WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

— Материалы Между народной конференции, посвященной 100-летию со дня рож дения Соломона Давидовича Кацнельсона (27–30 ноября 2007 г.). СПб.:

«Нестор-История», 2007.

Я.Э.Ахапкина, А.В.Бондарко, Е.Л.Бровко, М.Д.Воейкова (отв. редактор), Н.Н.Казанский, С.А.Шубик.

Издание подготовлено при содействии Российского гуманитар ного научного фонда: (грант № 07–04–14035г) и гранта Президен та Российской Федерации по поддержке ведущих научных школ НШ-6124.2006.6 «Петербургская школа функциональной грамма тики».

А.В.Бондарко, Н.Н.Казанский Предисловие М.И.Абабкова К вопросу о средствах выражения коммуникативной пер спективы предложения В.М.Алпатов С.Д.Кацнельсон и проблемы истории языкознания Ю.Д.Апресян Трехуровневая теория управления: лексикографический ас пект Т.В.Базжина Клавиши понимания I.Balinien, L.Kamandulyt The main characteristics of child and child-directed speech in Lithuanian М.Б.Бергельсон Дискурсивные маркеры как часть речи А.В.Бондарко Отношение к говорящему в классификационной системе ка тегорий грамматики Н.А.Бондарко О стереотипных структурах и их варьировании в средневе ковой словесности на материале немецкой духовной прозы XIII–XV вв.

А.Бонола Залог в трактовке С.Д.Кацнельсона и проблема пермутатива:

контрастивный анализ итальянского и русского языков K.Braunmller Determination in early Germanic dialects М.Д.Воейкова «Слово и чувственное познание предмета»: усвоение детьми абстрактных понятий А.П.Володин К вопросу о «скрытых» и «полускрытых» грамматических категориях (на материале чукотско-корякских языков) Л.Г.Герценберг К реконструкции дифференциальных признаков праиндоев ропейской просодики М.Я.Гловинская Свойства потенциальных видовых коррелятов Н.М.Гришина, И.А.Канакин Поверх барьеров (об одной типологической черте кетского и немецкого языков) В.З.Демьянков Реконструирующий метод в теоретической лингвистике и в грамматике (о понятии «внутренняя форма» в трактовке С.Д.Кацнельсона) С.Ю.Дмитренко К типологии глагольных классов: глаголы стандартных про странственных положений в кхмерском языке В.А.Дыбо Явление Verschrfung’а в германских глаголах и балто славянская акцентология М.Я.Дымарский Коннексия и иннексия: базовые принципы организации язы ковых структур?

Б.А.Дюбо Разработка концепции категории рода в немецких грамма тиках первой половины XVII в.

Н.В.Зорихина-Нильссон Высказывания со шведским союзом innan и их русские со ответствия С.Г.Ильенко Возвращаясь к проблематике единиц синтаксиса: соотнесен ность членов предложения и компонентов словосочетания В.В.Казаковская Синкреты в концепции речевого мышления С.Д.Кацнельсона и данные современного корпуса детской речи Н.Н.Казанский Следы субъектно-объектного спряжения в праиндоевропей ском?

Е.Ю.Калинина Понятие лингвистической компетенции в свете наблюдений, полученных в ходе полевой работы В.Б.Касевич Апофатическая грамматика А.А.Кибрик Связанность и доминантность: два параметра типологии ме стоимений Ю.А.Клейнер Междометия и частицы Е.В.Клобуков Падеж и падежность в понимании С. Д. Кацнельсона: про позициональные, коммуникативные и иллокутивные измере ния И.М.Кобозева Учение С. Д. Кацнельсона о падеже и концепция падежа в Теории принципов и параметров Е.Е.Корди Несколько слов в защиту условного наклонения М.Краузе Концепт как дискурсивная единица. Или достижители ли мы?

Е.А.Крюкова Субстантивация в енисейских языках (на материале кетско го, югского и коттского языков Ю.К.Кузьменко Германская акцентологическая реконструкция С.Д.Кацнель сона и чередование ступеней в саамских языках А.А.Мальцева Ограничения на образование формы инфинитива в диалек тах алюторского языка Х.Р.Мелиг Посессивностъ и референциальный статус объекта облада ния: сопоставительный анализ русских бытийных предложе ний и немецких конструкций с глаголом haben Л.Э.Найдич К типологии слоговых структур в южнонемецких диалектах Д.М.Насилов Роль «призначных» значений в истории тюркских языков Т.М.Николаева Неописанный пласт языка и его грамматика М.В.Новикова К проблеме амбивалентности древнего имени (на материале древневерхненемецких памятников письменности) Н.Л.Огуречникова Прилагательные в «Беовульфе» (к вопросу о границах сло ва) О.А.Осипова Возможный ключ к расшифровке гетероклитических скло нений В.М.Павлов О тезисе «Мысль не выражается в слове, но совершается в слове» (Л.С.Выготский) А.В.Павлова, Н.Д.Светозарова Контекстуально свободные и контекстуально связанные зна чения Е.В.Падучева Семантические объяснения в синтаксисе: фокализация А.М.Певнов Об именном отрицании Е.В.Перехвальская Говорка — упрощение или усложнение?

О.С.Потанина Номинализация определительных причастных конструкций в хантыйском языке Е.Э.Пчелинцева Семантический потенциал имен действия в сфере аспекту альности М.В.Русакова Синтаксическое согласование или содержательная морфоло гия? (по поводу сущности морфологических категорий су ществительного в трактовке С.Д.Кацнельсона) I.Savickiene The influence of context and semantic factors on the frequency of case forms in spoken Lithuanian Н.Д.Светозарова Об иерархичности интонационного членения фразы и текста О.А.Смирницкая Сукцессивные глаголы в языке «Беовульфа» И.Н.Смирнов Повторяемость и обобщенность как типы нелокализованнос ти действия во времени И.А.Смирнова Художественные приемы в текстах «Дивана газелей» курд ского поэта XVI–XVII вв. Маляе Джезири Л.Г.Степанова «Мы в легионы боевые/Связали ласточек... »: лингвистиче ский комментарий Ф.Б.Успенский Из истории непристойного: об одном обсценном прозвище в Норвегии XI–XIII вв.

К.А.Филиппов Некоторые наблюдения над семантикой и прагматикой немецкого слова allerdings А.Ю.Фильченко Документация и архивация языков западно-сибирского язы кового ареала В.С.Храковский О зависимом/независимом статусе ситуаций С.Н.Цейтлин Многослойность планов содержания и выражения и ее от ражение в языковой системе ребенка А.В.Циммерлинг Из эргативного прошлого современного синтаксиса Т.В.Черниговская Ментальная грамматика и картезианская лингвистика (чи тая С.Д.Кацнельсона в XXI веке) В.Д.Черняк Семантические переходы в лексической системе и синони мия С.А.Шубик Грамматика и лексика Т.Е.Янко Актантная структура как фактор фразовой просодии Конференция посвящена 100-летию со дня рождения Соломона Давидовича Кацнельсона (1907–1985), выдающегося лингвиста теоретика, по праву признанного одним из классиков отечествен ного языкознания.

Для научного творчества С. Д. Кацнельсона характерно соче тание глубокого осмысления фундаментальных проблем языко знания с конкретным исследованием языковых фактов в сферах грамматики, лексикологии, индоевропейского сравнительно-исто рического языкознания. В работах С. Д. Кацнельсона, начиная с 1934 г., когда он поступил в аспирантуру нашего Института, рас крывается широкий спектр теоретических проблем, образующих целостную систему. Центральное место в ней занимает концеп ция соотношения языковых и мыслительных категорий. Труды С.Д.Кацнельсона охватывают лингвистическую методологию, ис торию языкознания, типологию, теорию значения, историко-гене тические проблемы, психолингвистику, анализ детской речи, срав нительно-историческое языкознание в области индоевропеистики и германистики.

С.Д. Кацнельсон родился 12 августа 1907 г. в Бобруйске. По окончании школы (в 1923 г.) в течение 4-х лет он работал учи телем. В 1928 г. поступил на педагогический факультет II-го МГУ. Работал слесарем (в Москве и в Магнитогорске). В 1932 г.

С.Д.Кацнельсон стал сотрудником Научно-исследовательского ин ститута национальностей. С 1934 г. — аспирант Института языка и мышления АН СССР в Ленинграде. В 1935 г. защитил канди датскую диссертацию «К генезису номинативного предложения» (опубликована в 1936 г.), в 1939 г. — докторскую диссертацию «Номинативный строй речи. Атрибутивные и предикативные от ношения» (опубликована в 1949 г.).

В 1940 г. С.Д.Кацнельсон — доктор филологических наук, про фессор, старший научный сотрудник ИЯМ. В июле 1941 г. всту пил в ряды Народного ополчения. Служил в политуправлении Ле нинградского фронта, после победы — в советских войсках в Гер мании. Был награжден орденом Отечественной войны II степени и несколькими медалями. В 1946 г. С. Д. Кацнельсон возвратил ся к работе старшего научного сотрудника ИЯМ и профессора Ленинградского университета. Был переводчиком на Нюрнберг ском процессе. Политические процессы в стране, известные как «борьба с космополитизмом», заставили многих крупных ученых уехать из Москвы и Ленинграда. С. Д. Кацнельсон выбрал Ива ново и в течение 3-х лет был профессором Ивановского педаго гического института. Только в 1957 г. он смог вернуться в Ле нинградское отделение Института языкознания АН СССР (ныне Институт лингвистических исследований РАН). В этом институте он работал до конца жизни, заведуя сектором индоевропейских языков (с 1971 г.) и сектором теории грамматики и типологиче ских исследований (с 1976 г.). Долгое время С.Д.Кацнельсон был заместителем председателя Научного совета по теории советского языкознания при ОЛЯ АН СССР.

В творчестве Соломона Давидовича поражает широта общетео ретической проблематики, в частности, глубокое изучение связи слов и их значений с понятиями, связи грамматических катего рий с категориями мышления. По существу им были намечены (на основе философско-лингвистической традиции, восходящей к Гумбольдту) общие контуры идеи дифференциации и вместе с тем синтеза двух уровней в выражаемом содержании — уровня мысли тельных категорий и представленного в словах и грамматических формах уровня языковых значений. В таком подходе к языковому и мыслительному содержанию можно видеть предпосылки, суще ственные для становления концепции стратификации семантики, получившие дальнейшее развитие в трудах ряда ученых нашего времени. Не менее примечательно истолкование таких вопросов, как различие флективной и нефлективной морфологии, взаимо действие и единство словаря и грамматики, сущность и граммати ческая значимость лексико-грамматических разрядов, синтаксиче ская валентность слов (впервые понятие синтаксической валент ности было введено в статье 1948 г. «О грамматической катего рии»), происхождение прилагательных, партитивное определение и предикативный атрибут.

В книге «Содержание слова, значение и обозначение» (1965) глубоко и тонко раскрываются отношения между полнозначимым словом и понятием (формальным и содержательным), соотноше ние смыслового содержания слова, значения и значимости, значе ния и обозначения.

В настоящее время широко известны работы С.Д.Кацнельсона, опубликованные в 70-е годы, особенно монография «Типология языка и речевое мышление» (1972), в которой автор представил типологическую концепцию, ориентированную на разграничение и соотнесение универсальных и идиоэтнических элементов со держания языковых категорий и единиц. Истолкование вопросов грамматической семантики, содержательных и формальных функ ций, неизоморфности отношений между формами и функциями, проблематики «скрытых категорий», мыслительных и коммуни кативных основ грамматического строя, механизмов речемысли тельной деятельности вызвало большой интерес широких кругов лингвистов у нас и за рубежом. Эта работа относится к числу наиболее часто цитируемых и упоминаемых теоретических тру дов. В 1974 г. она была опубликована в переводе на немецкий язык.

Важную роль в развитии германистики сыграла монография «Сравнительная акцентология германских языков» (1966 г.), в которой дается сравнительно-историческое обобщение просодиче ских систем современных германских диалектов в сочетании с новой реконструкцией древнегерманской просодической системы.

