диалектов дает нам картину нескольких этапов в развитии германской про содики. Тем не менее, у каждой из описанных систем есть свои ареальные особенности, и пути их развития не всегда просты и предсказуемы.

С.Д.Кацнельсон. Сравнительная акцентология германских языков.

М.;

Л., 1966.

Содержание понятия «призначное значение» раскрыто в класси ческой работе С.Д.Кацнельсона [1972: 95 и сл.]. Здесь показано «фундаментальное значение для грамматической классификации слов» этого речемыслительного феномена. «Основными лексико грамматическими категориями являются категории субстанции и признака, позволяющие разделить все пойотетические лексиче ские значения и выражающие их назывные слова на субстанци ональные и призначные. Последние в свою очередь делятся на атрибутивные и предикативные лексические значения и, соответ ственно, слова. Различие субстанциональных и призначных зна чений позволяет осуществить простейшую синтаксическую связь между двумя значениями. В таком сочетании реализуется элемен тарнейший процесс „сложения смыслов“ (Л.В.Щерба), сущность которого заключается в том, что призначное значение присоеди няет к интенсионалу субстанционального значения новый при знак... », — писал С.Д.Кацнельсон.

Осознание как отдельных классов признаков, так и конкретных их элементов является результатом активной гносеологической деятельности нашего сознания, связанной с абстрагированием и категоризацией. Здесь мы отмечаем обобщение свойств вещей или отношений в их противоположности самим вещам. В этом состоит оппозиция «признаковости» и «предметности» («субстанциональ ности»), лежащая в основе различия базовых (фундаментальных, глубинных) частей речи: слов-«признаков» (прилагательных, гла голов, атрибутивов и т. п.) и слов-«субстанций» (существитель ных). «Призначное» содержание объективируется не только в сво ей качественной определенности, но и в известном количествен ном представлении, т. е. как бы в рамках некоторой меры каж дого признака. Если онтологический аспект содержания (значе ния) языковых знаков-глаголов основывается на «признаковости», то их гносеологической стороной выступает способ обязательного представления «признаковости» как явления процессного.

Представленная в указанном труде С. Д.Кацнельсона концеп ция речемыслительной деятельности и ее места в становлении категорий языка, излагаемая в плане выявления универсально языковых (типологических) элементов, позволяет, тем не менее, по-новому взглянуть на формирование в истории тюркских язы ков категории глагола, в частности темпоральной системы. Роль в формировании последней глагольных имен, получающих в мор фологии название «причастия», «деепричастия», «глагольные име на — масдары», а также «функциональные формы глагола» (когда учитываются их синтаксические функции), хорошо известна.

Особое внимание следует обратить на то, что их семантика первоначально — до вхождения в темпоральные парадигмы — не имела собственно временного содержания. Об этом говорят ре зультаты пратюркской реконструкции: эти глагольные формы эпо хи раннетюркского праязыкового состояния скорее были отгла гольными прилагательными и обозначали какое-либо свойство, присущее глаголу, например, результативность действия [СИГТЯ 1988: 445]. Иначе говоря, исторически квалификация описываемо го предикатом события (ситуации) осуществлялась в качествен но-количественных параметрах как некое его свойство, связанное с особенностями протекания самого процесса, причем локализа ция этого свойства в параметрах времени и отчасти пространства до какой-то поры оказывается для носителей языка несуществен ной для полноты коммуникации. Глагольные имена как производ ные слова с процессной семантикой несли в себе прежде всего новую качественно-количественную информацию о процессе. Со здается впечатление, что говорящих больше всего интересовали качественные и количественные проявления в описываемом собы тии-ситуации, качественная характеристика изменений в состоя нии участников ситуации, внесенных событием, а не локализация последнего относительно параметров коммуникативного акта (hic et nunc).

При движении от прототюркского состояния к пратюркскому и дальше на основе имен складывались категории тюркского гла гола, которые ныне выступают, с одной стороны, как категории конечного сказуемого (как категории наклонения, времени, спе циальных модальностей) и, с другой, как категории зависимых предикатов, нефинитных форм.

О том, что в дотемпоральной грамматике и других языков так же велика роль глагольных имен — прилагательных или других форм с признаково-качественой семантикой, говорят многие ис следователи (например, применительно к аккадскому и средне египетскому языкам). Сходные тенденции также наблюдаются в истории индоевропейских языков.

Таким образом, можно заключить, что в истории не только тюркских языков, но и языков иной типологии наблюдается пе риод, когда говорящих больше всего интересовали качественные и количественные проявления в описываемом событии-ситуации, качественная характеристика изменений в состоянии участников ситуации, внесенных событием. И только позднее глагол-сказу емое становится центром выражения в языке функционально семантической категории аспектуальности, содержанием которой является характер протекания действия, особенности разверты вания самого процесса, представленного призначным значением данной глагольной лексемы, а также и темпоральности.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

СИГТЯ — Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков. М., 1988.

1. Доклад посвящен языковым элементам, ни разу не описан ным языковедами в полном объеме. Речь идет о частицах язы ка, из которых состоят местоимения разных классов, местоимен ные наречия, союзы, частицы и — в реконструкции — флексии па радигм. Число этих элементов в каждом языке невелико (при мерно до полутора десятков единиц), и, по нашему мнению, они функционируют, мало изменяясь диахронически, параллельно с корнесловами знаменательных слов, образуя в языке как бы два раздельных канала, единицы которых, соединяясь, создают еди ную грамматическую систему. В русском языке таковы единицы и, ли, же, да, къ(о), тъ(о), бо, нъ и т.д. Их причисляют к сою зам, но не все союзы состоят именно из этих единиц, причисляют к частицам, но возникает та же самая картина. Это же можно сказать о местоимениях, о местоименных наречиях и т. д. Рус ский язык позволяет различать терминологически частицы и пар тикулы. Поэтому в дальнейшем эти элементы будут именоваться партикулами.

Материал для исследования был взят из следующих слова рей: Etimologick slovnk slаvanskch jazyk. Slova gramatick a zjmena. Praha, 1980;

Pokorny J. Indogermanisches Wrterbuch.

Mnchen, 1939;

Этимологический словарь славянских языков.

Кроме того, анализировался Праславянский лексический фонд.

Вып. 1–32. М., 1974–2005. Излагаемые ниже соображения вклю чены в публикуемую автором книгу «Непарадигматическая линг вистика (история блуждающих частиц)».

Интерес для типологического изучения родственных языков, какими являются славянские, представляют факты количествен ной типологии. Всего было выявлено 718 лексем, состоящих из указанных партикул;

представлено 9 иерархических серий.

1. Первый критерий выявляет общее количество подобных лек сем в каждом славянском языке.

2. Второй критерий показывает число партикульных лексем, представленных только в одном из славянских языков.

3. В-третьих, подсчитывалось отношение числа индивидуаль ных лексем к общему числу партикульных лексем в этом языке (в %).

4. Четвертым количественным показателем было изучение то го, сколько частиц является «застывшими» формами, по строенными из партикул того же языка.

5. Пятый подсчет выявлял процентное отношение лексем ука занного типа к общему числу индивидуальных лексем в тех же языках.

6. Шестой подсчет демонстрировал число частиц, образован ных от форм знаменательных слов.

7. Седьмой критерий показал, насколько индивидуализированы славянские языки по критерию 6.

8. Восьмой критерий демонстрировал, какой процент от обще го числа частиц в каждом языке занимают неславянские заимствования.

9. Девятый критерий показывал индивидуальность подобных заимствований, т. е. сколько заимствованных лексем пред ставлено только в одном славянском языке.

По поводу всех этих критериев можно сделать три общих за мечания.

Во-первых, совокупностью максимально близких к другим язы кам показателей выделяется сербский язык.

Во-вторых отмечено практическое отсутствие заимствованных партикульных лексем в русском языке.

В-третьих, нельзя не отметить особого положения словенского языка, максимально индивидуализированного — как количествен но, так и типологически.

2. В пределах славянского пространства выделялись так назы ваемые примарные и непримарные партикулы. Каковы были те условия, которым, по нашему мнению, должны удовлетворять ав тономные партикулы, называемые нами примарными?

а. Они должны — хотя бы в одном из славянских языков (либо в его литературной форме, либо в диалектной, либо на раннем этапе его развития) — выступать самостоятельно, т. е. являться единицей языка. При этом совершенно необязательно, чтобы они являлись таковыми во всех славянских языках.

б. Они должны быть в то же время частью более сложного языкового комплекса, будь то слово коммуникативного фонда или сочетание словоформы знаменательного слова и примарной ча стицы. Например, примарной является славянская частица же (с фонетическим поязыковым пересчетом), которая может выступать и автономно: Я же Вам это не раз говорила!;

Когда же Вы при дете?;

и входит в более сложные комплексы вроде да+же, у+же, и+же, не+у+же+ли и т.д.

Естественно, что при выявлении примарных частиц прежде всего встает вопрос об их верификационной идентификации.

Считать ли идентичными партикулы, консонантная опора ко торых различается по глухости/звонкости? Так, составите ли Этимологического словаря (Etimol.slovnk 1980) считают именно так. Например, ta фиксируется как элемент, име ющий звонкий вариант da. Также по поводу партикулы te (сербский, реже староболгарский) говорится, что она входит в ряды ta, ti, to, имеющие звонкие варианты da, do, de, dy.

Считать ли идентичными партикулы, совпадающие по консо нантной компоненте, но различающиеся по вокальному ис ходу? Например, da, dy, de, d, ba, bo и т.д.

Особенно это важно для различения/отождествления форм с e и, например, ne и n, а также форм с вокалом или редуцирован ным, т.е. различать ли, например, no и nъ?

Во всех этих случаях мы принимали решение, ведущее к муль типликации числа исходных славянских партикул. Почему? Пото му что раздвоение консонанта становится сразу же функциональ но действующим, как только мы перейдем к партикулам бинарной структуры, когда значимой становится комбинация только с од ним из идентифицированных вариантов;

т.е. возможно tu-da, а не tu-ta.

Итак, всего нами было выявлено/идентифицировано 43 примар ных славянских частицы, из которых общеславянскими оказались только 15. В работе все примарные партикулы перечисляются и анализируются.

3. Как, по нашему мнению, эволюционируют эти элементы в пределах славянского пространства? Я думаю, что эволюционная схема здесь такова.

На первом этапе консонантные опоры партикулы не разли чают глухих и звонких. Семантика их диффузна и в даль нейшем может различаться даже в пределах родственных языков. В.Н.Топоровым высказывалась мысль, которая мог ла бы быть эпиграфом к нашей работе: «Вместо того чтобы ориентироваться на поиск единой и достаточно четко очер ченной формы, в которой можно было бы видеть первоисточ ник всех остальных (или, по меньшей мере, форму, наиболее близкую к нему), в данном случае целесообразно сменить установку и считать именно этот хаос первичной (или ран ней, или — еще точнее — периодически возникающей и в той или иной мере всегда присутствующей) ситуацией, из ко торой только и можно определить — поневоле обобщенно и лишь с определенной степенью вероятности, — каким обра зом из флуктуирующей совокупности фактов выделился и подвергся категоризации элемент».

На втором этапе выделяются будущие «изолированно функ ционирующие партикулы». Происходит формирование кла стеров. Партикулы приобретают более четкое значение. На пример, о+ва+ко — образ действия, а о+ва+мо — локаль ность.

На третьем (точнее, последнем) этапе происходит оконча тельная грамматикализация изолированных партикул, рас пределившихся по союзам, частицам, местоимениям, сло воформ с партикулами-флексиями, партикульных кластеров разной таксономии.

Изучению и описанию древневерхненемецких (двн.) прилага тельных и их категориальной специфики посвящены многочис ленные работы, но до настоящего времени не все аспекты их функционирования в памятниках письменности VIII–XI вв. на шли детальное отражение в лингвистической литературе. Одним из дискуссионных вопросов остается проблема дифференциации формально тождественных существительных и прилагательных типа ser ‘раненный, болезненный’ ‘рана’;

reht ‘справедливый, законный’ ‘право’;

heil ‘здоровый’ ‘здоровье, счастье’;

ubil ‘злой, плохой’ ‘зло’, достаточно широко представленных как в древневерхненемецком, так и в других германских языках. Эти омонимичные лексемы в зависимости от их синтаксического упо требления выступают то как существительные, то как прилага тельные, причем в ряде случаев невозможно установить приоритет той или иной части речи, поскольку контексты не всегда дают воз можность выявить семантику и категориальную принадлежность этих единиц, что бесспорно является свидетельством своеобраз ной диффузности их семантики — факт, отражающий тесное пере плетение понятий ‘признак’ и ‘предмет’. Формальная тождествен ность данных образований проявляется в следующих факторах:

1) в отсутствии специальных показателей в качестве оформите лей обеих категорий (формальная аналогия);

2) в общности их семантики (семантическая аналогия).

Н. И. Филичева расценивала эту группу лексики как словооб разование по конверсии [Филичева 2003: 110], однако, поскольку нет доказательств первичности прилагательных и вторичности су ществительных (и наоборот), а также из-за древности отношений по конверсии, невозможно установить механизм и направление исторической производности.

В.М.Жирмунский полагал, что эти единицы следует, по-види мому, интерпретировать как отражение архаической стадии грам матического оформления имен, как факт проявления первоначаль ной двойственности категорий имени: «... древнее имя, могущее обозначать и предмет, и качество, в сущности не было еще в пол ном смысле ни предметом, ни качеством, ни существительным, ни прилагательным. Оно было более текуче, не обладало в пол ной мере той субстанциональностью, которая свойственна имени предмету при номинативном строе» [Жирмунский 1946: 210].

С. Д. Кацнельсон отмечал, что такие формально недифферен цированные имена «... в противоположность позднейшим име нам существительным и прилагательным выражали предметы в неразрывной связи с их внешними качествами и отдельные ка чества предметов в непосредственной связи с самими предмета ми» [Кацнельсон 1949: 264], назвав следующие важнейшие семан тические особенности амбивалентных имен — лексическую нерас члененность предметных и качественных значений, предметный полисемантизм и качественный полисемантизм [Кацнельсон 1947:

301].

Таким образом, обсуждая проблемы функционирования двн.

амбивалентных имен, следует уточнить, что в древневерхнене мецком, по-видимому, намечается процесс их специализации, т.е.

процесс морфолого-синтаксического оформления прилагательного и существительного как самостоятельных грамматических кате горий особыми присущими им признаками. В этой связи пред ставляется уместным ввести следующую номенклатуру: для спе циализирующегося существительного — термин «субстанциональ ный амбивалент», а для специализирующегося прилагательного — «адъективный амбивалент».

