WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

« — Материалы Между народной конференции, посвященной 100-летию со дня рож дения Соломона Давидовича Кацнельсона (27–30 ноября 2007 г.). СПб.: ...»

-- [ Страница 2 ] --

лтш. ‘das einmalige Speien’;

o-ступень, возможно, в авест. ‘Speichel, Schleim’ (<* < *, с потерей глайда в долгом дифтон ге);

нулевая ступень: др.-инд. ‘gespuckt, gespien’;

лат. n. ‘плевок’;

также в презентных основах: греч. ‘spucke’;

лат. ;

герм. * (др.-исл. ;

вост.-фриз. ‘spucken, sprhen’, ср. нидерл. ‘spucken, speien’);

нулевая ступень в гетеросиллабической позиции: др.-инд. ‘spuckt, speit aus’;

герм. * (гот. ;

др.-англ. др.-сакс. др.-в.-нем., ) Pok. 999–,, 1000.

2. герм. * ‘шить’ < * (гот., др.-исл., др. англ., др.-в.-нем. ) : лтш., praes. 1.sg. (плав ная интонация указывает на неподвижную а.п.);

слав. praes.sg. 1.

*, 3. * (<* );

inf. * (<* ) (а.п. a).

и.-е. корень * /* (в ларингалистической интерпретации: * /* ): полная ступень первой основы: др.-инд.

‘das Nhen, die Naht’, — полная ступень второй основы: др.-инд.

, m. ‘Sack’ (Lex.);

нов.-перс. ‘Satteldecke’ (<* ), — и, возможно, в герм. * (др.-исл. m. ‘Saum, Naht’;

др.-англ.

др.-фриз., ср.-н.-нем., др.-в.-нем. );

нулевая ступень:

, др.-инд. ‘genht’;

лат. ;

лит., лтш., русск., f. n. др.-инд. ‘Faden’;

лат. ‘Ahle’ (<*, ;

др.-в.-нем. ‘Ahle’ (<* слав. * (русск. );

);

, укр. болг. схрв. словен. ;

чеш., слвц., ;

,, польск., в.-луж., н.-луж., полаб. );

нулевая сту пень в гетеросиллабической позиции: др.-инд. ‘das Nhen, die Naht’, ‘nht’, гот. Pok. 915–916;

WH 631–632;

Orel 320;

Holthausen AEEW 287;

Фасмер IV, 438;

Mayrhofer III, 477–478.

3. герм. * ‘сеять’ < * (гот., др.-исл. др.-сакс.

,, др.-в.-нем., др.-англ. : лит.,,, ) praes. 1.sg., praet. 1.sg., лтш., praes. 1.sg. (плав ная интонация указывает на неподвижную а.п.);

слав. praes.sg. 1.

*, 3. * (<* );

inf. * (<* ) (а.п. a).

и.-е. корень * /* ( )- (в ларингалистической интерпретации: * /* ( ) ): полная ступень: лат. ‘Same’;

герм. * (др.-сакс., др.-в.-нем. );

лит. pl., диал.

вост.-лит. ‘Leinsamen, Leinsaat’ (1 3);

слав. * (др.-русск.

gen.sg. Чуд. 673, 1043, 1391, loc.sg. Чуд. 603, acc.pl. В 64 [ИАСИМ 182];

ср.-болг. gen.sg. Зогр. Д136а, nom.-acc.pl. Зогр. Б51б, | dat. pl. Б56а;

схрв. словен.

, чеш. слвц. [KSSJ 397], польск. диал. малопольск. ;

, [Kuca a 60]);

др.-ирл. ‘Same’, валл. ‘Same, Nachkommenschaft’;

лит.

‘Aussaat, Beisaat’;

лтш. ‘das Sen, das beste Feld, die Saat’;

словен. ‘das Sen’;

нулевая ступень: лат. ‘Gest’, n.pl.

‘Saaten’;

валл. ‘Same’ и лит. диал. ‘leicht anzusen, saatenreich, fruchtbar, ergiebig, reichlich’ Pok. 889–891;

Orel 328;

Fraenk. II, 774, 778–779, 756;

WH II, 522.

4. герм. * ‘веять’ < * (гот., др.-в.-нем.,, др.-фриз., ср.-нидерл., др.-англ. : слав.

) praes.sg. 1. *, 3. * (<* );

inf. * (<* ) (а.п. a).

и.-е. корень * /* (в ларингалистиче ской интерпретации: * /* ): полная ступень в др.-инд.

, авест. ‘weht’;

греч. ‘weht’;

др.-инд. ‘weht’;

авест.

‘verlscht’;

герм. * ;

слав. praes.sg. 1. *, 3. * (<* );

др.-инд. ‘ветер’, авест. ‘Wind, Luft’;

лит. ‘Wind’, лтш. ‘Wind’;

вост.-лит. ‘вихрь’;

лтш.,, ‘вихрь’ (<* ) Mhl.-Endz. IV 525, 671;

слав. * ‘вихрь’ (<* );

нулевая ступень: слав. * ‘веять’ (русск. диал. ‘(об огне) полыхать’, ‘завеять, занести снегом, песком’;

возмож но, чеш. ‘веять’), слав. * ‘буря’ (русск. диал. ‘метель, буран’;

ст.-слав. ‘буря’);

лит. ‘Sturm(wind)’, прусск. ‘Wind’ (ср. др.-лтш. * [в тексте: ] Ev. ‘Sturm’]) Pok. 81–84;

Feist 541–542;

Фасмер I, 306, 310, 324;

Fraenk. II, 1237–1238, 1243–1244.

5. герм. * ‘удаваться’ (др.-англ. ‘Erfolg haben, gedeihen, glcken’, др.-в.-нем., sw.V. ‘vonstatten gehen, gelingen’) : лтш., praes.sg. 1. ‘vermgen, knnen’ (плавная интонация указывает на неподвижную а.п.);

слав.

praes.sg. 1. *, 3. * (<* );

inf. * (<* ) ‘поспевать’ (а.п. a) Beitr. 11, 61 ff.

и.-е. корень * /* (в ларингалисти ческой интерпретации: * /* ): полная ступень: др.-инд.

‘wird feist, nimmt zu’;

герм. * adj. (гот. comp.

‘spterer’;

ср.-нидерл., др.-в.-нем. ‘spt’);

нулевая ступень:

др.-инд. ‘feist’;

герм. * (др.-исл. ‘sparsam, karg’;

др.-англ. ‘sparsam’;

др.-в.-нем. ‘sparsam, knapp’;

слав. * (русск. схрв. ‘lang dauernd’;

чеш. ‘ergiebig, ausgiebig;

;

sparsam, sprlich’) Pok. 983–984;

Orel 364, 362;

Holthausen AEEW 307– 308, 312;

Mayrhofer III, 541–542;

Mayrhofer EWA II, 776–777.

6. герм. * (др.-англ. ‘to boast’): слав. praes.sg. 1.

*, 3. * (русск. диал. praes.sg. 1. 2. укр.

,, praes.sg. 1. 2. болг. praes.sg. 1. 2. схрв.

, ;

,, praes.sg. 1. ст.-хорв. XVII в. [Ю. Крижанич] praes.sg. 1.

,,, Гр. 199;

словен. [Валявец] Rad 67: 70, закономерный переход рефлекса акута в «новый циркумфлекс»;

[SSKJ], praes.sg. 1. ;

, praes.sg. 1. — мор фологически перестроенные формы, но сохраняющие рефлексы старого акцентного типа;

ошибочно указание Plet. относитель но акцентовки форм презенса:,, ) Orel 51;

Дыбо 2000: 292;

Фасмер I, 140.

и.-е. корень * /* (в ларингалистиче ской интерпретации: * /* ): полная ступень: др.-инд. f.‘Versammlung’ (‘colloquium’ Edgerton KZ. 46, 173 ff.);

греч., дор. ‘sage’, f., дор. ‘Kunde, Ruf, Offenbarung’;

лат.

< *,, ‘spreche’, f. ‘Gerede, Gercht, berlieferung’;

o-ступень: греч. ‘Stimme’;

нулевая ступень: греч.

f. ‘Gercht’, ‘Sprache, Rede, Bechauptung, Anzeige’;

армян.

, gen.sg. ‘Wort, Ausdruck’ < * ;

* в лат. ‘ffentlich erklren, zugeben’;

позиция рассечения корня -n-инфиксом (тест девятого класса): др.-инд. ‘spricht, tnt’, тематизация основы класса * < * (в ларингалистической интерпретации: < * );

ожидание в этом случае в корне рефлекса и.-е. связано с непоследовательностью в принятии анализа де Соссюра Orel 51;

Frisk II, 1009–1010, 1058–1059;

WH I, 437–438, 450–451, 462–463, 525–526;

Mayrhofer II, 469–470;

Mayrhofer III, 433–434;

Mayrhofer EWA II, 244, 701;

Pok. 105–106.

7. герм. * ‘знать’ (др.-исл. ‘kann’;

др.-англ. ‘wissen, erkennen’, др.-в.-нем. ‘kennen’) : слав. praes.sg. 1.

*, 3. * (<* );

inf. * (<* ) (а.п. a);

при praes.sg. 1. *, 3. * (< * );

inf. * (<* ) (а.п. c) (двойственность корня прослеживается и на другом материале) Holthausen AEEW 54.

и.-е. корень * /* (в ларингалистической интерпретации: * /* ): полная ступень в тох. A ‘знать’, ‘kennen’;

o-ступень: др.-перс. в ‘du sollst merken’, греч.

эпидавр. ‘erkennen, kennenlernen’, лат. ‘erkenne’;

др.-инд.

‘bekannt’;

греч. ‘bekannt’;

лат. * (в, и в, ;

< * );

нулевая ступень: гальск.,, др.-ирл. ‘gewohnt, bekannt’ < * ;

герм. * (гот. ‘bekannt’;

др.-исл., ‘bekannt, kundig’;

др.-англ.

‘kund, bekannt, offenbar, sicher;

ausgezeichnet;

freundlich, verwandt’, др.-фриз. ‘kund, bekannt’, др.-сакс. ‘bekannt’, др.-в.-нем. ‘bekannt, kund;

verwandt’), * (гот. ‘unbekannt’;

др.-исл.

‘unbekannt’;

др.-англ. ‘unknown, uncertain, strange, terrible’, ср.-нидерл. ‘onbekend aan, onbekend met’, др.-в.-нем. ‘unbekannt’);

лит. ‘bekannt’, лтш. ‘знакомый’ < * ;

ну левая ступень c инфиксным рассечением (тест 9 класса): авест., афг. ‘unterscheidet, erkennt’;

др.-ирл. ;

лит.,, praes. 1.sg. ‘kennen, wissen’ < * Orel 224;

Pok. 376–378.

8. герм. * (др.-исл. schw. V. ‘to pluck the wool off sheep’, ‘Wolle abpflcken’) слав. praes. 1.sg. *, 3.sg. * [русск. диал. praes. 3.sg. ‘насыпает’ (селигеро-торжокские говоры, Селижаровский р-н, д. Дубровки, запись С. Л. Николае ва, диалект, сохраняющий а.п. c глагола * );

ср.-болг. вост.

praes. 3.sg. Пс. Кипр. 85б, Нор. пс. 155б9 (тек сты, относящиеся к диалектам, в которых сохраняется различие акцентных типов в глаголах с корнями на -i-), болг. диал. банат.

(северо-восточный болгарский говор, не входящий в зону нейтрализации акцентных противопоставлений у глаголов с кор нями на -i- и сохраняющий а.п. c глагола * ), болг. диал.

(Wysoka),, (Suche) (Орешник, фракийские пересе ленцы), (26) (юго-восточные болгарские говоры, не, входящие в зону нейтрализации акцентных противопоставлений у глаголов с корнями на -i-);

словен. (Plet., Valj. Rad 67: и др. источники)] Orel 309;

Дыбо 2000, 278;

Dybo BSA p. 321– 322;

Pok. 868.

и.-е. корень * /* (в ларингалистиче ской интерпретации: * /* ): полная ступень в гетеросилла бической позиции в лит. ‘nach einer berschwemmung auf einer Wiese zurckgelassenes Geschiebe’ = лтш. Ln., Selg., Wandsen, Dond., Kandau, Kurs., Arrasch, Ruj. *‘Rckstand nach berschwemmung auf Wiesen’ ‘stinkendes, eisenhaltiges Wasser, eine solches Wasser enthaltende sumpfige Stelle’;

нулевая ступень в таутосиллабической по зиции в лат. f. ‘вырытое’, n. ‘заступ, лопата’, в современных романских языках отражается только краткостный вариант, см. Meyer Lbke 618;

нулевая ступень в гетеросиллабической позиции: слав. *, gen.sg. * > * < * (русск. диал. ров, gen.sg. укр. га, лицк. сан. Черн., gen. rva, pl. покут. Печ., gen.

,, pl. — а.п. d;

подольск., gen.sg. схрв. литер., ;

, gen.sg. — а.п. d или c, диал. Ю. Бараня gen. * 382, 451,, instr. * pl. * 382 — а.п. b;

а.п. b и d, см. ОСА Словарь I,, 267–269);

лит. ‘Straengraben’ Pok. 868–869.

9. герм. * (ср.-н.-нем. ‘быть в тягость, мучить, раздра жать’, ср.-нидерл., ‘отягощать, быть в тягость, мучить, причинять боль’, др.-в.-нем., ‘Mhe machen, bemhen, beunruhigen, bedrngen’) : слав. *, praes.sg. 1. * 3. *, ‘утомлять, доставлять страдания, отягощать’ [русск. просторечн. и ди ал. (Даль) ‘морить, мучить, изнурять, утомлять;

истязать, томить, истомлять’, маяться ‘заниматься утомительной, изнурительной работой;

мучиться, испытывать тоску, томление, боль’;

болг. ‘медлить, задер живать, отвлекать от занятий’, ‘терять время;

кружиться;

маять ся’;

схрв., praes. 1.sg. ‘выматывать, мучить, задерживать’, ‘маяться, мучиться, задерживаться’] Orel 274.

и.-е. корень * /* (в ларингалистической интерпретации: * /* или * /* ): полная ступень в греч. ‘Anstrengung, Mhe’, adj. ‘ermattet, erschpft’;

лат.

f. ‘Masse;

Last, Schwere;

Mhe’;

нулевая ступень: греч. adj. ‘unermdlich’, гомер. adv. ‘unaufhrlich, unermdlich’ По дробный анализ корня и его ностратических соответствий дан мной в В.М.Иллич-Свитыч. Опыт сравнения ностратических языков. М., 1984, с. 48–52;

см. также: Pok. 746;

Orel 274;

WH II, 101–102;

Frisk I, 95, II, 250, 282, 283.

10. герм. * * < * * (др.-исл. ‘verfaulen lassen’ др.-исл. part. ‘verfault, rott’, ср. также др.-исл. ‘faulen’) лтш., praes. 1.sg., praet. 1.sg. intr. ‘faulen, modern’ (плавная интонация указывает на неподвижную а.п.);

лит., praes. 1.sg. (т. е. ), и, praet. 1.sg. ‘гнить;

тлеть, разлагаться’.

и.-е. корень * /* (в ларингалисти ческой интерпретации: * /* ): полная ступень в авест.

f. ‘Fulnis, Verwesung’ (Bartholomae 849) и в лит. ‘verfaultes, morsches Holz’, pl. ‘Sgespne’;

лтш. ‘moderndes, vermodertes Stck Holz’ (значение лит. pl. указывает на контамина цию с корнем * ‘толочь, резать, пилить’ [Pok. 827: * ], лтш.

из * в результате диссимиляции);

o-ступень: др.-исл. ‘verfaulen lassen’ < * ;

нулевая ступень: др.-инд. ‘wird faul, stinkt’, m., n. ‘Eiterung, Ausflu, Eiter’, ‘faul, stinkend’;

авест. f. ‘Fulnis, Verwesung’ (Bartholomae 909);

греч. ‘mache faulen’;

лат. ‘faule’;

нулевая ступень в гетеросиллабиче, ской позиции: греч., n. ‘Eiter’ < * ;

лит. ‘faulbar, verwestlich’, pl. ‘перегной, гумус’ Pok. 848–849;

Mayrhofer II, 322, 321;

Orel 121.