Это направление, получившее продолжение в трудах А.С.Либер мана и Л. Г. Герценберга, послужило основой для издания инте ресной коллективной монографии. Существенное значение име ют опубликованные в 70-е годы статьи по вопросам фонологии и фонологической эволюции языка: «Фонемы, синдемы и „проме жуточные образования“» (1971);

«Метод системной реконструк ции и внутренняя хронология историко-лингвистических фактов» (1972);

«Звуковые законы и их внутренние механизмы» (1976).

С глоттогоническими интересами ученого связаны работы, посвя щенные языку австралийского племени аранта.

Особое значение С. Д. Кацнельсон придавал изучению тради ции отечественной и зарубежной лингвистики в ее связях с со временными теориями. В широкой концептуальной системе учено го обобщается развитие различных направлений мировой лингви стики, в частности, идей универсальной грамматики, концепций В. Гумбольдта, Г. Штейнталя, А.А.Потебни, а также ряда более поздних теорий (см. раздел «История типологических учений» в вышедшей в 1985 г. под редакцией С.Д.Кацнельсона коллектив ной монографии «Грамматические концепции в языкознании XIX века»).

В своих работах С.Д.Кацнельсон использовал данные филосо фии, логики, психологии и этнографии, сохраняя при этом соб ственно лингвистический взгляд на предмет исследования.

Друзья, ученики и коллеги С. Д. Кацнельсона всегда с благо дарностью вспоминают беседы, в которых раскрывалась глубина его научной мысли и человеческая мудрость. Соломона Давидо вича отличали доброта, внимание к людям, необычайная скром ность в сочетании с глубокой и последовательной принципиально стью. Для многих поколений наших лингвистов Соломон Давидо вич Кацнельсон был Учителем с большой буквы — поразительно много знающим, обаятельным и очень умным человеком, щедро делившимся с окружающими плодами своих многолетних разду мий и наблюдений.

А.В.Бондарко, Н.Н.Казанский Основная проблема теории актуального членения была четко сформулирована Т. М. Николаевой: «этому несомненному в сво ей эмпирической наблюденности феномену» приписывались раз личные по содержанию толкования (данное/новое;

то, о чем го ворится/то, что сообщается;

определенное/неопределенное), и «при этом как бы предполагалось, что все перечисленные члены оппозиций манифестируются в высказывании единообразно: ле вые компоненты воплощаются в теме, правые — в реме»;

однако «указанные оппозиции... вовсе не образуют описанной выше простейшей схемы» [Николаева 1982: 34]. Мы полагаем, что для решения указанной проблемы необходимо четко разграничивать различные аспекты коммуникативной перспективы предложения, а также языковые средства, отвечающие за их выражение. Так, а н а ф о р и ч е с к и й к о м п о н е н т предложения, обеспечива ющий связность текста, необходимо отличать от его т е м а - р е м а т и ч е с к о й с т р у к т у р ы. Элементы, имеющие статус дан ного или выводимого из контекста, обеспечивают связность текста независимо от того, какое место они занимают в коммуникатив ной перспективе. Наряду с прототипическими типами кореферент ности «тема-тема» и «рема-тема» можно указать случаи, где связ ность двух предложений обеспечивается кореферентностью темы предыдущего с ремой последующего (1) или кореферентностью рем (2):

(1) Она была невыносима. Я решил встретиться с ее матерью.

(2) Сейчас я расскажу тебе про Женю. Вчера я встретил ее ма му...

Статус ремы связан не с новизной элемента как таковой, а с тем, что слушающему неизвестна его роль в описываемой си туации (ср. Я. Фирбас [1992: 36–37]). При этом такие харак теристики, как данное/новое (в обычном понимании) и опреде ленное/неопределенное, можно рассматривать как синтагмати ческую среду по отношению к грамматическим средствам, осу ществляющим маркировку тема-рематической структуры предло жения. Вследствие этого, и артикль следует считать не «показа телем» темы или ремы, а лишь элементом системно-языковой среды, который является косвенным средством распознавания те ма-рематической структуры предложения в письменном тексте и дает возможность восстановить его интонационное оформление.

(Мы опираемся на концепцию системы и среды, предложенную А.В.Бондарко [1985].) Однако тема-рематическая структура предложения, в свою оче редь, включает в себя два разноплановых аспекта, один из кото рых можно, вслед за Я. Фирбасом, охарактеризовать как р а с п р е д е л е н и е к о м м у н и к а т и в н о г о д и н а м и з м а, а другой определить как э к с п л и к а ц и ю (в терминологии С.Д.Кацнельсона), х а р а к т е р и з а ц и ю (в терминах О.Н.Сели верстовой), наличие т о г о, о ч е м г о в о р и т с я (по М.Хал лидэю). Два указанных аспекта актуального членения получа ют выражение на разных языковых уровнях: на интонационном уровне маркируется распределение коммуникативного динамизма, в то время как отношение характеризации получает линейную и синтаксическую маркировку. Кажущееся противостояние кон цепций актуального членения М. Халлидэя и В. Матезиуса свя зано как раз с теми непрототипическими случаями, когда между указанными аспектами коммуникативной перспективы отсутству ет изоморфизм, ср. пример (3), в котором подлежащее является основным характеризуемым (темой, по Халлидэю) и в то же время рематическим пиком (ядром высказывания, по Матези усу), и поэтому, сохраняя характерную для темы синтаксическую и линейную маркировку, находится в интонационном центре:

(3) Ура! Папа приехал!

Представляется, что, исходя из концепции грамматической кате гории, сформулированной А. В. Бондарко [2005: 113, 205–206], в языках номинативного строя можно выделить с и н т а к с и ч е с к у ю к а т е г о р и ю х а р а к т е р и з а ц и и, которая явля ется шифтером и основывается на привативной оппозиции «подле жащее — (+)характеризуемое/другие актанты — ( )характеризуе мое» (ср. вывод С.Д.Кацнельсона [1972: 63] о первичной функ ции именительного падежа, которая для прочих падежей является вторичной). При этом подлежащее рассматривается как языковой знак, присутствующий в языках с номинативным типом кодиро вания [Кибрик 1992: 182–197] и имеющий четкую маркировку (в одних языках — падежную, в других — позиционную). Исполь зование введенного О. Н. Селиверстовой термина основное ха рактеризуемое для описания первичной функции подлежащего позволяет более четко описать взаимодействие морфологическо го, лексического, синтаксического и линейного уровней при фор мировании перспективы характеризации. На лексическом уровне (глагольная интенция [Кацнельсон 1972: 181–185]) имеет место ранжирование актантов, в результате которого один из них «из бирается» глаголом на роль подлежащего-характеризуемого, что и дает основание выделять в языках номинативного строя, наряду с семантическими ролями, относящимися к смысловому уровню, гиперроль субъекта, которая относится уже к уровню языковых значений [Бондарко 1992: 33]. В прототипическом случае глаголь ная интенция отвечает целям говорящего. Если же это не так, язык располагает двумя механизмами корректировки перспекти вы характеризации: 1) изменение глагольной интенции, в резуль тате чего в позицию подлежащего «продвигается» другой актант, или 2) изменение словопорядка, позволяющее частично или пол ностью блокировать функцию подлежащего. Изменение интенции глагола связано с функционированием категории залога (вслед за А. В. Бондарко [1991: 134] мы рассматриваем категорию актива/ пассива как привативную оппозицию: страдательный залог мар кирует устранение субъекта с позиции подлежащего, в то время как при действительном залоге имеют место различные диатезы;

полагаем, однако, что четкое противопоставление понятий «субъ ект» и «основное характеризуемое» позволяет перевести катего рию залога в разряд шифтерных). При описании взаимодействия синтаксического и линейного уровней нужно, как представляется, исходить из определения коммуникативно нейтрального слово порядка как такого порядка слов, который обеспечивает прототи пическое функционирование членов предложения при формирова нии перспективы характеризации. При этом следует признать, что коммуникативно нейтральный словопорядок далеко не всегда вы ражает прототипическую (наименее зависимую от контекста) ком муникативную перспективу предложения. Так, в предложении (5), в отличие от предложения (4), выражение прототипической ком муникативной перспективы связано как раз с коммуникативно маркированным словопорядком, используемым для корректиров ки интенции глагола «терзать», которая в производном значении перестает удовлетворять требованиям коммуникации:

(4) Лев терзает добычу.

(5) Меня терзает страх.

Бондарко А.В. Теория морфологических категорий и аспектологические исследования. М., 2005.

Бондарко А.В. К определению понятия «залоговость» // Теория функци ональной грамматики: Персональность. Залоговость. СПб., 1991.

Бондарко А.В. Субъектно-предикатно-объектные ситуации // Тео рия функциональной грамматики: Субъектность. Объектность.

Коммуникативная перспектива высказывания. Определенность/ неопределенность. СПб., 1992.

Бондарко А.В. Опыт лингвистической интерпретации системы и среды // Вопросы языкознания. 1985. № 7.

Касевич В.Б. Субъектность и объектность: проблемы семантики // Тео рия функциональной грамматики: Субъектность. Объектность.

Коммуникативная перспектива высказывания. Определенность/ неопределенность. СПб., 1992.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

Кибрик А.Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания.

М., 1992.

Матезиус В. О так называемом актуальном членении предложения // Пражский лингвистический кружок. М., 1967.

Николаева Т.М. Семантика акцентного выделения. М., 1982.

Селиверстова О.Н., Прозорова Л.А. Коммуникативная перспектива вы сказывания // Теория функциональной грамматики: Субъектность.

Объектность. Коммуникативная перспектива высказывания. Опре деленность/неопределенность. СПб., 1992.

Firbas J. Functional Sentence Perspective in Written and Spoken Communication. Cambridge University Press, 1992.

Halliday M. Notes on Transitivity and Theme in English. Part 2 // Journal of Linguistics, 1967. Vol. 3.

Для научной деятельности С.Д.Кацнельсона характерно боль шое внимание к идеям и методам своих предшественников. Уже в его ранней книге «К генезису номинативного предложения» бо лее половины объема занимает весьма подробный историографи ческий анализ разнообразных работ как по индоевропеистике и германистике, так и по языкам иных семей и типов.

Со второй половины 70-х гг. в ЛО Института языкознания по инициативе С.Д.Кацнельсона и под его руководством совместно с А.В.Десницкой началась работа над многотомным изданием «Ис тория лингвистических учений», с 1980 по 1991 гг. вышли четыре тома, из них три при участии Соломона Давидовича как одного из редакторов. К сожалению, после смерти руководителей работы издание прервалось. Европейское языкознание в вышедших то мах описано до XVI в., а языкознание других народов до начала процесса европеизации.

В издании была сделана попытка охватить подробными очерка ми историю мировой науки о языке начиная с глубокой древности.

К работе над ним были привлечены многие крупные, зачастую уникальные специалисты. В те годы еще существовал СССР, по этому среди участников проекта были и видные ученые из Грузии, Армении, Украины.

В таком издании не могла не встать проблема соизмеримо сти описаний, которая, ввиду малого количества специалистов по многим национальным школам языкознания, зачастую имевших разную подготовку и разные интересы, не могла до конца быть решена. Нельзя забывать, что наука о языке приобрела современ ный вид только в последние два столетия, первоначально лишь в Европе, откуда традиции постепенно распространялись по другим континентам. В более ранние эпохи вопросы грамматики, фонети ки или лексикологии могли затрагиваться авторами, которых они сами по себе мало интересовали;

эти авторы задавались иными проблемами: религиозными, философскими или чисто практиче скими. При современном изучении такого рода сочинений всегда возникают две опасности: можно заняться реконструкцией фило софских или религиозных систем, как-то связанных с вопросами языка, и не выявить то, что может быть интересно лингвисту;

с другой стороны, чисто лингвистическая интерпретация может привести к модернизации объекта исследования. В ряде разделов не удалось пройти между Сциллой и Харибдой, но нельзя не от метить те очерки, где найден нужный баланс: краткие, но емкие описания китайской традиции С.Е.Яхонтова, раздел об эпохе эл линизма И.А.Перельмутера и др.