В процессе морфолого-синтаксической специализации субстан циональных имен амбивалент получает родовой показатель и употребляется с соотносительными формами указательного или неопределенного местоимения (т. е. сопровождается формирую щимся артиклем), напр.: tho quam ther liut mit driuon/thaz seltsani scouon (O. IV. 3.6) ‘И пришли люди с надеждой увидеть это чудо’. В двн. памятниках зафиксированы следующие случаи специализации субстанциональных имен:

1) прилагательное абстрактное существительное среднего ро да, напр.: heil ‘здоровый здоровье, счастье’;

eigan ‘собствен ный’ ‘собственность’;

ubil ‘плохой, злой’ ‘зло’;

rihhi ‘бога тый’ ‘власть, государство’ и др., ср.: Duo irscein uns allen daz heil (Ezzo 92) ‘И стало нам всем счастье’;

2) прилагательное существительное мужского рода с личным значением, напр.: haft ‘плененный пленник’;

trut ‘любимый любимец’;

сp.: Theiz wurti ubar worolt lut,/thaz er bi rehte was sin drut. (O.2.9.40) ‘По всей земле стало известно, что он по праву был его другом’;

3) прилагательное неодушевленное существительное мужско го рода, напр.: tot ‘мертвый смерть’;

lut ‘громкий звук’;

morgenrot ‘цвета зари заря’;

mennisg ‘человеческий че ловек’, сp.: noh er ne vorhta imo den tot (Ezzo 37) ‘и еще не боялся он смерти’.

Субстанциональные амбиваленты имеют присущие существи тельному формы словоизменения, напр.: Guot man fon guotemo tresouue bringit guotu, inti ubil man von ubilemo tresouue bringit ubilu. (Tat. 62.11) ‘Добрый человек из доброго сокровища выносит добро, а злой человек из злого сокровища выносит зло.‘;

снабжа ются атрибутивным прилагательным, напр.: Vf zehen esil er luot/ uuile manigslahte guot/des egiptisken richtuomes... (WG 49.60) ‘На десять ослов погрузил он много разного добра из египетских сокровищ’ и выступают в функциях подлежащего, напр.: Ther tod was in wunna/thuruh gotes minna (O. IV.5.47) ‘Смерть бы ла в блаженстве через Бога любовь’;

дополнения, напр.: Mit thiu meintun thie man,/thaz er in tode sigu nam (O.IV.3.23) ‘Поэтому люди думали, что в смерти он победу одержал’;

и несогласован ного определения, напр.: inti fand then scalc thie thar sioh uuas heilan (Tat.47.9) ‘И нашел исцеленным того раба больного’.

Амбивалентное адъективное имя согласуется с существитель ным в соответствии с трехчленной родовой классификацией и имеет присущие прилагательному формы словоизменения, напр.:

Theizt thaz minaz heila muat joh ouh min frewida so guat (O.2.13.15) ‘Это есть моя исцеленная душа и радость моя добрая’, а также употребляется в рамках предложения в функции опре деления к существительному, напр.: Also ih tes mennisken boteh einen toten mennisken heizo (N. Cons. IV. 11.240) ‘Ведь я назы ваю человеческий труп мертвым человеком’, или в предикативной функции, напр.: nibi thaz corn thinkiles fallenti in erda tot uuirdit, thaz selba eino uuonet. (Tat. 139.3) ‘Если пшеничное зерно, падая в землю, умрет, то останется одно’.

Закономерности функционирования амбивалентных имен не могут быть выявлены без дальнейшего уточнения их семанти ки. Исследованный материал позволяет установить следующие ЛСГ амбивалентных имен — они обозначали физическое состоя ние человека (festi ‘крепкий’, suozzi ‘сладкий’ ‘сладость’;

stati ‘неподвижный’ ’неподвижность’);

душевное состояние челове ка и давали качественную оценку его ощущениям (iammer/leid ‘жалкий’ ‘жалость’;

scin ‘явный’ ‘явь’) и давали ему каче ственную, этическую, интеллектуальную и эмоциональную оцен ку (seltsani ‘чудесный’ ‘чудо’;

spahi ‘умный, мудрый’ ‘ум, мудрость’;

zieri ‘красивый’ ‘красота’;

trut ‘любимый’ ‘друг’), характеризовали временные, пространственные отношения (ewin ‘вечный’ ‘вечность’, zeso ‘правый’ ‘правая сторона’, abgrundi ‘очень глубокий’ ‘пропасть’), отношения меры, степени и коли чества и принадлежности (mannigfalte ‘разнообразный’ ‘разно образие’, eigan ‘собственный’ ‘собственность’, mennisc ‘челове ческий’ ‘человек’).

Семантикой недифференцированных имен обусловливаются их синтаксические свойства. Амбивалентные имена участвуют в фор мировании специальных моделей для реализации своих семанти ко-синтаксических потенций.

Субстанциональные и адъективные амбиваленты, как свиде тельствует материал, обнаружены в самых различных типах двн.

текстов, однако особенно часто они встречаются в религиозно дидактических прозаических и поэтических памятниках, что, ве роятно, связано с самим содержанием текстов и с их жанрово стилистической установкой.

Жирмунский В.М. Происхождение категории прилагательных в индоев ропейских языках в сравнительно-историческом освещении //Изв.

АН СССР. ОЛЯ. 1946. Т.5. Вып.3.

Кацнельсон С.Д. Историко-грамматические исследования. Т.1: Из исто рии атрибутивных отношений. М.;

Л., 1949.

Кацнельсон С.Д. Язык поэзии и первобытно-образная речь // Изв. АН СССР. ОЛЯ. 1947. Т.6. Вып.4.

Филичева Н.И. История немецкого языка. М., 2003.

Одна из важнейших работ С.Д.Кацнельсона посвящена семан тическому соотношению сильных и слабых прилагательных и ши ре — атрибутивным отношениям в древнеисландском [Кацнельсон 1949].

Как целостная система слабые прилагательные представлены только в «Старшей Эдде» и в «Беовульфе», и исследование назван ных памятников имеет особое значение для понимания семанти ческого соотношения древнегерманских именных и местоименных признаковых словоформ. У этой проблемы много аспектов. Один из них — это вопрос о границах признаковых слов. Каким образом соотносятся одноосновные именные и местоименные словоформы в структурном плане: как формы одного слова или как формы разных слов?

Однокоренные именные и местоименные словоформы в «Бео вульфе» рассматриваются исследователями различным образом, но вне зависимости от точки зрения они обычно трактуются как формы одного и того же слова. Этому способствует и структу ра глоссариев в различных изданиях «Беовульфа»;

однокоренные именные и местоименные словоформы всегда включаются в одну словарную статью, что не только отражает взгляды предшеству ющих поколений исследователей (и издателей), но и оказывает подспудное влияние на читателей. Такая трактовка однокоренных именных и местоименных словоформ, однако, не может прини маться за данность ввиду отсутствия специальных исследований, посвященных семантическому соотношению и — шире — функцио нальной дистрибуции именных и местоименных словоформ прила гательных в поэтическом языке англосаксов или непосредственно в «Беовульфе». Соответственно, нельзя a priori исключать воз можность того, что однокоренные именные и местоименные сло воформы являются не словоформами одного слова, а словоформа ми двух разных слов (и принадлежат разным парадигмам). Флек тивное различие однокоренных признаковых словоформ говорит только о том, что это разные словоформы, не предопределяя кате гориального грамматического характера отношений между ними.

Сказанное относится и к тождеству корня или основы (в случае аффиксальных именных или местоименных словоформ): оно не предопределяет лексического тождества соответствующих слово форм1. Ответ на вопрос о характере отношений между однокорен ными именными и местоименными словоформами в «Беовульфе» зависит от всей архитектоники семантических отношений между словоформами в системе признаковых слов эпоса.

Смысловым различительным признакам грамматических оппо зиций присущ обобщенный характер, независимый от лексиче ского значения основы [Гухман 1964: 8]. Анализ материала «Бео вульфа» показывает, что корреляция именных и местоименных признаковых словоформ лишена регулярности. С другой сторо ны, парадигматика признаковой словоформы в большой степени определяется лексической семантикой, которой соответствует син таксическая дистрибуция признаковых словоформ и особенности употребления предикатов. В совокупности это свидетельствует о том, что именные и местоименные прилагательные представляют собой разные т и п ы с л о в (это два разных лексико-грамматиче ских разряда) и соответствующему парадигматическому различию не сопутствует грамматическая категоризация.

В заключение отметим наиболее существенные аспекты клас сификации признаковых слов в «Беовульфе»: 1) наличие семан тически мотивированных парадигм;

2) оформление признаковых слов с определенной лексической семантикой в соответствии с той или иной парадигмой. В англосаксонском эпосе указанные ас пекты классификации признаковых слов соблюдаются не строго, тем не менее, в «Беовульфе» отмечается явно выраженное тяготе ние определенных семантических групп признаковых слов к тому или иному парадигматическому (словоизменительному) типу.

Гухман М.М. Развитие залоговых противопоставлений в германских языках. М, 1964.

Кацнельсон С.Д. Историко-грамматические исследования. М.;

Л., 1949.

Смирницкая О.А. Александр Иванович Смирницкий. М., 2000.

Смирницкий А.И. К вопросу о слове (проблема «тождества слова») // Труды Института языкознания АН СССР. Т. 4. М., 1954.

См. в связи с этим рассуждения А.И.Смирницкого и О.А.Смирницкой о сло вообразовательной роли парадигмы [Смирницкий 1954: 3–49;

Смирницкая 2000:

97–102];

основной тезис авторов указанных работ заключается в следующем: по скольку слово существует не иначе как в совокупности словоформ и парадигма — это система форм слова (а не морфем, прибавляемых к основе), то парадигма слова, будучи важнейшим словообразующим принципом, в с е г д а является сло вообразовательно цельной.

Рефлексы индоевропейского (и.-е.) гетероклитического скло нения можно обнаружить во многих и.-е. языках, в особенности в древних, например, гот. fon, но двн. fiur (fuir). Как правило, наиболее распространенными чередованиями в и.-е. языках явля ются r/n;

i/n;

eu/n;

l/n [СГГЯ 1963: 267]. Превалирующим среди.

этих чередований является r/n, которое лучше всего сохранилось в одной и той же парадигме в хеттском: им./вин. water ‘вода’, род. wetenas, дат. weteni, абл. wetenas, инстр. wetenet [Sturtevant 1933: 184].

Большинство ученых, занимающихся проблемой гетероклити ческого склонения, относят существительные этих склонений к среднему роду [Sturtevant 1933: 180;

Бенвенист 1955: 33–49;

Се мереньи 1980: 183–185]. Однако такое отнесение существитель ных к среднему роду можно считать весьма условным или фор мальным на основании отсутствия окончания у таких существи тельных в им. и вин. п. На самом деле такие существительные, как скр. dos-/dosn (ср.р., позднее м.р.) ‘рука (до кисти)’;

s-/sy..

(ср.р.) ‘рот’ (ав. h-, лат. s, ris) [Бенвенист 1955: 47] или хетт.

hara ‘орел’, род. п. harana;

гр., арм. e n, кимр. elain(t) ‘олень’ [там же: 48–49] могут быть отнесены к классу одушев ленных имен. Благодаря консонантным основообразующим фор мантам мы можем предположить, что имен одушевленного клас са было гораздо больше, поскольку под одушевленными древние понимали все живое, движущееся и т. д. (см. по этому поводу [Шилдз 1988: 227–228;

Осипова 2007: 40–148]).

Хотя многие лингвисты пытались проникнуть в принцип гра дации указанных элементов, он до недавнего времени оставал ся неясным. Типологическое сравнение и.-е. гетероклитических склонений со склонениями в уральских языках дает ключ к рас шифровке подобных чередований.

Наше предположение основано на типологическом сравнении и.-е. гетероклитических склонений с посессивными и определен ными склонениями в уральских языках. Посессивные склонения в уральских языках строились первоначально по следующему прин ципу: корень существительного + посессивный формант, соот ветствующий определенному лицу + падежное окончание [Decsy 1990: 77;

Серебренников 1979: 347]. Этот порядок соответствует и.-е. консонантным склонениям. Однако в таких языках, как мор довские, существует еще один тип склонения — определенный. В этих склонениях посессивные форманты (чаще всего 3-го л., ре же 2-го) обобщаются и употребляются перед всеми падежными показателями [Евсевьев 1931: 33, 45–48].

Обобщение не более двух посессивных суффиксов в опреде ленных склонениях в мордовских языках типологически соответ ствует корреляции консонантных основообразующих формантов в и.-е. гетероклитическом склонении. Данные мордовских языков дают нам возможность предполагать, что чередование в одной па радигме двух консонантных формантов в хеттском языке первона чально было основано на дейктических элементах, относящихся ко 2-му и 3-му лицу. Следует отметить, что в уральских языках формант 3-го лица чаще всего выступает в функции показателя определенности даже в обычных посессивных склонениях. Здесь также можно провести типологическую параллель: в и.-е. гетеро клитических склонениях, как указывает Э. Бенвенист, чередова нию двух основ (чаще всего это r/n) предшествовало чередование консонанта и нулевой основы, а формант -en был характерен для косвенных падежей и противопоставлялся чистому корню, эле мент же *-er не был органичным для им. и вин.п., поскольку он появился позже и не распространился на всю парадигму [Бенве нист 1955: 49]. Можно предположить, что, поскольку связь со 2-м и 3-им л. в и.-е. гетероклитических склонениях была утрачена, в дальнейшем стал обобщаться какой-либо один консонантный ос новообразующий формант.

Бенвенист Э. Индоевропейское именное словообразование. М., 1955.

Евсевьев М.А. Основы мордовской грамматики. М., 1931.

Осипова О.А. Типология древнегерманских именных склонений в свете индоевропейских и уральских языков. Томск, 2007.

СГГЯ — Сравнительная грамматика германских языков. М., 1963. Т.3.

Семереньи О. Введение в сравнительное языкознание. М., 1980.

Серебренников Б.А. Вероятностные обоснования в компаративистике.

М., 1979.

Шилдз К. Некоторые замечания о раннеиндоевропейской именной флек сии // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XXIII. М., 1988.

Decsy G. The Uralic Protolanguage: A Comparative Reconstruction.

Eurolingua. Bloomington, 1990.

Sturtevant E.H. A Comparative Grammar of the Hittite Language.

Philadelphia, 1933.

Языки: ав. — авестийский, арм. — армянский, гот. — готский, греч. — греческий, двн. — древневерхненемецкий, кимр. — кимрский (уэльский), хетт. — хеттский.

Грамматические пометы: абл. — аблатив, ак. — аккузатив, ген. — гени тив, дат. — дательный, инстр. — инструментальный, л. — лицо, ном. — но минатив.