11. ? герм. * (др.-в.-нем. ‘to warm (with a compress)’ :

слав. * ‘to warm’, praes.sg. 1. * 3. * Kluge-Seebold 73.

, и.-е. корень * /* (в ларингалистиче ской интерпретации: * /* ): полная ступень в слав. * ‘to warm’, praes.sg. 1. * Pok. 493–495;

Kluge-Seebold 73;

Orel 44.

0. В центре нашего внимания будет проблема типологии син таксических связей. Цель доклада, однако, — попытка обосновать представление о двух базовых механизмах образования не только синтаксических, но вообще языковых структур.

1. На сегодняшний день в русистике (как минимум) отсут ствует целостная и последовательная типология синтаксических связей. Детально разработаны отдельные фрагменты: типология связей внутри подчинительных словосочетаний, сочиненных ря дов, сложного предложения. Однако, во-первых, эти фрагменты не складываются в единое учение, поскольку построены на разных основаниях;

во-вторых, они не охватывают реального многообра зия связей. Во многих случаях дать однозначный ответ на вопрос о типе связи или невозможно, или, по меньшей мере, затрудни тельно (ср. связи внутри бессоюзного однородного ряда, между компонентами многочленного сказуемого, между компонентами некоординированной предикативной группы, между детерминан том и предикативной группой и др.).

Между тем построение единой теории синтаксических связей представляется все-таки возможным — при том условии, что од но из средств связи, которое обычно, в силу очевидной данности, во внимание не принимается, подвергается существенному пере осмыслению.

2. Если исходить из того, что синтаксическая связь (в отличие от отношения) есть нечто, обязательно имеющее то или иное про явление, выражение, то есть положить во главу угла формально синтаксический критерий, — то в многообразии синтаксических построений и связей можно будет ясно видеть оппозицию, про низывающую все это многообразие. Обозначим ее — в рабочем порядке — как оппозицию коннексии и иннексии. Под первой подразумевается синтаксическая связь, основанная на юкстапо зиции, простом соположении компонентов;

под второй — связь, предполагающая элемент проникновения одного компонента в другой или их взаимного проникновения.

В обоих случаях результатом установления связи оказывается интеграция элементов, которым тем самым придается статус ком понентов интегрированного целого, но принципиально различны сами пути.

( лат. con ‘с, со’ и necto, nexum ‘вязать, связы вать’) — это в известном смысле механическое совмещение эле ментов: придание им статуса компонентов интегрированного це лого никак не сказывается на их форме, структуре, семантике, а само интегрированное целое в структурном отношении представ ляет собой, грубо говоря, сумму компонентов, и если подвергнуть его «обратному расчленению», то и получим исходные элементы, без какого бы то ни было остатка. Принцип свободного сополо жения компонентов — ведущий принцип коннективного синтакси са. Конструкции такого вида будем называть коннективными, или консинтаксическими, в противоположность конструкциям с иннексией — иннективным, или инсинтаксическим. Примерами консинтаксических конструкций могут служить словосочетание с примыкающим приложением в им. п., конструкция с прямой ре чью, бессоюзный однородный ряд, бессоюзные сложные предло жения открытой структуры с отношениями «чистой» одновремен ности или последовательности.

( лат. in ‘в’) — это такое соединение элементов конструкции, при котором в их форме, структуре, семантике про исходят известные изменения с целью приспособить, «приладить» один элемент к другому, «состыковать» их, если прибегнуть к сто лярной метафоре, по принципу «паз + шип» или «паз + скрепа + паз». В иннективных конструкциях происходит (взаимное) про никновение одного элемента в другой (ср. взаимное воздействие подлежащего и сказуемого в прототипическом глагольном пред ложении) и/или возникает специализированное средство связи, самим фактом своего существования уже оказывающее воздей ствие на оба соединяемых компонента (ср. предложные и союзные конструкции). При попытке «обратного» расчленения иннективной конструкции неизбежен отрицательный эффект: возникает «оста ток», или деформируются компоненты, или утрачивается некото рый элемент смысла. Примерами инсинтаксических конструкций могут служить словосочетания с управлением и согласованием, конструкции с причастными и деепричастными оборотами, союз ные сложные предложения (в том числе и конструкция с косвен ной речью).

3. Два базовых типа синтаксической связи вполне соответству ют и двум типам фонологических конструкций, послуживших в глубокой древности первым шагом к созданию многоуровнево организованных семиотических систем, какими являются совре менные естественные языки: первым типом является привычная нам последовательность фонем в составе слога (ср. коннективный принцип образования синтаксических соединений), второй, менее очевидный для носителей, скажем, русского языка, но существу ющий, тем не менее, и в нем, — одновременное произнесение, то есть наложение, двух звуков, соответствующих разным фонемам и воспринимаемых как говорящим, так и слушающим как после довательность, с сопутствующим неизбежным «проникновением» одной фонемы в другую и наложением реально артикулируемых признаков друг на друга (ср. иннективный принцип). Существо вание и функционирование второго принципа экспериментально доказано по отношению не только к «экзотическим» языкам, но и к русскому языку (см. [Иванов 2004: 18]). О реальности и жи вом характере второго из названных принципов в современных языках могут свидетельствовать как случаи сложного восприя тия незнакомой фонемы с последующей передачей ее сочетани ем двух звуков, соответствующих двум различаемым в данном языке фонемам, так и случаи замены двухфонемного сочетания одной фонемой, передаваемой, соответственно, одним звуком (ср.

рус. диал. [хв] вместо [ф] и обратный процесс: [хв]илосо[хв]ия, [ф]атит вм. хватит;

ср. также актуальное для современного разговорного немецкого [niks] вместо стандартного nichts [nixts]).

Восприятие слога как единой структуры, пришедшее, согласно со временным историческим представлениям, на смену пошаговому, пофонемному восприятию и произнесению слога (?) и слова (та кое восприятие и произнесение относят к эпохе не позднее перио да распада праиндоевропейского языкового единства;

см. об этом, в частности: [Ремнева 2005]), привело к возможности «связыва ния» звуков (ср. иннективный принцип) и их взаимного влияния и даже проникновения, результатом чего и явились, как известно, многочисленные процессы упрощения групп согласных, палатали заций, перестановки плавных, аблаута и др., — процессы, которые, в конечном счете, определили облик современных индоевропей ских языков.

Идея параллели между фонетическими и синтаксическими про цессами отнюдь не беспрецедентна. Известны, например, рабо ты по структуре слога, в которых последняя рассматривается как аналог синтаксических фразовых структур ([Levin 1985];

см. об этом также [Fry 2000: 20–25]).

Развитие языковых структур, исходя из сделанных предполо жений, предстает как результат постоянного взаимодействия двух базовых структурных принципов: коннективного и иннективного.

Иванов Вяч.Вс. Лингвистика третьего тысячелетия: Вопросы к будуще му. М., 2004.

Ремнева М.Л. Старославянский язык. М., 2005.

Fry C. Phonologie des Deutschen: Eine optimalittstheoretische Einfh rung. Kapitel 7. Potsdam, 2000.

Levin J. A metrical theory of syllabicity. Doctoral dissertation. MIT, 1985.

Попытки создать критерии для классификации категории рода предпринимались в истории грамматикографии бесчисленное чис ло раз, хотя, как отмечает С.Д.Кацнельсон, каковы бы ни были основания семантической классификации морфологической кате гории рода, «повсюду она проводится непоследовательно и сбив чиво. Отнесение существительных к тому или иному роду или классу остается сплошь и рядом немотивированным» [Кацнельсон 1972: 22]. Рассмотрение взглядов грамматистов — членов «Плодо носного общества» (лингвистического общества, возглавляемого с 1617 по 1650 г. князем Людвигом Ангальтским) на категорию рода позволит определить их отношение к рационалистической универсальной грамматике XVII в.

В научной литературе часто утверждают, что грамматика Гвейнца 1641 г. «Deutscher Sprachlehre Entwurf» многое заим ствовала из грамматик В.Ратке, в частности из его рационалисти ческой «Allgemeine Sprachlehre» 1619 г. (далее Spl) (см. [Jellinek 1913: 123;

Conermann 2006: 397]). Свои более поздние работы Ратке не опубликовал. Нет уверенности, что Ратке ознакомил Гвейнца со своей грамматикой «Wortschickungslehr» 1630 г. (да лее Wsl), которая сохранилась лишь частично. Она обрывается как раз при изложении правил рода. Что касается грамматики Ратке Wsl и сочинения Гвейнца, то здесь можно скорее говорить о концептуальном параллелизме в изложении материала.

На то, что Гвейнц во время работы над своим сочинением ис пользовал не только грамматики Ратке, но и другие в качестве образца, указывает тот факт, что совпадает только половина ил люстрирующих правила рода примеров из Wsl. Это касается как рукописи сочинения Гвейнца 1638 г. (123 имени из 254), так и печатного издания (208 имен из 425). Из немецких грамматик то го времени грамматика С.Риттера 1616 г. «Grammatica germanica nova» содержит самый подробный список примеров. Большинство примеров Риттера можно встретить у Гвейнца.

В ходе работы над рукописью, как показывают исправления и дополнения в рукописи, проявляется тенденция избегать тер минов В.Ратке. Так, в рукописи для среднего рода используется термин unbenamt из грамматики К.Хельвига 1619 г. Однако пред лагаемый в надписанном исправлении термин Ратке keinerlei не учитывается в печатном издании 1641 г., где снова стоит термин Хельвига unbenamt.

В рукописи и в печатном издании К. Гвейнц проводит в гла ве «О роде имен существительных по их значению» подробное подразделение родов и устанавливает большое число семанти ческих лексических групп мужского, женского и среднего рода, как это встречается, например, у С. Риттера или в грамматике «Philipporamea» (Regula vulgaris). Однако такое подразделение отсутствует во всех грамматиках Ратке, который дает только об щую семантическую дефиницию каждому роду.

В отличие от рукописи, где Гвейнц пытается группировать по родам только существительные с характерными суффиксами, в печатном издании в главе «О роде существительных и прилага тельных, исходя из окончания» Гвейнц определяет род существи тельных в первых трех правилах по окончаниям слов, а затем вслед за Риттером дает список слов, располагая их по принципу обратного словаря, но без учета конечных гласных. У Ратке в Spl отсутствуют формальные характеристики рода, а также и приме ры. Грамматика Гвейнца содержит много примеров и замечаний, которые учитывают особенности немецкого языка.

Грамматика С.Риттера, предусматривавшая использование су ществующих форм, соответствовала ориентации Гвейнца на язы ковое употребление. Для него и князя Людвига образцом явля лось мейссенское наречие. Об этом как раз велась дискуссия с Ю.Г.Шоттелем и Г.Ф.Гарсдерфером, «которые ориентировались не на языковое употребление в определенном регионе, а на принци пы регулярности, которые заложены в самом языке» [Gardt 1999:

128].

Анализ «Очерка немецкой грамматики» показывает, что К.Гвейнцу не принадлежит создание собственной методологии в изложении немецкой грамматики, многое он заимствует из грам матик своих предшественников. Но на примере его грамматик можно обнаружить различные направления развития граммати ческой мысли в Германии, механически наложившиеся друг на друга вследствие стремления автора максимально использовать предыдущий и, с его точки зрения, подходящий грамматический материал. С одной стороны, это семантико-дедуктивный подход в описании грамматических явлений, поддерживаемый авторитетом латинской грамматики Ф.Меланхтона, а в начале XVII в. рацио налистической грамматикой В.Ратке Spl, с другой — эмпирическое направление, которое проявилось не только в подчеркивании спе цифики немецкого языка, его узуса, но в значительной степени в использовании принципов организации грамматического строя немецкого языка, в частности, в использовании дихотомий П.Ра муса.

Благодаря грамматикам П.Рамуса эмпирический метод написа ния грамматик был распространен в Германии уже в конце XVI в.

Именно П. Рамус проводит свою классификацию строго бинарно (дихотомически) и опирается при этом в первую очередь на фор мальные критерии;

семантические критерии используются только тогда, когда формальные критерии кажутся исчерпанными. Ком бинирование двух различных методов в изложении грамматиче ского материала можно объяснять мнением последователей Ме ланхтона и Рамуса, что оба метода отлично дополняют друг дру га. В это время в Германии появляются эклектические грамматики латинского языка «Philipporamea».

К. Гвейнц открывает в немецкой грамматике традицию, кото рая принимается более поздними грамматистами и продолжается до сегодняшнего дня. В частности, Ю. Г. Шоттель использовал грамматику К.Гвейнца при составлении своего сочинения 1641 г.

«Teutsche Sprachkunst».

Сравнение рукописи и печатного издания грамматики К.Гвейн ца показывает, что он все больше удаляется от рационалистиче ской «Общей грамматики» В.Ратке и занимает позиции, которые были близки эклектической грамматике «Philipporamea», которая учитывала как рационалистические, так и формальные, опираю щиеся на употребление, критерии в написании грамматики. По этой причине возникла дискуссия между К. Гвейнцем и князем Людвигом, которые брали за основу хорошее употребление, и Ю. Г. Шоттелем и Г. Ф. Гарсдерфером, которые аппелировали к идеализированной системе языка. До тех пор, пока среди грам матик первой половины XVII столетия не будут найдены более надежные источники, следует рассматривать сочинение С. Рит тера «Grammatica Germanica Nova» как один из важных, ранее недостаточно признанных, источников грамматики Гвейнца.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

Conermann K. (Hrsg.) Briefe der Fruchtbringenden Gesellschaft und Beila gen: Die Zeit Frst Ludwigs von Anhalt-Kthen 1617–1650. Vierter Band 1637–1638. Tbingen. 2006.

Gardt A. Geschichte der Sprachwissenschaft in Deutschland. Berlin;

New York, 1999.

Jellinek M.H. Geschichte der neuhochdeutschen Grammatik von den Anfn gen bis auf Adelung. 1. Halbband. Heidelberg, 1913.

Грамматика сравнима с айсбергом, большая часть которого скрыта под водой.

С.Д.Кацнельсон Среди сложноподчиненных предложений с придаточными вре менными в русском языке особо выделяются предложения с сою зами предшествования прежде чем, перед тем как и до того как.

В последнее время эти предложения стали привлекать внимание и психолингвистов. Так, согласно проведенным экспериментам, но сители русского языка испытывают наибольшие затруднения в по нимании предложений с союзом перед тем как в середине пред ложения типа (1) Катя позвонит папе, перед тем как пойдет в магазин, что является прямой противоположностью результатам, полученным для английского языка. Англоговорящие испытуемые намного лучше понимают предложения типа: (2) He jumped the gate before he patted the dog, чем предложения типа (3) After he jumped the gate, he patted the dog [Федорова 2005: 44].

Как объяснить парадоксальность того, что предложения типа (1) с иконическим порядком следования событий трудны для по нимания в русском языке? На наш взгляд, сопоставительный ана лиз языков, направленный на изучение различных способов коди рования последовательности событий во времени, может внести некоторый вклад и в объяснение когнитивных механизмов.

В докладе будет представлен фрагмент такого анализа на при мере шведского союза предшествования innan (англ. before) и его наиболее частотных русских соответствий.

Частотности употребления анализируемых языковых единиц в сопоставляемых языках уделяется особое внимание. Полученные результаты сравниваются с ранее проведенным подобным исследо ванием для русского и английского языков [Барентсен, Пупынин 1999]. Так, анализируя два корпуса текстов художественной ли тературы английского и русского языков, насчитывающих по мил лиону слов каждый, А. Барентсен и Ю. Пупынин отмечают, что «союзы till/untill и before используются в текстах художествен ной литературы намного чаще (более чем в два раза), чем их непосредственные русские соответствия» [там же: 109]. К соот ветствиям английских союзов авторы относят союзы прежде чем, перед тем как, до того как, раньше чем, пока не и пока. Если же обратиться более конкретно к указанным в статье О.В.Федоро вой союзам, то союз before встретился в миллионном английском корпусе 469 раз, в то время как союз перед тем как в русском корпусе всего 22 раза, т.е. союз before употребляется более чем в 20 раз чаще, чем союз перед тем как.