Следует отметить также предисловие С.Д.Кацнельсона к пер вому тому издания, в котором были подняты важные методоло гические вопросы истории языкознания. Ученый достаточно кри тически оценил популярную и тогда, и сейчас теорию научных парадигм Т. Куна, в том числе из-за того, что она уделяет пре имущественное внимание революционной смене парадигм, недо оценивая преемственность научного развития. Между тем, в ходе развития науки могут оказаться востребованными, казалось бы, ушедшие в прошлое идеи старых парадигм. С.Д.Кацнельсон, не боясь подчеркнуто оценочных эпитетов, ставил важный вопрос:

«Как могут на свалках истории отыскиваться идеи, созвучные но вейшим направлениям, и как такие отжившие свой век идеи мо гут обрести вдруг жизненную значимость для решения вопросов, всплывших лишь в самое последнее время?» Ученый подчеркивал внутреннюю связь между историей языкознания и лингвистиче ской теорией, обусловливающую важность истории языкознания как особой отрасли науки о языке.

* Традиционно управлением называется «... такой вид синтакси ческой связи, когда употребление определенной формы косвенного падежа существительного... или субстантивированного прилага тельного (без предлога или с предлогом) обусловлено граммати ческим или лексико-грамматическим значением другого, господ ствующего слова» [Грамматика-60: 22]. Это определение не поз воляет установить числа и состава управляемых форм предиката (дальше речь пойдет преимущественно о глаголах) и не соответ ствует даже лексикографической практике толковых словарей.

Он был предложен автором в 1967 г. Его главное отличие от традиционного подхода — попытка найти системные основания для установления управляющих свойств глагольных лексем: гла голы рассматривались не поодиночке, а в составе больших клас сов и все более мелких подклассов некоторой нестрогой иерархии.

Основанием для объединения глагольных лексем в один класс или подкласс была их способность употребляться в одних и тех же синтаксических конструкциях и допускать одни и те же син таксические трансформации. Такие классы обычно оказывались и семантически однородными. Пример: класс глаголов, способных к двойному управлению дательным падежом и предложено-имен ной группой в чем-л. и допускающий при этом трансформацию дательного в предложно-именную группу перед кем-л., задает замкнутую группу речевых актов признания: виниться кому-л.

перед кем-л. во всем, исповедаться кому-л. перед кем-л. в своих сомнениях, каяться кому-л. перед кем-л. в прегрешени ях, открываться кому-л. перед кем-л. во всем, отчитываться * Данная работа была поддержана грантами РГНФ 04–04–263а, №№ 06–04– 00289а, 06–04–00090а, грантом РФФИ №05–06–80361, грантом Программы фун даментальных исследований ОИФН РАН «Русская культура в мировой истории» и грантом Президента РФ для поддержки научных исследований, проводимых ве дущими научными школами РФ, №НШ 5611.2006.6.

кому-л. перед кем-л. в своих действиях, признаваться всем перед всеми в легкомыслии.

Почти одновременно формировалась принципиально новая, се мантическая теория управления, связанная прежде всего с разра боткой модели «Смысл Текст» И. А. Мельчука;

к ней близок первый вариант «падежной грамматики» Ч. Филлмора. Главные особенности новой теории управления, отличающие ее от обоих названных выше подходов, сводятся к следующим двум принци пам: а) основой для установления управляющих свойств любого предиката должно быть аналитическое толкование на специаль ном семантическом языке с переменными по обязательным участ никам обозначаемой им ситуации;

б) управление должно изучать ся не на одном уровне, а на трех: семантическом, синтаксическом и лексико-морфологическом. В рамках такого подхода тремя важ нейшими вопросами теории управления являются: а) принципы установления числа и состава семантических актантов глаголь ной лексемы;

б) описание соответствия между семантическими и синтаксическими актантами лексемы;

в) описание соответствия между семантическими актантами и способами их лексико-морфо логического выражения. Для лексикографической фиксации всех трех типов соответствий был предложен особый конструкт, на званный «моделью управления».

Новая версия «семантической» теории управления развивается автором. Ее главное отличие от первоисточника состоит в том, что она была дополнена идеей системного разворачивания «свер ху вниз» классов и подклассов глаголов, но не на основе их син таксических свойств (см. 1.2), а на основе их принадлежности к классам и подклассам фундаментальной классификации преди катов (далее — ФКП), или классификации Маслова-Вендлера в ее современном виде (работы Т. В. Булыгиной, М. Я. Гловинской, М. Гиро-Вебер, Е. В. Падучевой, Ю. Д. Апресяна, А. Д. Шмелева, Анны А. Зализняк и многих других авторов).

В дальнейшем нам понадобятся следующие классы ФКП «верх него» уровня: действия (читать), деятельности (воспитывать), занятия (играть), поведения (капризничать), пространственные положения (сидеть), локализации (находиться), существования (В Африке водятся львы), свойства (картавить), проявления (горчить), параметры (весить), интерпретации (ошибаться).

Раньше считалось, что принадлежность к одному из классов ФКП определяет аспектуальные свойства глаголов (особенно яр ко в этом отношении проявила себя оппозиция акциональности и стативности). В работах последних лет был показан универ сальный характер ФКП. Классификация, которая изначально свя зывалась только с видом и иногда даже называлась аспектуаль ной, на самом деле является семантическим каркасом, на кото ром держится вся система языка, — его морфология (в частности, категории залога и наклонения), синтаксис, словообразование и лексика. Более того, оказалось, что семантический класс и под класс глагола определяет даже структуру его многозначности и его предпочтения в области несвободной сочетаемости.

Управляющие свойства глагола не могут составлять в этом от ношении исключения. Именно ФКП позволяет представить их системно — в виде весьма общих семантически мотивированных схем управления.

В данной работе рассматривается только вопрос о роли ФКП в установлении числа и состава семантических актантов глагольной лексемы. Два других вопроса трехуровневой теории управления рассмотрены нами в других работах.

Принадлежность к любому из перечисленных классов и под классов позволяет формировать определенные ожидания относи тельно числа и состава семантических актантов глагола, а в слу чае небольших по объему классов или подклассов — с большой долей уверенности предсказывать и более специальные свойства, в частности, семантические роли актантов, способы их внешнего (в том числе морфологического) оформления, их порядок в раз личных типах предложений и т.п.

Так, у действий, деятельностей, занятий и поведений есть обя зательная валентность агенса, заполняемая обычно именем чело века. Действия и деятельности способны подчинять дополнение (обстоятельство) цели, причем для действий это обычно непо средственная цель (ср. вести лошадей на водопой), а для дея тельностей — конечная (ср. воевать за передел мира).

В классе действий сосредоточены самые многоактантные пре дикаты;

ср. выбирать (кто, кого/что, из чего, по какому при знаку, для чего), писать (живописное — кто, кого/что, на чем, чем [старой кистью], чем [акварелью]), командировать (кто, кого, куда, откуда, с какой целью, на какой срок). У других классов предикатов число актантов, за редкими исключениями, не превышает трех-четырех.

Поведения (баловаться, капризничать, хулиганить), свой ства (заикаться, хромать) и проявления (вонять, горчить) — принципиально одноактантные глаголы.

Параметры — двухактантные глаголы с именем объекта на пер вом месте и значением параметра на втором, ср. Мешок весит пять пудов, Зал вмещает до тысячи человек, Лекция длится полтора часа, Город насчитывает сто тысяч жителей.

Интерпретации — принципиально двухактантные глаголы, при чем их второй актант P обозначает конкретное действие, являю щееся предметом интерпретации R, и обычно выражается деепри частием;

ср. Вы ошибаетесь [R], думая [P], что он вас боит ся. Другие нетривиальные средства выражения второго актанта:

придаточные предложения, вводимые союзами если или когда, ср. Вы ошибаетесь, если думаете, что он вас поддержит;

Вы преувеличиваете, когда говорите, что пьеса провалилась;

сочи нительные цепочки, образующие разъяснительную конструкцию, ср. Девица мешала ему вести машину — вертелась, хватала за руку;

псевдосочинительные цепочки вида P и тем самым R, ср.

Он опоздал и тем самым всех подвел;

конструкции с анафори ческими сентенциальными местоимениями типа это, тут, отсы лающими к конкретному действию Р, ср. Это ты погорячился, Тут ты оплошал.

Деятельности обычно не более чем трехактантные предикаты, ср. бороться (кто, с кем, за что), договариваться (кто, с кем, о чем), торговать (кто, с кем, чем).

Глаголы со значением положения в пространстве (висеть, ле жать, опираться, сидеть, стоять) имеют по крайней мере три базовых актанта — локализуемого объекта, опоры (висеть на стене, лежать на полу, опираться на перила, сидеть на стуле) и рабочей части предмета, на которую он опирается (висеть на руках, лежать на боку, опираться локтем, стоять на одной ноге, упираться лбом (в стекло)). К ним близко примыкают еще две группы глаголов: а) глаголы со значением «обращенности» строений в определенную сторону, ср. Дом выходит смотрит окнами в сад, Дом стоит окнами на восток;

б) глаголы со значением выдвинутости каких-то предметов или их частей в от крытое пространство из той среды или объекта, внутри которого они находятся, ср. высунуться головой из окна, Гвозди торчат остриями наружу.

Существования (быть, бывать, водиться, возникать, появ ляться, расти, существовать) характеризуются инверсией под лежащего и сказуемого в нейтральном контексте, прямым поряд ком подлежащего и сказуемого под отрицанием и высокой ве роятностью локативных детерминантов, дополнений или обстоя тельств;

ср. В Амазонке водятся кайманы, У нас появились первые трудности, В дремучих лесах растет трын-трава, В Москве серийных убийц давно не было.

Как ясно из предшествующего текста, в связи с семантической классификацией предикатов была пересмотрена номенклатура се мантических ролей актантов. Новая, более полная номенклатура семантических ролей содержит 50 единиц. Примеры новых или обновленных ролей: ‘Аудитория’ (чваниться перед кем-л., рисо ваться перед кем-л.);

‘Дата’ (назначить на час, перенести на вторник);

‘Значение параметра’ (вмещать два литра, стоить сто рублей);

‘Изображение’ (изображать зимний лес, рисовать льва);

‘Инструмент’ (рыть лопатой, стрелять из пушек);

‘Моти вировка’ (арестовать за участие в драке, наградить за предан ность);

‘Направление’ (бегать из конца в конец, ползать туда и сюда);

‘Образ’ (видеть ангелов, вспоминать школу);

‘Опора’ (вешать на стену, лежать на диване);

‘Признак’ (выбирать по цвету, отличаться по размеру);

‘Причина’ (проистекать из-за халатности, радоваться приезду детей);

‘Рабочая часть’ (ви сеть на руках, лежать на боку);

‘Результат’ (вызывать кризис, красить в синий цвет);

‘Содержание’ (запрещать выходить из дому, ошибаться, думая что Р);

‘Средство’ (стрелять дробью, шить белыми нитками);

‘Срок’ (арендовать на сорок лет, ко мандировать на неделю);

‘Цель’ (выделить на покупку дома, послать учиться).

Грамматика-60 — Грамматика русского языка. Том 2. Синтаксис. Часть 1. М., 1954.

Parents modify their speech, when talking to young children: they use phonetically simplified words, speak slowly and loudly, pronounce their words more distinctly, use short simple constructions. Child directed speech has been studied by many researchers, but their stud ies were mainly based on English. The main features of Latvian child directed speech were presented by Re-Dravia (1977), the Lithua nian child-directed language was studied by Wjcik (1994), and in some aspects by Savickien (1999, 2003), Kamandulyt (2005), but we still need more comprehensive researches on data of Baltic lan guages in order to establish a correlation between a development of child language and modifications of child-directed speech.

The goal of the research is to analyze the characteristic features of Lithuanian child language and child-directed speech, and to dis cuss a correlation between their morphological, syntactic and lexical modifications. The analysis is based on longitudinal data from the conversations between two Lithuanian girls (1.07–2.05 and 1.08– 2.08 years age) and their mothers. The total duration of recordings is 62 hours;

the recordings were transcribed and coded according to the requirements of CHILDES (Child Language Data Exchange Sys tem, MacWhinney 1991). A methodology of Corpus linguistics was applied in this research.