Проблема «мышление и язык» занимала в творчестве C.Д.Кац нельсона главное место. Трудно назвать какой-либо аспект этой фундаментальной проблемы, который бы не оказывался в поле зрения исследователя. Весь комплекс относящихся к ней вопро сов проистекал у С.Д. из определяющей их доминанты, состоящей в стремлении изъяснить соотношение (и объективное диалекти ческое противоречие) универсально-общечеловеческого характера мышления и его претворения в идиоэтнические системы языка-ре чи. В (неполном) перечислении рассматривавшихся С.Д. частных вопросов проблемы «язык и мышление» следует указать на соот ношение «понятия» как («формального» или «содержательного») лексического значения (полнозначного) слова и «ноэмы» (также «ноэмы-понятия») как инвентарной единицы сознания и (универ сальной) «глубинной» стороны мыслительного процесса, на само различение «глубинной» и «поверхностной» структур, на трактов ку грамматических категорий (их разновидностей) под углом зре ния их семантического (отражательного) и формального (ориен тированного на внутриязыковые функции) содержания, на разли чение содержательных и формальных валентностей, на учение о пропозиции как необходимом и универсальном элементе мысли тельного акта, на разрабатывавшуюся С.Д. общую теорию частей речи и членов предложения. В наиболее концентрированном ви де идеи С. Д. в области грамматического строя представлены в книге «Типология языка и речевое мышление» (1972), в том, что касается лексики, — в книге «Содержание слова, значение и обо значение» (1965). Рассмотрение вопросов, относящихся к пробле ме «язык и мышление», сопровождается обстоятельным анализом работ прежде всего Локка, Лейбница, Гумбольдта, Штейнталя, Потебни, Кассирера, Щербы, Пешковского, психологов Выготско го, Пиаже, логиков Карнапа и Куайна. Следует особо отметить интерес С.Д. к этапам филогенеза и онтогенеза речи и проведе ние параллелей между данными, получаемыми в этих областях исследования (синкреты и комплексы в аранта и в детской речи на ранних ступенях ее развития).

В рассуждениях С.Д. о мышлении в его отношении к языку и речи особый интерес представляет его понимание «глубинного» и «поверхностного» уровней речемыслительного процесса («речево го мышления», понимаемого как «обыденное»). Теория Хомского не претендует и не может, по С. Д., претендовать на отображе ние структуры процессов, как они в действительности протека ют в головах говорящих, но являет собой их формализованное представление (пригодное для использования в информационных автоматах). Положительное значение «порождающей грамматики» видится С.Д. в том, что она, во-первых, расслаивает речь-мысль на универсальный и идиоэтнический компоненты и, во-вторых, ставит синтаксис в языковой системе в положение доминирующе го уровня. Значение «базисных синтаксических структур» усмат ривается С. Д. в том, что они претворяют в себе элементарные пропозиции (которые могут объединяться в комплексы пропози ций, представленных в одном «поверхностном» предложении). Что же касается «трансформационной» составляющей теории Хомско го, то она явно переосмыслена у С. Д. таким образом, что эта составляющая предстает не как преобразование глубинной «ба зисной» структуры в «поверхностную» в ходе формирования вы сказывания, а как отношение «деривации» в парадигматическом комплексе предоставленных «на выбор» — синонимических — син таксических структур. Нет сомнения, что эта идея намного ближе к реальности процесса.

В настоящем сообщении хотелось бы привлечь внимание не столько к развиваемым С. Д. положениям, которые представля ются бесспорными, сколько к «острым углам» проблемы, которые в силу недоступности речемыслительных процессов прямому на блюдению остаются непроясненными и у С.Д.Так, начало такого процесса полагается С. Д. в нахождении (выборе) «пропозицио нальной функции», расщепляющейся на тему и рему, причем тема предшествует реме. Вместе с тем С. Д. выражает сочувственное отношение к тому положению Выготского, что внутренняя речь (и у С.Д. задающая свое содержание речи внешней) в своей эконом ности и предельной свернутости насквозь предикативна. Выход из этого противоречия видится в признании слитности — в терми нологии С.Д. — обозначения и характеристики, т.е. в примарной предикации имени — субстанции (или событию).

В формулировке Л. С. Выготского противопоставлено «выра жение» мысли ее «совершению» «в слове». Выготский опроверга ет представление о внешнем отношении двух автономных сущно стей, по Выготскому слово и мысль образуют двустороннее един ство. С. Д. разделяет это представление, многократно повторяя положение о неразрывной (или: «органической») связи мышления и речи. К этому единству С.Д. присоединяет аспект осознанности процесса речи-мысли. Здесь узловая точка ряда еще крайне недо статочно проясненных проблем. Представляется, что мысль охва тывает не только семантическое содержание словесного (конкрет но-языкового) высказывания, но и (независимое от конкретного языка) содержание отображений действительности еще «неоязы ковленных», строевыми единицами которых являются «ноэмы» (из хранилища «памяти со-знания»). Эта двуслойность мысли хорошо согласуется с интуитивным восприятием отношения соответству ющих сторон друг к другу («мысль изреченная есть ложь» и т.п.).

Она хорошо согласуется также с положением о чувственно-сверх чувственном характере мыслительного содержания. Однако все эти представления пока еще весьма умозрительны, так как неясен (собственно психофизиологический) способ, каким осуществляет ся само существование (универсальных) элементов познаватель ного опыта человека в его мозгу, а тем самым также и способ соотнесения с ними языковых семантических единиц. С.Д. ссыла ется по этому поводу на работы Н.И.Жинкина (изучение «универ сального предметного кода» — или «предметно-изобразительного кода» — со времени работ Жинкина мало продвинулось вперед).

Возвращаясь к формулировке Выготского, отметим, что «выраже ние» и «совершение» мысли «в слове» совместимы. Язык — «орган мысли» (Гумбольдт, Потебня), и он «совершает» мысль в процессе своего (речевого) функционирования, «готовая» же мысль «выра жается» и в смысле ее отчуждения вовне, и в том смысле, что ее (универсальное) глубинное содержание воплощено в идиоэтни ческом содержании ее конкретно-языковых форм, «выражено» в них.

Принято считать минимум одно из значений многозначного слова основным, а остальные — производными, причем некоторые из производных значений контекстуально обусловлены (контек стуально связаны). «Контекстуальное» значение превращается в некоторых работах в синоним «речевое», то есть «несловарное».

Этот подход вызывает возражения.

Во-первых, если значение не принадлежит языку, оно не может быть понято. Возможно, что то или иное значение не зафиксирова но лексикографом: это зависит от объема словаря, от его качества и от его задач. Но «чисто» речевых значений быть не может.

Во-вторых, любое значение так или иначе связано и обусловле но контекстом и выявляется только в синтагматике — в словосо четаниях и предложениях. Степень контекстуальной свободы зна чения всегда относительна. Чем больше число возможных сочета ний, т.е. чем шире валентность слова, тем больше степень свобо ды, но эта свобода никогда не бывает абсолютной. То, что в нашем сознании имеется значение глагола взять как совершенный вид к глаголу несовершенного вида брать вне контекста, объясняется лишь тем, что в нашей памяти хранится колоссальное количе ство сочетаний с взять, в каждом из которых он обладает вполне устойчивым, повторяющимся и потому в конечном итоге легко аб страгируемым значением. Маргинальны по отношению к этой мас се хранимого в памяти материала контексты, где у глагола взять выявляются еще какие-то дополнительные значения: взял да и выпрыгнул из окна, с чего ты взял, что... Связанность здесь не только лексическая, но и синтаксическая: взял да и... — только в такой синтаксической конструкции глагол взять означа ет сделать совсем не то, что от кого-л. ожидалось. Только в синтаксической конструкции с чего (кто-л.) взял, что... гла гол взять означает сделать (неверный с точки зрения субъекта речи) вывод. Тем не менее, толковый словарь Ожегова-Шведовой перечисляет эти значения взять как свободные, наряду с первич ным (сов. вид к брать), не указывая, что перед нами синтакси чески и лексически связанные значения. Вероятно, это оправдано тем, что даже эти — связанные несколькими перечисленными вы ше условиями — значения распространены и привычны для носи теля русского языка, они хранятся в нашей памяти как существу ющие в реальности, хотя и менее распространенные, чем первич ное, основное значение глагола. Даже один этот пример позволяет предположить, что а) существуют различные градации связанно сти;

б) что под контекстуальной связанностью нужно понимать не только лексическую, но и синтаксическую зависимость.

Переходя к переводу, предположим и здесь наличие градаций связанного или свободного переводного эквивалента. Так, er nahm meine Seite означает он занял мою сторону. Поскольку есть еще примеры er nahm meinen Platz;

er nahm das Zimmer oben, то мож но предположить, что перевод занимать для nehmen может рас сматриваться как свободное переводное значение наряду с брать.

Примеры er nimmt seine Arznei immer abends;

vergiss nicht, deine Tropfen zu nehmen подсказывают, что nehmen переводится еще и как принимать. Какое это переводное значение — связанное или свободное? Можно ли включать его в ряд значений глагола nehmen под порядковым номером (2, или 3, или 4) наряду с основ ным брать? Вот тут и проступает весьма размытая граница между переводом как (относительно) свободным значением и переводом как контекстно обусловленным явлением. Примеров с nehmen как принимать (глотать, принимать внутрь) немало, но все они так или иначе связаны с медициной. Однако русское принимать тоже многозначно. Мы говорим принимать что-то всерьез, при нимать что-то близко к сердцу — etwas ernst nehmen, etwas zu Herzen nehmen. И, хотя здесь другое принимать, эти при меры укрепляют нас в стремлении представить принимать как самостоятельный перевод nehmen. Кроме того, принимать близ ко по значению к брать (не принимай близко к сердцу — не бе ри в голову), и это — еще один аргумент в пользу решения, что nehmen — это не только брать, но и принимать. А как быть с er nahm den Bus, die Stra enbahn, den Zug? Эти словосочетания за ставляют предположить, что у nehmen есть еще значение ехать, поехать. Но мы не привыкли считать, что nehmen — это то же, что fahren.

Где же граница между степенью контекстуальной связанности nehmen — принимать и nehmen — ехать? Примеров словосочета ний и там, и там — достаточно. Одно значение так или иначе свя зано с медициной, другое — с транспортом. Но именно из-за об стоятельств, о которых сказано выше, т.е. близости между брать и принимать и несоединимости брать с ехать в сознании но сителя русского языка, большинство лексикографов не включают ехать в список свободных значений для перевода. Такое решение принимает, например, немецко-русский словарь О.И.Москальской, где den Bus nehmen перечисляется в ряду целого ряда связанных сочетаний. И совсем уже очевидно, что в словосочетаниях nimm dir Zeit — не спеши, можешь не торопиться;

er lie es sich nicht nehmen — он счел своим долгом, он посчитал необходимым пе ревод полностью обусловлен конкретным контекстом, немецкие примеры единичны и граничат с фразеологией.

Таким образом, перевод позволяет выявить различные степе ни контекстуальной связанности лексического значения: 1) отно сительно свободную (ограничение широким контекстом лексем, которым свойственна определенная семантическая характеристи ка);

2) приближающуюся к фразеологически связанным значени ям;

3) собственно фразеологическую, причем фразеологическая связанность бывает не только лексической, но и синтаксической;

4) отсутствие лексического значения на уровне слова-перевода по причине необходимости искать более или менее подходящий пе ревод в рамках предложения в целом, а точнее минимального тек ста, так как и предложения в речи не бывают изолированными.

На практике любое лексическое значение является связанным, даже если оно представляется сознанию безгранично свободным:

брать как перевод nehmen — это тоже контекстуально связанный переводный эквивалент. Понятие «контекстуальной связанности» растяжимо и зыбко. Лексикографам постоянно приходилось при нимать решения описанного выше рода.

I. Задача о проданной картине. Почему (1а) возможно, а (1б) — нет?

(1) а. Вчера картина была продана;

б. *Вчера картина про дана;

*Вчера замок сломан.

Может быть, потому, что в (1а) глагол в прош. времени, а в (1б) — в наст.? В самом деле:

(2) В настоящий момент замок сломан.

Но тогда почему допустимо (3б), которое отличается от (1б) только порядком слов?

(3) а. Картина была продана вчера;

б. Картина продана вчера.

II. Фокализация смыслового компонента. Акцентный статус компонента: ассерция vs. пресуппозиция. Меньшую, но то же существенную роль играет другое свойство смыслово го компонента — фокализация (в [Падучева 2004: 95, 111– 112] — «тематическое выделение»). Фокализованный — зна чит составляющий сферу действия модификатора.

Правило о несовместимости разнонаправленных фокализа ций. Если в толковании есть два (метонимически связанных) компонента и один компонент фокализован внутри толкова ния, то другой может быть недоступен для внешних моди фикаторов. Примеры (ср. [Рахилина 1992;

Филипенко 1992;

Иванова, Казенин 1993]):

(II. 1) а. закрыл дверь = компонент I, «действие»: ‘Х приводил Y в кон такт с Z’;

компонент II, «результат»: ‘есть контакт’.

б. захлопнул дверь = компонент I, «действие»: ‘Х приводил Y в кон такт с Z’;

компонент II, «результат»: ‘есть контакт’;

компонент III, модификация компонента I: ‘дей ствие совершалось резким движе нием;

возможно, сопровождалось звуком’.

Аналогично для двух внешних модификаторов (при мер из [Падучева 2004: 128]):

(II. 2) а. Окно было открыто пятнадцать минут;

б. Окно было открыто час назад;

в. *Окно было открыто час назад пятнадцать ми нут.

III. Перфектив и перфект. Форма со связкой была продана — перфектив (т.е. СВ) пассива;

а форма без связки, продана, не наст. время, а особый вид: статальный перфект [Маслов 1983, 1987]. У обеих форм два компонента — событийный и статальный. У перфектива акцент (фокус) переменный (ср.

пример из [Князев 1989]):

(III. 1) а. В этот момент окно было открыто и в комнату ворвался ветер = ‘на данный момент приходится действие открывания’ [в фокусе событие];

б. В этот момент окно было открыто и мы насла ждались прохладой вечера = ‘в данный момент окно пребывало в открытом состоянии’ [в фокусе состояние].

А у перфекта акцент на состоянии;

оно должно быть актуально в момент речи:

(III. 2) — Скажи-ка, дядя, ведь не даром/Москва, спаленная пожаром,/Французу отдана? (пример из [Падучева 2004: 498]).

Аномальность (III.3) показывает, что то же должно быть верно для момента наблюдения:

(III. 3) а. *Он увидел телегу и понял, что она сломана и после починена. (пример из [Маслов 1983]);

б. Он увидел телегу и понял, что она была сломана и после починена.

Однако агентивное дополнение фокализует событий ный компонент перфекта:

(III. 4) Замок сломан хулиганами [событийный компонент форсированный: coerced].

И фокализация событийного компонента исключает модификатор при статальном:

(III. 5) *В настоящий момент замок сломан хулиганами.

Рематическое обстоятельство времени действует так же, как агентивное дополнение, — фокализует у пер фекта его событийный компонент;

событие могло произойти вчера:

(III. 6) Замок сломан вчера.

Это и объясняет допустимое (3б): обстоятельство прош. времени в (3б), как и в (III.6), имеет сферой действия событийный компонент. Теперь про недопу стимое (1б).