Сходная картина наблюдается и при сопоставлении шведско го и русского языков. В анализируемом нами небольшом корпусе произведений шведской художественной литературы объемом в 360 тыс. слов союз innan, являющийся ближайшим эквивалентом английского before, встретился в 18 раз чаще, чем союз перед тем как в русском корпусе (275 соответственно 15).

На наш взгляд, статистические данные сопоставительного ис следования английского и русского языков подтверждают гипоте зу автора цитируемого выше эксперимента о том, что на понима ние тех или иных языковых конструкций влияет частотность их употребления в предыдущем опыте испытуемых. Частотность упо требления союза innan, участие в синтаксических конструкциях с большой степенью воспроизводимости дает основания выдвинуть гипотезу о том, что и понимание этих высказываний у носителей шведского языка будет составлять меньше трудностей, чем у но сителей русского языка в случае высказываний с союзом перед тем как.

Союз innan, встреченный в 5-ти проанализированных нами шведских романах, переводится на русский язык союзами пред шествования лишь в 42% процентах случаев. Это значит, что бо лее чем в половине случаев этому союзу соответствует какая-то другая языковая единица. Среди наиболее частотных русских со ответствий выделяются конструкции с предлогами перед и до и предикатными именами существительными (пример 1), а также высказывания, где союзу предшествования соответствует сочини тельный союз или бессоюзная связь в сочетании с различными лексическими показателями последовательности действий (при мер 2).

(1) Gudrun hade satt fram kaffebrd innan hon kte (Ekman).

CNJ она уехать: PRT Гудрун перед отъездом напекла булочек к кофе (пер. Ю.Гур мана).

Ср.: Гудрун, перед тем как уехать/перед тем как она уеха ла, напекла булочек к кофе.

(2) Mannen sg frgande p honom, innan han slog av motorn och hoppade ner (Mankell).

CNJ он выключить:PRT Водитель поглядел на него вопросительно, потом выключил двигатель и спрыгнул на землю (пер. С.Штерна).

Ср.: Водитель поглядел на него вопросительно, прежде чем/ перед тем как/до того как выключить двигатель и спрыг нуть на землю.

В докладе обсуждается таксисный статус этих конструкций в русском языке в связи с учением С.Д.Кацнельсона о «скрытой» и «явной» грамматике [Кацнельсон 2002: 78–94].

Барентсен А., Пупынин Ю. О союзах предшествования в русском и английском языках // Semantyka a konfrontacja jezykowa, 2, SOW, Warzawa, 1999.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Изд. 2-е. М., 2002.

Федорова О. В. ПЕРЕД или ПОСЛЕ: что проще? (Понимание сложно подчиненных предложений с придаточными времени) // Вопросы языкознания. 2005. №6.

Круг интересов С.Д.Кацнельсона был обширен. В него входила и тематика теории синтаксиса, вплоть до вопроса: «Относятся ли предложения к системе языка?» [Кацнельсон 2001: 609–615]. Это обстоятельство делает понятным и обращенность в данном случае к вопросу о соотнесенности предложения и словосочетания.

Включение в состав единиц синтаксиса предложения и слово сочетания, утвердившееся в русистике с момента выхода в свет академической «Грамматики русского языка» 1950 года, породи ло целый ряд более частных вопросов — в частности, вопрос о соотнесенности членов предложения и компонентов словосочета ния. В учебно-методической практике он решался достаточно при митивно: каждому компоненту словосочетания придавался и ста тус члена предложения, выбранного, соответственно, из традици онной триады второстепенных (определение, дополнение, обстоя тельство) и из главных членов предложения. Это противоречило, однако, тезису «Грамматики-50» о том, что «строительным мате риалом» предложения является словосочетание, предполагающе му, казалось бы, прямую ориентацию при анализе предложения на компонент словосочетания, если иметь в виду отношения, име ющиеся между подчиняющим и подчиненным словом: атрибутив ные отношения в словосочетаниях типа однозвучный колоколь чик должны переноситься в этом же качестве и в предложение, и термин «определение» становится при этом излишним. В ряде синтаксических концепций так и произошло.

Углубление же в теорию членов предложения породило, тем не менее, ряд новых синтаксических решений, связанных как с установлением грамматической иерархии внутри второстепенных членов, так и с расширением состава синтаксических единиц. В первом случае речь идет прежде всего о выделении так называе мых детерминантов (Н.Ю.Шведова, В.А.Белошапкова и др.), во втором — о присвоении статуса единицы синтаксиса словоформе (синтаксеме) (Г.А.Золотова). Оба эти нововведения, важные са ми по себе, открывали путь целому ряду других синтаксических идей, с одной стороны, но и рождали желание взглянуть на них более пристально (иногда пристрастно), с другой стороны.

Целесообразно было начать с уточнения статуса второстепен ного члена предложения. Представляется, что этот титул могут приобретать о т н ю д ь н е в с е к о м п о н е н т ы с л о в о с о ч е т а н и я (в связи с этим вспоминаются известные споры об определении, которое некоторые синтаксисты, не смущаясь, вы водили за пределы членов предложения). Однако «относиться» к членам предложения могут не только детерминанты, но и так на зываемые обособленные члены предложения (ведь в данном слу чае и можно обнаружить процесс перехода компонента словосоче тания в «повышенный» разряд члена предложения).

Что касается статуса «словоформы», то думается, что при надлежностью к единицам языка обладают лишь «свободные» и несвязанные словоформы, тем более, как правило, они по фор ме синтаксически наиболее специализированы (имеется в виду широкое использование предлогов: в понедельник, в четверг, в Москве, в Петербурге). Другие же «словоформы» вряд ли можно отнести к единицам языка — они выступают лишь как компонен ты другой языковой единицы — словосочетания и в этом качестве входят в состав предложения.

Кацнельсон С.Д. Категории языка и мышления. Из научного наследия.

М., 2001.

* Концепция развития речевого мышления С.Д.Кацнельсона ак туальна для тенденций современной лингвистики, направленных на выявление прототипических единиц и категорий. Неоднократ ное обращение ученого к вопросу о с о б ы т и й н о с т и как на чальной для всего развития категории (протокатегории), своего рода клеточке, или протомодели языкового строя, содержащей в себе все предпосылки дальнейшего развертывания в систему, при водит его к разработке идеи с и н к р е т а — начального «холо фрастического образования», соединяющего в себе событийность и ситуативность [2001: 293, 501]. По мысли С. Д. Кацнельсона, изначально первослова-синкреты распадаются на событийную и ситуативную стороны — событийный «центр», ядром которого яв ляется объект (инвариант), и нейтральный «фон».

Согласно холофрастическому подходу, возникновение частей речи и в целом развитие «категориального каркаса» речевого мышления является результатом эволюции синкретов — поступа тельного процесса, заключающегося в прогрессирующей диффе ренциации грамматических классов в речевом развитии. Рассмат ривая категориальную структуру синкретичных «прапонятий» и описывая процесс их расщепления,1 С. Д. Кацнельсон высказы вает чрезвычайно важное предположение о том, что синкреты в речи ребенка существуют не только на этапе однословных выска зываний, но и в дальнейшем, в значительной мере отличаясь от синкретов-«первослов». Вслед за ученым полагаем, что на этапе «многосинкретных» высказываний продолжается «отдифференци ровка полюсов», вторжение новых категорий и усложнение объ ективных и объективно-субъективных связей между синкретами.

Анализ современного корпуса детской речи2 подтверждает это предположение и обнаруживает следующие (в том числе более поздние) разновидности синкретов, представленные до определен ного момента слитыми воедино функционально-семантическими * Исследование осуществлено при содействии Фонда Президента РФ на под держку ведущих научных школ (грант НШ-6124.2006.6).

Это было сделано С.Д.Кацнельсоном по отношению к «холофраземам» и дву синкретным высказываниям (Госька тю-тю [гусь исчез];

Баба клеся [бабушка в кресле];

Сяньцик дюньду [зайчик (игрушка) за сундуком]) на материале дневни ковых наблюдений А.Н.Гвоздева.

Фонд данных детской речи (лаборатория детской речи при РГПУ им. А.И.Гер цена, отдел теории грамматики Института лингвистических исследований РАН).

микрополями: а) ‘согласие/несогласие — верификация’, б) ‘лока тивность (в широком смысле) — бытийность’, в) ‘субъектность — объектность’, г) ‘цель — причина’, д) ‘несогласие — отрицание’, е) ‘локативность — директивность’. Налицо с е м а н т и ч е с к и й тип синкретизма, получивший некоторое языковое выражение: в «где» соединяются статика и динамика: Взрослый (В.): Куда ты залезла? Ребенок (Р).: На столе (1.09), в «кто» — одушевлен ность и неодушевленность: Р.: Это кто? (о рамке от фотографии), в «зачем» — причина и цель: Р.: Зачем грязный носик? (2.02). Не возникает также и «конкуренции» между предполагаемыми в от вет на общий вопрос согласием/несогласием и верификацией, по скольку для ребенка важно другое: научиться отвечать на разные типы вопроса — общий и частный: В.: Красивая ляля? Р.: Няня!

[= кукла] (кивает головой) (1.01).

Обзор работ, посвященных онтогенезу русского глагола, поз воляет предположить существование синкретизма г р а м м а т и ч е с к и х категорий. Категории вида, времени и временной ло кализованности/нелокализованности (Н. В. Гагарина, Я. Э. Ахап кина), а также оптативность, долженствование и императивность (С.Н.Цейтлин) на определенном этапе речевого развития ребенка представлены нерасчлененно.

Большинство ранних синкретов двухмерно («двухполюсно»):

так проявляется принцип «попарного сближения предметов», гос подствующий на синкретической стадии онтогенеза [Кацнельсон 2001: 306]. Микрополя, входящие в синкрет, обычно принадле жат одному функционально-семантическому полю (в частности, модальности, локативности, обусловленности). Однако на более поздних этапах круг зарождающихся категорий может опреде ляться тремя постепенно поляризующимися и обособляющимися элементами. Один из таких синкретов (‘событийность — объектив ность — ситуативность’) С.Д.Кацнельсон выделяет на двусловном этапе [там же: 338, 357], к трехкомпонентным могут быть отне сены также грамматические синкреты.

Первоначальный языковой синкретизм обусловлен синкретиз мом мышления — особенностями когнитивного развития ребенка, а именно феноменом ц е н т р а ц и и.3 Мышление в синкрети ческих образах — первая из ступеней развития детских понятий (Л. С. Выготский). Синкретизм выражается в использовании ре бенком протоязыковых единиц (протосинтаксем и протопредложе ний) — единиц, функционирующих во «временной» языковой си стеме ребенка и предшествующих появлению нормативных. Од ним из типов протопредложений являются контаминированные В психологии под ц е н т р а ц и е й понимается бессознательная когнитивная позиция, при которой построение познавательного образа диктуется собственным субъективным состоянием или случайным элементом воспринимаемой ситуации.

конструкции: А кто это солдат приехал? (о моряке);

Это какой дед там делает? (о регулировщике).

Вытеснение протоязыковых единиц связано с целым рядом об стоятельств — с дальнейшей дифференциацией синкретов, с на коплением категориальных различий в осваиваемых ребенком по нятийных категориях, с пониманием и поиском новых форм — средств их языкового выражения. Иными словами, протоединицы покидают языковую систему ребенка в тот момент, когда уровень его когнитивного и речевого развития позволяет осуществлять бо лее сложную категоризацию действительности. Например, функ ционирование локативных протосинтаксем прекращается обычно в середине третьего года жизни. Разведение маркеров локатив ности и директивности совпадает с расширением семантического репертуара вопросов ребенка и с появлением практически всех типов интонационных конструкций (точнее, контуров) в его речи.

Показательно, что протоязыковые единицы, уступившие место нормативным в случае «отработанных» коммуникативных навы ков и привычных коммуникативных ситуаций, могут, тем не ме нее, все еще функционировать («задерживаться») в речевой про дукции ребенка. Причем это происходит не только в рамках эго центрической речи, но и при освоении нового коммуникативного умения, в частности, вопросительных реплик. Так, «где» может использоваться в значении директива «куда» (и реже наоборот):

Р.: Где делся папа? (2.07) или медиатива «на чем»: Р.: А дед где пошел? На машине, на экскаваторе (2.07);

в медиативном зна чении может использоваться и «предметная/объектная» синтаксе ма «что»: Р.: А ее что? В. (переспрашивает, уточняя семантику вопроса): Она на чем катается? На велосипеде (2.07).

Анализ современного корпуса данных детской речи позволяет предположить следующее направление в дифференциации синкре тов, дающих три самые ранние «абсолютные категории» — ‘пред метность’, ‘событийность’ и ‘признаковость’: ‘предметность’ субъект и объект, ‘признаковость’ качество и количество, ‘со бытийность’ предикат и его валентности. В последнем слу чае имеется в виду глагол, моделирующий высказывание и со держащий формальную и смысловую схему его развертывания, а также роли участвующих в событии объектов и сопутствую щие обстоятельства. Развитие речевого мышления совершается в двух направлениях: «вширь» — в сторону накопления синкретов и «вглубь» — в сторону «растущего уточнения объектов».

Кацнельсон С.Д. Категории языка и мышления: Из научного наследия.

М., 2001.

В последние десятилетия, особенно в связи с осмыслением фак тов хеттского языка, все глаголы в праиндоевропейском языке-ос нове стало принято делить на два класса, которые удобнее всего обозначить как спряжение на -mi и спряжение на -hi. Этой про блеме посвящена довольно обширная литература, начиная со ста тьи К.Уоткинза 1963 г. и заканчивая «Словарем индоевропейских глаголов» под ред. Г.Рикса. Немалый вклад в развитие этой тео рии внесли отечественные лингвисты. В частности, этой проблеме в значительной степени была посвящена докторская диссертация Вяч.Вс.Иванова 1981 г.

Чисто формальное противопоставление двух серий глагольных окончаний получило также вполне определенное семантическое наполнение. Так, удалось установить формальное сходство и за подозрить генетическое родство спряжения на -hi с формами пер фекта. При этом укоренилась точка зрения, согласно которой по пытки установить функциональные связи между медием эвентив ных глаголов и древними стативами являются пустопорожним и малоинтересным занятием (Зилер). Общность окончаний одной из серий с окончаниями перфекта наталкивает на мысль об изна чальном семантическом противопоставлении двух серий, что поз воляет надеяться найти семантический инвариант для каждого из типов спряжения.

На практике, однако, среди глаголов, относящихся к спряже нию на -mi или на -hi, в пределах презентной парадигмы семан тический инвариант обнаружить не удается. Таким образом, ос нования для деления глаголов на два класса остаются чрезмерно зыбкими. Используя сопоставление с флексией перфекта, можно попытаться говорить либо о результате, либо о результирующем состоянии, или просто о состоянии, когда речь идет о глаголах со значением ‘знать’, ‘ненавидеть’ и др. Исследования И. А. Пе рельмутера, особенно его монографии 1977 и 1995 гг., позволяют совершенно определенно говорить о том, что результативный пер фект с точки зрения семантической деривации не является исход ным. Противопоставление флексии перфекта аористному оконча нию -m, которое напрямую может быть соотнесено с обозначени ем действия, может отражать чрезвычайно древнее семантическое различие. Любопытно, далее, что существует распределение этих же окончаний между основами, передающими модальные оттенки:

оптатив оформляется при помощи окончаний спряжения на -mi, а в конъюнктиве используются окончания, свойственные древнему -hi спряжению.

Эта картина может показаться достаточно четкой и логичной, но, к сожалению, стоит нам перейти к рассмотрению конкретно го материала, как мы наталкиваемся на факты, противоречащие данной схеме.