The results of the analysis lead us to some preliminary conclu sions: lexical, syntactic and morphological modifications of child directed speech can be divided into two groups: a) those, which are dependent on a child’s age (abundance and variety of vocabu lary, prevalence of some functional types of utterances, a length and structure of utterances, MLU, a distribution of categories of words);

b) those, which are independent of a child’s age (specific lexical semantic word groups, usage of diminutives, etc.).

Размышления С. Д. Кацнельсона о порождении речи, реали зации мысли в слове и стадиальности этого процесса вполне освоены последующими поколениями лингвистов, поскольку ма гистральный путь развития лингвистики последней трети XX ве ка — формирование грамматики говорящего. Процессы же пони мания — развертывания мысли от слова, поступившего извне, — только начинают попадать в фокус внимания исследователей в связи с возрастающим интересом к проблематике речевого воз действия и «социальной власти» языка.

В моменты, когда создается впечатление, что научные парадиг мы кардинально меняются, стоит обращаться к классике, с тем чтобы увидеть преемственность традиции и по-новому взглянуть на кажущееся привычным и понятым. Если обратиться к твор ческому наследию С. Д. Кацнельсона, то можно вычленить два основополагающих постулата, кардинальным образом меняющих расхожие представления о механизмах понимания и речевого воз действия. Это п о с т у л а т т в о р ч е с т в а (процесс понимания не является перенесением готовой мысли «из одной головы в дру гую», а представляет собой т в о р ч е с к и й п р о ц е с с в о с с о з д а н и я м ы с л и в связи с текстами, получаемыми извне [Кац нельсон 1972: 96]) и п о с т у л а т и н д и в и д у а л ь н о с т и (у каждого отдельного индивида этот процесс протекает п о - с в о е м у в зависимости от уровня его знаний, особенностей личного опыта и других факторов) [там же: 101]. Попутно заметим, что со здание собственно речевого произведения, равно как и понимание чужого, имеет в лингвистической традиции устойчивую метафо ру — м у з ы к а л ь н у ю. В.Гумбольдт, А.А.Потебня, Ф. де Сос сюр, Л. А. Булаховский, С. Д. Кацнельсон уподобляют использо вание языка исполнению симфонии музыкантами: поступающие извне тексты «ударяют по клавишам» и «приводят в движение ду ховный инструмент», в котором возбуждается понятие, а вместе с ним начинают вибрировать множество иных, созвучных ему и свя занных в личном опыте слушателя. Формула понимания выглядит так: «Возбуждение извне — повод для развертывания своего» [там же: 107].

В механизме «развертывания своего» и кроется специфика лю бого речевого воздействия, особенно того, где результат расходит ся с изначальным целеполаганием инициатора воздействия. Этот механизм обусловлен единством синтеза-анализа, когда осуществ ляется переход от анализа структуры, вычленения строевых эле ментов к синтезу новой структуры из найденных элементов. Этот процесс, называемый «внутренним переводом» [там же: 117] — с языка говорящего на язык слушающего, имеет свои маркеры по нимания в реакции слушающего: значит, то есть, поэтому, он хотел сказать, что и др. Понимание в таком случае становится эквивалентом построения своего умозаключения о том, что гово рил автор, а в центр внимания выдвигается механизм формирова ния выводного знания.

Понимание в сфере воздействия получает особое осмысление, поскольку считается, что здесь действуют механизмы пропаганды, которая есть не что иное, как перенос некоторого знания «из голо вы в голову» (несмотря даже на то, что новая эпоха ассоциируется с механизмами убеждения, то есть приобщения к правильному, нужному, искомому знанию). В этом аспекте анализ понимания как поиска знания и построения своего суждения индивидом или группой людей является ключом к пониманию механизма воздей ствия, равно как и процессов построения выводного суждения.

Вместе с тем, остается открытым вопрос о том, что именно действует в качестве «клавиш понимания», или, иными словами, какие элементы исходного текста запускают механизм понимания у слушающего и каков их репертуар.

Известно, что внимание слушающего привлекают прежде всего ошибки говорящего, при этом ошибочными могут считаться как нарушения языковой правильности, так и искажения фактов. Как показывают материалы глубинных интервью, проведенных с носителями русского языка в 2004–2007 годах, помимо этого пус ковым механизмом анализа (или включенного слушания) высту пают языковые неожиданности, то есть отдельные слова, сочета ния слов и синтагмы, непривычные для носителя языка, например, групповая вертикаль;

элиты и россияне;

острая востребован ность молодежи в творчестве;

народ не пойдет, а оппоненты придут;

я активно действую — уже дал поручение. Подобные лексико-синтаксические инновации резко повышают число марке ров понимания в ответных реакциях слушающих, строящих свое выводное знание не столько об информационной составляющей текста, сколько о личности говорящего.

Уже сейчас ясно, что лингвистика XXI века будет занята по строением грамматики слушающего/понимающего. В этом кон тексте небезынтересным представляется то, что процесс понима ния ориентирован не только на г о в о р и м о е, но и на г о в о р я щ е г о и выводное суждение складывается из взаимодействия двух компонентов — знания и доверия.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

... В основе традиционных частей речи лежат универсальные категории двоя кого рода: рече-мыслительные и уни версально-языковые.

С.Д.Кацнельсон «Типология языка и речевое мышление» В докладе на примере современного русского устного дискурса (квазиспонтанные устные диалоги, характерные, в частности, для телевизионного дискурса) демонстрируется взаимодействие двух основных прагматических принципов — принципа Кооперации и принципа Прагматического Контроля. Эти принципы регулиру ют информационную и интерактивную функции языка соответ ственно. Реализацию этих принципов можно показать на примере вклада в коммуникативное взаимодействие таких дискурсивных маркеров, как да ну, ну да, да, а вот, а, а что и др.

Дискурсивные маркеры (ДМ) представляют собой парадигма тический класс единиц из того «дополнительного многомерного пространства», которое «язык как бы надстраивает над линией речи» [Кацнельсон 1972: 186]. Продолжая аналогию, можно ска зать, что в синтагматическом плане ДМ могут выполнять разные функции, то есть выступать как разные члены диалогических еди ниц (ср. — разные члены предложения) — либо как регуляторы ин формационного потока, либо как регуляторы отношений коммуни кантов. В данной работе основное внимание уделяется наименее изученной функции ДМ как регуляторов взаимодействия комму никантов в ситуациях выраженного прагматического контроля.

Выделение разных коммуникативных функций языка важно не только само по себе. Оно обладает объяснительной силой в отно шении различных теорий, принципов и моделей описания комму никативных взаимодействий, поскольку эти принципы и теории, будучи прекрасным инструментом анализа для одних функций, часто оказываются бессильными в других. Ниже приводятся ос новные коммуникативные функции языка и сопоставляемые им объяснительные механизмы:

1. Информирование Адресата Принцип Кооперации Грайса.

2. Регулирование (отражение) социальных отношений участ ников дискурса в виде взаимодействия с Адресатом Си стемы вежливости (Face systems, Politeness Principle), точ нее — Принцип Прагматического Контроля.

3. Воздействие на Адресата Теория речевых актов.

4. Выражение отношения Говорящего к Миру через оценку Модальность возможных миров.

5. Выражение собственно эмоций Невербалика (=прототи пический способ выражения эмоций закреплен за пара- и невербальными компонентами дискурса).

6. Языковая игра (творческая функция) Теория концепту альной метафоры.

В докладе рассматриваются механизмы реализации первых двух коммуникативных функций. Если Принцип Кооперации ре левантен для информационной функции дискурса, то Принцип Прагматического Контроля отвечает за все аспекты взаимодей ствия партнеров по коммуникации — стратегии языковой «вежли вости» или ее сознательного и разрешенного отсутствия.

Прагматический контроль (ПК) связан с оценкой говорящим его права на определенное коммуникативное поведение в отно шении адресата. Это право мотивирует само решение говоря щего о применении и конкретном выборе вежливостных страте гий [Brown, Levinson 1987]. Фактически, иерархия вежливостных стратегий основана именно на представлении говорящего о степе ни контроля, которым он/она располагает в данном дискурсивном взаимодействии по отношению к данному адресату. В каких-то случаях даже при совершении в адрес партнера по коммуникации явно угрожающего акта, говорящий не смягчает его вежливост ными стратегиями, а в других случаях за многофакторным вы бором конкретной стратегии в терминах дистанции (distance), со циальной иерархии (power) и тяжести угрозы (rate of imposition) фактически стоит понятие Прагматического Контроля. ПК ни в коем случае не может быть приравнен к социальной дистанции.

Последняя означает иерархические отношения между коммуни кантами, в то время как ПК включает в себя и всевозможные контекстуальные отношения данного дискурсивного события, и перманентные конвенционализованные иерархии данной лингво культуры, и индивидуализированные отношения данных комму никантов за пределами данного взаимодействия.

ПК сводит воедино различные факторы, влияющие на языко вую форму. ПК регулирует коммуникативную функцию взаимо действия с адресатом, но также и выражение отношения говоря щего к миру (в том числе при всех видах оценок). ПК объясняет существование некоторых «семантически неправильных» директи вов (Повелеваю Вам чихнуть).

В информационных диалогах проявление как максимальной, так и минимальной степени ПК не способствует реализации Принципа Кооперации. Информативность максимальна при про межуточной степени ПК, в то время как минимальный ПК мо жет проявляться в излишнем использовании вежливостных стра тегий — мнущаяся «интеллигентская» речь с огромным количе ством дисклеймеров, соответствующей неуверенной интонацией, позицией речевой скромности.

Дискурсивные маркеры сигнализируют, в частности, высокую степень Прагматического Контроля. В том числе это проявляется как «небрежный» стиль. Так, небрежное, неохотное ну означает «анти-вежливость»: говорящий сообщает «я могу не утруждать себя специальными маркерами вежливости». Кроме того эти же ДМ используются как сигналы обратной связи, хезитации, для привлечения внимания собеседника, как регуляторные (иниции рующие и реактивные) маркеры. Обилие ДМ указывает на то, что имеет место квази-информационный диалог. См. пример диалога, в котором безударное да означает небрежность, преуменьшение значимости сказанного в предыдущей реплике:

— общительный был человек?

— да нет. он дружил только с Димой, а что?

— да нет. ничего... А вот такой вопрос.аа-а.. какие у вас отношения со свекровью?

— да мне кажется что хорошие — да?

— да — а мне показалось. она вас недолюбливает — да это нормальная ситуация. каждая свекровь. она ревну ет своего сына к его жене. да. нормально Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

Brown P., Levinson S.C. Politeness: some universals in language usage.

Cambridge Cambridgeshire;

New York, Cambridge University Press.

1987.

* 1. В трудах С.Д.Кацнельсона глубоко осмысляются проблемы языковых категорий в их отношении к мышлению. Эта проблема тика включает широкий круг вопросов;

в их числе: мыслительные (понятийные) категории;

категории речевого мышления;

универ сальные и идиоэтнические элементы содержания языковых кате горий и единиц;

типы категорий и типы множеств, различаемых в зависимости от категорий, лежащих в их основе;

«скрытые» кате гории;

внутрипонятийные и межпонятийные категории;

категории актуализации и категории синтаксической валентности;

грамма тические категории и лексико-грамматические разряды (см. [Кац нельсон 1965;

1972;

2001]).

2. В этом докладе актуализационный признак «точка зрения говорящего» рассматривается в его связях с классификациями грамматических категорий в различных терминах, отражающих во многом сходные понятия. Ср. членение «субъективно-объек тивные/объективные категории» в интерпретации А. М. Пешков ского: первое из этих понятий предполагает выражение «отноше ния говорящего к своей собственной речи», второе — обозначение «отношения между словами и словосочетаниями» (см. [Пешков ский 1956: 88–90]). Ср. также членение «категории-шифтеры/не шифтеры» в теории Р. О. Якобсона: шифтеры определяются как категории, характеризующие сообщаемый факт и/или его участ ников по отношению к факту сообщения, либо к его участникам, в отличие от не-шифтеров — категорий, не содержащих указания на такое отношение [Якобсон 1972: 100]. Вопрос о точке зре ния говорящего тесно связан с анализом различных типов дейк сиса (см. [Апресян 1995: 629–650]). В докладе речь идет как о собственно грамматических категориях, так и о функционально семантических полях. Особое внимание уделяется «трудным слу чаям» в характеристике категорий, отражающих разные стороны идеи времени.