Тематическое обстоятельство времени фиксирует в предложении синхронную позицию наблюдателя ([Падучева 1986, 1996: 14, 42];

ср. assertion time в [Klein 1994]):

(III. 7) В два часа дня мы сидели в ресторане. [ответ на вопрос: «Что вы делали в два часа дня?»] Такое обстоятельство, в принципе, совместимо с предикатом, обозначающим состояние или процесс;

предложение (1б) недопустимо потому, что 1) об стоятельство прош. времени противоречит семанти ке грамматической формы (см. нормальное (2)), так что оно неприменимо к статальному компоненту;

и 2) тематическое обстоятельство имеет недостаточную force, чтобы форсировать у статального перфекта со бытийный компонент.

Возвращаемся к (3б). В (3б) фокализован событий ный компонент, но это не значит, что значение со бытийное: статальный компонент в (3б) тоже фока лизован — семантика перфекта характеризует его как актуальный в момент речи. Это видно на примере:

(III. 8) Церковь Спаса на Нередице разрушена во время вто рой мировой войны.

Предложение (III.8) воспринимается не как аномаль ное, но как ложное (сейчас церковь восстановлена).

Вопреки Правилу из раздела II, внутренняя (видимо, слабая) фокализация статального компонента не про тиворечит внешней фокализации событийного;

т.е. не возникает эффекта, который демонстрируется приме ром (II.1б). Однако два внешних модификатора дают сильную разнонаправленную фокализацию и несов местимы:

(III. 9) *В настоящий момент замок сломан вчера.

NB. Аномалия в (III.9), как и в (II.2), синтаксиче ская;

она вызвана не противоречием, а именно струк турной несовместимостью обстоятельств. В отличие от (III.3) и (III.10), где 2-я часть просто противоре чит 1-й:

(III. 10) *Телега сломана два дня назад, но сегодня ее почи нили.

IV. Уточнение определений перфекта и перфектива.

Перфект. Актуальность состояния в настоящий мо мент (т.е. момент речи или момент наблюдения) — силь ный компонент;

в противоречащем контексте — анома лия: (III.3);

(III.10).

Перфектив. Актуальность состояния в настоящий мо мент — неустойчивый компонент;

возникает только по умолчанию, при отсутствии указания на обратное, и по давляется в противоречащем контексте;

так, (IV.1) озна чает, что телега сейчас сломана, а (IV.2) — нет:

(IV. 1) Телегу сломали;

(IV.2) Телегу сломали два дня на зад.

Иванова С.А., Казенин К.И. О коммуникативных ограничениях на вза имодействие значений лексем // Вопросы языкознания. 1993. № 5.

Князев Ю.П. Акциональность и статальность: их соотношение в русских конструкциях с причастиями на -н, -т // Specimena philologiae slavicae. Bd. 81. Mnchen, 1989.

Маслов Ю.С. Результатив, перфект и глагольный вид // Типология ре зультативных конструкций. Л., 1983.

Маслов Ю.С. Перфектность // Теория функциональной грамматики. Вве дение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. Л., 1987.

Падучева Е.В. Семантика вида и точка отсчета // Изв. АН СССР. Сер.

лит. и яз. 1986. Т. 45. № 5.

Падучева Е.В. Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском языке;

Семантика нарратива). М., 1996.

Падучева Е.В. Динамические модели в семантике лексики. М., 2004.

Рахилина Е.В. Лексическое значение и коммуникативная структура (к постановке проблемы) // НТИ, Cер. 2. 1992. № 6.

Филипенко М. В. О сочетаемости глагола с наречием // Тезисы XI кон ференции Института лингвистических исследований. СПб., 1992.

Klein W. Time in language. London-New York, 1994.

Именное отрицание по своей «семической» сущности является глагольным, поскольку в нем (т. е. в именном отрицании) сема «чистого» отрицания всегда выступает в связке с другими, при чем глагольными семами (‘иметь’, ‘иметься (присутствовать, на личествовать)’, ‘быть (кем-то или чем-то)’). Сочетание сем дает следующие значения:

привативное (‘не имеющий N’, ‘без-’, ‘без N’, ‘быть не имеющим N’;

например, в татарском языке: бала-сыз кеше ребенок PRIV человек ‘бездетный человек;

человек, не имеющий де тей или ребенка’, кеше бала-сыз иде- человек ребенок PRIV COPULA.PST-3SG ‘человек был бездетным’)1;

абсентивное (‘не имеется N;

отсутствует N’;

например, в татар ском языке: анда м чет юк там мечеть не.иметься ‘там нет мечети’ или в нивхском: н’-уин ч‘о ‘ау-дь я-LOC рыба не.иметься-NONFUT(PRS PST) ‘у меня рыбы нет (букв.: у меня рыба отсутствует, не имеется)’);

дезидентификационное (‘не быть кем-то или чем-то’;

напри мер, в татарском: ул татар кызы т гел она татарин дочь (девушка)-POSS.3SG не.быть ‘она не татарка’ или в мань чжурском: и бутхаси вака он охотник не.быть ‘он не охот ник’).

Каждое из этих трех значений в принципе может быть реали зовано субстантивно, атрибутивно, предикативно и адверби ально.

Таким образом, существуют или теоретически возможны сле дующие разновидности именного отрицания:

1) привативно-субстантивное («необладание чем-то»;

примеров пока нет);

Свойственное привативному значению семосочетание ‘не’ + ‘иметь’ может вы ражаться к о р н е м (нивх. лы ы- при отсутствии в этом языке глагола со зна чением ‘иметь’!), а ф ф и к с а л ь н о (префиксом: без-, суффиксом: татар. -сыз, циркумфиксом: чук. а-... -ка/э-... -кэ), а н а л и т и ч е с к о й к о н с т р у к ц и е й (эвенк. Tn-йа/-йэ/-йо аачин);

в китайском языке привативное значение может передаваться силлабоморфемосочетанием meiyou, которое способно выражать и абсентивное значение.

2) привативно-атрибутивное (якут. таба-та суох киhи олень NCNEG2 не.иметься человек ‘«безоленный», не имеющий оле ня (оленей) человек’;

маньчж. м’чан аку бутхаси ружье не.иметься охотник ‘охотник без ружья (не имеющий ружья)’ (этот пример, а также маньчжурские примеры в пунктах 8, 9, 10 и 12 заимствованы из книги В.А.Аврорина [2000: 115]), 3) привативно-предикативное (якут. Мин таба-та суох-пун я олень-NCNEG не.иметься-PRED.1SG ‘я — «безоленный», у ме ня нет оленя (оленей)’ (это сконструированное мною предложе ние и его перевод не вызвали возражений у владеющих якут ским языком;

далее — в последнем абзаце — оно будет еще раз использовано, но уже в качестве аргумента, а не иллюстра ции)), 4) привативно-адвербиальное («не имея чего-либо»;

примеров пока нет);

5) абсентивно-субстантивное (татар. Бар-ын-нан юг-ы яхшы наличие (иметься)-POSS.3SG.OC2-ABL отсутствие (не.иметься) POSS.3SG хороший ‘Лучше, чтобы его не было’ [ТРС 1966:

693], 6) абсентивно-атрибутивное (юк б я [ТРС 1966: 693] не.иметься цена ‘ничтожно малая цена (букв.: отсутствующая цена)’;

г й юм не.иметься вещь ‘несуществующая вещь’ [БА МРС, 3: 388];

маньчж. дэраку н’алма ‘бесстыдный человек’ < *дэрэ аку н’алма лицо не.иметься человек (т. е. «безлицый» человек, человек с отсутствующим лицом)), 7) абсентивно-предикативное (якут. Миэ-хэ таба суох я(OCS2) DAT олень не.иметься ‘У меня нет оленя’;

маньчж. Мин-дэ морин аку я(OCS)-DAT конь не.иметься ‘У меня нет коня’), 8) абсентивно-адвербиальное («при отсутствии чего-либо»;

аб сентивно-адвербиальное именное отрицание может, по-види мому, заменять близкое по смыслу привативно-адвербиальное («не имея чего-либо»), что, вероятно, и является причиной неудачи поиска примеров употребления последней разновид ности именного отрицания;

маньчж. Бира бэ (бира-бэ) тэм чику аку д-ра-ку река-ACC лодка не.иметься переправиться PTCP.PRS-NEG ‘Реку без лодки (при отсутствии лодки) не переедешь’;

негидальское Оон би-си-с солахи- ачин аачин муу-лэ и? Как жить(быть)-PRS-PRED.2SG лиса-ПОДОБНО не.иметься вода-NCNEG-INSTR ‘Как (же ты) живешь, подоб но лисе, без воды (при отсутствии воды)?’ [Хасанова, Певнов 2003: 244];

халха-монгольское биш-г й не.быть-не.иметься ‘сколько угодно, везде, часто, вдоволь, много, во множестве’ [БАМРС, 1: 249] (букв.: при отсутствии небытия)), 9) дезидентификационно-субстантивное (маньчж. Би эрэ са ин вака бэ (вака-бэ) улхи-мби я это благо не.быть-ACC понимать-PRS.FUT ‘Я понимаю, что это не есть благо’ (в этом предложении объединены две предикативные единицы: Би ул химби ‘Я понимаю’ и Эрэ саин вака ‘Это не есть благо’, причем вторая является прямым дополнением, подчиненным сказуемо му улхимби)), 10) дезидентификационно-атрибутивное (маньчж. бутхаси ва ка н’алма охотник не.быть человек ‘человек, не являющийся охотником’), 11) дезидентификационно-предикативное (маньчж. Тэрэ н’алма сэфу вака тот человек учитель не.быть ‘Тот человек не учи тель, не является учителем’;

татар. Юк т гел отсутствие (не.иметься) не.быть ‘Не то, чтобы нет;

как будто есть’ [ТРС 1966: 693] (ср. приведенное в пункте 8 халха-монгольское биш-г й, в котором значение морфем совпадает со значени ем слов в татарском Юк т гел, однако позиция компонентов в халха-монгольском и татарском примерах является прямо про тивоположной)), 12) дезидентификационно-адвербиальное (маньчж. Алгин вака бучэ-хэ весть не.быть умереть-PTCP.PST ‘Безвестно (при от сутствии вестей) умер’).

Эту статью в разных ее рабочих вариантах критически и кон структивно прочитали коллеги, которым я признателен от всей души: А.П.Володин, Е.В.Головко, Л.М.Горелова, И.В.Недялков, В.Я.Плоткин, М.Ю.Пупынина, Е.А.Хелимский.

Уже на заключительном этапе внимательно и творчески про анализировала мою работу А.Ю.Урманчиева;

хотел бы выразить Анне Юрьевне особую благодарность — читатель поймет меня, оценив оригинальность предложенной ею таблицы (см. с. 158).

Абстрактные семантико-синтаксические разновидности имен ного отрицания имеют весьма причудливое воплощение в кон кретных языках. Даже в относительно близко родственных между собой языках (тунгусо-маньчжурских) способы выражения имен ного отрицания могут существенно различаться. Например, дези дентификационное значение передается в маньчжурском словом вака (в позднем чжурчжэньском ему соответствовало *oka), в остальных же тунгусо-маньчжурских языках для выражения это го значения используется отрицательная форма глагола, означа ющего ‘быть’. Эвенский язык привативное значение маркирует Дезидентификацион- Привативное Абсентивное ное значение значение значение ‘Y не является X-ом’ ‘Y не имеет X, X отсутствует (где Y без X-a’ то/у кого-то) Y не выражается, Neg-X занимает актантную позицию. Соот Субстантивная ветственно, привативное значение, «теряя» Y, становится неот реализация личимым от абсентивного.

‘«Небытие» Х-ом — ‘«Неимение» X-а (— плохо)’ = (плохо)’. ‘Отсутствие X-a (— это плохо)’.

Neg-X занимает атрибутивную позицию, Позицию хозяина Атрибутивная Y — позицию хозяина атрибута. атрибута занимает реализация Х, а позицию самого атрибута — единица отрицания (Neg).

не являющийся X-ом Y не имеющий X-а, Несуществующий, без-Х-овый Y отсутствующий Х — (прагматиче ски достаточно редко востребован ное значение) Neg-X занимает предикативную пози- X оказывается Предикативная цию, Y — позицию субъекта. субъектом, а пре реализация дикатом — единица отрицания.

Y — не X Y — без-X-овый, (где-то/у кого Y не имеет X-а то) нет X-а Neg-X занимает адвербиальную позицию, а Y обычно совпадает Адвербиальная с субъектом основной предикации — соответственно, в подчи реализация ненном отрицательном обороте Y обычно не выражен, за счет чего абсентивное и привативное значения опять сближаются.

Не будучи X-ом, Y, не имея Х-а, (куда пойдет?) = (Y не может N.) Когда X-а не имеется, (Y куда пой дет?) препозитивным служебным словом ач, абсентивно-предикативную же разновидность именного отрицания передает словом ачча (в негидальском в обоих случаях употребляется аачин). Нанайский язык привативность («отрицание обладания») выражает при по мощи постпозитивного служебного слова ана, для обозначения абсентивности («отрицания наличия предмета») чаще использует ся аба, реже — ана [Аврорин 1959: 242]. В ульчском языке, во всех отношениях очень близком к нанайскому, привативность вы ражается служебным словом ана, а абсентивность — словом кэвэ (в косвенных падежах кэвэн-).

Как именное, так и глагольное отрицание выражается в тунгу со-маньчжурских языках преимущественно аналитически, тем не менее, тенденция к синтезу имеется, и обусловлена она, вероятно, языковыми контактами. Например, на крайнем востоке эвенкий ского диалектного континуума нам с М.М.Хасановой доводилось слышать такие формы как гиркийээчин ‘без друга’ (< гирки-йэ аачин друг-NCNEG не.иметься), чему в якутском соответствуют не ставшие достоянием литературного языка привативные син тетические формы типа до ороhoх (до ороhoох?) ‘без друга, не имеющий друга’ (<до ор-о суох).

Совершено очевидна недостаточная изученность категории от рицания в тунгусо-маньчжурских языках вообще и именного от рицания, в частности. Например, в 1976 г. в пос. Тугур Тугуро Чумиканского р-на Хабаровского края мы с М.М.Хасановой запи сали у М.К.Васильевой (из рода Лалигир) поразившие нас формы, отсутствующие в грамматических работах по эвенкийскому язы ку, но, как сравнительно недавно выяснилось, воспринимаемые как абсолютно правильные Н.Я.Булатовой (эвенкийский в одном из его многочисленных восточных территориальных вариантов яв ляется для нее родным). Приведу в качестве примера лишь одну такую форму: мини н’э аачин ‘без меня’ (< мин-*и- -н’э аачин я(OCS)-*GEN-AP2-NCNEG не.иметься < мин-*и-* и-*йэ аачин).

Мы видим здесь не только подвергшуюся опрощению и ныне отсутствующую в большей части тунгусо-маньчжурских языков форму родительного падежа мини(-), но и уникальное оформле ние показателем косвенной (отчуждаемой, неорганической) при надлежности личного местоимения — это, безусловно, естествен ная реакция языка, имеющего такую архаичную категорию, на «аппликацию» к личному местоимению значения посессивности в ее привативном варианте.