Возьмем для примера глагол *H1es-mi ‘быть’, который должен был бы, по указанной логике, относиться к глаголам состояния, а не действия. Между тем, во всех известных нам индоевропейских языках этот глагол дольше и последовательнее других сохраняет принадлежность к -mi спряжению. Разумеется, при перестройке глагольной системы в ряде языков по аналогии возникают тема тические формы от этого глагола, однако, если не учитывать эти явно поздние и аналогические формы, фактически во всех индоев ропейских языках глагол «быть» спрягается, как другие глаголы на -mi. Приведем основные формы данного спряжения.

1 л. ед.ч. *H1s-mi (вед. smi, греч., лат. sum, гот. im, ст. слав. есмь, лит. es/esm, хетт. e-e-mi) 3 л. ед.ч. *H1s-ti (вед. sti, греч., лат. est, гот. ist, ст.-слав.

есть, лит. sti, хетт. e-e-zi) 1 л. мн.ч. *H1s-m (вед. smsi, греч., лат. sumus, гот. sijum, ст.-слав. есмы, лит. esme) 3 л. мн.ч. *H1s-e/o-nti (вед. snti, греч., лат. sunt, гот. sind, ст.-слав. с ть, лит. sti, хетт. e-e-zi) Как можно видеть, в парадигме глагола сохраняется архаиче ское противопоставление ед. и мн.ч., выраженное акцентно-абла утным способом. У нас нет оснований сомневаться в том, что фор мы именно этого глагола остаются во всех рассматриваемых язы ках предельно архаичными: не случайно в грамматиках каждого конкретного индоевропейского языка спряжение глагола «быть» попадает в разряд неправильных глаголов.

С другими глаголами дело обстоит сложнее, поскольку во всех индоевропейских языках происходил переход от -mi спряжения к спряжению на -hi и наоборот. Общая тенденция выглядит как развитие глагольной системы в направлении сохранения только одного из первоначальных типов. Такого рода изменения могут происходить даже в пределах одного языка: в древнегреческом языке эолийский диалект проводит унификацию в сторону пре обладания форм на -mi ( при обычном в других диалектах ), а дорийский диалект последовательно заменяет формы на с помощью форм на ( при обычном в других диа лектах ). Санскрит обобщил обе флексии в продуктивных парадигмах, создав флексию -mi. В других языках трудно от личить тематическую основу с флексией от удвоенной флексии, которая наблюдается в санскрите. Латинский язык, а также гер манские, сохраняют лишь формы, восходящие к спряжению на -hi.

В данный момент у нас нет ответа на вопрос о семантических ос нованиях формального деления глагольных основ на два класса.

Однако, как кажется, есть возможность взглянуть на проблему семантического инварианта с несколько другой стороны, обращая внимание на возможность сохранения в качестве семантическо го инварианта той флексии, которая отчетливо восстанавливается как характеризующая медиальные формы уже для праиндоевро пейского языкового состояния.

1 л. ед. ч. вед. bhre, греч., лат. sequor, хетт.

e-e-ha-ha-(ri) 3 л. ед.ч. вед. bharate, греч., лат. sequitur, хетт. e-a-(a-ri) 1 л. мн.ч. вед. bharmahe, греч. лат. sequimur, хетт.

, e-u-wa-a-ta(-ri).

3 л. мн. ч. вед. bhrante, греч., лат. sequuntur, хетт.

e-a-an-da(-ri).

Чередование, заметное при сопоставлении греческих ( ) и латинских (-ntur) форм, позволяет, в соответствии с тео риями последнего времени, отождествить конечные -r и -i как варианты показателей локатива и предполагать также, что перво начально сюда же могли попадать и формы на -n.

При разборе формы ед. ч. медия нетрудно видеть, что в фор ме окончания 1 л. содержатся элементы, совпадающие с теми, которые характеризуют древнейшие индоевропейские глагольные классы, а сама форма может рассматриваться как совокупность двух окончаний. Таким образом, мы имеем возможность противо поставить две формы:

*H1es — m — i «бытие/быть» «я» «здесь, сейчас» k’ei — m — H2 — i «лежать/расположение» «я» «мне» «здесь, сейчас» Как показывает глоссирование, 1 л. ед.ч. «я», выраженное кос венной основой местоимения, и «мне», выраженное с помощью Н2, которое не случайно входит в форму номинатива местоимения 1 л.

*H1eg’hoH2-m, «уживаются» вполне благополучно. Остается от крытым вопрос о правильности самого предложенного здесь глос сирования, однако семантически мы получаем достаточно осмыс ленное противопоставление:

-m как показатель 1 л., уже на заре индоевропеистики отож дествленное с местоименной основой 1 л., получает вполне прав доподобную интерпретацию.

-Н2, которому мы должны приписать действие, направленное на субъект (т. е. на 1 л. ед. ч.), заставляет увидеть здесь семан тическое противопоставление я : мне, при этом мы обнаружива ем отчетливое противопоставление форм *H1es-m-i «бытие (су ществование) мое» и *k’ei-m-H2-i «лежание мое мне». С точки зрения семантики вторая форма должна интерпретироваться как «а я себе лежу».

Данные примеры показательны, поскольку речь идет о двух исключительно древних корнях, имеющих в разных индоевропей ских языках надежные соответствия, не требующие уточнения семантического развития. В других окончаниях, относящихся ко 2-му и 3-му л. ед.ч., легко видеть активные формы (содержащие указание на лицо деятеля), расширенные дополнительной флек сией -o, по форме совпадающей с известным указательным место имением *е/о и, возможно, представляющей собой его отражение.

Характерно, что ни в одном из рассматриваемых языков для этих форм не сохранились противопоставления «мне : тебе : се бе», а для 1 л. «я : мне» выступает как вполне отчетливое проти вопоставление. В хеттском языке окончания 2-го и 3-го л., распре деленные в зависимости от типа спряжения, могли бы отражать более раннее противопоставление основ указательных местоиме ний *so-/*seH2 (nom. sg. f./m.) и *to в основах среднего рода и в косвенных падежах. Не исключено также, что личные местоиме ния 2-го и 3-го л. в своей предыстории могут восходить к дейк тическим элементам, этимологически сходным с указательными местоимениями.

Проблема указательного *е/о осложняется тем обстоятель ством, что в целом ряде случаев мы не можем отличить эту древ нюю и редкую местоименную основу от тематического гласного.

Отчасти в этом отношении может быть полезен хеттский язык, в котором тематическое спряжение представлено только у глаго лов с суффиксальными -sk- и -yo-. С другой стороны, отчетливое дейктическое значение этой местоименной основы может быть об наружено в формах аугмента, характеризующего действие, отне сенное к прошлому, и никогда — к настоящему. Можно рискнуть семантически интерпретировать данное противопоставление как указание на видимый объект (основа *so-) и объект, который на ходится за пределами наблюдения (основа *о-).

Разграничение компетенции и употребления вводится в рабо тах Н. Хомского (см., например, [Chomsky 1965] и другие его работы);

это разграничение является важным постулатом линг вистической теории. У Хомского компетенция понимается чисто синтаксически;

в рамках лексикалистского направления порожда ющей грамматики [Jackendoff 1997;

Pustejovsky 1998a] с компе тенцией связан еще и модулярно организованный лексикон.

В некоторых недавних работах понятие компетенции подверга ется серьезной критике — в первую очередь, это стало результатом осмысления наблюдаемых расхождений в лингвистических дан ных, получаемых при оценке носителями грамматичности предло жений. Был предложен целый ряд подходов, позволяющих спра виться с нечеткостью суждений о грамматичности у носителей языка — например, таких, как оценка по величине (Magnitude Estimation или ME, см. [Keller, Sorace 2005]) или линейная теория оптимальности [Keller 2006]. Модель порождения носителем суж дений о грамматичности, предложенная в работе [Schutze 1996], учитывает взаимодействие языковой способности с другими ко гнитивными способностями человека. Противники порождающей грамматики в принципе отвергают идею компетенции как статич ного автономного знания. В работе [Paradis 2003] понятие компе тенции признается вообще нерелевантным для когнитивно-ориен тированного подхода, в работе [Kempena, Harbusche 2002] компе тенция сводится к частотностям. Появилась целая серия исследо ваний, где корпусные частоты сравниваются с нечеткими сужде ниями о грамматичности для ряда языковых явлений [Featherston 2005;

Keller, Crocker 2006;

Kempen, Harbusch 2004].

И хотя эти исследования позволяют утверждать, что нет пря мого соответствия между частотностью тех или иных структур и степенью их грамматичности, невозможно полностью объяснить такое явление, как разброс суждений о грамматичности у раз ных носителей, не учитывая того, что анализ языковых структур производится с учетом частотности тех или иных воспринима емых явлений (как лингвистических, так и экстралингвистиче ских) и подчиняется определенным когнитивным ограничениям.

Противопоставление компетенции и употребления создает целый ряд проблем для теории усвоения и использования языка [Allen, Seidenberg 1999]: a) взаимоотношения между компетенцией как «личной грамматикой» и употреблением намного сложнее, чем это признает существующая теория;

b) признавая противопостав ление компетенции и употребления, исследователь вынужден ис ключать из рассмотрения такие данные, которые могут оказаться ключевыми для нашего понимания базовых характеристик языка;

c) теория компетенции также систематически исключает знание о статистических и вероятностных аспектах языка, в то время как в целом ряде недавних исследований подчеркивается то, ка кую важную роль эти аспекты играют в усвоении языка и в его обработке [MacDonald, Pearlmutter, Seidenberg, 1994;

Trueswell, Tanenhaus, Kello, 1993;

Kelly, 1992;

Saffran, Aslin, Newport, 1996].

Появилось несколько альтернативных подходов к описанию усвоения и использования языка, не использующих понятие ком петенции — в частности, подход, предлагаемый в работе [Allen & Seidenberg 1999]: «a sentence is that which best satisfies the con straints that make up the speaker’s knowledge of language specific form to meaning and meaning to form relationships given a particu lar semantic intention. The acceptability of an utterance on this view is defined with respect to a particular meaning. This account differs in kind, of course, from the view that a structure may be ill-formed solely on the basis of the syntactic features of its lexical items».

И хотя суждения носителей языка о грамматичности и при емлемости составляют главный источник фактов, используемых лингвистической теорией, мы далеко не всегда полностью пони маем, что происходит в мозгу носителя, формирующего суждение о грамматичности того или иного высказывания. В исследованиях последних лет признается, что лингвистическая компетенция — это в значительной степени феномен комплексный. Я рассмотрю факты поведения информантов в ходе сбора полевого лингвисти ческого материала;

на мой взгляд, эти данные свидетельствуют в пользу альтернативных подходов к компетенции.

Информанты по-разному оценивают предложения одной и той же синтаксической структуры в зависимости от их лексического состава или фразовых ударений, сигнализирующих об информа ционном членении предложения, т. e. носитель часто неспособен высказать суждение о грамматичности, оценивая синтаксическую структуру отдельно от лексики и информационной структуры. Бо лее того, люди прибегают и к экстралингвистическим знаниям:

грамматически правильные предложения признаются неприемле мыми, если их содержание противоречит принятым в культуре установкам.

Многие исследователи, занимающиеся полевой работой, отме чали, что есть два типа информантов: информанты одного типа оценивают предложения именно с точки зрения «субъективной грамматической модели», таких по моим наблюдениям обычно бы вает меньшинство. Большинство информантов применяет крите рии приемлемости другого типа, которые будут рассмотрены ни же. Важно, что речь идет именно о «субъективной» модели — пре дельным случаем такого рода субъективности становится пример «лингвистического монстра» (Е.В.Перехвальская, устное сообще ние).

Ответы на вопрос «Можно ли так сказать на вашем языке?» уже давно составили хорошую коллекцию анекдотов, включая классическое «Можно, но так никто не говорит». Данный ответ указывает на то, что возможность проанализировать и интерпре тировать предложение и возможность употребить его в ситуации коммуникации оцениваются отдельно;

согласно наблюдениям, ин форманты оценивают как приемлемые такие предложения, для ко торых они могут представить себе подходящую ситуацию комму никации. Эти наблюдения вполне соответствуют концепции ра боты [Allen, Seidenberg 1999], авторы которой считают, что спо собность информанта оценивать грамматичность и приемлемость высказываний базируется на его способности порождать и анали зировать высказывания в нормальных ситуациях коммуникации.

Информанты, оценивая предложения о грамматичности, могут эксплицитно использовать статистические критерии («Так редко говорят»;

«Так часто говорят»;

«Я никогда не слышал(а), чтобы так говорили»). Наблюдения за носителями, которые долгое вре мя не имели возможности говорить на родном языке, показывают, что их суждения о грамматичности напрямую связаны с частот ностью — они не колеблются в оценке только наиболее частотных и немаркированных явлений.

Таким образом, полевые наблюдения свидетельствуют в поль зу альтернативных подходов к пониманию языковой компетен ции: суждения носителей о грамматичности немодулярны, наряду с субъективными грамматическими моделями носитель в оценке приемлемости предложений пользуется критериями, связанными с особенностями употребления, статистические частотности играют существенную роль в формировании суждений о грамматично сти. Взаимодействием этих факторов можно объяснить явление расхождений в суждениях носителей о грамматичности, а так же ряд особенностей этих суждений — в частности, такой часто наблюдаемый факт: носители бесписьменных языков часто про водят границу между «разговорными» и «нормальными» употреб лениями, обнаруживая наличие представлений о языковой норме в отсутствие кодифицированного языка. Полевые исследования — благоприятная среда для проведения психолингвистических экс периментов по изучению языковой компетенции.

Allen J., Seidenberg M.S. The Emergence of Grammaticality in Connec tionist Networks // The Emergence of Language. Mahwah (New Jersey), 1999.

Chomsky N. Aspects on the theory of syntax. Cambridge (Massachusetts), 1965.

Duffield N. Measures of Competent Gradience // The Lexicon Syntax In terface in Second Language Acquisition. Amsterdam (Philadelphia), 2003.

Featherston S. Magnitude Estimations and What They Can Do for Your Syntax // Lingua. 2005. Vol.115 (11).

Jackendoff R. The architecture of the language faculty. Cambridge (Mas sachusetts), 1997.

Keller F. Gradience in grammar: Experimental and computational aspects of degrees of grammaticality. Ph.D. thesis, University of Edinburgh, 2000.

Keller F. Linear Optimality Theory as a Model of Gradience in Grammar.

To appear in: Gradience in Grammar: Generative Perspectives. Ox ford University Press, Keller F., Crocker M. Probabilistic Grammars as Models of Gradience in Linguistic Processing. To appear in: Gradience in Grammar: Genera tive Perspectives. Oxford University Press, 2006.

Kelly M.H. Using sound to solve syntactic problems: The role of phonology in grammatical category assignments // Psychological Review. 1999.

Vol.99 (2).

Kempen G., Harbusch K. An artificial opposition between grammaticality and frequency: Comment on Bornkessel, Schlesewsy, Friederici (2002) // Cognition. 2003. Vol.90.

Kempen G., Harbusch K. The relationship between grammaticlaity ratings and corpus frequencies: A case study into word order variability in the midfield of German clauses // Linguistic Evidence — Empirical, Theo retical, and Computational Perspectives. Berlin: Mouton De Gruyter, 2004.

MacDonald M.C., Pearlmutter N.J., Seidenberg M.S. The lexical nature of syntactic ambiguity resolution // Psychological Review. 1994.

Vol.101 (4).

Paradis C. Is the notion of competence relevant in cognitive linguistics? // Annual Review of Cognitive Linguistics. 2003. Vol.1 (1).

Pustejovsky J. The generative lexicon. Cambridge (Massachusetts);

London (England), 1998.

Saffran J., Aslin R., Newport E. Statistical learning by 8-month old in fants // Science. 1996. Vol.274 (5294).

Schutze C.T. The empirical base of linguistics. University of Chicago Press, 1996.

Sorace A., Keller F. Gradience in Linguistic Data // Lingua. 2005. 115(11).

Trueswell J., Tanenhaus M.K., Kello C. Verb specific constraints in sen tence processing: Separating effects of lexical preference from garden paths // Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory and Cognition. 1993. Vol.19 (3).