3. Необходимо различать: а) наличие/отсутствие отношения к говорящему в категориальных значениях как основание для от несения данной категории к числу «шифтеров» или «не-шифте ров»;

б) проявление точки зрения говорящего в конкретной ре чевой ситуации. Позиция говорящего (в ее связях с восприятием * На основе исследования, осуществленного при содействии Фонда Президента РФ на поддержку ведущих научных школ, грант НШ-6124.2006.6.

слушающего или читателя) может быть элементом передаваемого смысла и при употреблении категорий, не относящихся к сфере шифтеров. Так, в ситуации с элементами таксиса может прояв ляться точка зрения говорящего как субъекта, устанавливающего или наблюдающего временные соотношения действий (например:

Когда мы разговаривали, ты все время думал о другом).

4. Существуют различные истолкования глагольного вида в рассматриваемой классификационной системе. Ср. точку зрения Р. О. Якобсона, относившего вид глагола к числу «категорий нешифтеров», и суждения Ю. С. Маслова о том, что вид, не бу дучи дейктической категорией, «принадлежит к категориям субъ ективно-объективным, устанавливающим тот угол зрения, под ко торым рассматривается в формах языка объективная внеязыко вая действительность», вид отражает «оценку» говорящим вре менной структуры действия (см. [Маслов 1984: 5–6;

2004: 24]).

Ю. С. Маслов упоминает представленное в книге Б. Комри опре деление категории вида, согласно которому, «aspects are different ways of viewing the internal temporal constituency of a situation» [Comrie 1976: 3], ср. также такие понятия, как «видовой ориен тир» [Тимберлейк 1985: 266–267, 284–285], «точка отсчета» [Па дучева 1996: 9–31]. Вопрос о роли точки зрения говорящего в се мантике вида обсуждается в ряде работ последнего времени (см., в частности, [Золотова 2006;

Пупынин 2006]).

Отнесение глагольного вида к числу субъективно-объектив ных категорий (категорий-шифтеров) представляется оправдан ным, если речь идет о «взгляде на характер протекания действия» как базисном элементе значений видовых форм в языковой систе ме. При этом следует учитывать сложные условия непоследова тельной реализации признака «точка зрения говорящего» в раз личных типах высказываний. «Взгляд на действие» как целое, без выделения его срединной фазы, безусловно, представлен в значе нии форм совершенного вида (СВ), однако эта сторона видовой семантики нередко не осознается говорящими как цель употреб ления данной формы. Вряд ли соответствуют действительности суждения типа «говорящий употребляет СВ для того, чтобы выра зить неделимую целостность действия». Употребление вида в кон кретном акте речи может быть обусловлено связью с категориями, отличающимися высокой степенью интенциональности. Ср. заме чание Ф.Лемана о том, что в случаях типа Петров придет мо тивацией к употреблению СВ является не целостность действия, а скорее «будущее» и «однократность» [Lehmann 1986: 150–151].

Для функции «возникновение новой ситуации» характерна доми нирующая реализация возможности «выхода в речевой смысл», однако и этот семантический элемент не во всех случаях отлича ется свойствами актуализации.

5. В семантике временного порядка (см. [Бондарко 1996: 167– 196;

2002: 519–540]) доминируют «нешифтерные» элементы: по следовательность фактов, признаки «динамичность/статичность», «возникновение новой ситуации/данная ситуация». Вместе с тем характеристика соотношений сообщаемых фактов не может рас сматриваться как изолированная от факта сообщения, от позиции говорящего (пишущего). Речевая интерпретация временного по рядка предполагает определенное представление линии времени с точки зрения говорящего (пишущего). Имеется в виду прослежи вание «хода событий» — от более ранних событий к более поздним (в соответствии с «естественным течением времени»), а также возможное представление временного порядка в направлении от недавних событий к тому, что им предшествовало.

6. В языковом содержании и речевой реализации семантики ло кализованности/нелокализованности действия во времени систем но-языковые признаки категории-шифтера сочетаются с широким проявлением способности быть одним из актуальных элементов речевого смысла. Ср. контрасты типа Скоро простила, значит думала что-нибудь недоброе. Молодые жены прощают неско ро (А. Чехов). Связь рассматриваемой семантики с точкой зре ния говорящего четко выражена в обобщенно-личных конструк циях с глагольными формами 2-го л. ед.ч. Временная нелокали зованность (неконкретность) ситуации в данном случае включает обобщение опыта говорящего и представляемого им обобщенно го класса лиц (отстранение от конкретной личности говорящего, стремление представить и свой опыт обобщенно): Все, о чем меч таешь, приходит или не тогда, когда надо, или не в том виде, как хочется (В.Конашевич).

7. Для анализа разных типов категорий грамматики в их от ношении к точке зрения говорящего существенно коренящееся в языковедческой традиции разграничение и соотнесение уровней семантического содержания. Проблема стратификации семанти ки включает ряд взаимосвязанных вопросов: значение и смысл, общность и различия в содержании синонимичных высказыва ний, смысловая основа и интерпретационный компонент языко вых значений, системно-категориальный и речевой аспекты смыс ла, интенциональность языковых (в частности, грамматических) значений, план содержания и смысл текста. Необходимо учиты вать такие факторы, как избыточность грамматических значений (речь идет, в частности, об избыточности, связанной с облига торностью грамматических категорий в языках флективно-синте тического типа), возможность дискретного и недискретного, экс плицитного и имплицитного представления элементов смыслового содержания, соотношение прототипов и их окружения.

Апресян Ю.Д. Избранные труды. Т. II. Интегральное описание языка и системная лексикография. М., 1995.

Бондарко А.В. Проблемы грамматической семантики и русской аспекто логии. СПб., 1996.

Бондарко А.В. Теория значения в системе функциональной грамматики:

На материале русского языка. М., 2002.

Золотова Г.А. Категория вида и говорящее лицо // Глагольный вид и лексикография: Семантика и структура славянского вида, IV.

Mnchen, 2006.

Кацнельсон С.Д. Содержание слова, значение и обозначение. М.;

Л., 1965.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972 (2-е изд. — М., 2002).

Кацнельсон С.Д. Категории языка и мышления: Из научного наследия.

М., 2001.

Маслов Ю.С. Очерки по аспектологии. Л., 1984.

Маслов Ю.С. Избранные труды: Аспектология. Общее языкознание. М., 2004.

Падучева Е.В. Семантические исследования. Семантика времени и вида в русском языке. Семантика нарратива. М., 1996.

Пешковский А.М. Русский синтаксис в научном освещении. Изд. 7-е.

М., 1956 (8-е изд. — М., 2001).

Пупынин Ю. Глагольный вид и дейктические параметры высказывания // Глагольный вид и лексикография: Cемантика и структура славян ского вида, IV. Mnchen, 2006.

Тимберлейк А. Инвариантность и синтаксические свойства вида в рус ском языке // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XV. М., 1985.

Якобсон Р.О. Шифтеры, глагольные категории и русский глагол // Прин ципы типологического анализа языков различного строя. М., 1972.

Comrie B. Aspect. An introduction to the study of verbal aspect and related problems. Cambridge, 1976.

Lehmann V. Satzsemantische oder verarbeitungssemantische Aspektbeschrei bung // Slavistische Beitrge, Bd. 200. Mnchen, 1986.

* Стереотипное использование языковых структур в тексте пред ставляет собой общее явление, характеризующее разные жанры средневековой словесности — в числе прочего и немецкой бого словской литературы XIII–XV вв. Доклад посвящен обсуждению комплекса проблем, возникающих при описании стереотипных структур, а также их роли в тексте или традиции.

При существующем разнообразии в современном толковании таких понятий, как «стереотип», «формула», «устойчивое рече вое сочетание» и т. д., полное и непротиворечивое определение термина «стереотип», которым я оперирую в данном случае, по требовало бы специального обсуждения. Поэтому я ограничусь лишь указанием на те свойства стереотипа, которые необходимо учитывать при характеристике этой функциональной единицы.

Во-первых, стереотип является не только регулярно воспро изводимой, но и продуктивной структурой, характеризующей по рождаемый с ее помощью текст как принадлежащий к определен ной традиции (жанровой, авторской, стилистической, философ ской и т. д.). Интенсивное использование стереотипов является важнейшим способом представления типичных концептуальных структур в типичных же формах.

Во-вторых, стереотип представляет собой более высокий уро вень абстракции по отношению к репрезентирующим его частным вариантам. Поэтому использование стереотипных выражений в традиции предполагает не только повтор, но и варьирование от дельных лексических и/или синтаксических элементов их струк туры (это варьирование внутри стереотипных структур, как пра вило, усиливается при многократном переписывании и редакти ровании текста — в рукописной традиции открытого типа). Неиз меняемое клише является лишь частной реализацией стереотипа, которая вытеснила другие варианты, и поэтому не варьируется.

Основная проблема, возникающая при изучении и описании функционирования стереотипов в тексте, связана с тем, каким об разом стереотип как сложное семантико-синтаксическое единство * Доклад подготовлен в рамках работы над исследовательским проектом «Die deutschsprachige geistliche Prosa des 13. Jahrhunderts im Spiegel der lateinischen Tradition: eine Untersuchung zur sprachlichen Variabilitt und Stereotypie» при под держке фонда им. Александра фон Гумбольдта (Alexander von Humboldt-Stiftung).

соотносится с единством сверхфразовым/тематическим — иными словами, с тем элементарным сегментом текста, в котором стерео тип реализуется. Известна возможность совпадения обоих явле ний — таковы, например, параграфы в нормативных текстах, стро ящихся как списки предписаний. Соответствующим образом они и внешне маркируются как стереотипные структуры. Однако в целом дело обстоит гораздо сложнее. Прежде всего, не поддает ся строгому определению синтаксический статус стереотипа: он может быть представлен как на уровне словосочетания, так и на уровне предложения — причем как простого, так и сложного (в последнем случае стереотип отражает определенную логиче скую структуру высказывания-топоса). Вместе с тем, стереотип в качестве элементарного предложения обязательно должен вхо дить в различные логико-синтаксические отношения, оказываясь в разных типах окружения. Возникает вопрос: следует ли в та ком случае подразумевать под стереотипом только минимальную структуру или же необходимо включить сюда и вторичные, более сложные образования?

Вероятно, следует допустить существование определенной иерархии вторичных стереотипных структур. Именно вторич ные стереотипные структуры непосредственно соотносятся с эле ментарными сегментами текста, которые получают соответствую щее — стереотипное — внешнее оформление в рукописи.

Можно ли признать две текстовые структуры вариантами еди ного стереотипа в том случае, если они взаимозаменяемы в со ставе общего целого? Насколько допустимо варьирование в их формальной структуре? Пренебрежение внешним подобием син таксических структур, с одной стороны, не соответствует нашему пониманию языкового стереотипа. С другой стороны, одна и та же функция может быть выражена формально различными элемента ми. Таким образом, необходимо более четко разграничить типы варьирования в составе разных стереотипов и внутри одного и того же стереотипа.

Очевидно, что высказывания, выполняющие одну и ту же функцию (в одном и том же или в типологически сходном тек сте), но при этом различные по форме, вряд ли можно определить как репрезентации единого стереотипа без какой-либо терминоло гической дифференциации. Например, если речь идет о вариациях внутри одной формулы, то в этом случае неизбежно возникает во прос о соотношении формулы и стереотипа, а также об объеме этих понятий. С одной стороны, то, что понимает под форму лой М. Пэрри (1930), является лишь частным — хотя, возможно, наиболее репрезентативным, — случаем стереотипной структуры.

С другой стороны, формула в том смысле, в котором этот термин употребляется в дипломатике, подразумевает высказывание, за нимающее конкретное место в композиции документа и заполня ющее строго определенную информационную ячейку — например, указание места и времени фиксируемого правового акта (actum et datum). В принципе вполне возможна ситуация, в которой данная формула может быть реализована при помощи разных речевых стереотипов. В этом случае формула оказывается более общим понятием, чем стереотип.