Средства выражения глагольного отрицания отличаются высо кой степенью сохранности и «незаимствуемости», и поэтому спо собны «поддерживать» языковое родство на протяжении многих тысячелетий. Именно так обстоит дело вроде бы во всех языко вых семьях или в большей их части;

впрочем, венгерский язык, по-видимому, заимствовал из какого-то индоевропейского отри цательную частицу ne(m) (nem tudom ‘не знаю’, ne vrjon! ‘не ждите!’), а в колымском диалекте юкагирского языка, согласно И.А.Николаевой и Е.А.Хелимскому, в прохибитиве исконная от рицательная препозитивная частица может «дополняться» заим ствованной русской. Интересно, что в смешанном языке меднов ских алеутов в финитном глаголе используется русский по проис хождению префикс со значением отрицания ни- (при отсутствии префиксов в алеутском языке!);

в других случаях, в частности, в «зависимых глагольных формах алеутского происхождения» упо требляется алеутский суффиксальный показатель отрицания [Го ловко 1996: 122].

Что же касается средств выражения именного отрицания, то они заимствуются сравнительно легко.

В тунгусо-маньчжурских языках восстанавливается, по-види мому, единственный праязыковой способ выражения глагольного отрицания при помощи аналитической конструкции (э- Tv-ра/-рэ/ -ро НЕ- Tv-VCNEG2), чего нельзя сказать об отрицании именном (аачин, ач, ачча, ана ана а, аба, аку, кэвэ(н-), маимааки(н-) маамааки(н-), у эй увэй, вака — вот неполный перечень слов, используемых для выражения именного отрицания в тун гусо-маньчжурских языках;

некоторые из этих слов, несомненно, являются заимствованиями).

Есть основания говорить о заимствовании не только матери альных элементов, выражающих именное отрицание в тунгусо маньчжурских языках, но также о возможности заимствования структурного. Ср. чукотскую словоформу а- ора-ка ‘без оленя’ (в роли атрибута предпочтительной, а может быть, и безальтер нативной является форма а- ора-кы-ль-ын) c эвенской конструк цией ач аси-ла ‘без жены, неженатый’, а также с негидальской («низовской» диалект) аачин оо-ла ‘не имеющий дома, бездом ный’;

для тунгусо-маньчжурских языков препозиция отрицающего элемента в привативной конструкции является аномальной (нор мальна его постпозиция), поэтому в данном случае вполне ре зонно предполагать структурное заимствование — чукотско-коряк ский циркумфикс а-... -ка был, вероятно, адаптирован эвенским языком в виде аналитической привативной конструкции ач Tn ла/-лэ (в «низовском» диалекте негидальского привативная кон струкция аачин Tn-ла/-лэ/-ло была в свою очередь заимствована из эвенского;

во всяком случае, в орочском языке отрицающий элемент до «синтезации» находился в постпозиции: сукэлэчи < *сукэ-лэ аачин ‘без топора’ (надо сказать, что в орочском имеет ся «равноправный» с синтетическим аналитический вариант: сукэ ана ‘без топора’ [Аврорин, Лебедева 1968: 198]);

кстати, в орок ском (уильта) языке показатель именного коннегатива тот же, что и в эвенском, «низовском» диалекте негидальского, а также в от носительно недавнем прошлом в орочском языке, когда в нем еще использовалась аналитическая привативная конструкция).

Возможность такого структурного заимствования из какого-то чукотско-корякского языка подтверждается вполне вероятным, на мой взгляд, структурно-материальным заимствованием приватив ной конструкции из эвенкийского языка в якутский (а не на оборот, как можно было бы предполагать, основываясь на огром ном количестве всякого рода якутизмов в восточных эвенкийских диалектах и весьма скромном числе эвенкизмов в якутском). Ср.

якутскую привативную конструкцию таба-та суох ‘без оленя, «безоленный»’ с эвенкийской орон-о аачин, имеющей то же зна чение. В якутском аналитическая привативная конструкция явно заимствована (ср., напр., татар. аш-сыз ‘без еды, без супа’, где, как и в других тюркских языках, привативность выражена син тетическим способом), причем именной коннегатив (в частности, таба-та олень-NCNEG) оформлен вовсе не вариантами посес сивного показателя 3-го лица ед. числа — ведь если бы было так, то предложение Мин таба-та суох-пун следовало бы переводить как ‘У меня нет е г о оленя’, в то время как в действительности оно переводится как ‘У меня нет оленя, я «безоленный»’. По всей видимости, якутский именной коннегатив получил оформление под влиянием эвенкийского языка: если якутское слово оканчива ется гласным звуком, то используется структурное заимствование (калькирование), а именно — коннегатив оформляется показате лем частного падежа, в определенной степени соответствующе го эвенкийскому винительному-неопределенному и возникшему в якутском, как считается, в результате контактов с эвенкийским;

если же якутское слово имеет в исходе согласный звук, то форма именного коннегатива образуется путем присоединения аффикса -а/-э/-о, который, по-моему, вполне можно считать материальным заимствованием из эвенкийского языка, а не алломорфом посес сивного показателя 3-го лица ед. числа (ср. якут. ат-а суох конь NCNEG не.иметься ‘не имеющий коня’ с эвенк. мурин-а аачин с тем же значением и таким же глоссированием).

Аврорин В.А. Грамматика маньчжурского письменного языка. СПб., 2000.

Аврорин В.А. Грамматика нанайского языка. Т. 1. М.;

Л., 1959.

Аврорин В.А., Лебедева Е.П. Орочский язык // Языки народов СССР.

Т. V. 1968.

БАМРС — Большой академический монгольско-русский словарь. Т. 1–4.

М., 2001–2004.

Головко Е.В. Медновских алеутов язык // Языки мира. Палеоазиатские языки. М., 1996.

ТРС — Татарско-русский словарь. М., 1966.

Хасанова М., Певнов А. Мифы и сказки негидальцев. ELPR Publications Series A2–024. Osaka, 2003.

AP — alienated possession OCS — oblique case stem NCNEG — noun connegative VCNEG — verbal connegative OC — oblique case Нет нужды доказывать, что теоретические установки в зна чительной степени влияют на интерпретацию конкретных язы ковых фактов. Это проявляется и при диахроническом объясне нии синхронных состояний. Обращусь к фактам русских пиджи нов Сибири: таймырского пиджина (говорки) и сибирского (даль невосточного) пиджина. В своем исследовании говорки Диттер Штерн, рассматривая особенности этого идиома, пишет: «... there comes the verbal system of TPR, which shows a remarkable degree of retention of the original verbal morphology» [Stern 2005: 299].

Штерн нигде не проясняет свои теоретические позиции и не про ясняет, как, по его мнению, возникают пиджины и какие именно языки называют пиджинами. Однако из его интерпретации ма териала говорки следует, что он придерживается точки зрения, которая эксплицитно была высказана И.Сингхом, писавшим, что «пиджины — упрощенная версия полных языков» [Singh 2000: 6].

Мало кто из креолистов готов безоговорочно признать такое определение. Упрощенным является, например, Basic English по отношению к литературному английскому. Что же касается пи джинов, то обычно пиджин определяется как вспомогательный редуцированный идиом, возникающий в отсутствие билингвизма, не имеющий коллектива собственных носителей, служащий сред ством коммуникации в стандартных ситуациях. Такое определе ние мы находим в наиболее авторитетных работах.

К сожалению, большинство теоретических работ обходят вни манием вопрос о формировании пиджинов. Значительно больше дискуссий вызывает проблема образования креольских, а также смешанных языков. Стадия пиджина кажется лишенной интере са. Часто исследователи ограничиваются характерными примера ми. Так, Дж. Холм просто упоминает американца, который поку пает темные очки на рынке в Лиссабоне, Сара Томасон говорит о ситуации обмена: «Я тебе ружье, ты мне шкурку бобра», и т.д.

Предполагается, что читатель п о н и м а е т, какого рода идиом употребляется в подобных случаях. Однако, как хорошо извест но, стереотипное представление о том, как человек говорит в той или иной ситуации, часто не соответствует действительности.

В креолистике принято считать, что «образование пиджина происходит в экстремальной ситуации межэтнических контактов, при остром дефиците общего для всех носителей средства языко вого общения» [Вахтин, Головко 2004: 136–137]. Следовательно, у контактирующих групп людей нет общего языка. Кроме того, их целью является достижение понимания, а не изучение языка друг друга. Это значит, что пиджин возникает не как упрощенная вер сия полного языка. Говорящие прибегают к внеязыковым формам коммуникации (жесты, мимика), используя отдельные слова сво их родных языков. Если ситуация общения повторяется и в ней участвуют одни и те же люди, вырабатывается звуковой язык, т.е.

появляются слова, понятные всем участникам контакта, а также набор правил для связи этих слов.

Плодотворным оказывается применение к этой ситуации поня тия прагматического кода. Это понятие было выдвинуто Т.Гиво ном [Givn 1979], который понимает под ним совокупность сле дующих стратегий: а) движение порядка слов от темы к реме;

б) свободная сочинительная связь (отсутствие подчинительных конструкций);

в) соотношение именных основ при глаголе мини мально, приблизительно 1:1;

г) отсутствие флективной морфоло гии;

д) особая интонация – понижение тона на теме, затем пе реход к мелодическому повышению на реме;

е) минимальность анафорики и, соответственно, зачаточное состояние местоимений как грамматической категории. Такое состояние языка, как пи шет Т.М.Николаева, является «исходной позицией эволюционно го цикла», «на нем изъясняются плохо знающие язык иностран цы» [Николаева 1984]. Я считаю, что определяющим фактором образования пиджинов является стадия, при которой язык ока зывается редуцированным до состояния, близкого к указанному «прагматическому коду». Единственным существенным отличием такого «рудиментарного языка» от постулируемого Гивоном праг матического кода является малый удельный вес глаголов. Самы ми частотными оказываются дейктические слова: местоимения и наречия, за ними следуют существительные;

глаголы наименее частотны из полнозначных слов. Язык функционирует как сово купность «лексических обломков», организованных самым прими тивным из способов, при котором возможна передача сообщения при опоре на актуальную ситуацию. Именно наличие в прошлом такой стадии является критерием при решении вопроса, можно ли отнести тот или иной язык к пиджинам, или перед нами иные формы языковых контактов [Перехвальская 1986].

Таким образом, если мы все же относим говорку к пиджи нам, то нельзя говорить о «сохранении» глагольной системы рус ского языка. Говоря о «сохранности» черт языка-лексификатора, мы тем самым выстраиваем модель формирования пиджина как упрощения языка-лексификатора: что-то исчезает (например, род и падеж), но что-то сохраняется (личные глагольные показатели).

Происходит языковое изменение, достаточно обычное в истории различных языков, например, романских. Под пиджинами пони маются языки с совершенно иной историей формирования.

К сожалению, мало известно, как функционирует пиджин в пе риод своего формирования. Речь идет о стадии жаргона1. Конкрет ных описаний структуры жаргона в креолистике нет. С.Томасон ограничивается следующим замечанием: «можно резонно предпо ложить, что пиджин, возникающий в новой контактной ситуации в отсутствие общего языка и в очень узких коммуникативных це лях (подобно стереотипному „я тебе ружье, ты мне шкуру бобра“)... будет иметь лишь рудиментарную структуру и минимальный словарь» [Thomason 2001: 168].

Мною были сделаны записи русского жаргона, возникшего в Финляндии (записывались финны). Стандартная коммуникатив ная ситуация — продажа подержанной бытовой техники, а также дружеская беседа за бутылкой. Кроме того, в мое распоряжение попали интереснейшие записи франкофонного жаргона, исполь зующегося русскими специалистами, работающими в Гвинее. В обоих случаях записи представляют собой части диалогической речи, поскольку нарратив на «рудиментарном идиоме» вряд ли возможен. Общей чертой оказалось «избегание глаголов», значе ние которых домысливалось2.

Таким образом, если считать, что говорка сохранила время, ли цо и число в глаголе, в то время как в имени были утрачены род, падеж, перестроилось число, то следует констатировать, что она не является пиджином. Первооткрыватель говорки Е. А. Хелим ский значительно осторожнее писал о глагольных формах этого идиома: «В СРЯ различаются два числа и (в единственном числе) три рода в формах прошедшего времени изъявительного наклоне ния и в условном наклонении, два числа и три лица в настоящем и будущем времени индикатива. Эти формы присутствуют и в го ворке (или по крайней мере, в п о с т п и д ж и н н о м к о н т и н у у м е ), н о в у п о т р е б л е н и и и х ц а р и т х а о с (раз рядка моя — Е.П.). Обычно глагол не согласуется с подлежащим ни в числе, ни в лице, ни в роде... » [Хелимский 2000: 391].

Не удивительно ли, что «сохранение глагольной морфологии», о котором пишет Д.Штерн, сопровождается полным хаосом в упо треблении морфологических форм?

Следует предположить, что говорка не сохранила, а приобрела некоторые морфологические формы, заимствовав их из русского языка. Такие заимствования грамматических форм из языка-лек сификатора и являются той ситуацией, которую принято называть «постпиджинный континуум».

Жаргон — в креолистике, начальная стадия формирования пиджина, рудимен тарный вспомогательный язык.

Так, в «бокситском языке», чтобы сообщить, что кто-то умер, говорится:

«мысьё капут», что кого-то забрали в полицию: «мысьё цап-царап».

У большинства пиджинов нет будущего. Как только ситуация, которую он обслуживает, меняется, пиджин исчезает. Лишь в некоторых случаях пиджин усложняется, начиная обслуживать новые ситуации. Очень редко из пиджинов в результате процесса нативизации могут возникнуть креольские языки. Если же пи джин сосуществует в контакте с языком-лексификатором, он вос принимается как «испорченный», «искаженный» вариант (низкий код) языка-лексификатора.

«Высоким кодом» остается язык-лексификатор. Говорящие стремятся говорить на нем в официальных ситуациях, для по вышения престижа и т. д. Моделируется ситуация говорения на недоученном языке — речь каждого конкретного носителя будет содержать самые различные формы.

Таким образом, говорка должна рассматриваться как результат усложнения предыдущего состояния, а не упрощения его, а гла гольная морфология — как благоприобретенная в результате кон тактов с русским языком, а не «сохранившаяся» в процессе упро щения языка.

Вахтин Н.Б., Головко Е.В. Социолингвистика и социология языка.

СПб., 2004.

Николаева Т.М. Коммуникативно-дискурсивный подход к интерпрета ции языковой эволюции // Вопросы языкознания. 1984. №3.

Перехвальская Е.В. Языковые контакты и «прагматический код» // Лингвистические исследования. Социальное и системное на раз личных уровнях языка. М., 1986.

Хелимский Е.А. Говорка — таймырский пиджин на русской лексический основе // Хелимский Е.А. Компаративистика, уралистика: Лекции и статьи. М., 2000.

Givn T. On understanding grammar. New York-London, 1979.

Holm J. An Introduction to Pidgins and Creoles. Cambridge, 2000.

Singh I. Pidgins and creoles. An introduction. London, 2000.

Stern D. Taimyr pidgin Russian (Govorka) // Russian Linguistics. Vol. 29.

2005. № 3.