Как известно, в богословии разграничиваются утверждения двух типов относительно сакральных объектов: катафатические и апофатические. В первых об объекте нечто утверждается, на пример, Бог всеблаг. Во втором случае утверждение является от рицанием — иначе говоря, сообщается, чем объект не является или чем он не обладает, например, Ангелы не обладают телес ной субстанцией. Соотношение катафатических и апофатических суждений в разных системах различно. Так, в буддизме опреде ленно преобладают последние, а относительно Нирваны, одного из центральных положений буддизма, только таковые и возмож ны.

Представляется, что эта логика может иметь более широкое применение — далеко за пределами богословской сферы. Уже в ранних школах Индии аналогичная логика использовалась в се мантике, когда предлагалось описывать значение слова, например, корова через описание всего, что коровой не является.

В совершенно другом контексте: помещение понятия ограниче ния в центр лингвистической теории вместо понятия правила (в генеративизме) — это тоже перенесение акцента с того, что утвер ждается, на то, что отрицается, исключается.

Можно полагать, что в разных языках представлена разная семантическая база — т.е. набор «излюбленных» значений, про низывающих систему языка (наподобие того, как обладающие наибольшей функциональной нагрузкой артикуляторные призна ки формируют артикуляторную базу языка);

в славянских языках, например, к области семантической базы принадлежат характери стики, связанные с аспектуальной семантикой, которая пронизы вает также акциональные классы и сказывается в других фраг ментах системы. Часть различий в семантических базах языков связана именно с соотношением утвердительных и отрицательных характеристик, обнаружимых в тех или иных языковых единицах и категориях. Мы покажем на примере бирманского языка, как может выглядеть «пристрастие» языка к отрицательным характе ристикам.

Это тяготение к отрицательности сказывается уже в фоноло гии — впрочем, в фонологии оно характерно для всех слоговых (силлабемных) языков. В фонологии только слоговых языков есть нулевые элементы — инициали и финали. Нулевая инициаль (фи наль) — это не обязательно «нулевое звучание» в соответствую щей позиции: это отсутствие («отрицание») в данной позиции всех ненулевых инициалей/финалей.

В бирманской глагольной системе есть два времени: будущее и небудущее. Отрицание, которое в бирманском языке высту пает исключительно глагольной категорией, полностью снимает («вычеркивает») информацию о времени (напр., в ма-ла-бу, где ма... бу — конфикс отрицания, этот последний лишает глаголь ную форму отнесенности ко времени, так что форма может соот ветствовать ситуациям ‘не пришел, не приходит, не придет’ и т.д.).

Существует также глагольный показатель так наз. другого вре мени/места. Можно сказать, что использование данного форманта есть способ отрицания двух из трех координат речевого акта «я здесь-сейчас»: ситуация репрезентируется как имеющая место не здесь и/или не сейчас.

Склонность к оперированию отрицательной семантикой усмат ривается и в лексике бирманского языка. Приведем лишь два при мера. Глагол нэй ‘жить, пребывать, находиться’ сам по себе как будто бы не связан с семантикой отрицания. Однако в императиве на первый план выступает именно отрицательная составляющая:

нэй ба (ба- показатель респективности) означает не ‘живи’ и т.п., а ‘не делай(те) [ничего]’, что соответствует рус. ‘не надо!’ (в ответ, например, на предложение помощи и т.п.).

В русском просторечии есть выражение с гаком, т. е. ‘значи тельно больше, чем... ’. В бирманском есть выражение ша пэ, тоже разговорное, семантически зеркальное по отношению к ука занному русскому, т.е. ‘значительно меньше, чем... ’ (если угодно, ‘без гака’).

Систематическое обращение к месту, которое в языках занима ет семантика отрицания, может дать в результате нетривиальную контенсивную типологию языков. В разных языках, по-видимому, можно обнаружить разные доли «апофатической грамматики». Ра зумеется, такого рода типология непосредственно связана с типо логией национальных картин мира.

В теоретической и типологической лингвистике последних де сятилетий множество работ было посвящено феномену полисин тетических языков, одной из характерных черт которых являются морфологически связанные личные местоимения. Такие местоиме ния-аффиксы, подобно свободным местоимениям более привыч ных языков, выполняют референциальную функцию, кодируют участников клаузы. Это явление на материале ирокезских и неко торых других полисинтетических североамериканских языков бы ло подробно изучено в работах У.Чейфа [Chafe 1970, 1971, 1990, 1994]. Следует подчеркнуть, что связанными являются именно аффиксальные, а не клитические местоимения — последние пред ставляют собой синтаксические слова и поэтому являются сво бодными.

Важная поведенческая особенность связанных местоимений обычно усматривается в том, что они сохраняются в клаузе (а именно в глагольной словоформе) и тогда, когда участники кла узы выражены полными именными группами. Ср. следующий аб хазский пример из текста сказки:

(1) Абхазский язык ‘Он позвал своих сыновей’ егоi-сыновьяj онi-ониj-позвал В этой двухместной клаузе один из участников выражен пол ной ИГ, второй — нет (поскольку активирован предшествующим контекстом). Независимо от этого оба участника кодированы свя занными местоименными префиксами в составе глагола. Свойство абхазских связанных местоимений сохраняться даже при наличии кореферентных полных ИГ я буду называть доминантностью. В противоположность этому, свободные местоимения в таком языке, как английский, можно назвать рецессивными — они находятся в дополнительном распределении с полными ИГ. Факт частой доми нантности связанных местоимений лег в основу известного про тивопоставления между языками с именными и местоименными аргументами Э.Джелинек [Jelinek 1985].

Однако в действительности параметры «свободные vs. связан ные местоимения» и «рецессивные vs. доминантные местоимения» являются независимыми друг от друга. Они независимы логиче ски, и эмпирический типологический анализ показывает, что в языках представлены все четыре возможные модели:

Рецессивные Доминантные Свободные Модель 1 Модель Связанные Модель 3 Модель Модель 1 представлена, например, английским языком. Она очень характерна для языков западной Африки, например языков семьи гур. Модель 4 представлена абхазским языком, а также многочисленными полисинтетическими языками Северной и Юж ной Америки и других континентов. Модели 2 и 3 также доста точно хорошо представлены в языках мира.

Свободные доминантные местоимения (модель 2) лучше всего известны по романским объектным местоимениям, ср.:

(2) Латиноамериканский испанский [Bentivoglio 1983: 273] емуj онi.здоровается к:ОПР полицейскийj ‘Он здоровается с полицейским’ Эта модель встречается в ряде языков Африки, Юго-Восточной Азии, Океании и Южной Америки. Она является основной, напри мер, в билуа, папуасском языке Соломоновых о-вов:

(3) Билуа [Obata 2003: 30] there 3SG.M.NOM=LIG devili 3PL.NOM=sit=3SG.M.ACCi=RMP jari topi.

copra.house on.top ‘There, they sat the devil on the copra house.’ В билуа актанты выражаются свободными местоимениями (клитиками) независимо от того, имеется ли в клаузе соответ ствующая полная ИГ. (В примере клитики обозначаются знаком =.) Связанные рецессивные местоимения (модель 3) встречаются в северных языках атабаскской семьи (Сев. Америка), в некоторых языках Африки и Южной Америки. Ср. пример из центрально суданского языка кабба:

(4) Кабба [Moser 2004: 230, 221] a. God put hand heal GEN-3SG head-1PL LOC one one all ‘May God place his healing hands on each one of us’ b. 3S.SUBJ-put-3S.OBJ bush.LOC ‘He threw it into the bush’ В обеих этих клаузах имеется один и тот же глагол ‘класть’.

При наличии полных ИГ (4а) глагольная словоформа состоит из одного корня, а при их отсутствии (4б) содержит связанные ме стоименные морфемы.

Таким образом, следует признать, что параметры связанности и доминантности являются автономными. Возможно, они корре лируют статистически, но этот вопрос требует эмпирической про верки. Связанность и доминантность местоимений — явления, ко торые оказывают большое влияние на всю грамматику языка. По этому данные параметры важны не только для типологии место имений как таковых, но и для грамматической типологии в целом.

Как уже было отмечено, большую роль в понимании природы связанных местоимений сыграли работы У.Чейфа. В отечествен ной лингвистике имя этого выдающегося лингвиста современно сти неразрывно связано с именем С.Д.Кацнельсона. Огромная за слуга Кацнельсона — помимо его собственных оригинальных ис следований — состоит в том, что он сумел заметить в море литера туры (кстати, очень труднодоступной в то время) книгу У.Чейфа «Meaning and the structure of language» [Chafe 1971]. Кацнельсон не только заметил эту книгу, но и сумел организовать ее пере вод всего лишь через 4 года после ее оригинальной публикации [Чейф 1975]. В советские годы это — нетривиальное достижение.

Послесловие Кацнельсона к этой книге демонстрирует глубокое, провидческое понимание сути лингвистической науки.

Кацнельсон С.Д. Послесловие // Чейф У. Значение и структура языка.

М., 1975.

Чейф У. Значение и структура языка. М., 1975.

Bentivoglio P. Topic continuity and discontinuity in discourse: A study of spoken Latin-American Spanish // Topic continuity in discourse: A quantitative cross-language study. Amsterdam, 1983.

Chafe W. A semantically based sketch of Onondaga. Indiana University Publications in Linguistics and Anthropology, 1970. Memoir 25.

Chafe W. Meaning and the structure of language. Chicago, 1971.

Chafe W. Introduction to a special issue on third-person reference in dis course, ed. by W.Chafe. International Journal of American Linguis tics. 56.3. 1990.

Chafe W. Discourse, consciousness, and time. Chicago, 1994.

Jelinek E. The projection principle and the argument type parameter. Pre sented at the annual meeting of the Linguistic Society of America.

1985.

Moser R. Kabba: A Nilo-Saharan language of the Central African Republic.

Muenchen, 2004.

Obata K. A grammar of Bilua: A Papuan language of the Solomon islands.

Canberra: Pacific Linguistics. 2003.

*... Понимая под морфологической формой всякое звуковое обнаружение грамматиче ского значения, мы необходимо приходим к расширенному понятию морфологии как учения о всех — как флективных, так и нефлективных — грамматических формах.

С.Д.Кацнельсон «О грамматической категории» Расширительное понимание морфологии, предлагавшееся С. Д. Кацнельсоном, представляет собой альтернативу подходу, основанному на «фетишизации флективной формы» [Кацнельсон 1986: 111]. Такой подход имеет давнюю традицию, восходящую к методам описания, которые разрабатывались на материале языков с развитой системой морфологических показателей (греческого, латыни). И там, однако, эти методы полностью не покрывают лек сику данного языка. Признаки слов, не входящих в формоизме нительные парадигмы и потому лишенных формальных показате лей, выводятся из их значения и/или синтаксических связей, ср.:

«наречие — часть речи, обозначающая признак действия, качества или предмета... Отсутствие указания на отнесенность признака выражено неизменяемостью наречия, отсутствием у него грамма тических синтаксических категорий» [Шведова 1970: 309].

Такое определение, в сущности, переводит данную часть речи в категорию, выделенную по остаточному принципу, такую же как, например, междометия, которым традиционно отказывается даже в лексическом значении, ср.: «междометие является выражением (а не названием) наших ощущений и волеизъявлений» [Шахматов 1927: § 493], и которые выделяются поэтому в «особую (т.е. не от носящуюся ни к полнозначным, ни к служебным словам) лексико грамматическую группу слов» [Шведова 1970: 304].

Греческие грамматики объединяли междометия с наречиями.

Наречие определялось ими как «часть речи, которая, будучи при соединена к глаголу, дополняет и изъясняет его значение» (Хари сий — цит. по: [Фрейденберг 1936: 135]), тогда как о междометии говорилось, что «(греки помещают междометие среди наречий, так как) либо оно присоединяется к глаголам, либо глаголы при нем подразумеваются» (Присциан XV, 40 — цит. по: [Фрейденберг * Работа выполнялась при поддержке РГНФ: грант №05–04–04173а («Модели рование эпического текста»).

1936: 137]). В обоих случаях при определении категориальной принадлежности имеет место выход за пределы слова,1 что и ле жит в основе морфологии, которую С.Д.Кацнельсон назвал син таксической (см. [Кацнельсон 1986: 116, 129]).

Такой подход ставит, естественно, вопрос о разграничении мор фологии и синтаксиса, возникающий также в связи с аналитиче скими формами, предложными сочетаниями, сочетаниями суще ствительного с артиклем, а также частицами. Последние могут входить в аналитические формы (ср. был бы), т.е. относиться к области морфологии как таковой. С другой стороны, утвердитель ные и отрицательные частицы (да, нет) во всех, видимо, языках соотносятся не с частью речи, а с членом предложения (сказуе мым) или даже предложением в целом, выступая — в обоих случа ях — в функции репрезентанта (сказуемого и/или предложения), несомненно относящегося к области синтаксиса.

Сложнее обстоит дело в случае отрицательных частиц, вво дящих предложение со сказуемым в утвердительной форме, на пример: Нет, он достоин лучшей участи!, где предполагается отрицание чего-то, что находится за пределами данного предло жения: *Нет, он не приемлет участь, ему предлагаемую (ср.

фр. si). Здесь частица является репрезентантом целого текста.

В аналогичной роли выступают междометия, ср. Wow = I now know something // I would not have thought I would know it // I think: it is very good // (I would not have thought it could be like that) // I feel something because of that [Wierzbicka 1991: 289].

По А. Вежбицкой, данный комплекс отражает «основывающиеся на универсальных концептах... мельчайшие оттенки значений, содержащихся в междометии», которые присутствуют в нем одно временно, т.е. в виде парадигмы. Те же оттенки значения можно расположить и на синтагматической оси, в виде текста, границы которого менее определенны, нежели границы отрезков, вводимых частицами.

Характер репрезентации (=протяженность репрезентируемого текста) может служить основанием для разграничения частиц и междометий, в том числе и омонимичных или квази-омонимич ных, различающихся, например, супрасегментным оформлением, ср.: Да vs Да-а.

Границы контекста и интерпретация его элементов могут, в свою очередь, зависеть от типа текста и, соответственно, харак тера его членения, возможно, отличного от членения синтаксиче ского: на стихи, периоды, темы (в устной традиции) и т. п., ср.:

др.-англ. n (> англ. now ‘теперь (нареч.)’ и now ‘междом., типа русского вводного ну’) vs ‘тогда’ — наречие/обстоятельство (в Ср.: «В определении междометия Донат... вводит указание на его синтакси ческую позицию» [Шубик 1980: 254].

границах предложения);

N (в формуле зачина песни) vs (в формуле начала темы) — междометия (в границах целой песни и темы соответственно);

N (в начале краткого «Гимна») vs Hw t!

‘совр англ. what’ (в начале пространного эпоса) — междометия + приметы жанра: «гимническая поэзия» vs героический эпос и «ге роическое житие».

Ср. в этой связи замечание С. Д. Кацнельсона [1986: 128] о «принципах внутреннего строения контекста как высшей лингви стической единицы» и одновременно «исторически изменчивой и развивающейся категории».

Кацнельсон С.Д. О грамматической категории // С.Д.Кацнельсон. Общее и типологическое языкознание. Л., 1986.

Фрейденберг О.М. (ред.) Античные теории языка и стиля. Москва, 1936.

Шведова Н.Ю. (ред.) Грамматика современного русского литературного языка. Москва, 1970.

Шахматов А.А. Синтаксис русского языка. Выпуск второй. Учение о частях речи. Дополнения. Л., 1927.

Шубик С.А. Языкознание Древнего Рима // История лингвистических учений. Л., 1980.

Wierzbicka A. Cross-Cultural Pragmatics. The Semantics of Human Interaction / Trends in Linguistics. Studies and Monographs. Berlin;

New York: Mouton de Gruyter, 1991.

1. В результате изучения функций падежных форм в составе партитивных, эргативных и иных конструкций С.Д.Кацнельсоном был сформулирован ряд теоретических положений, составивших неотъемлемую часть постулируемого им редукционного анализа морфологических категорий и, по сути дела, предвосхитивших некоторые ключевые тезисы современного когнитивного подхода к грамматике.