Терминологические затруднения можно преодолеть, если вве сти различие между собственно языковыми/речевыми и функци ональными стереотипными структурами. Определение «функцио нальный» подразумевает лишь общие аспекты смысла разных, но взаимозаменяемых в определенном контексте высказываний, — те аспекты, которые позволяют им выполнять одну и ту же функцию в тексте. Функциональные стереотипы обладают более полной общностью смысла — без релевантного в той или иной степени сходства на уровне выражения. Таким образом, формулы в сред невековых грамотах и константные элементы в проповедях можно рассматривать не как речевые, а как функционально-семантиче ские стереотипы.

Как известно, варьирование стереотипных выражений в текстах традиционалистской словесности зачастую является спо собом амплификации текста. Перифраз или толкование стерео типного высказывания с изменением его логико-синтаксической структуры следует интерпретировать либо как трансформацию в альтернативную и эквивалентную структуру, либо — в случае полного разрушения первоначальной структуры без создания эк вивалентных аналогов в рамках нового кода — как его нейтрали зацию. Однако в тех случаях, когда установить прототипическую структуру не представляется возможным, остается лишь конста тировать чередование структур, стоящих в идентичной позиции и выполняющих одну и ту же функцию.

Иначе следует трактовать варьирование синтаксически парал лельных структур, затрагивающее сферу лексического значения и смысла, но не связанное с синтаксической формой. Две и более двух параллельные синтагмы, в которых идентичная синтаксиче ская структура служит лишь фоном для более очевидного вы ражения смыслового различия (например, противопоставления), сами по себе еще не являются стереотипными в семантико-функ циональном смысле. Лишь сложное целое (например, антитеза) в качестве риторической фигуры может — при наличии в тексте или в традиции аналогичных элементов — получить статус вторичного стереотипа, если общий смысл и функция этих элементов будут совпадать. Один и тот же смысл они способны приобрести лишь в общей системе текста/традиции, тогда как смысл каждого из них в отдельности будет основан лишь на лексических значени ях составляющих элементов и никак не будет соотноситься со смыслом другого высказывания, несмотря на синтаксически иден тичную структуру. Именно благодаря операциям функционально смыслового соотнесения и отождествления синтаксически парал лельных структур в системе традиции и формируются сложные стереотипы, способствующие порождению новых текстов.

Как мне представляется, рассмотрение языковых стереотипов с точки зрения их функционирования не только в тексте, но и в целой традиции могло бы стать теоретическим основанием для разработки до сих пор отсутствующей детальной классифи кации стереотипных структур, которая бы учитывала специфи ческие особенности поэтики различных традиций средневековой словесности. Принятие во внимание фактора традиции, а также специфических проявлений реализуемой в ней поэтической функ ции языка позволило бы, говоря о стереотипах, избежать проти вопоставления языка и речи.

В контексте классических и основополагающих работ 70-х го дов о залоге [Мельчук, Холодович 1970: 111–124;

Категории за лога 1970;

Типология пассивных конструкций 1974;

Диатезы и залоги 1975;

Падучева 1977;

Успенский 1978;

Холодович 1969:

277–292] обращает на себя внимание подход к залогу С.Д.Кац нельсона [Кацнельсон 1972: 181 и далее].

В исследованиях начала 70-х годов залог определялся в рам ках диатезы как отношение между семантическими и синтакси ческими актантами;

в этом теоретическом контексте исследова ния лингвистов сосредоточивались в основном на исчислении всех возможных залогов. В то время как синтаксический и типологиче ский подход становится господствующим, С.Д.Кацнельсон в кон тексте собственных исследований о предикате открывает новую перспективу тем, что считает пассивный залог (вместе с конвер сивом и порядком слов) одним из средств обращения интенции предиката. По мнению Кацнельсона, «предикативное значение — это векторная величина, в которой задана вместе с содержани ем определенная направленность на субъект» [Кацнельсон 1972:

184]. Понятие «интенции», или «направленности», предиката за имствовано С.Д.Кацнельсоном в работе [Мразек 1964: 51];

кон версив, порядок слов и пассив реализуют именно конверсию ин тенции предиката посредством перемещения комплементов в по зицию субъекта, т.е. их тематизации.

Новизна и плодотворность этой концепции состоит в скрытом в ней коммуникативном подходе, который подтверждается и углуб ляется во всех дальнейших исследованиях о залоге и диатезе, в частности, в статье Е. В. Падучевой «Коммуникативное выделе ние на уровне синтаксиса и семантики» где утверждается, что «понятие коммуникативного ранга позволяет описать семантику диатетических сдвигов. Более того, можно представить диатети ческий сдвиг как мену коммуникативных рангов» [Падучева 1998:

97]. Очевидно, что коммуникативный подход тесно связывается с лингвистикой текста, так как нуждается в анализе сложного син таксического целого.

В рамках дискуссии о диатезе анализировались и другие ти пы синтаксического залога, так называемые пермутативы и тран зитивативы/детранзитивативы (см. [Плунгян 2000: 205]), т.е. те конструкции, где «... происходит повышение непрямого объекта в позицию прямого и одновременно понижение исходного прямого объекта в позицию косвенного. Соответственно происходит пе рераспределение прагматических интересов говорящего» [там же:

204] и изменяется коммуникативный статус дополнений (напри мер, Царь подарил Ермаку шубу — Царь одарил Ермака шубой).

С.Д.Кацнельсон также рассматривает эти «обращения прямого комплемента в косвенный» [Кацнельсон 1972: 200], например, об вести город стеной — возвести стену вокруг города, но в силу нерегулярности этих явлений и синонимичности исходного пред ложения и его преобразования они не считаются особым типом синтаксического обращения.

Синонимичность этих конструкций не представляется нам бес спорной, особенно если речь идет о рассмотрении семантичности пермутатива и транзитиватива в контрастивном подходе к разным языкам.

Этой проблеме будет посвящен наш доклад на основе контра стивного анализа русского и итальянского языков. В самом деле, такие конструкции, как Ветер швырялся песком (детранзитива тив), Мухи обсели абажур (транзитиватив) или Его забрасывали камнями (пермутатив) представляют для перевода на итальян ский определенную трудность, в то время как конструкции типа Ветер швырял песок, Мухи сели на абажур и На него броса ли камни переводятся без синтаксических изменений и звучат вполне естественно: Il vento ha sollevato la polvere, Le mosche si sono posate sull’abajour, Gli hanno gettato le pietre.

Глагольные лексемы, обозначающие одну и ту же ситуацию, в разных языках не всегда предоставляют говорящим те же са мые возможности в отношении залога, т. е. предикаты не всегда «прочитываются» во всех возможных смыслах, а только в тех, ко торые могут быть обусловлены залогами конкретной глагольной лексемы.

Таким образом, цель нашего доклада состоит в следующем:

выявить наиболее частотные глагольные лексемы, в которых набор залоговых конструкций различается в итальянском и русском языках;

определить преференциальность внутри набора залогов дан ных глаголов (о понятии «преференциальность» см. [Rigotti 2005]);

обнаружить закономерности в различиях наборов залоговых дополнений;

описать семантичность разных залогов и восстановление се мантики отсутствующих в данном языке залогов другими языковыми и контекстуальными средствами.

Диатезы и залоги. Тезисы конференции «Структурно-типологические методы в синтаксисе разносистемных языков» (21–23 октября 1975 г.). Л., 1975.

Категории залога. Материалы конференции. Л., 1970.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

Мельчук И.А., Холодович А.А. К теории грамматического залога (опре деление, исчисление) // Народы Азии и Африки. 1970. № 4.

Мразек Р. Синтаксическая дистрибуция глаголов и их классы // Вопросы языкознания. 1964. № 3.

Падучева Е.В. О производных диатезах отпредикативных имен в рус ском языке // Проблемы лингвистической типологии и структуры языка. Л., 1977.

Падучева Е.В. Коммуникативное выделение на уровне синтаксиса и се мантики // Семиотика и информатика. Вып. 36. М., 1998.

Плунгян В.А. Общая морфология. М., 2000.

Типология пассивных конструкций. Диатезы и залоги. Под ред. А.А.Хо лодовича. Л., 1974.

Успенский В.А. К понятию диатезы // Проблемы теории грамматическо го залога. Под ред. В.С.Храковского. Л., 1978.

Холодович А.А. Проблемы грамматической теории. Л., 1969.

Rigotti E. La comunicazione verbale. Milano, 2005.

Several features of Proto-Germanic indicate that this language seems to have undergone reductions and simplifications typical for contact languages. Compared with other IE languages, it shows only two tenses, no conjunctive mode and has given up reduplication in the verbal system. Ablaut, which has become highly regularised, is no longer productive in forming tenses, either. However, a new + suffix (< IE. ‘to do’) was introduced as a kind of tense mode-aspect marker in order to form a new preterite [Braunmller 2006]. The nominal case system became reduced as well.

The absence of a discourse referential system would fit this sce nario. However adjectives, such as runic ‘the one experi enced in travelling’ and fs///[ ]k ‘the one free of guilt’, show that there are early indicators of individualisation or definiteness. More + over, the Gmc. suffix -an seems to have a parallel in Hett. [cf. Josephson 2004: 101f.] with approximately the same referential function. How can indicators for an elaborated system in discourse reference go together with features which are almost typical for cre oles?

I would like to give a description of all types of definiteness and individual reference to be found in the oldest Germanic dialects. My + hypothesis is that the suffix has been inherited from Proto-IE but lost its function quite early. Later developments show that de termination became reestablished either by deictic morphemes (cf.

runic ‘this [flat] stone’) and/or by aspect markers ( ) as in Gothic [see Leiss 2000].

Braunmller K. Das lteste Germanische: offene Fragen und mgliche Antworten. Lecture, given at the University of Munich, July 19th, 2006 (manuscript).

Josephson F. Semantics and typology of Hettite -ant // Indo-European word formation. Proceedings of the Conference held at the University of Copenhagen, October 20th–22nd 2000. Copenhagen, 2004.

Leiss E. Artikel und Aspekt. Die grammatischen Muster von Definitheit.

Berlin;

New York, 2000.

* В специальном параграфе, посвященном соотношению слова и его семантического наполнения, С.Д.Кацнельсон называет баналь ным представление о том, что формирование у ребенка чувствен ного образа предмета предшествует овладению словом и являет ся предпосылкой развития речи [Кацнельсон 2001: 525–527]. По мнению С. Д. Кацнельсона, «познание не может быть чисто чув ственным, оно с самого начала надчувственное». Иными словами, критика направлена на упрощенное понимание процесса воспри ятия и познания, причем С.Д.Кацнельсон подчеркивает, что да же в усвоении конкретных наименований задействованы активные мыслительные процессы. Еще в большей степени это проявляется при усвоении абстрактных понятий, которые основаны на обоб щении чувственно воспринимаемых явлений. К таким понятиям в детской речи традиционно относят временные, количественные и качественные признаки. Особенности усвоения этих языковых сущностей проявляются у детей уже на лексическом уровне. Ана логичные процессы наблюдаются и в речи больных афазией.

Обширная литература (Берлин и Кей, Вайсгербер, Диксон) свидетельствует о том, что цветовые прилагательные представляют собой идиоэтническое яв ление. Языки мира не совпадают между собой ни по количеству, ни по распределению цветов. По мнению Й.Вайсгербера, выска занному с опорой на данные детской речи и амнестической афа зии, представление о цветах складывается в мозгу ребенка и утра чивается у больного вместе с соответствующими языковыми зна ками. Заметим, что экспериментальные данные показывают, что и маленькие дети, и больные, страдающие различными форма ми афазии, способны различать цвета. Вывод Й. Вайсгербера о том, что неспособность выразить цветовые различия в речи сви детельствует об отсутствии цветовых представлений, нуждается в детализации. Исследования детской речи последних десятилетий (Гассер и Смит, Цейтлин, Борнштейн, Кэмпбелл) позволяют уточ нить представление о процессе усвоения прилагательных детьми.