Thomason S.G. Language Contact. An introduction. Edinburgh, 2001.

Проблема номинализации в языке многократно являлась пред метом лингвистических исследований многих ученых и рассмат ривалась с различных теоретических позиций, в которых стави лись различные цели. В начале доклада будет представлен крат кий обзор основных положений теории номинализации, разрабо танных в рамках типологически ориентированных работ, генера тивного подхода, философско-лингвистических работ З.Вендлера, исследований Р.Лангакера, Б.Комри и других ученых. Представ ляемый доклад основан на достижениях современной функцио нальной/когнитивной лингвистики, типологических, межъязыко вых исследований, а также современной теории грамматикализа ции, которая является важным инструментом в объяснении явле ния номинализации в хантыйском языке.

Номинализация — это процесс превращения различных частей речи и даже предложений в имя существительное. Номинализа ция определительных причастных конструкций в диалектах хан тыйского языка является одним из продуктивных способов языко вой репрезентации абстрактных понятий.

Хантыйский язык обладает различными средствами, с помо щью которых целые предикаты и пропозиции могут быть номина лизованы, т.е. становятся именными фразами. Большинство изу ченных нами примеров в хантыйском языке демонстрируют стра тегию номинализации, когда главное предложение имеет полный финитный синтаксис, а определительное придаточное предложе ние номинализовано. Номинализованная пропозиция утрачивает сентенциальные предикативные свойства, «нефинитные глаголь ные формы не конкретизируют время, поскольку время может быть нерелевантным» [Haiman, Thompson 1984: 512].

В хантыйском языке представлены все основные номинализа торы, которые встречаются во многих языках Сибири: kat «дом», ot «вещь», wer «дело», qu «мужчина». Рассматриваемое в данном докладе явление, а именно номинализатор ta «место», присуще только восточным диалектам хантыйского языка. Интересный в типологическом плане грамматикализующийся номинализатор со значением «место» в этой функции является уникальным явлени ем для всего сибирского ареала.

Haiman J., Thompson S. «Subordination» in Universal Grammar // Proceedings of the Tenth Annual Meeting of the Berkeley Linguistics Society. Berkeley, 1984.

Отглагольные существительные со значением действия неод нократно были предметом анализа в аспекте соотношения в их структуре именных и глагольных признаков. Тем не менее, до сих пор мало исследованы вопросы, связанные с аспектуальной струк турой русских имен действия, недостаточно разработана типоло гия глагольных семантических признаков, влияющих на процесс словообразования девербативов: почему, например, последние об разуются от глаголов переделать, побелить и не образуются от порисовать, повспоминать или перецеловать? Ответы на эти вопросы, по нашему мнению, лежат в плоскости семантических, а не формальных особенностей мотиватора.

Как известно, в глаголе аспектуальные значения передаются с помощью видовых оппозиций, временной парадигмы, а также с по мощью определенных разрядов — способов глагольного действия.

В производных русских именах действия семантика вида в зна чительной степени нейтрализована и лишена статуса грамматиче ской категории, значение глагольного времени полностью утрачи вается. Заметим, что даже лингвисты, занимающие радикальную позицию и причисляющие девербатив к формам глагола, признают отсутствие у него грамматического времени (см., например, [Ша рандин 2001: 153]). Однако способ глагольного действия, вслед ствие его неразрывной связи с лексической и грамматической се мантикой глагола, унаследован производным существительным в большем объеме, чем другие глагольные признаки. Поэтому в ос нову нашего анализа положена классификация девербативов по признаку их семантической соотнесенности с глаголами опреде ленных способов действия. Критерием при определении аспек туального семантического потенциала имени действия является словообразовательная активность глаголов соответствующих спо собов действия по отношению к отглагольным существительным.

Своеобразие имен действия в сфере выражения аспектуальной семантики выявляется при взаимодействии значений фазовости, кратности, длительности и интенсивности с семантическим при знаком лимитативности. Лимитативность объединяет разные ти пы отношения действия к пределу, который может быть внеш ним и внутренним, реальным и потенциальным. Наличие внеш него предела в действии, обозначенном именем, то есть актуа лизация его предельности средствами контекста, явление доволь но распространенное. Но реализация в форме существительного внутреннего (внутрисловного) предела встречает сопротивление лексического материала, причем это зависит от смыслового типа глагольной предельности. Наличие в семной структуре мотиви рующего глагола результативной предельности не препятствует процессу образования имени действия, которое легко наследует этот семантический признак. Он, например, актуален для имен, мотивированных результативно-тотивными (включение, наскок), процессно-результативными (подъем, возвращение), результатив но-пантивными (стройка, побелка) и другими глаголами общере зультативного способа действия. Однако другие типы предельно сти, которые М.А.Шелякин, в частности, объединяет в группу ко личественных [Шелякин 1983: 163], являют тот глагольный при знак, который вступает в противоречие с формой существитель ного и не допускает образования отглагольного существительного (в случае многозначности глагола — утрачивается при номинали зации). Для имен действия не релевантны такие количественно временные типы предельности:

1. Временная граница определенной длительности действия. Гла голы с семантикой определенной длительности, в частности, сативные (нагуляться), чрезмерно-интенсивные (упрыгаться), финально-отрицательные (досидеться) почти не имеют произ водных имен действия, и на это ограничение не влияет даже наличие у глагола имперфективной формы (выспаться — вы сыпаться).

2. Временная граница начала или конца действия. Имена дей ствия не образуются от глаголов с контактным начинательным или финитным фазовым значением (запрыгать, отлюбить).

3. Крайняя граница интенсивности. Уровень словообразователь ной активности глаголов с семантикой интенсивности непо средственно зависит от меры проявления этого значения в их семантической структуре: чем выше интенсивность глагольно го способа действия, тем ниже производительность глагола по отношению к девербативам, вплоть до нулевой в длительно усилительных (достучаться).

4. Крайняя граница повторяемости действия. Не мотивируют имен действия глаголы с семантикой мультипликативной пре дельной неоднократности (попрыгать, застучать), дистрибу тивно-суммарные (пострелять всех птиц), кумулятивные (на жечь дров) и т.п.

Возможно, это явление обусловлено влиянием категориально го значения существительного, для которого результативные се мы являются более релевантными, чем количественно-временные признаки, так как имя генетически не связано с категорией вре мени.

Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. М.;

Л., 1948–1965.

Словарь русского языка: В 4 т. Под ред. А.П.Евгеньевой. М., 1981.

Шарандин А.Л. Курс лекций по лексической грамматике русского языка.

Морфология. Тамбов, 2001.

Шелякин М.А. Категория вида и способы действия русского глагола.

Таллин, 1983.

При анализе морфологических категорий русских существи тельных целесообразно отталкиваться от следующих фактов:

1. Категория рода. Неживые объекты не имеют пола. Следова тельно, морфологические показатели рода существительных, обо значающих такие объекты, не наделены значением и не выражают смыслов в процессе речи. Это же относится и к одушевленным су ществительным, обозначающим живые объекты, признак пола ко торых обычно нейтрализуется (тигр, птица). Существительных, обозначающих объекты, для которых признак пола нерелевантен, в языке и в речи значительно больше, чем существительных, обо значающих объекты, входящие в противопоставление по признаку пола. На этом основании базируется традиционное представление, согласно которому род существительного как грамматическая ка тегория предназначен только для того, чтобы отдавать «приказы» (формулировка А.А.Зализняка) прилагательному для того, чтобы маркировать целостность словосочетания. Род существительного трактуется как согласовательный класс, а «... грамматическая ка тегория согласовательного класса... не имеет никакой иной природы, кроме отражения правил согласования» [Зализняк 1967:

74].

2. Категория числа. Большинство существительных обозна чают дискретные считаемые объекты. На этом основании чис ло обычно трактуется как категория собственно морфологическая и семантически наполненная. «... Существование числа (у суще ствительных) и падежа как грамматических категорий в принци пе не зависит от согласования... » [Зализняк 1967: 74]. Однако у категории числа существует и достаточно обширная периферия, к настоящему времени уже подробно описанная С.Д.Кацнельсоном и другими исследователями (см., например, [Зализняк, Падучева 1997;

Поливанова 1983;

ТФГ 1996: 162–170]). Так, существуют «несоотносительные формы множественного числа, которыми об ладают pluralia tantum», они, по мнению С.Д.Кацнельсона, вообще «... являются, в сущности, опустошенными формами» [Кацнель сон 1972: 29]. В речи регулярно встречаются контексты, которые могут трактоваться как позиции «нейтрализации числового про тивопоставления» [Зализняк, Падучева 1997: 8].

3. Кроме того, выделяется группа несчетных имен разного ти па, формы числа которых также не обозначают количество. Не выражается квантитативное значение у несклоняемых существи тельных. «Функции категории числа окажутся еще более много численными, если учесть сочетаемость словоформ числа с чис лительными и другими количественными словами» [Кацнельсон 1972: 30]. К «трудностям», связанным с категорией числа, выде ленным Кацнельсоном, добавим еще запутанные в русском языке взаимоотношения между категорией числа и категорией собира тельности. Да и сама принадлежность имен к классу счетных или несчетных не определяется однозначно какими-либо признаками.

Так, размеры и способ употребления овощей в пищу определяют их считаемость или несчитаемость [Вежбицка 1996].

Оказывается, таким образом, что в аспекте содержательности разница между категорией рода и категорией числа носит лишь количественный характер. Логически напрашиваются три (взаи моисключающих) обобщения обнаруженных фактов:

1. Количественные различия между периферийными (непрото типическими, неканоническими) явлениями определяются каче ственными сущностными различиями между двумя категориями.

Род должно трактовать как категорию синтаксическую, се мантически пустую, а число — как категорию морфологическую, семантически наполненную. Наиболее распространенная трак товка (приведенное фактическое и логическое обоснование раз дельной трактовки категорий обычно не эксплицируется).

2. Количественные различия между периферийными (непрото типическими, неканоническими) явлениями несущественны, само их наличие у двух категорий определяет единообразие в толкова нии последних. Число так же, как и род, является категорией синтаксической, семантически пустой. «... Основной функцией, объединяющей все без исключения формы числа, является функ ция согласования в числе» [Кацнельсон 1972: 27]. Трактовка С.Д.Кацнельсона1. Таким образом, сопоставив особенности есте ственной реализации рода и числа в русской речи, С.Д.Кацнель сон нашел в них больше общего, чем различного, что привело его к единообразной трактовке природы этих категорий и — как результат — к нетрадиционной трактовке категории числа.

3. Количественные различия между периферийными (непрото типическими, неканоническими) явлениями несущественны, их Следуя той же логике, С.Д.Кацнельсон приписывает «согласовательную функ цию» и категории падежа: «Формы, обладающие категориальной функцией числа или падежа, выступая в функции согласования, становятся подсобным средством для образования синтаксических форм, в свою очередь осуществляющих опреде ленную функцию» [Кацнельсон 1972: 74]. «Согласовательная функция» тем самым превращается в своего рода палочку-выручалочку для решения всех сложных во просов, возникающих при описании категорий имени существительного.

наличие у двух категорий не определяет трактовку последних.

Трактовка категории определяется только непериферийными (про тотипическими, каноническими) явлениями. Род и число яв ляются категориями морфологическими, семантически наполнен ными. Трактовка, защищаемая в данной работе.

В пользу последней трактовки говорят следующие факты и ар гументы:

1. Не существует морфологических категорий, не имеющих се мантического ядра. Природа морфологии определяется необ ходимостью выражать значения.

2. Наблюдения над закономерностями речевой деятельности (например, над оговорками2, распределением в живой речи вари ативных форм, окказиональными образованиями и т. д.) показы вают, что носители русского языка (в разной степени) регулярно актуализируют семантический потенциал всех морфологических категорий, в том числе печально известной своей асемантично стью категории рода.

3. Закономерности освоения языка и речевых навыков детьми — например, тот факт, что дети осмысляют (это отража ется, в частности, в их металингвистических суждениях) семан тически «пустые» элементы морфологии как семантически напол ненные. Так, дети часто приписывают признак пола неживым объ ектам на основании их отнесенности к родовому классу.

4. В процессе наблюдений над естественной речью не обна ружено стремление говорящих маркировать при помощи морфо логических показателей собственно синтаксические (не связан ные со смыслом, «технические») взаимоотношения элементов вы сказывания (например, «целостность атрибутивного словосочета ния»)3.

Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М., 1996.

Зализняк А.А. Русское именное словоизменение. М., 1967.

Зализняк А.А., Падучева Е.В. О контекстной синонимии единственно го и множественного числа существительных // Семиотика и ин форматика. Сборник научных статей. Вып. 35. М., 1997 (Первая публикация: Зализняк А.А., Падучева Е.В. О контекстной сино нимии единственного и множественного числа существительных // Информационные вопросы семиотики, лингвистики и автоматиче ского перевода. М., 1974. Вып. 4).

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

См. об этом [Русакова 2001].

Следует, впрочем, отметить, что если явление не обнаружено, то это еще не значит, что его не существует.

Поливанова А.К. Выбор числовых форм существительных в русском языке // Проблемы структурной лингвистики-1981. М., 1983.

Русакова М.В. Именная словоформа флективного языка. Согласование в русском атрибутивном словосочетании. Автореферат диссерта ции на соискание ученой степени кандидата филологических наук.

СПб., 2001.

ТФГ 1996 — Теория функциональной грамматики. Качественность. Ко личественность. СПб., 1996.

The starting point of our analysis is the classification of cases pro posed by J.Kury owicz (1964, 1977). We will analyse grammatical cases from the point of view of their syntactic functions, whereas concrete cases will be discussed with respect to the semantic func tions they are used to perform. Our hypothesis is that from a sta tistical point of view the frequency of occurrence of a certain case is inversely proportional to the degree of its functional markedness.

Our data clearly indicate that grammatical cases, that is, the nom inative, the accusative, the genitive, and the dative are much more frequent than the concrete ones, i.e., those of the instrumental and the locative The frequency of occurrence of the different case forms of spe cific words reflects the nature of the category of case in Lithuanian, among other things, the degree of markedness of each case. In addi tion, the semantics of a noun is a basic factor which influences the frequency of its case forms (cf. Laskowski 1989).

The study is based on the analysis of spoken Lithuanian. The data of adult-directed speech (ADS), child-directed speech (CDS) and child speech (CD) were analysed to reveal the frequency distribution of case forms and their meanings. The data under discussion are transcribed and coded according to the requirements of the CHILDES programme. The results obtained from the analysis of the relevant data demonstrate that similar tendencies prevail in both CDS and CD, but differs in ADS. Therefore, our further discussion will be based on the general use of cases in ADS, CDS and CD. It has to be noted at this point that the statistical difference in the use of nouns denoting animate and inanimate nouns is significant. The most frequent case of animate nouns is the nominative case, the frequency of which is much higher than that of all other cases taken together. In addition, inanimate nouns show preference for the accusative marking, with a frequency close to the nominative.