2. Одной из особенностей развиваемой в исследованиях С.Д.Кацнельсона концепции падежа является понятие падежно сти. Слово падежность использовалось в лингвистике и рань ше (см., в частности, работы А. М. Пешковского, Р. О. Якобсона и др.), однако С. Д. Кацнельсон вкладывает в этот термин свое, гораздо более глубокое содержание. Падежность трактуется им как особая «полуформальная» идиоэтническая функция падежных форм, обусловленная асимметрией между планами содержания и выражения в языке и принадлежащая особому «промежуточно му», находящемуся между формальным и семантическим, плану реализации морфологической формы (ср. аналогичную трактовку понятия «видовости»): «... Члены падежной или видовой парадиг мы... несут на себе большую и существенную в типологическом отношении нагрузку. Но к универсально значимым категориям, выражаемым формами падежей и видов, присоединяются в этих формах еще особые идиоэтнические функции падежности и видо вости, которые ничего существенного к функциям первого рода не добавляют. Усложняя грамматический строй, они нередко обрас тают немаловажными стилистическими функциями, которые хотя и обогащают выразительные возможности языка, но к универ сальному компоненту прямого отношения не имеют» [Кацнельсон 1972: 15].

3. Благодаря оригинальному объединению семиотической и ко гнитивной составляющих в толковании падежности рассматрива емый термин занимает особое место в семантической парадигме многозначного слова падежность, которое живет своей жизнью в русском языке, хотя и не фиксируется ни толковыми словарями, ни самыми полными словарями лингвистических терминов. В до кладе разграничены шесть основных ЛСВ слова падежность. Их соотношение представлено в виде приводимой ниже схемы внут рисловной семантической деривации;

графически выделен один из терминологических ЛСВ — падежность в понимании С. Д. Кац нельсона:

падежность1 падежность2 падежность3 падежность падежность5 падежность 4. Падежность, по Кацнельсону, имеет место только в тех языках, где есть морфологически реализуемый падеж. Очевид но, что падежность в ином понимании (в приведенной выше схе ме — падежность6), трактуемая как одна из функционально-се мантических категорий (см. обоснование такого подхода в [Бон дарко 1976: 19;

ПФГ 2000: 118–134]), по своей природе более универсальна и в принципе может устанавливаться также и для языков, в которых глубинные падежные отношения выражены на уровне не именной словоформы, а предложной группы, включаю щей несклоняемый субстантив.

5. В отличие от многих других морфологических категорий, в языках с развитыми системами склонения падеж характеризуется принципиальной неоднородностью своих семантических функций [Кацнельсон 1972: 41–44]. Отчетливо различаются ролевой (соб ственно пропозициональный), коммуникативный и иллокутивный аспекты падежной семантики;

выявлена также способность па дежных форм информировать о референциальном статусе имен (А.А.Зализняк, Е.В.Падучева и др.).

Осознание многомерности семантического потенциала падежа вновь делает актуальным обращение к гипотезе К.И.Ходовой [Хо дова 1973] о формах субстантивного склонения как синкретичном средстве выражения одновременно нескольких различных падеж ных категорий. В докладе с учетом суждений С.Д.Кацнельсона об объеме субстантивной парадигмы обсуждается вопрос о целесооб разности разграничения в Языке как минимум трех одноименных субстантивных категорий: Падеж1, Падеж2 и Падеж3;

ср. [Клобу ков 2007: 277–278].

Падеж1 представляет собой морфологическую категорию с ро левым содержанием;

благодаря этой категории кодируются компо ненты актантно-сирконстантной рамки предиката или же обозна чаются связи компонентов макропропозиции. Падеж1 — основная и наиболее детально изученная лингвистами категория из рас сматриваемого ряда одноименных категорий. Падеж1 реализуется в иерархическом (Е.Курилович) противопоставлении целого ряда граммем, выражаемых (например, в русском языке) основными и дополнительными падежными формами (к выделению последних С. Д. Кацнельсон относился скептически). Многие ученые, в от личие от С.Д.Кацнельсона, без достаточных оснований полагают, что ролевыми отношениями и исчерпываются семантические воз можности падежа.

Падеж2 (или категория актантного ранга) — это коммуникатив ная категория с интерпретационным содержанием, служащая це лям грамматического маркирования того или иного компонента описываемой в предложении ситуации в качестве центрального или же периферийного, с точки зрения говорящего. Как и Падеж1, данная категория устроена иерархически и реализуется прежде всего в привативной оппозиции двух граммем, выражаемых, со ответственно, номинативом и любым из косвенных падежей, ср.:

За золото на чемпионате мира сражались канадцы со шведа ми/шведы с канадцами, где номинативом грамматически обозна чен устанавливаемый говорящим центр «синтаксической перспек тивы» (Р.Якобсон) предложения. На следующем уровне рассмот рения материала устанавливается оппозиция по степени перифе рийности между различными косвенными падежами [Кацнельсон 1972: 44–48].

Падеж3 (или категория апеллятивности/неапеллятивности) — еще одна грамматическая категория в рамках субстантивного склонения, на этот раз с иллокутивным содержанием, реализуе мая в привативном противопоставлении вокатива как особого па дежа [Кацнельсон 1972: 41] всем прочим субстантивным формам и служащая целям грамматического кодирования адресата речи.

Вокатив является маркером особого (апеллятивного) иллокутив ного акта: Как легко/трудно мне... — Боже, как легко мне в суете житейской, в праздных мыслях;

Господи, как трудно мне в молчании и поклонении, в молитве и одиночестве пред стоять перед Тобой! (Антоний Сурожский);

Я не знаю. — Я не знаю, Маш (ruscorpora.ru).

6. В докладе на материале современного русского языка обос новывается мысль о том, что если признать правомерным разгра ничение нескольких падежных категорий, реализуемых в формах субстантивного словоизменения, то и у падежности как идио этнической функции падежных форм непременно должны быть обнаружены и охарактеризованы различные типы соотношения с Падежом1, Падежом2 и Падежом3.

Бондарко А.В. Проспект функциональной морфологии русского языка и фрагмент «Категория залога» // Функциональный анализ грамма тических категорий и единиц. Л., 1976.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

Клобуков Е.В. Уровни падежной семантики и типы семантико-синтакси ческих функций русского предлога // Русский язык: Исторические судьбы и современность: III Международный конгресс исследова телей русского языка. Труды и материалы. М., 2007.

ПФГ 2000 — Проблемы функциональной грамматики: Категории морфо логии и синтаксиса в высказывании. СПб., 2000.

Ходова К.И. Структура отношений, выражаемых формами склонения имени существительного в старославянском языке // Славянское языкознание: VII Международный съезд славистов. Доклады со ветской делегации. М., 1973.

В докладе новаторские идеи С. Д. Кацнельсона о синтаксиче ских функциях падежей в языках синтетического строя сопостав ляются с положениями общей теории падежа, составляющей один из модулей универсальной грамматики Н.Хомского, и с гипотезой неаккузативности. Делается вывод о том, что при всем разли чии исходных позиций (функционалистской у С.Д.Кацнельсона и формалистской у генеративистов) наблюдается определенный па раллелизм во взглядах на категорию падежа в целом и на синтак сические функции падежа в определенных контекстах.

С. Д. Кацнельсон в книге 1972 г. «Типология языка и рече вое мышление» глубоко проанализировал сложный и противоре чивый характер соотношения между формой и ее содержанием в морфологической категории падежа. Его анализ этой катего рии, иллюстрируемый в основном материалом русского языка, был ориентирован на выявление ее универсальных и идиоэтнических функций. Естественно поэтому сравнить его взгляды на роль па дежа в языке с положениями выдвинутой Н.Хомским концепции универсальной грамматики (далее УГ), см. [Chomsky 1981], и со поставить его анализ конкретных падежных конструкций с ана лизом, базирующимся на теории принципов и параметров (ТПП), см. [Chomsky, Lasnik 1991;

Бейлин 1997].

Сравнивая указанные концепции, обратим внимание на следу ющие параллели.

1. И в работах С. Д. Кацнельсона, и в теории Н. Хомского подчеркивается относительная самостоятельность (автономность) внутриязыковых закономерностей, несводимость их к законам ка кой-либо иной (например, логической) природы.

2. С. Д. Кацнельсон говорит о базовом, универсальном харак тере синтаксических функций (= грамматических отношений — субъекта, объекта и т.д.) и идиоэтническом характере морфологи ческой категории падежа, служащей для их выражения. В ТПП грамматические отношения также признаются универсальными, так как вытекают из универсальных принципов построения струк туры составляющих, задаваемых Х’-теорией, а морфологический падеж рассматривается как лингвоспецифическая особенность по верхностной структуры.

3. С. Д. Кацнельсон считает синтаксические функции («обна ружение» грамматических отношений) первичными, основными функциями по меньшей мере «позиционных» падежей — имени тельного и винительного, профилирующих всю падежную систе му. В ТПП связь грамматических отношений с падежами воз водится в ранг принципа УГ, что требует постулировать в ней абстрактные падежи (ПАДЕЖИ), характеризующие именные со ставляющие (ИГ). ПАДЕЖИ могут в конкретном языке не вы ражаться морфологически, но на уровне базовой структуры в нем тем не менее действует универсальный принцип: каждая ИГ должна обязательно находиться в позиции, в которой ей может быть приписан ПАДЕЖ. Синтаксическая структура, в которой ИГ не может получить признака ПАДЕЖА, отфильтровывается как невозможная.

4. По С. Д. Кацнельсону, именительный падеж (NOM) имеет в качестве первичной функции «обнаружение» позиции субъек та, винительный (ACC) — позиции прямого объекта, родительный (GEN) — приименного атрибута. В ТПП этому соответствуют уни версальные принципы приписывания падежей, которые связывают NОМ с позицией субъекта (так как его ИГ может получить толь ко в этой позиции), АСС — с позицией глагольного комплемен та, OBL (косвенный падеж) — с позицией комплемента предлога, GEN — с позицией именного комплемента.

5. По С.Д.Кацнельсону, NOM в некоторых типах контекстов (например, У меня есть машина, У меня болит голова, С ним произошло несчастье) претерпевает функциональный сдвиг, вы ступая не в первичной для него субъектной функции, но во вто ричной для него функции прямого объекта [Кацнельсон 2004: 64– 67]. Такой противоречащий традиции синтаксический анализ он аргументирует, ссылаясь на особенности нейтрального порядка слов в контекстах этого типа и постулируя главенство (прямо го, нейтрального) порядка слов над падежом в деле определения субъектно-объектных функций. Такая необычная трактовка син таксической функции номинативной ИГ в указанных предложе ниях находит независимую поддержку со стороны сформулиро ванной позднее гипотезы неаккузативности (см. [Perlmutter 1978] и др.), хотя соответствующий анализ и подается в иной теорети ческой упаковке. Согласно этой гипотезе, при ряде непереходных глаголов, называемых «неаккузативными», поверхностный субъ ект, хотя и помечается как NOM в соответствии с универсаль ными принципами теории падежа, но исходно, в базовой синтак сической структуре является прямым объектом. Неаккузативные глаголы, управляя своим объектом, лишены способности припи сать ему соответствующий падеж (АСС). «В поисках источника» падежа исконно объектная ИГ перемещается в позицию субъекта, где и получает падеж, но уже NOM. Исходной «объектностью» субъектных ИГ при глаголах-неаккузативах объясняются их спе цифические трансформационные возможности и, в частности, за мена NOM на GEN в контексте отрицания.

Обнаружение некоторых соответствий в трактовке синтаксиче ских функций падежа в работах С.Д.Кацнельсона и в генератив ной лингвистике не отменяет факта фундаментальных различий в подходах к данному языковому феномену и в вытекающих из этого следствиях. По сравнению с тонким анализом переплете ния в категории падежа разноплановых функций, осуществлен ным С.Д.Кацнельсоном, генеративистская теория падежа выгля дит слишком упрощенной и не способной объяснить многие фак ты флективных языков (см. ее конструктивную критику в [Бэбби 1994], см. также [Исакадзе, Кобозева 1997]). Вместе с тем такие синтаксические гипотезы, как гипотеза о возможной (исходной) объектности номинативных ИГ в контексте определенных типов предикатов в языках номинативного строя, требуют дальнейшего изучения с позиций функционализма, и направления такого изу чения намечены в трудах выдающегося советского ученого.

Бейлин Дж. Краткая история генеративной грамматики // Фундамен тальные направления современной американской лингвистики. М., 1997.

Бэбби Л. О нестандартных стратегиях приписывания падежа // Вопросы языкознания. 1994. № 2.

Исакадзе Н.В., Кобозева И.М. Генеративная грамматика и русистика:

проблемы падежа и вида // Фундаментальные направления совре менной американской лингвистики. М., 1997.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. М., 2004.

Chomsky N. Lectures on government and binding. Dordrecht, 1981.

Chomsky N., Lasnik H. The Theory of Principles and Parameters // Syntax:

An International Handbook on Contemporary Research. Berlin, 1991.

Perlmutter D. Impersonal Passives and the Unaccusatives Hypothesis // Berkeley Linguistics Society. 1978. Vol. 4.

1. В докладе ставится вопрос о том, входит ли в число накло нений французского глагола условное наклонение (conditionnel) или, иначе говоря, какое место в системе глагола занимают так называемые формы на -rais.

Как известно, в современном французском языке формы на -rais имеют два основных значения: 1) значение гипотетическо го или потенциального, или нереального действия, чаще всего обусловленного исполнением другого гипотетического действия (в условных придаточных обусловливающее действие выражается имперфектом индикатива в модальной функции) (1) и 2) значе ние будущего в прошедшем (будущего времени по отношению к некоторому моменту прошлого) (2):

(1) Pour moi il n’y a pas l’ombre d’un doute ! M-me Heller tombe rait au bout de trois pas si elle tait assez folle pour essayer de marcher (Boileau-Narcejac). ‘Для меня тут нет никакого сомнения, Мадам Эллер упала бы, не сделав и трех шагов, если бы она была столь безумна, что попыталась бы ходить’.

(2) Je savais que, le jour o je poserais le pied sur leur sol, le rve se muerait en ralit (C.Rohrbach). ‘Я знал, что в тот день, когда я ступлю на их землю, моя мечта станет действитель ностью’.

2. Кроме простых, существуют также сложные формы, образу емые вспомогательным глаголом и причастием II, для плана про шедшего времени. Сложные формы, как и простые, имеют и мо дальное, и темпоральное значение. Их модальное значение, так же как и модальное значение плюсквамперфекта индикатива, ко торый употребляется в придаточном условном после союза si, — ирреальное, не реализованное действие в прошлом.

3. Рассмотрим трактовку форм на -rais в грамматиках. Наибо лее полно и подробно все интерпретации грамматических значе ний названных форм проанализированы в Теоретической грамма тике В.Г.Гака [Гак 2000: 319–326].

Обычно для обозначения этих форм использовался термин con ditionnel ‘кондиционал’, но при этом им приписывалась различная категориальная принадлежность. В традиционной грамматике эти формы трактовались как формы условного наклонения. Например, в грамматике А. Доза формы на -rais, простые и сложные, опи сываются как формы условного наклонения, которые могут упо требляться и как формы времени будущего в прошедшем [Dauzat 1947: 223–225]. М. Гревисс также считает, что названные фор мы принадлежат условному наклонению, одновременно он при знает и существование временных форм будущего в прошедшем и предшествующего будущего в прошедшем в системе индикатива [Grevisse 1949].

3. Большое влияние на французскую грамматику имела тео рия психосистематики Г.Гийома. После выхода в свет в 1929 го ду его монографии «Temps et verbe» [Guillaume 1929], стройная система глагольных видов, наклонений и времен, разработанная Гийомом, легла в основу большинства французских грамматик.