При этом устанавливаются следующие закономерности: 1) прила гательные усваиваются на несколько месяцев позже, чем первые существительные и глаголы, 2) употребление прилагательных (в * На основе исследования, осуществленного при содействии Фонда Президента РФ на поддержку ведущих научных школ, грант НШ-6124.2006.6.

том числе цветовых) начинается до того, как соответствующие по нятия усваиваются ребенком даже в виде первичного соотнесения с объектом, 3) первичное представление о разрядах прилагатель ных обнаруживается раньше, чем различение однородных свойств внутри каждого из разрядов. Так, дети могут перепутать названия различных цветов или размеров, но не употребляют параметри ческие прилагательные вместо цветовых. При этом наблюдаются значительные индивидуальные различия между информантами: у некоторых из них отмечены любимые названия цветов, которые используются или во всех случаях, или в определенных ситуа циях, но первоначально не связаны с реальным цветом объектов.

Существуют и общие закономерности: так, по данным Института раннего вмешательства [Шапиро, Чистович 2000], раньше все го усваиваются и соотносятся с цветом объектов те наименова ния, которые обладают наибольшей универсальностью — красный, черный и белый. Таким образом косвенно подтверждается идея Р. О. Якобсона о том, что универсальные языковые знаки рань ше усваиваются детьми и позже утрачиваются при афазии, чем знаки, специфические для данного языка.

Категория количе ственности в языке выражается при помощи целой системы разно уровневых средств, важнейшими среди которых являются грамма тические показатели числа, количественные детерминанты (мно го, несколько, количественные числительные), синтаксические конструкции со значением количества. Система средств выраже ния количественных отношений и система понятий, выражающих количество, совмещаются в детской речи не сразу. Первоначально в речи детей проявляются противопоставления, наиболее простые и по семантике, и по средствам выражения, — такие как один/ много, один/два, малые расчлененные количества/большие мас сы. Дети используют не до конца понятные им количественные числительные в контекстах типа: Четыре колеса, четыре-два ко тенка, причем примеры употребления показывают, что в этом случае так же, как и в примерах с цветовыми прилагательными, отмечается частичная конвенциональность употребления: числи тельные появляются перед именем существительным, но в целом конструкция лишь напоминает сходные по функции высказывания взрослых, так как реальное количество предметов не обязательно соответствует тому, которое названо. В этом случае не послед нюю роль играет и особый ритмический рисунок первых детских высказываний с числительными, напоминающих считалки. Усво ение логической операции счета происходит иногда на несколько лет позднее по сравнению с первыми количественными противо поставлениями.

. При усвоении детьми лексических темпоральных показателей происходит аналогичный процесс: на этапе формирования языковой системы относительные временные понятия вчера/завтра, рано/поздно, утром/вечером как минимум в речи некоторых информантов могут замещать друг друга. При этом возникает конфликт между временем глагола и обстоятельством, ср.: Завтра мы ходили в лес. Замены не ка саются тех темпоральных показателей, которые обозначают одно временность с моментом речи. В контекстах типа: Взрослый: А что ты сейчас делаешь? Ребенок: Сейчас колготки надеваю ( года 8 месяцев) — временные маркеры употребляются правильно.

В речи афатиков также отмечаются замены тех временных марке ров, которые обозначают предшествование или следование, при чем дистанция от момента речи может отображаться правильно, в то время как векторная характеристика (предшествование или следование) не выдерживается: так, в нашем материале встреча ется регулярное употребление показателей через год, через неде лю, через месяц вместо год назад, неделю назад, месяц назад.

Следуя логике Й.Вайсгербера, можно было бы предположить, что такие пациенты не имеют и представления о векторной составляю щей временных показателей. Однако многочисленные контексты и разъяснения говорящих свидетельствуют о том, что они ясно осо знают разницу между предшествованием и следованием, причем испытывают трудности именно в обозначении этих различий. То, что предшествующие события обозначаются иначе по сравнению с событиями последующими, вызывает удивление у больных афа зией и требует пространного пояснения. При жестком контроле и самоконтроле они в дальнейшем способны выучить и правильно применять конвенциональные знаки. Разумеется, наши наблюде ния не распространяются на все случаи — индивидуальные осо бенности, характер и локализация поражения мозга в конечном итоге определяют языковое поведение.

Намеченное С.Д.Кацнельсоном направление лингви стического анализа данных детской речи предполагает выделение различных тонко разграниченных стадий формирования понятия у детей. При усвоении абстрактных понятий, «навязываемых» язы ком и первоначально не осознаваемых в полном объеме, наблюда ется процесс выделения логически однородных показателей, кото рые могут произвольно замещаться. Формирование языковой си стемы приводит к дальнейшему осознанию и разграничению этих показателей. Зеркальные процессы распада наблюдаются при ре чевых нарушениях. Существенно, что и в том, и в другом случае ошибки в обозначении понятий не обязательно свидетельствуют об их неразграниченности на ментальном уровне.

Вайсгербер Й.Л. Родной язык и формирование духа. Москва, 2004.

Кацнельсон С.Д. Категории языка и мышления. Из научного наследия.

М., 2001.

Шапиро Я.Н., Чистович И.А. Руководство по оценке уровня развития детей от 1 года 2 месяцев до 3 лет 6 месяцев по русифицированной шкале RCDI–2000. СПб., 2000.

О «скрытых» категориях писали многие. С.Д.Кацнельсон сум мировал эти высказывания следующими словами: «Не каждая грамматическая категория получает прямое и непосредственное выражение в грамматических формах данного языка. Многие грамматические категории оказываются, с такой точки зрения, запрятанными в значениях слов и синтаксических связях слов в предложении» [Кацнельсон 1972: 82]. Несколько ниже [там же:

83] читаем: «Если скрытые категории, как иногда говорят, «уга дываются из контекста», то только потому, что в контексте со держатся д о с т а т о ч н о ч е т к и е и н е д в у с м ы с л е н н ы е у к а з а н и я на этот счет. Не лексические значения и синтаксиче ские связи сами по себе, а г р а м м а т и ч е с к и о ф о р м л е н н ы е и сочетающиеся в предложении словесные знаки являются выразителями скрытых категорий» (выделено мною — А. В.). Но в последнем случае, как мне представляется, точнее было бы гово рить не о «скрытых», а о «полускрытых» грамматических катего риях. Постараюсь показать это на материале чукотско-корякских языков.

Эти языки (чукотский, корякский, алюторский, керекский) яв ляются близкородственными. Самой существенной структурной особенностью корякских языков (в противопоставление чукотско му) является тройственная система числа: Sg — Du — Pl (в чукот ском: Sg — Pl), что, по мнению некоторых специалистов, пред ставляет собой инновацию. Но это обстоятельство не влияет на дальнейшее изложение — все, что говорится о чукотском языке, справедливо для всех четырех языков чукотско-корякской семьи.

Речь пойдет о категории определенности/неопределенности, которая в описании чукотского не выделяется [Скорик 1961], зато выделяется в описании корякского языка [Жукова 1972]. Но это вовсе не значит, что в чукотском языке ее нет.

Показателем Pl в чукотском является суффикс =t (с алломор фами), который фиксируется как у имен (jara= «дом» — jara=t «дома»), так и у глаголов в 3Pl (ejw =rk =n «ходит=он» — ejw =rk =t «ходят=они», t = u=n «я=увидел=его» — t = u=ne=t «я=увидел=их») и у предикативов (n=erme=qin= «сильный он» — n=erme=qine=t «сильные они»).

Наряду с суффиксом =t обнаруживается материально иной по казатель Pl — у личных местоимений, ср. чук.:

m «я» mu=ri «мы» t «ты» tu=ri «вы» ton «он» t=ri «они» Этот морфологический сегмент никогда раньше не выделял ся как показатель Pl (в корякских языках он маркирует Du — в алютор. =ri, в коряк. и керек. — =ji). Между тем он фиксиру ется в формах «первопадежа»: mo=r =k «наш, у нас», to=r =k «ваш, у вас», =r =k «их, у них» — и затем в формах эргативного падежа личных местоимений: mo=r =nan (

Далее, морфологические сегменты =na и =r =k фиксируются в эргативном падеже ед. и мн. числа у имен:

aw e o=na ine=n ek=w i Тетка (родная) меня=разбудила=она aw e o=r k ne=n ew= m Тетки (родные) они=разбудили=меня Таким образом, различается мн. число =t, которое должно быть квалифицировано как н е о п р е д е л е н н о е, и =ri/=r / =r k — о п р е д е л е н н о е. Личные местоимения обладают наи высшей степенью определенности сравнительно с именами (су ществительными), почему они и маркированы в Pl именно этими показателями. Еще одно доказательство в пользу этого — слово формы с количественной семантикой («числительные»): число — всегда определенно. Ср. чукотск. предикативные формы мн. чис ла:

tum =muri «товарищи=мы» ire=muri «двое-мы» tum =turi «товарищи=вы» ire=turi «двое-вы» tum =t «товарищи=они» ire=r eri «двое-они» Между тем, поскольку имена могут быть как определенные, так и неопределенные, в чукотско-корякских языках имеется и неопределенная форма эргативного падежа (совмещенного с ин струменталисом);

эта форма безразлична к числу, ср. чук. tum =e «товарищ/товарищи» (Erg.). Как и во всех косвенных (маркиро ванных) падежах, число актанта определяется контекстом.

Итак, определенность можно квалифицировать как категорию «полускрытую». Определенность маркируется по числу (=na/=r k с алломорфами), неопределенность не маркируется. Число в сфе ре неопределенности ( /=t) занимает иную позицию в линейной цепочке словоформы сравнительно с определенностью, в одной словоформе они не совместимы, поэтому существует дискуссия о том, число ли выражают формы, квалифицируемые как формы определенности [Жукова 1972: 92]: предлагается различать про тивопоставление «единичное лицо/совокупность лиц». Я склонен считать, что речь идет об одной категории — а именно категории числа, но она маркируется по-разному для имен определенных и неопределенных. Обязательными показатели определенности яв ляются для личных местоимений, числительных в предикативной (и в актантной) позиции, а также для имен собственных, в том числе для кличек животных.

Сказанное выше подтверждается данными позиционного ана лиза. В чукотско-корякских языках словоформы класса N (имен ные) представлены тремя минимальными моделями [Володин 2000: 42]:

1. R + Num сфера неопределенности 2. R + Cas 3. R + Def + Cas сфера определенности Нотация: R — корень, Num — число, Def — определенность, Cas — падеж.

В качестве «скрытой» категории чукотско-корякских языков можно назвать категорию рода (класса), которая реализуется в противопоставлении «человек/нечеловек», ибо имена, означающие нечеловека, показателей определенности не принимают никогда.

Это касается и животных, в противном случае пришлось бы го ворить о противопоставлении «одушевленный/неодушевленный».

Вопросительные местоимения чукотско-корякских языков под тверждают противопоставление «человек/нечеловек».

Богораз В.Г. Луораветланский (чукотский) язык // Языки и письмен ность народов Севера. Ч. III. Л., 1934.

Володин А.П. Общие принципы развития грамматической системы чу котско-корякских языков // Язык и речевая деятельность. 2000.

Вып.3. Ч.1.

Жукова А.Н. Грамматика корякского языка. Л., 1972.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

Скорик П.Я. Грамматика чукотского языка. Ч. I. М.;

Л., 1961.

1. Ранее я реконструировал такие праиндоевропейские просо демы:

/ / — высокий тон, доминантная (по В.А.Дыбо), / / — низкий тон, рецессивная (по В.А.Дыбо), / / — высокий прерывистый, соответствующий второму ларин галу h2, / / — низкий прерывистый, соответствующий первому ларинга лу h1.

2. В.Смочинский обобщил теории фонетической интерпретации ларингалов:

h1 h2 h w Beekes / / / / / / Gippert / / /h/ / / Rasmussen /h/ /x/ / w/ Это плохо соотносится с предложенной мною реконструкцией.

Однако реконструкция Расмуссена приближается к тому, что я имею в виду.