Our results corroborate the assumption that the meaning of the noun makes influence on two parameters, first, the semantics of in dividual cases and, second, their potential of occurrence. The impor tance of speech situation and the participants of the conversations are also significant factors in the distribution of case forms;

it is therefore given some consideration in the present study.

Известная метафора характеризует устную речь как «речевой поток». Метафора эта столь же красива, сколь и условна, по скольку этот поток, в отличие от потока водного, не только чле ним, но и прерывен: разрывающие звуковой «поток» перерывы — паузы — могут составлять до трети общего времени звучания ре чевого произведения. Тем не менее, паузы, как и иные краевые явления (граничные тоны, замедление темпа, фонационные из менения) выполняют в устной речи не только членящую, но и организующую функцию и являются необходимым условием об работки смысловой информации как для говорящего, так и для слушающего.

Краевые средства разной глубины (например, паузы между син тагмами, фразами, сверхфразовыми единствами) взаимодействуют с просодическими характеристиками разделяемых ими отрезков (как глобальными, например, общим уровнем интенсивности, тем пом, типом мелодической деклинации, так и локальными, преж де всего — распределением фразовых акцентов), в результате чего смысловая информация передается говорящим и воспринимается слушающим в виде иерархически упорядоченных единств различ ной размерности (кусочков «речи-мысли», по Щербе).

С.Д.Кацнельсон очень образно сравнил эту важнейшую функ цию просодических средств со скобками как математическим зна ком: «Чтобы реализовать потенциально заложенную в последова тельности фонем многообразную членимость, необходимы допол нительные средства. В их число входят положительные и отри цательные пограничные сигналы, а также акцентуационные кон туры различной протяженности, которые, перекрывая друг друга в речевом потоке, обеспечивают его единство и одновременно его многообразную членимость. Несегментные средства напоминают по своей функции скобки (прямые, квадратные и фигурные) в раз вернутом алгебраическом выражении. Сплачивая сегменты разно го рода воедино и сигнализируя их границы, они как бы размеча ют сложную иерархическую структуру речи в плане выражения» [Кацнельсон 1971: 139].

Современные исследования просодической организации устной речи убедительно доказывают иерархичность ритмико-интонаци онного членения, которая особенно ярко проявляется в «эталон ной» репродуцированной речи, например при чтении сложного в смысловом и синтаксическом отношении текста опытным дикто ром, и его динамический (деятельностный) характер [Кривнова 2007]. Соблюдение свойственных данному языку правил интона ционной «разметки» порождаемого текста, появление пауз раз личной глубины и иных краевых указателей в запланированных говорящим и ожидаемых слушающим местах делает процесс ком муникации эффективным. Несоответствие того или иного аспекта просодической организации рангу единицы членения ведет к за труднению коммуникации, эффекту обманутого ожидания, к свое образным «коммуникативным сбоям». Примером этого могут слу жить образцы недостаточно выразительного или просто непра вильного прочтения, а также спонтанная речь, в которой заплани рованное интонационное членение совмещается с членением ино го рода — хезитационным, отражающим трудности и сбои в подаче информации, а нередко и замещается им.

Кацнельсон С.Д. Фонемы, синдемы и «промежуточные» образования // Фонетика. Фонология. Грамматика. К семидесятилетию А. А. Ре форматского. М., 1971.

Кривнова О.Ф. Ритмизация и интонационное членение текста в «процес се речи-мысли». Дис.... докт. филол. наук. М., 2007.

1. В своей статье о сукцессивных частицах of и um в языке «Эдды» С. Д. Кацнельсон высказал предположение, что семанти ка сукцессивности сыграла ведущую роль и на ранней стадии эволюции германских ga-composita — модели, с которой в первую очередь связывается проблема древнегерманского вида [Кацнель сон 1960: 343]. При этом, что особенно примечательно, сукцес сивность, как ее понимает Кацнельсон, не сводится собствен но к способу глагольного действия, но включает качественную информацию о процессе (осуществляемом «при исключительных и необычных условиях»), а отсюда и о неординарных качествах агенса (его умелости, настойчивости, отваге и т.п.) [там же: 333].

Эта постановка вопроса, ведущая по существу к радикально му пересмотру сложившихся представлений о ранней истории ga composita (и, возможно, о самом происхождении данной моде ли) может быть поддержана некоторыми сравнительно-историче скими, типологическими и словообразовательными данными (см., в частности, [Смирницкая 1994: 279–292]). Не останавливаясь здесь на вопросах общей теории германских видовых отношений, мы хотим привлечь внимание к тому факту, что архаическая ста дия развития ga-composita, предсказанная С.Д.Кацнельсоном, по лучает знаменательное подтверждение в языке древнеанглийского героического эпоса — в языке «Беовульфа».

2. Итак, мы попытаемся показать, что сукцессивность в ука занном «широком» смысле — это общий признак большинства ga composita в «Беовульфе» (обычно, но не обязательно, состав ляющих пару с беспрефиксальными глаголами), объединяющий глаголы самых различных лексико-семантических групп. При мерами подобных пар могут быть не только son «смотреть» — geson «(у)видеть», bdan «ждать, ожидать» — gebdan «пере жить», т.е. «испытать в жизни», frignan «спрашивать» — gefrignan «(раз)узнавать» (пары, имеющие соответствия и в готском языке), но и, скажем, healdan «держать», «охранять» — gehealdan «удер живать», «хранить, сохранять», beorgan «беречь, защищать» (мо жет быть и безуспешно) — gebeorgan «защищать» = «быть за щитой», fremman «действовать» (безотносительно к успеху) — gefremman «действовать эффективно». Единство признака сук цессивности, на котором строится противопоставление простых и префиксальных глаголов в языке «Беовульфа», затемняется неиз бежной неадекватностью перевода и произвольностью толкований контекстов, а также тем, что данное противопоставление как кате гория «архаического сознания» не находит себе места в номенкла туре общей аспектологии. Лексический состав сукцессивов, на сколько можно судить, ограничивается не столько способом гла гольного действия, т.е. его видовой семантикой, сколько «образом действий» агенса, выявляемым в языке.

3. Но в каком смысле отношения, наблюдаемые в языке «Бео вульфа» могут считаться отражением архаической стадии в разви тии данного противопоставления? Архаизмы сохраняются в эпосе не как отдельные следы языкового прошлого, но лишь в каче стве функционально значимых единиц поэтического языка (далее ПЯ). Сложную проблему для реконструкции при этом представ ляет сам переход из плоскости ПЯ и реалий героического эпоса в плоскость обиходного языка и его референтов. Говоря о ПЯ, мы имеем в виду прежде всего следующие его особенности. Во первых, ПЯ эпоса не описывает или интерпретирует действитель ность (хотя бы в масштабах героической идеализации), а вос создает героический мир в его устойчивых (см., однако, далее) признаках и отношениях. Неотъемлемое свойство героического мира — его ограниченность, включая ограниченность, «исчисляе мость» его реалий. Во-вторых (и в связи со сказанным), значение единиц ПЯ формируется внутри эпического повествования. Его семантическое описание имеет тем самым «текстоцентрическую направленность» [Гвоздецкая 2000: 31]. В свою очередь, нарра тивные единицы эпического текста канонизованы в традиции, что повышает надежность семантических описаний.

4. Возвращаясь отсюда к семантике противопоставления про стых и префиксальных глаголов, вновь подчеркнем, что сукцес сивность в ПЯ — это информация, характеризующая героя через его действия. Или, в другом повороте, превосходные качества ге роя находят языковое выражение не только в его номинативных обозначениях (на которых обычно сосредоточено внимание иссле дователей), но в немалой степени и в предикатах, актуализиру ющих эти качества. Это не значит, конечно, что все предикаты, относящиеся к герою, отмечены как сукцессивы. Ga-composita, скорее, выступают в роли модулятора повествования, регулирую щего его тональность и «формирующего сильное концептуально ассоциативное поле» [Гвоздецкая 2000: 15].

5. Говоря о языковых/речевых функциях сукцессивов, упомя нем здесь отношения разного порядка. (а) Противопоставление «сукцессивы — беспрефиксальные глаголы» служит инструментом иерархизации персонажей эпоса. Так, выбор глаголов healdan vs. gehealdan различает деятельность посредника, остающуюся за пределами повествования (напр., healdan — о службе стража, охраняющего берег) и героя, хранящего (gehealdan) княжеские палаты;

действия героя и чудовища, сторожащего (healdan) свою пустошь и до поры, до времени не вторгающегося в устроенный мир людей. Но в ситуациях конфликта и прямого противоборства чудовище уравнивается с героем в качестве его контрагента, и по беда определяется в этом случае не только преимуществами героя в силе, умелости, дерзости и т.п., но и, прежде всего, тем, что его хранит (gehealdan) Бог. Заметим, что сукцессивы весьма редко употребляются в форме мн. ч. (дружинники лишь «сопутствуют» герою, но их действия не влияют на развитие повествования).

(б) Нарратив может строиться на контрасте «центростремитель ных» (здесь: «направленных к центру событий») и «центробеж ных» действий. Уход со сцены, отказ от действия в решающей си туации могут служить важным композиционным сигналом и отме чаются в этих случаях сукцессивами. Композиционная функция сукцессивов получает при этом выражение в их контрастирующих позициях в единицах текста — долгой строке и микротеме.

6. Для изучения семантики словаря и языковых категорий ПЯ «Беовульфа» крайне важно, что «Беовульф» при всем его един стве — это не книжный эпос, фиксированный со времени его со чинения, а текст в развитии. Мы находим в нем (если принять во внимание все его композиционные элементы — дидактические монологи и в особенности построение и мотивы второй части) не статичную, а меняющуюся картину мира. Архаические пред ставления об эпическом прошлом, запечатленные в «Беовульфе», включают в себя и момент переосмысления этих представлений с позиций иной культуры. Постольку, поскольку это развитие полу чает отражение в языке «Беовульфа», оно может быть описано как диахронически направленная вариантность семантики его языко вых единиц, в том числе ga-composita. Необходимым условием сравнительно-исторической оценки дошедших до нас лингвисти ческих данных, однако, является первоочередное внимание к по этике текста, послужившего их источником, — в его собственных системных признаках и функциональных возможностях.

Гвоздецкая Н.Ю. Проблемы семантического описания древнеанглийско го поэтического слова (опыт текстоцентрического анализа). Авто реф.... докт. филол. наук. М., 2000.

Кацнельсон С.Д. Древнеисландские сукцессивные частицы of и um // Вопросы грамматики. Сб. статей к 75-летию академика И. И. Ме щанинова. М.;

Л., 1960.

Смирницкая О.А. Стих и язык древнегерманской поэзии. М., 1994.

* 1. Изучение категории временной локализованности/нелокали зованности действия (Л/НЛ) имеет длительную историю, которая начинается с трудов Э.Кошмидера, хотя и до него, ещё А.А.Потеб ня, не используя названных терминов, отмечал, что славянские глаголы могут обозначать конкретные и отвлеченные действия:

а) Я пишу теперь;

б) Я недурно пишу. В русском языке катего рия Л/НЛ является элементом «скрытой», в понимании С.Д.Кац нельсона, грамматики;

не имея специализированных форм, она находит свое выражение в функционировании форм вида и време ни при участии лексических и других средств контекста. Однако, несмотря на длительную историю изучения, единства в понима нии Л/НЛ нет до сегодняшнего дня. По-разному толкуется само понятие локализованности. (За пределами указанного противо поставления остаются ситуации постоянно-непрерывного и обоб щенно-фактического действия).

2. Неоднозначность истолкования категории Л/НЛ связана с тем, что, по мнению А. В. Бондарко, в современной лингвистике она изучается с различных точек зрения: а) при доминирующей роли аспектологического анализа, с учетом взаимодействия се мантики предиката с семантикой субъекта и объекта;

б) при до минирующей роли анализа взаимодействия семантических типов предикатов и именных групп;

в) с точки зрения денотативного статуса именных групп и пропозиций (на основе теории референ ции).

3. Представители всех направлений противопоставление Л/НЛ признают в примерах типа: (Л) Он писал, когда я вошел;

(НЛ вневременность) Рука руку моет. Однако мы полагаем, что НЛ, помимо вневременности, имеет еще два типа: простую повторяе мость и узуальность.

4. Наиболее сложной в семантическом плане является зона узу альности. Мы полагаем, что вариативность значений Л и (осо бенно) НЛ, в первую очередь, обусловлена двумя типами пере секающихся противопоставлений: а) единичности/неединичности (неоднократности, повторяемости) действия и б) конкретности/ * На основе исследования, осуществленного при содействии Фонда Президента РФ на поддержку ведущих научных школ, грант НШ-6124.2206.6.

абстрактности. Два типа указанных противопоставлений пересе каются именно в зоне узуальности, что обусловливает ее семанти ческую неоднородность. Узуальность делится, таким образом, на обычную (узуальную) повторяемость и типичность.

5. Два типа узуальности характеризуются различным соотно шением акциональных и признаковых сем. Любое повторяющееся действие, не ограниченное рамками единичной конкретной ситу ации, определенным образом характеризует субъект (и/или объ ект) этого действия. И наоборот — сообщение о каком-либо типич ном для того или иного субъекта действии естественным образом предполагает повторяемость такого действия. Таким образом, зна чение обычной (узуальной) повторяемости (ОП) характеризуется соединением сем реального действия и потенциального признака, а значение типичности (Т) (неполной обобщенности) — соедине нием сем реального признака и потенциального действия. Ср.:

(ОП) Мальчишка аккуратнейшим образом опаздывает каж дый день на два, на три часа (А.Чехов);

(Т) Он малый не про мах, никому не спустит (А.Пушкин).

Схематически типы НЛ можно представить следующим обра зом.

НЛ 1. Неограниченная повторяемость 2. Обобщенность 1.1.Простая 1.2.Обычная 2.1.Неполная 2.2.Полная (конкретная) (узуальная) (типичность) (вневременность) I.Простая II.Узуальность III.Вневременность повторяемость (гномичность) Такой подход к НЛ, на наш взгляд, в большей степени соответ ствует системе частных видовых значений. «Строевым» элементом ситуаций неограниченной повторяемости является неограниченно кратное значение НСВ. В ситуациях обобщенности реализуются, как правило, потенциально-качественное значение НСВ и потен циальное значение СВ. Формы СВ в наглядно-примерном значе нии используются в ситуациях обоих типов.

* Курдский поэт средневековой эпохи Мулла Ахмед Джезири, известный среди курдов как Маляе Джезири, — один из выда ющихся представителей курдской классической литературы (на северном диалекте курманджи), наследие которых дошло до на ших дней. Точные даты жизни поэта не установлены, спорным остается даже столетие, к которому относятся жизненный путь и творчество Маляе Джезири. Исходя из фактов биографии по эта, наиболее приемлемо считать, что он жил в период между 70-ми годами XVI и 40–50-ми годами XVII вв. Публикация дива на Маляе Джезири была впервые осуществлена литографическим способом в Германии в 1904 г. М. фон Хартманом (экземпляр этого издания имеется в библиотеке филиала Института восто коведения РАН в Санкт-Петербурге). Курдскими учеными опуб ликовано много материалов, содержащих сведения о творчестве и жизни Маляе Джезири, а также текстов его дивана.