Исходя из параллелизма форм кондиционала и футурума, а также из свойственной будущему времени гипотетичности, которая про является еще в большей степени в формах кондиционала, Г.Гийом сделал вывод о том, что это формы так называемого гипотетиче ского футурума (futur hypothtique), принадлежащие индикативу [Guillaume 1968: 54–59]. Возможность многозначности граммати ческих форм Г. Гийом не признает, считая необходимым во всех случаях свести семантику формы к единому значению.

4. В большинстве современных грамматик кондиционал так же трактуется не как наклонение, а как время индикатива [Grammaire Larousse 1964;

Grammaire mthodique 1994]. Значе ние формы кондиционала выводится из ее морфологии, и данная форма, несущая в себе морфологические показатели футурума и имперфекта, определяется как форма будущего в прошедшем.

Кондиционал признается во всех своих употреблениях формой времени индикатива.

5. Представляется, однако, что эта трактовка глагольных форм на -rais является весьма спорной, она грешит излишним морфоло гизмом, при этом не учитывается синтагматика названных форм, которая в двух основных случаях их употребления совершенно различна.

6. Прежде чем анализировать семантику глагольных форм на -rais, обратимся к наследию С.Д.Кацнельсона и посмотрим, что он писал об отношениях между языковыми формами и их значе ниями. С.Д.Кацнельсон большое внимание уделял проблеме отно шения между означающим и означаемым, то есть между формой и значением языкового знака. В своей книге «Типология языка и речевое мышление» он пишет, что, хотя означающее и означае мое необходимо предполагают друг друга, тем не менее их вза имозависимость «не исключает их автономности в некоторых до вольно широких границах. Отношения внутри знака могут стать весьма сложными и асимметричными, так как компоненты знака внутренне чужды один другому» [Кацнельсон 1986: 14]. Таким образом возникает в языке неизоморфность планов выражения и содержания. Соломон Давидович отмечает далее, что звуковая сторона отстает в процессе развития от содержательной сторо ны. «В итоге, — пишет С.Д.Кацнельсон, — возникает полифункци ональность единиц плана выражения и омофония единиц плана содержания» [Кацнельсон 1986: 15], которая дала С.Карцевскому основание для утверждения принципа «асимметричного дуализма лингвистического знака» [Karcevskij 1929: 88 et sqq.].

7. Если сравнить предложенные теоретические подходы, то ста новится ясным, что теория единого грамматического значения, присущего морфологической форме, и теория полифункциональ ности форм и асимметрического дуализма планов формы и содер жания несовместимы и что при анализе грамматических функций и значений морфологической формы нужно выбрать одну из изло женных теоретических позиций.

С моей точки зрения, постулат о единстве грамматического значения у любой морфологической формы является очень уяз вимым, потому что звучание формы в течение веков сохраняется неизменным, в то время как она приобретает новые значения. Та кое развитие прошли глагольные формы на -rais. Они образова лись в старофранцузском языке как формы будущего в прошед шем, поэтому они имеют основу индикатива, показатель будущего времени (-r-) и окончания имперфекта, но уже в старо-француз ском языке, не утратив этой функции, данные формы приобрели и другое грамматическое значение, модальное — значение условного наклонения. Это было связано со стиранием и выходом из упо требления форм сюбжонктива, которые в условных сложноподчи ненных предложениях перестали употребляться и были заменены формами простого кондиционала в сочетании с имперфектом ин дикатива и формами сложного кондиционала в сочетании с плюс квамперфектом индикатива. [См. Sabaneeva 1993а: 501–507]. Из форм сюбжонктива плюсквамперфект сохранил еще эту функцию в литературном языке.

8. Уже одно то, что формы кондиционала заменили собой фор мы сюбжонктива, для меня однозначно свидетельствует о том, что кондиционал является косвенным наклонением, а не временем индикатива. Грамматическое значение условного наклонения (то есть значение потенциальности, предположительности, ирреаль ности) в современном языке является основным значением форм кондиционала. [Cм. Гак 2000: 322–323;

Sabaneeva 1993b]. Таким образом, я считаю, что все четыре традиционно выделяемые на клонения существуют в системе французского глагола.

9. По-видимому, такое решение вопроса о составе наклонений во французском глаголе является исторически оправданным, пото му что учитывает семантическое развитие грамматических форм.

Это решение оправдано и типологически, так как грамматика строится в этом случае на функциональных и семантических ос нованиях, то есть на тех критериях, которые являются общими для всех языков.

Гак В.Г. Теоретическая грамматика французского языка. М., 2000.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

Dauzat A. Grammaire raisonne de la langue franaise. Lyon, 1947.

Grammaire Larousse du franais contemporain par J.-C. Chevalier, M.Arriv, C.Blanche-Benveniste J.Peytard. Paris, 1964.

Grammaire mthodique du franais par M.Riegel, J-C.Pellat, R.Rioul. Paris, 1994.

Grevisse M. Le bon usage. Cours de grammaire franaise et de langage franais. Paris, 1949.

Guillaume G. Temps et verbe. Paris, 1929.

Guillaume G. Temps et verbe. Paris, 1968.

Karcevskij S. Du dualisme asymtrique du signe linguistique // Travaux du Cercle linguistique de Prague, 1. Prague, 1929.

Sabaneeva M.K. L’apparition du conditionnel comme rsultat de l’volution du subjonctif latin // Actas do XIX Congresso de Lingustica e Filoloxa Romnicas. Universidade de Santiago de Compostela, 1989.

A Coruna, 1993a.

Sabaneeva M.K. Mode verbal et problmes connexes. Essai d’une formule nouvelle // La linguistique. 1993b, volume 29, fasc. 1.

В современных лингвистических и культурологических иссле дованиях термин «концепт» пользуется большой популярностью.

Это объясняется очередной сменой научной парадигмы в лингви стике и смежных дисциплинах в направлении «очеловечения» их предметов [Воркачев 2001: 64]. КОНЦЕПТ обычно рассматрива ется как ментальная единица. Но при этом очевидно, что модный термин «концепт» не всегда отделяется исследователями от таких укоренившихся и четко определенных терминов, как «понятие» и «значение слова» ([Vater 2005: 20–25]).

В докладе предлагается концепция, в которой соотносимыми явлениями считаются, с одной стороны, слово и понятие, а с дру гой — КОНЦЕПТ и дискурс. При этом модель допускает динамич ное взаимодействие этих видов репрезентации. Такой подход, по сути, очень близок к аргументации Соломона Давидовича Кац нельсона.

В своей работе «Содержание слова: значение и обозначение» [1965] С.Д.Кацнельсон обращается к вопросу о соотношении по нятия и значения слова. Опираясь на учение А.А.Потебни [1913] о ближайшем и дальнейшем значениях, он различает «формаль ные» и «содержательные» понятия, подчеркивая, что и те и другие соотносятся со словом и его значением. При этом «формальное по нятие» сводится к минимуму «наиболее общих и в то же время наиболее характерных отличительных признаков, которые необхо димы для выделения и распознавания предмета», и поэтому оно связывается с определением [там же: 18–19]. Согласно Кацнель сону, именно «формальное понятие» формирует «концептуальное ядро» значения слова как единицы языковой системы и облада ет интерсубъективной значимостью [там же: 24]. В отличие от него, «содержательное понятие» в сущности своей индивидуально.

Охватывая всю сумму знаний человека о данном предмете [там же: 23], оно отражает стремление ко всестороннему его охвату.

Поэтому оно принципиально незавершенно [там же: 19]. В на шей терминологии этой характеристике соответствуют признаки открытости и динамичности. Поэтому одного слова недостаточно для передачи «содержательного понятия»;

единственный способ выразить его — «это развернуть его в словесный текст» [там же:

25]. В нашей же терминологии этому соответствует «дискурс», тем более что С.Д.Кацнельсон имеет в виду «... определенным об разом организованный, тематический единый контекст» [там же:

25].

Таким образом, «содержательное понятие» С. Д. Кацнельсона по существу тождественно КОНЦЕПТУ в том его понимании, которое лежит в основе настоящего исследования. Оно поддержи вается пониманием КОНЦЕПТА как первично коммуникатив ной величины [Теоретическая культурология 2005: 255–275]. При этом понимание КОНЦЕПТА как коммуникативного образования вовсе не противоречит его ментальной репрезентации. Взаимо связанность этих сущностей обнаруживается при обращении к лингвистической теории ключевого слова [Мурзин, Штерн 1991] и теории ключевого слова как дискурсивной единицы с социо культурной значимостью [Nothdurft 1996].

Именно этот теоретический фундамент лежит в основе эмпири ческой части исследования. На примере ключевого слова Leistung и его эквивалентов в других языках были исследованы те КОН ЦЕПТЫ, которые стоят за соответствующими лексемами и кото рые сгущаются в них. При этом с самого начала возникла пробле ма словесной репрезентации КОНЦЕПТА в отдельных языках и культурах. При отборе слов-эквивалентов использовался семасио логический подход, опирающийся на анализ словарей и текстовых корпусов. Но при этом мы исходили из принципиальной возмож ности, что существующий или развивающийся КОНЦЕПТ может (еще) не иметь своего ярлыка-слова, в котором сгущается основ ное его содержание («формальное понятие», по Кацнельсону), ср.

[Язык и национальное сознание 2002], или что возможны семан тические лакуны [Krause 2007].

Именно поэтому в исследовании сочетались количественные методы с качественными. Помимо психолингвистических экспе риментов, направленных на ассоциативные связи и их силу, бы ли проведены полуструктурированные интервью. Результаты ис следования поддерживают правомерность опоры на лексемы нем.

Leistung, польск. wydajno, dokonanie, чеш. vkon, рус. дости жение в экспериментах. Они обнаруживают как общее, так и раз личное в дискурсивном наполнении и, соответственно, в семан тической насыщенности коррелирующих КОНЦЕПТОВ в разных языках и эмпирически соотносимых (суб-)культурах. Эти данные говорят о значимости глубокого знания КОНЦЕПТОВ для меж культурной коммуникации. Необходимо учитывать, что даже то гда, когда используется якобы общий языковой код (например, английский язык), коммуниканты вносят в общение свою концеп тосферу, которая носит явный отпечаток как этнокультуры, так и определенных субкультур.

Воркачев С.Г. Лингвокультурология, языковая личность, концепт: ста новление антропоцентрической парадигмы в языкознании // Фило логические науки. 2001. №1.

Кацнельсон С.Д. Содержание слова: значение и обозначение. М.;

Л., 1965.

Мурзин Л.Н., Штерн А.С. Текст и его восприятие. Свердловск, 1991.

Язык и национальное сознание. Воронеж, 2002.

Потебня А.А. Мысль и язык. Харьков, 1913.

Теоретическая культурология. Москва, 2005.

Krause M. LEISTUNG im Russischen — eine semantische Lakune? // Spra che und Diskurs in Wirtschaft und Gesellschaft. Inter-kulturelle Per spektiven. Frankfurt/Main: Peter Lang, 2007.

Nothdurft W. Schlsselwrter // Gesprchsrhetorik. Tbingen: Narr, 1996.

Vater H. Referenz-Linguistik. Mnchen, 2005.

Исследование аборигенных языков, например языков народов Сибири, во многом опирается на достижения в области индоев ропеистики. Однако и германисты нередко привлекают материа лы по языкам миноритарных народов для доказательства поло жений, связанных с историей развития индоевропейских языков.

Так, в «Историко-грамматических исследованиях» С.Д.Кацнель сон, рассуждая о генезисе степеней сравнения, привлекает данные папуасских, эвенского и чукотского языков [Кацнельсон 1949:

227–229]. В этой же книге отдельный параграф посвящен пробле мам развития субстантивации прилагательных [Кацнельсон 1949:

246–262], выводы и размышления используются в настоящих те зисах для описания явления субстантивации в енисейских языках.

Енисейская семья языков, совершенно изолированная в генети ческом отношении, делится на три группы: ассано-коттскую (ас санский и коттский языки), арино-пумпокольскую (аринский и пумпокольский языки) и кетско-югскую (кетский и югский язы ки) [Вернер 1997: 170]. В исследовании используются материа лы полевых записей и опубликованных работ по кетскому языку, единственному живому представителю семьи;

по югскому языку, исчезнувшему в середине прошлого века. Материалы по мертво му коттскому языку сохранились благодаря записям М.А.Кастре на [Castrn 1858]. К сожалению, по остальным мертвым языкам енисейской семьи не представлено достаточное количество мате риала, чтобы использовать его в данной работе.

Во всех трех рассматриваемых нами енисейских языках ис следователями выделяется как весьма продуктивный аффикс кет.

-s’, юг. -s, котт. -e/-i. В литературе по енисейским языкам су ществует несколько точек зрения относительно значения данно го аффикса. В некоторых работах данный аффикс рассматривает ся, в основном, как неопределенно-личный общий предикативный аффикс, который является омонимичным показателю номинации [Вернер 1990: 199;

Werner 1997a: 63, 305]. Другие исследователи трактуют его только как продуктивный транслативный показа тель, который указывает на переход открытых (значимых) частей речи в класс имен существительных [Дульзон 1968: 92, 97–99;

Крейнович 1968: 459;

Виноградова 1969: 86–88].

Проведенный анализ языкового материала склоняет нас ко вто рой точке зрения, т. е. признанию аффикса кет. -s’, юг. -s, котт.

-e/-i показателем номинации в енисейских языках.

Примеры ниже показывают, что подвергаться субстантивации могут открытые (значимые) части речи, такие как глаголы (1–6):

(1) сур. bede be:de=si делать делающий, т.е. тот, кто делает;

(2) кур. ul’gu ul’gu =s’i мыть мытый, то, что помыто [Дульзон 1968: 97];

(3) юг. d d =si жить живущий, тот, кто живет [Werner 1997с: 209];

(4) юг. j j=si убивать убитый, тот, кого убили [Werner 1997с: 209];

(5) котт. urki urki=e мыть мыло (то, чем моют) [Werner 1997b: 39];

(6) котт. hitafuj hitafuj=e прясть прялка (то, чем прядут) [Werner 1997b: 39].

В индоевропейских языках субстантивированные формы, обра зованные от глаголов, обладают дополнительной семантической характеристикой, это способность служить названиями действу ющих лиц [Кацнельсон 1949: 255]. В енисейских языках суб стантивированные глаголы можно разделить по семантической ха рактеристике на две группы: а) формы, обозначающие активных участников действия (1, 3, 5, 6);

б) формы, обозначающие пассив ных участников, которые претерпевают действие (2, 4). Причем первую группу в свою очередь можно разбить на одушевленных (1, 3) и неодушевленных участников (5, 6).

Слова-определители (в енисейских языках — открытый сме шанный класс слов, объединяющий в себе приименные и пригла гольные определители) тоже легко могут образовывать субстан тивированные формы (7–10):

(7) кет. aqta aqta=s’a красивый, красиво тот, кто является красивым;

(8) кур. b hu n aqta=s’a мой дочь красивый=ном.

Моя дочь красавица;

(9) кет./юг. utpa utpa =si слепой слепой (человек);

(10) юг. ema utpa =si b l’da бабушка слепой=ном. была Его мать была слепой [Werner 1997c: 274].

В отличие от прилагательных со значением ‘красивый’ и ‘сле пой’, субстантивированные формы выделяют данную персону в качестве обладателя интенсивного качества (аналогии с индоев ропейскими языками см. [Кацнельсон 1949: 261]).

В докладе предполагается также рассмотрение явлений «по вторной» субстантивации, словообразовательной субстантивации и обособленных определительных конструкций с субстантивиро ванными формами.

Вернер Г.К. Коттский язык. Ростов-на-Дону, 1990.

Вернер Г.К. Енисейские языки // Языки мира. Палеоазиатские языки.

М., 1997.

Виноградова Л.Е. Существительные на -с в кетском языке // Происхож дение аборигенов Сибири. Томск, 1969.

Дульзон А.П. Кетский язык. Томск, 1968.

Кацнельсон С.Д. Историко-грамматические исследования: Из истории атрибутивных отношений. М.;

Л., 1949.

Крейнович Е.А. Кетский язык // Языки народов СССР. Т. 5. Л., 1968.