Углубленный сопоставительный анализ точных сведений и мне ний разных авторов о биографии и хронологии этапов жизни Ма ляе Джезири приведен в антологии курдской литературы видного курдского литературоведа Алааддина Саджади [Саджади 1952:

155–179].

Значительным событием в курдском литературоведении яви лась публикация литературоведом Садиком Бахааддином Амеди в Багдаде в серии, издаваемой Курдской академией наук, данных о биографии поэта и текстов дивана Маляе Джезири [Амеди 1977].

Ценный труд, посвященный творчеству Маляе Джезири, пред ставляет собой фундаментальная монография современного курд ского поэта Абдуль Рахмана Хажара на южнокурдском диалекте мукри (Иран) [Хажар 1982].

В 1994 г. вышел в свет русский перевод дивана Маляе Дже зири, осуществленный К. Р. Эйюби — курдом-мукри, владевшим диалектом курманджи, а также персидским и арабским языками, необходимыми для работы над диваном [Эйюби 1994].

Маляе Джезири был глубоко образованным человеком свое го времени. Он знал арабский, персидский и турецкий языки. У него есть стихи, полностью написанные на арабском и персидском * Исследование осуществлено при содействии Фонда Президента РФ на под держку ведущих научных школ, грант НШ-6124.2006.6.

языках, а также много стихов, смешанных в языковом отношении:

полустишие на курдском — полустишие на персидском или араб ском языках. Имеются также фразовые вкрапления на этих язы ках в курдскую стихотворную ткань. Основным же языком его творчества является курдский.

Стихи Маляе Джезири свидетельствуют о его эрудиции в ряде областей знания: астрономии, народной медицине, военном деле, теологии, географии, истории, литературе народов стран Ближне го Востока. Он был глубоким знатоком риторики, поэтики и сти листики. Такая энциклопедичность была характерна для больших поэтов прошлого на Востоке, и она отражалась в их произведени ях.

Прозвание «Маля» (Мулла) фигурирует в стихах как обозначе ние лирического героя (тахаллус) наряду с тахаллусами «Ниша ни» (Отмеченный) и «Ахмед» — имя Маляе Джезири. Как извест но, на Ближнем Востоке издавна было принято называть «муллой» не только духовных лиц, но и грамотных верующих людей мусуль манского вероисповедания, и многие поэты и ученые получали в качестве дополнения к своему имени слово «Мулла».

Известный русский исследователь Востока В.Ф.Минорский пи сал в 1915 г. в одной из своих работ о курдах: «Известны име на восьми старинных стихотворцев, из которых самый ранний жил, будто бы, в XI в. Пока лишь произведения одного из них, Мелаи-Джизри, были фототипически изданы в 1904 г. в Германии (M.Hartmann), однако для перевода не нашлось еще специалиста» [Минорский 1915: 17]. Вышеупомянутый перевод стал первым.

Имеющиеся в литературе сведения о жизни Маляе Джезири весьма скудны. Так, А.Саджади [1952: 155–179] дает небольшое жизнеописание поэта, почерпнутое им из рукописи некоего Аб дуль Кадыра Имади, датированной 1917 годом. В предисловии к этой рукописи говорится, что мулла по имени Ахмед, сын шей ха Мухаммеда, родился в Джезире в 1408 г. Он принадлежал к роду Бохти. Первоначальное образование получил у отца, за тем поступил в школу. В поисках знаний ему пришлось исходить много городов и деревень. В возрасте 32 лет мулла Ахмед полу чает богословский диплом в религиозной школе некоего Муллы Таха в деревне Стырбас в окрестностях г. Диарбекыра (Турция) и несколько лет служит муллой в деревне Сырба. Затем он пе реселяется в г. Хасанкеф (на правом берегу реки Тигр). В тече ние долгой богословской деятельности Мулла Ахмед подготовил много выдающихся религиозных деятелей. Однако овладевшее им увлечение суфизмом заставило его, наконец, оставить богослов ско-преподавательскую деятельность, после чего он возвратился в Джезир. В возрасте около 75 лет Мулла Ахмед умирает. Как пишет А.Хажар, Маляе Джезири похоронен в склепе мечети Сур (Красная) в Джезире. Его могила до сих пор является местом паломничества и клятв влюбленных.

Маляе Джезири считается в курдоведении основоположником школы курдской газели. Ко времени выхода Маляе Джезири на арену поэтического творчества газель как литературный жанр и поэтическая форма уже достигла своего апогея благодаря тво рениям его предшественников, оттачивавших искусство созда ния этого изысканнейшего поэтического произведения в течение нескольких веков. Маляе Джезири постиг тонкости и приемы газелеписания на примере шедевров арабской и особенно пер сидской газели и создал достойную лучших образцов газель на родном языке. Он продолжил своим творчеством процесс совер шенствования газели как в структурно-композиционном, так и в содержательно-тематическом планах.

Маляе Джезири преклонялся перед талантом и творениями всемирно известных поэтов-гуманистов, мастеров газели — Саа ди, Хафиза, Джами, имена которых украшают заглавную газель его дивана «Мелодия играющего на чанге1... ». Как можно су дить по высказываниям Маляе Джезири в его стихах, наиболее близок по духу и эстетическим воззрениям ему был Хафиз. Вы шеупомянутая газель Маляе Джезири свидетельствует о том, что он не только знал и высоко ценил поэзию Хафиза, но и проникал в ее самую сокровенную суть своим поэтическим чувствованием.

Эта газель следует в диване Маляе Джезири после традиционной вводной части, посвященной прославлению деяний Бога (муна джат) и восхвалению Пророка (наат). Газель «Мелодия игра ющего на чанге... », о которой идет речь, является заглавной в диване Маляе Джезири. Она состоит из 16 бейтов (двустиший), т. е. из 32 строк. Восемь бейтов этой газели включают в себя строки заглавной газели дивана Хафиза, которая состоит из семи бейтов. Первая строка начального бейта и заключительная строка газели Хафиза — на арабском языке. Как известно, согласно тра диции построения газели, первая строка ее начального бейта и все вторые строки имеют единую рифму, начиная от «а» (алиф) в заглавной газели дивана и далее — в последующих газелях — в порядке арабского алфавита (в заглавной газели Хафиза опорным является слог -ha).

В рассматриваемой газели Маляе Джезири фигурируют все рифмующиеся восемь строк газели Хафиза: обе строки ее первого бейта и все вторые строки остальных шести бейтов (в переводе строки Хафиза помечены знаком *). Начальная строка первого бейта и вторая строка последнего бейта у Хафиза — на арабском языке (в переводе эти строки даются в кавычках: « »). В таких Чанг — музыкальный инструмент (род арфы).

же кавычках (но без знака *) дается первая строка 16-го бейта Маляе Джезири на арабском языке.

Первые строки 6-го, 8-го и 10-го бейтов на персидском языке принадлежат Маляе Джезири (даются нами со знаком +). Первая строка 11-го бейта газели Маляе Джезири является вариацией первой строки пятого бейта газели Хафиза: «Темная ночь, страх пред волнами и ужасающей пучиной».

1. Мелодия играющего на чанге вознесла свои звуки к (созвез дию)2 рака.

О кравчий, до каких пор не омыть нам сердце от ржавчины?

2. Изопьем с жадностью вина (вечности, которое есть) жизнь сердца.

«О кравчий, щедро наполни и даруй чашу».

3. Когда художник (Бог) начертывает облик, он делает плавными ломаные линии, Отделяет слова друг от друга, — кто другой может разрешить эту трудность?

4. Руд и уд3 сердца знают, с какой песни они начали.

Сначала любовь казалась простой, но в ней много трудностей.

5. Благодаря этому сиянию счастья сладкие рубины (губы) в са мом соку.

Стенаю, подобно грому, поражен этими завитками.

6. +И завиток каждого ее локона толкает к ереси и отнимает ве ру.

Из-за крутых мускусных завитков как сердца обливались кро вью!

7. + Под этой (небесной) аркой, в этой обители где для нас на слаждение и покой?

Человек стремится в жизни (заполучить) росток из этого сада роз, 8. +Чтобы, заключив его в объятия, от (всего) сердца отдать (ему) душу.

Колокольчики зазвенят — увязывайте вьюки.

9. Клянусь Кораном, клянусь (его) айятами: если хозяин молель ни Скажет: «Поклоняйтесь оборванцу», — его мюриды станут ред кими.

В скобках прямым шрифтом даются слова и фразы, отсутствующие в ориги нале, но требуемые для передачи смысла, а курсивом — пояснения автора статьи.

Руд, уд — струнные музыкальные инструменты.

10. Мюрид, если не слеп, не выйдет из повиновения, Потому что отрекшийся от мира не может не быть осведомлен о правилах и путях переходов.

11. Темная ночь, море, никаких признаков волн, (А) парусник разбился, среди дыма (от него) занялось зарево.

12. Месяц и год не совпали у нас по буквам (гороскопа) с тем, что было предсказано.

*Откуда знать о нашем положении людям, свободным от груза, (пребывающим) на берегах?

13. Секрет нашего сердца (творчество) из-за наивности привел нас, наконец, к бесславию, Подобно тому, как Саади и Джами все знают по их славе.

14. Звуками, призывами и голосом вещает мелодия саза.

Как можно скрыть тот секрет, вокруг которого создают круж ки?

15. О Мулла, если ты постигнешь секрет Хафиза — Кутба Шираз ского4, Вознесешься (ты) до самых небес со звуками ная и саза.

16. «От чистой любви к Нему (к Богу) сердце возвеличивается, и радость в сердце преумножается».

«Когда ты встретишь влюбленного, отринь этот мир».

Как любой выдающийся поэт, Маляе Джезири осмысливает значение своей поэтической деятельности, дает оценку своим сти хам, а также собственной личности. Элемент самооценки тради ционно вводился в тематическую структуру творчества поэтов предшественников Маляе Джезири, в частности поэтов-газели стов. Это выражалось в виде самовосхваления (фахр) или ан типода фахра — умаления поэтом своего таланта и принижения достоинств своих произведений. Однако антипод фахра — это, по существу, форма метафорически завуалированного фахра.

В исследованной газели (13-й бейт) чрезвычайно сильно выра жен антипод фахра — в виде самоуничижения поэта перед славой корифеев персидской поэзии — Саади и Джами. В выраженном в газели беспощадном самопринижении поэта и предельно кон трастном противопоставлении оценки себя и предшествующих ве ликих поэтов Ирана (бесславие — слава) можно усмотреть стрем ление воздать должное этим поэтам. С другой стороны, смелость поставить себя в один ряд с Саади и Джами — хотя бы в антите зе — смог бы позволить себе лишь поэт, уверенный в этом праве.

В последующем (15-ом), подписном, бейте Маляе Джезири уже Кутб (араб.) — полюс, ось (мира);

высшее религиозно-суфийское звание;

Кутб Ширазский — один из эпитетов Хафиза.

прямо говорит о возможности подняться в поэзии до высот Хафи за, но лишь при постижении его секрета, т.е. творчества.

Амеди С.Б. Диван Маляе Джезири (Дивани Маляе Джезири ). Багдад, 1977.

Минорский В.Ф. Курды. Заметки и впечатления. Петроград, 1915.

Саджади А. История курдской литературы (Межуй адаби курди). Баг дад, 1952.

Хажар А. Диван премудрейшего благочестивого шейха Ахмеда Джези ри, известного как Маляе Джезири. Толкование. (Дивани а’рифи раббани шех Аhмеди Джезири, машhур ба Маляй Джезири), Теге ран, 1982.

Эйюби К.Р. Диван Газелей Маляе Джезири. Перевод с курдского (кур манджи), введение, очерк жизни и творчества, примечания, указа тель и оглавление. СПб., 1994.

Названием доклада выбрана строчка из стихотворения О. Э. Мандельштама «Прославим, братья, сумерки свободы... » (1918), в которой, прежде всего, обращает на себя внимание необычность военной метафоры применительно к ласточкам — птицам, которые ни в русской, ни в европейской традиции, на сколько это известно, с военной тематикой никак не связаны (пернатыми спутниками военных баталий являются хищные пти цы, стервятники — коршуны, вороны и др.). Определение боевые указывает именно на то, что речь идет здесь не о евангельском неисчислимом множестве (ср. Мф 5:9;

Лк 8:30), ассоциируемом с переносным значением легиона, а о прямом значении слова — об основной организационной и тактической единице Римской ар мии. Иными словами, стая ласточек представлена как упорядо ченное множество, соблюдающее в полете определенный строй, причем такая конфигурация стаи не является естественной, при сущей данному виду птиц по природе, но каузирована субъектом:

«Мы в легионы боевые/Связали ласточек... » Мандельштам возвращается к «милитаризованным» ласточкам 1918 года в «Разговоре о Данте» (1933, изд. 1967) в связи с «птичьими сравнениями» в «Комедии»: «Дантовские сравнения никогда не бывают описательны, то есть чисто изобразительны.

Они всегда преследуют конкретную задачу дать внутренний образ структуры, или тяги. Возьмем обширнейшую группу „птичьих“ сравнений — все эти тянущиеся караваны то журавлей, то гра чей, то классические военные фаланги ласточек, то неспособное к латинскому строю анархически беспорядочное воронье, — эта группа развернутых сравнений всегда соответствует инстинкту паломничества, путешествия, колонизации, переселения» [Ман дельштам 1967: 20–21]. Приведенную цитату можно понять так, что «классические военные фаланги ласточек» — это дантовский образ, однако это не так. Собственно военных метафор приме нительно к птицам в «Комедии» нет вообще, поскольку идея во енной упорядоченности заложена в самой семантике (и этимоло гии) слова schiera, которое означает ‘ряд, шеренга, строй’, а также ‘толпа’, ‘стая’. Итал. schiera восходит к ст.-фр. eschiere (прованс.

esquiera), которое, в свою очередь, заимствовано из военного лек сикона франков (skara);

во французском эпосе оно встречается только в военных контекстах. Его точным русским соответствием является полк (ср. итальянский перевод названия «Слова о полку Игореве» — ‘Canto della schiera di Igor’).

Заимствованное слово schiera в итальянском языке стало аб солютно нейтральным в том смысле, что оно применимо к любо му однородному множеству одушевленных предметов и не несет в себе никаких отрицательных коннотаций, этим словом Данте обозначает рой пчел (Par. XXXI, 7), коричневую цепочку мура вьев (Purg. XXVI, 34), вереницу душ (Inf. XV, 16), толпу людей (Inf. II, 105) и стаю птиц. Например, стаю журавлей, обозначен ных поэтическим словом auge(ll)i: Come li augei che vernan lungo ’l Nilo,/alcuna volta in aere fanno schiera,/poi volan pi a fretta e vanno in filo (Purg. XXIV, 64–66) — ‘Как птицы, которые зимуют вдоль Нила, вдруг разом сбиваются в небе стаей, а потом, поспе шая, вытягиваются в одну линию’.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.