Castrn M. A. Versuch einer Jenissei-Ostjakischen und Kottische Sprach lehre nebst Wrterverzeichnissen aus den genannten Sprachen. Sankt Petersburg: Buchdruck der Kaiserlichen Akademie der Wissenschaft, 1858.

Werner H. Die ketische Sprache. (TUNGUSO SIBIRICA B. 3) Wiesbaden:

Harrassowitz Verlag, 1997a.

Werner H. Abri der kottischen Grammatik. (TUNGUSO SIBIRICA B. 4) Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 1997b.

Werner H. Das Jugische (Sym-Ketische). (Verffentlichungen der Societas Uralo-Altaica 50) Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 1997c.

кет. — кетский язык (говоры: сур. — Сургутиха, кур. — Курейка) юг. — югский язык котт. — коттский язык ном. — номинализатор (аффикс) 1. Одним из направлений исследований С.Д.Кацнельсона была сравнительная акцентология современных германских языков и основанная на этом сравнении реконструкция древнегерманской акцентуации. Как и во многих других областях, акцентологиче ские исследования С.Д.Кацнельсона отличал абсолютно новатор ский подход, и многие его акцентологические идеи, высказанные уже более 40 лет тому назад, остаются актуальными. Более того, многие его мысли так и остались непонятыми и неразвитыми со временной акцентологической наукой, хотя их применение могло бы сдвинуть с мертвой точки вопрос о соотношении древнегер манских и индоевропейских слоговых акцентов — вопрос, на кото рый не успел ответить С.Д.Кацнельсон. В докладе мне хотелось бы попытаться предложить несколько видоизмененную интерпре тацию акцентологической реконструкции Кацнельсона, позволяю щую проследить связь германских (прежде всего скандинавских) акцентов как с индоевропейской акцентуацией, так и с чередова нием ступеней в саамских языках.

2. Проанализировав акцентологические системы современных германских языков и диалектов, С.Д.Кацнельсон реконструирует два типа акцентных различий, характерных для древнегерман ских трехморных комплексов. Одно различие касается динами ческого вида акцентов: выделяется противопоставление резких и плавных акцентов. Другое различие связано с местом действия акцентов: выделяются центральные и периферийные акценты. При центральном акценте акцент падает на вторую мору, что приводит к ее усилению. При периферийном акценте усиливается первая и третья моры. Следом периферийного акцента с усилением третьей моры оказываются, в частности, ассимиляции *drinkan > drekka, drikke, dricka в скандинавских языках. Если противопоставление резких и плавных акцентов (в частности, в виде акута и циркум флекса) типологически широко представлено в индоевропейских языках, то противопоставление центральных и периферийных ак центов не находит соответствия в индоевропейских языках. В ка честве типологической параллели древнегерманских центральных и периферийных акцентов С.Д.Кацнельсон приводит просодиче скую структуру саамского языка.

3. Поскольку реконструируемые С.Д.Кацнельсоном централь ные и периферийные акценты соответствуют только саамскому типу трехморной акцентуации и отсутствуют в других индоев ропейских языках и поскольку наиболее явно следы противопо ставления центральных и периферийных акцентов прослеживают ся в северном ареале германских языков, можно предположить не типологическую, а причинно-следственную связь саамской просо дической структуры слова с германскими периферийными и цен тральными акцентами. Этот тип просодических противопоставле ний мог быть следом саамского субстрата в северогерманском аре але. Саамская просодическая структура с противопоставлением усиления центральной или периферийной части трехморного ком плекса сформировалась в эпоху возникновения чередования сту пеней, либо в протоуральскую эпоху, либо, согласно более позд ней датировке, в финно-саамскую эпоху (т. е. самое позднее — в конце второго тысячелетия до н.э.). Именно она и явилась причи ной появления соответствующих просодических структур в севе рогерманском ареале (саамский субстрат). Именно эти просодиче ские структуры были впервые обнаружены С.Д.Кацнельсоном и названы им центральными и периферийными акцентами. Второй тип акцентных различий в германских языках, которые С.Д.Кац нельсон называл противопоставлением резких и плавных акцен тов, мог быть унаследован германскими языками от индоевропей ских акцентов типа акут и циркумфлекс. Таким образом, два типа реконструируемых С.Д.Кацнельсоном германских просодических различий оказываются сочетанием рефлексов двух индоевропей ских акцентов с двумя типами сегментной просодики (усилением центральной или двух периферийных мор), появившейся в резуль тате влияния саамского субстрата в северогерманском ареале. Та кая интерпретация еще раз подтверждает акцентологическую ре конструкцию С.Д.Кацнельсона.

... Глагол — это прежде всего verbum finitum;

мы привыкли исходить из инфи нитива, но это соответствует лишь при вычке называть всё по имени, инфини тив приближает глагол к имени.

С.Д.Кацнельсон «Категории языка и мышления» В диалектах алюторского языка от некоторых простых основ не образуются формы инфинитива, например: ‘умереть’;

‘пройти (сквозь, через, по)’;

‘прийти (из, от)’;

‘встать’;

‘прожить год’;

/ = ‘улететь’ и др.

Конструкции с матричными предикатами (фазовыми, модаль ными, эмотивными) с участием этих глаголов рассматриваются носителями языка как неграмматичные: * (ю.-з., лес.) ‘не смог(ла) встать’;

* (с.-в., ан.) ‘начал(а) уми рать’.

В таких конструкциях могут употребляться только инфинити вы, образованные от производных основ, осложненных либо цир кумфиксом дезидератива, либо акциональным суффиксом (=, = со значением начинательности, = /= со значени ем обычности, = /= со значением многократности): te (ю.-з., лес.) ‘не смог(ла) встать’ (букв.: не смог(ла) захотеть (или попытаться) встать);

lqiv (с.-в., ан.) ‘мы двое начнем взлетать’.

Ограничения на образование формы инфинитива определяются такими аспектуальными характеристиками лексического значения этих глаголов, как одноактность и мгновенность действия.

В указанных действиях невозможно выделить каких-либо со ставляющих их микродействий, как, например, в семантике гла гола / = ‘отправиться/отправляться’, который обозначает сложную ситуацию, включающую несколько предва рительных действий, необходимых для ее совершения.

Такие действия не мыслятся как длящиеся какое-либо замет ное время, поскольку если такая возможность существует, то фор ма инфинитива в языке имеется и отсутствует запрет на ее упо требление с фазовыми глаголами, хотя в речи такие конструк ции могут встречаться очень редко, как, например, конструкции с формой ‘войти/входить’ (ю.-з., лес.): ‘на чал(а) входить’. Но в этом случае носитель языка легко подбирает ситуацию, в которой такое сочетание можно использовать, и ком ментирует: наверное, кто-то входил с тяжелым предметом.

Одноактность и мгновенность в алюторском языке не связаны с предельностью действия, как русский вид, так как предельные глаголы, в семантике которых отсутствует одноактность и мгно венность, формы инфинитива имеют: например, / ‘кончиться/кончаться’ и многие другие.

В северных диалектах алюторского языка (собственно алютор ский и рекинниковский) основ, от которых невозможно образо вать формы инфинитива, обнаружено меньше, чем в южных (ка рагинский и паланский). Это объясняется тем, что в северных диалектах инфинитив употребляется значительно шире, в част ности он может функционировать в качестве предиката просто го предложения с дополнительной семантикой долженствования или в качестве зависимого предиката темпоральных, причинных и условных полипредикативных конструкций.

с.-в. — северо-восточный диалект;

ан. — анапкинский говор;

ю.-з. — юго-западный диалект;

лес. — лесновский говор.

Жукова А.Н. Материалы и исследования по корякскому языку. Л., 1988.

Жукова А.Н. Язык паланских коряков. Л., 1980.

Кибрик А.Е., Кодзасов С.В., Муравьева И.А. Язык и фольклор алютор цев. М., 2000.

Нагаяма Ю. Очерк грамматики алюторского языка. Kyoto, 2003.

В немецком языке так называемое отношение посессивности, т. е. информация о наличии какого-то объекта обладания (Y) у посессора (Х), выражается глаголом haben:

Ich (X) habe eine Einladungskarte fr zwei Personen (Y).

Когда, как в этом примере, Y обозначает объект первого по рядка, т.е. относится к конкретно-предметному референту, соот ветствующее высказывание допускает две различные интерпрета ции. С одной стороны, оно может служить для введения нового референта в мир дискурса. С другой стороны, оно может иметь предикативную функцию и характеризовать уже введенный в мир дискурса референт. В этой второй интерпретации наш пример ин формирует о том, что уже известный адресату билет действителен на двоих.

В русском языке соответствующий немецкому глаголу haben глагол иметь подвергается ряду лексических ограничений. В отличие от немецкого, русский язык считается «быть-языком» («be»-language). В связи с этим наш пример будет переведен на русский язык бытийным предложением. При этом в настоящем времени указанные выше интерпретации различаются. В случае введения нового референта в мир дискурса бытийный глагол реа лизуется в форме есть:

У меня есть пригласительный билет на двоих.

Когда же высказывание имеет предикативную функцию и слу жит для характеризации уже введенного в дискурс референта, употребляется так называемая нулевая форма глагола быть, как в следующем контексте:

— Тебе дали билет на студенческий вечер в МГУ?

— Да.

— Можно мне пойти с тобой?

— Конечно, ведь у меня пригласительный билет на двоих.

В докладе мне хотелось бы показать, при каких условиях оп позиция между есть и нулевой формой бытийного глагола в рус ском языке служит для передачи значения определенности или неопределенности именной группы, обозначающей объект облада ния (Y). В соответствующих немецких конструкциях с глаголом haben эта именная группа должна быть введена, соответственно, с определенным или с неопределенным артиклем. Два следующих примера могут проиллюстрировать этот вопрос.

1. Языковое выражение Y, которое обозначает объект облада ния, может быть уже активированным в предтексте, например, через вопрос Где же мой русско-латышский словарь, который стоял здесь? В таком случае отсылка к этому уже введенному в вопросе выражению Y в дальнейшем тексте, например, в ответе, возможна посредством конструкции с нулевой формой или с есть.

Когда отсылка осуществляется через конструкцию с нулевой фор мой, тогда между именной группой словарь в вопросе и в ответе имеется кореферентность:

— Где же мой русско-латышский словарь? Он лежал здесь.

— Прости, совсем забыл сказать. Словарь у меня, стоит в кабинете. Он мне был нужен, и я взял его, когда тебя не было.

В таком случае обозначаемый референт не является новым и в связи с этим адресат в состоянии его идентифицировать. Та ким образом, языковое выражение Y имеет референциальный ста тус определенности. Поэтому в немецкой конструкции с глаголом haben Y вводится с определенным артиклем: Das Wrterbuch habe ich. Продолжение текста в таком случае допускает, однако, и упо требление конструкции с есть:

— Где же мой русско-латышский словарь, который стоял здесь? Я ищу его уже со вчерашнего дня.

— У меня, кажется, есть русско-латышский словарь. Хо чешь, возьми у меня.

Когда к введенному в предтексте языковому выражению Y де лается отсылка посредством бытийного предложения с есть, коре ферентность теряется. В таком случае в дискурс вводится другой экземпляр словаря. Таким образом, идентичные языковые выраже ния Y в вопросе и в ответе обозначают разные референты, общ ность которых состоит только в том, что они являются элементами одного и того же класса, обозначаемого именной группой русско латышский словарь. Фразовое ударение в таком случае падает на есть, так как при отсылке к введенному в вопросе референ ту одновременно активируется и концепт, категория обозначенно го объекта. В соответствующей конструкции с глаголом haben Y вводится с неопределенным артиклем, так как конструкция с есть вводит в мир дискурса новый референт, который адресат не может идентифицировать: Ich habe ein russisch-lettisches Wrterbuch.

Приведенный пример показывает, что русский язык при отсылке к уже введенному референту имеет возможность выразить различие между референциальной идентичностью и идентичностью класса посредством оппозиции между конструкцией с нулевой формой и с формой есть. В немецком языке в таком случае идентичность референтов и идентичность класса различаются определенным и неопределенным артиклями.

2. В бытийных предложениях, которые вводят новый референт в мир дискурса, языковое выражение Y, обозначающее объект обладания, необязательно имеет референциальный статус неопре деленности. Есть случаи, когда оно допускает и статус определен ности, как это видно из следующего примера:

— Купи эту книгу!

— Зачем? Эта книга у меня уже есть.

В этом диалоге отсылка к введенному в предтексте референту посредством конструкции с нулевой формой невозможна, так как, как мы уже видели, отсылка посредством нулевой формы обозна чала бы кореферентность. Сущности первого порядка, т. е. кон кретно-предметные объекты, характеризуются, однако, тем, что один и тот же объект не может находиться одновременно в двух различных пространствах. Поэтому отсылка к введенному в пред тексте референту допускается только посредством конструкции с есть, с помощью которой в дискурс вводится другой экземпляр, который имеет такое же название. В соответствующей конструк ции с haben в немецком языке языковое выражение Y, несмотря на то, что вводится новый референт, не допускает неопределен ного артикля. Здесь допустим только определенный артикль: Das Buch habe ich schon. Местоимение этот и в русском языке тоже является определенным местоимением. Такая возможность вво дить в дискурс новый референт и одновременно характеризовать его как определенный появляется при использовании только тех существительных, которые допускают идентификацию обозначае мого референта не только как материального, как token, но и как идеального, как type, как, например, анкета, газета, перевод, картина, программа или лекарство. В немецком языке субстан циальную идентификацию и идентификацию по содержанию при тематическом употреблении языкового выражения Y нельзя раз личить при помощи артикля. Поэтому в немецком языке следую щее предложение допускает две различные интерпретации:

Das Buch, von dem die Rede war, habe ich.

Возможные прочтения — кореферентность или введение нового референта — в немецком языке различаются только местом фра зового ударения. В русском же языке они дополнительно разли чаются употреблением нулевой формы или конструкцией с есть:

Das Buch, von dem die Rede war, habe ich.

Книга, о которой шла речь, у меня.

Das Buch, von dem die Rede war, habe ich.

Книга, о которой шла речь, у меня есть.

Аналогично немецкое предложение Dein Lehrbuch habe ich допускает тоже две интерпретации. Когда притяжательное место имение соответствует genitivus possessivus, языковое выражение твоя книга обозначает референт, уже введенный в мир дискур са. В такой интерпретации предложение может быть переведено только конструкцией с нулевой формой: Твой учебник у меня.

Однако притяжательное местоимение может соответствовать и genitivus auctoris. В этой второй интерпретации языковое выра жение относится не к конкретному экземпляру, а к типу обо значаемого референта. Поэтому наш пример переводится в этом случае с есть: Твоя книга у меня есть. Ты сам подарил ее мне, когда она вышла.

Таким образом, стало ясно, что введение референта в мир дис курса и референциальный статус определенности необязательно исключают друг друга. Однако существительные первого поряд ка, которые вводят в мир дискурса новый референт, интерпре тируются как определенные только тогда, когда они могут быть идентифицированы как тип, т. е. на основании содержательных критериев.

Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. 2-е изд. М., 1999.

Богуславская О.Ю. Словарная статья местоимения такой // Семиотика и информация. Вып. 32. М., 1991.

Voeikova M.D. Russian existential sentences. Mnchen: Lincom, 2000.

Рахилина Е.В. Когнитивный анализ предметных имен: Семантика и со четаемость. М., 2000.

Mehlig H.R. Russische Seinsstze und Artikelgebrauch im Deutschen // Slavistische Linguistik 2003. Mnchen: Sagner, 2005.

Lambrecht K. Information structure and sentence form: Topic, focus and the mental representation of dicourse referents. Cambridge: University Press, 1994.

Lyons J. Definiteness. Cambridge: University Press, 1998.

Vater H. Referenz und Determination im Text // Lunder germanistische For schungen 53. Stockholm: Almquist, 1984.

Одной из сфер научной деятельности С.Д.Кацнельсона была, как известно, сравнительная акцентология германских языков. В этой области, как и во многих других, С.Д. был новатором, вы двигавшим новые смелые идеи, стремясь обобщить обширный ма териал и реконструировать пути развития целой группы языков.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.