3. Противопоставление ровного (высокого или низкого) и пре рывистого (также высокого или низкого) соответствует нали чию/отсутствию h2;

само противопоставление высокого/низкого не предполагает участия ларингальности. Остается неистолкован ным h3 — можно предположить, что эта просодема имела признаки з в о н к о с т и, реализовавшейся просодически как «скрипучесть» (creakiness, creaky voice), и о г у б л е н н о с т и (лабиальности).

4. К этому описанию подходит / / — низкий тон (по В.А.Дыбо).

Тогда остается необъясненным / / — высокий тон (по В.А.Дыбо).

Можно предполагать, что этот тон самостоятельно не функцио нировал, а существовал как различительный признак в противо поставлении / / :: / /.

* Два критерия у него такие же, как у потенциального слова во обще: 1) выводимость по продуктивным правилам системы;

2) от сутствие в узусе. Об отсутствии потенциальной формы в узусе можно говорить как при ее полном отсутствии в текстах, так и в случае единичного присутствия. Разница между этими двумя ситуациями принципиальной не является, так как существо по тенциальности и состоит в возможности создания нужной формы в любой момент (для одноразового употребления). Ср., напри мер, Ночью туда [к аэродрому] не подпускают, кто подойдет ближе чем на сто шагов, того застреливают (Д.Шостакович, Письмо И.И.Соллертинскому от 7 августа 1929 г. [передает сло ва красноармейца] // О.Дворниченко. Д.Шостакович). Эту мысль невозможно выразить иначе достаточно естественным образом.

Есть, однако, другие два критерия, отличающих видовую по тенциальность от словообразовательной. Первый из них — «стран ность» для носителя языка. Ср. «не звучит» [Черткова 1996: 104], «искусственность глагола» [Чанг 1999: 11], «системное ненорма тивное видообразование» [Ремчукова 2004: 124]. Тем не менее, несмотря на странность и отсутствие в узусе, многие потенциаль ные видовые корреляты, в отличие от потенциального словообра зования, помещаются в словарях как реальные формы, без каких бы то ни было помет. Второй критерий потенциальности видовой формы — зыбкость ее оценки. Один и тот же человек может по разному оценивать один и тот же глагол в разных контекстах, в разное время (буквально через несколько дней).

В докладе будут представлены результаты небольшого экспери мента, позволяющие ответить на следующие вопросы: насколько однородны потенциальные формы с точки зрения их близости к * Работа выполнена при поддержке Программы фундаментальных исследований ОИФН РАН «Русская культура в мировой истории» (проект «Русский литератур ный язык и современная речевая практика»).

О потенциальных словах и их критериях см. [Винокур 1943;

Земская 1992:

180–200].

норме;

существуют ли диахронические различия в оценке видо вых коррелятов;

одинаково ли продвигаются к норме разные чле ны парадигмы потенциального видового коррелята;

как соотносят ся полностью исчезнувшие из употребления архаизмы и потенци альные видовые формы;

как соотносятся потенциальные видовые формы и окказионализмы. Информантам-студентам предлагалось оценить фразы, содержащие потенциальные видовые формы, по шкале «нормально» — «странно». Вот некоторые выводы.

Выделяются два полюса — слова, полностью готовые войти в узус (например, перецеловывать, вылепливать, услуживать), и более многочисленная группа слов, совершенно не готовых к это му (например, задавливать, истыкивать, утыкивать, наполо совывать, издерживать, заслеживать, уготавливать, ущипы вать, перещипывать, изжаливать, промариновывать, услежи вать, напутывать, сбалтывать, распластовывать, омертве вать). Первые единодушно оцениваются информантами как «нор мальные» или «почти нормальные», а вторые — как «странные», «невозможные», «неприемлемые». Большинство же слов относит ся к промежуточной группе, характеризуемой разбросом оценок информантов. Расхождение в оценках наблюдается не только у информантов, но и между авторами словарей: разные словари мо гут по-разному подавать потенциальные слова. Наиболее резкое различие касается тех случаев, когда в одних словарях глаголь ная форма есть, а в других ее нет. Например, изрубцовывать есть в БАС и МАС, но отсутствует в ГСЗ («Грамматический словарь» А.А.Зализняка), задавливать отсутствует в БАС и МАС, есть в СУш и в ГСЗ как пара к задавить (в СУш с пометой «редко») и т.д. Судя по тому, что в принципе в этих словарях потенциаль ные формы представлены широко, есть основания полагать, что эти расхождения вызваны не лингвистическими установками ав торов, а их разными ощущениями как носителей языка по поводу конкретных слов.

Иногда расхождения между словарями указывают на диахро ническое различие в оценке формы. Так, например, форма до воевывать отсутствует в СУш, БАС, МАС, ГСЗ и есть в более позднем БТС;

напротив, нагуливаться отмечен в СУш, БАС и МАС, а в более позднем ГСЗ эта форма отсутствует. В докладе приводятся и другие доводы в пользу того, что приближенность потенциальных форм к норме колебалась в разное время.

Кроме того, рассматриваются некоторые причины, по которым одни единицы оказываются ближе к норме, а другие — дальше от нормы. Можно предположить, что потенциальные формы пережи вают те же (схожие) процессы, что и реально функционирующие слова.

Для потенциальных видовых форм характерно, что не все чле ны парадигмы одинаково продвигаются к норме. В тексты были включены три формы глагола погрести: погребли — погребут — погрести. Они были оценены информантами по-разному. Форма инфинитива единогласно была признана «странной». Личные фор мы оказались ближе к норме: для погребли — количество «стран но» несколько выше, чем «нормально», для погребут соотношение примерно 50% на 50%. В то же время эта неравномерность не яв ляется обязательной. Включенные в тексты формы омертвевать и омертвевают показывают примерно одинаковое распределение оценок, хотя и с легким сдвигом тоже в пользу личной формы.

Приведем два наиболее резких случая несовпадения. 1. Фор ма есть во всех или большинстве словарей, но информантам ре жет слух: устаревший СОВ: погрести;

НЕСОВ: задавливать, ис тыкивать, утыкивать, издерживать, уготавливать, заслежи вать (пол), ущипывать, перещипывать, услеживать. 2. Формы нет ни в словарях, ни в текстах, но информанты признают ее «нормальной»: перецеловывать.

Винокур Г.О. Маяковский — новатор языка. М., 1943.

Земская Е.А. Словообразование как деятельность. М., Наука, 1992.

Ремчукова Е.Н. «Потенциальная имперфективация» в разных типах со временной русской речи // Труды аспектологического семинара фи лологического факультета МГУ им. М.В.Ломоносова. Т.4. М., 2004.

С. 124–145.

Чанг П.-Ч. Лексикографические проблемы представления видовой пар ности в современном русском языке. Дис.... канд. филол. наук.

М., МГУ, 1999.

Черткова М.Ю. Грамматическая категория вида в современном русском языке. М., 1996.

* 1. Кетский и немецкий — два языка Евразии — разделяют не только тысячи километров, но и отсутствие каких-либо доказа тельств их генетического родства. Однако это не должно служить барьером для проведения широких типологических сопоставле ний, как это было свойственно одному из выдающихся лингвистов XX в. С.Д.Кацнельсону, обладавшему необычайно широким кру гозором, глубокой эрудицией, тонкой интуицией и непредвзятым подходом к материалу разносистемных языков.

2. В кетской грамматике существует одна из нерешенных про блем, затрагивающих именную морфологию. Речь идет о наличии категории падежа и об интерпретации так называемых «падеж ных формантов». В целом не решен вопрос ни о наличии катего рии падежа, ни о ее объеме и связи с другими грамматическими категориями. Данная проблема представляет несомненный инте рес не только как частный вопрос кетской грамматики, но и в общетипологическом аспекте.

3. Интенсивные поиски аналогий с языками другого строя не дали убедительных результатов. Между тем существует нереали зованная возможность сопоставления названных явлений с язы ками, на первый взгляд, далекими как генетически, так и типо логически. Речь идет, как это ни кажется странным, о хорошо известном материале германских языков, в частности, немецкого, который обнаруживает в именной морфологии некоторые особен ности, заслуживающие определенного внимания.

4. Как известно, имя существительное в немецком языке, как и в других германских языках, изначально характеризовалось тре мя категориями: рода, числа, падежа. Из них категориальное зна чение рода было для каждого имени постоянным, два других — переменными. Значение числа целиком определялось говорящим, в то время как значение падежа было обусловлено исключительно синтаксическим контекстом, а именно было объектом глагольного и предложного управления: her fragen gistuont foh=em wort=um ‘Он спрашивать стал немногими словами’;

to dero hilti=u ‘к борьбе’ [Hildebrandslied]. Все три значения — рода, числа и па дежа — как видно из примеров, выражались флективно, в нерас члененном виде. В то же время следует заметить, что выражение * Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, грант №06–04–00366а «Исследование и подготовка к изданию кетских фольклорных текстов».

грамматических значений имени существительного никогда не бы ло последовательным ни в одном германском языке. В атрибутив ной функции могли выступать как изменяемые, так и неизменяе мые части речи. Последние были связаны с именем посредством примыкания, как в современном нем. яз.: das Fenster links;

der Wunsch zu bleiben. Изменяемые части речи — местоимения (ука зательные и притяжательные), имена прилагательные и некоторые числительные могли согласовываться с именем существительным, однако это не являлось строго обязательным, ср.: meine Mutter — Mutter mein;

guter Freund — gut Freund;

gutes Gewissen — gut Gewissen;

ruhiges Blut — ruhig Blut.

5. В силу отсутствия единой словоизменительной модели в ат рибутивной синтагме существовал нежелательный разнобой, ко торый постепенно, хотя и непоследовательно, устранялся. В со временном немецком языке изменяемые сопроводители выступают только в препозиции к существительному и/или после детерми натива. Значение числа имен существительных по-прежнему за висит от выбора говорящего (следует отметить, многие существи тельные числа не выражают, и эту функцию берет на себя атри бут). Значение падежа, как прежде, управляется глаголом либо предлогом (хотя также не последовательно, и тем самым фор мально выражается только атрибутом). Значение рода, как пра вило, не выражается самим существительным и, таким образом, переносится полностью на атрибут.

6. В кетском языке, в отличие от немецкого языка, никакие ат рибуты не изменяются и таким образом не согласуются с именем существительным по роду, числу и падежу. Данные грамматиче ские значения выражаются в трех регулярных (но не всегда обя зательных) постпозитивных сопроводителях, напоминающих во многих отношениях немецкий артикль. Несмотря на явные от личия от последнего — постпозиция;

неспособность сопровождать имя в роли ближайших актантов;

тесная связь категории рода со значением одушевленности/неодушевленности;

отсутствие полно го функционального и семантического тождества — обращает на себя внимание принципиальное сходство кетских постпозитивных сопроводителей с немецким артиклем и другими детерминативами в следующих отношениях:

1) значение множественного числа в кетской именной синтагме дублируется, как и в немецком языке:

кет. hybang na=nga — нем. den Shnen;

s’en na=nga — den Rentieren;

2) кетские постпозитивные сопроводители являются объектом глагольного управления подобно немецкому артиклю:

кет. hyb danga (databgij) — нем. (sie sagte es) dem Sohn;

am dinga (tkytsivet) — (ich gebe es) der Mutter;

3) кетское имя существительное, как и немецкое, своей фор мой не маркирует значение рода, которое выражается, как прави ло, постпозитивными сопроводителями у именных неближайших актантов:

кет. bisep danga — нем. dem Bruder;

bisep dinga — der Schwester;

tip bat dangal’ (Abl.) dejtolot — der Hund ist dem Alten entlaufen;

tip bam dingal’ (Abl.) dejtolot — der Hund ist der Alten entlaufen.

Таким образом, очевидно, что кетские постпозитивные имен ные сопроводители, подобно немецкому артиклю, являются пе рекрестком двух типов синтаксической связи — согласования (по числу) и управления (родом со стороны имени и падежом со сто роны глагола).

4) кроме того, заслуживает внимания еще одна типологиче ская особенность, а именно способность тех и других выступать самостоятельно в дейктической функции в сфере 3-его лица:

кет. at danga (t)tabgij — нем. ich habe es dem gesagt;

at dinga (t)tabgij — нем. ich habe es der gesagt.

Немецкий язык, как известно, занимает особое место среди германских языков. Кетский, в свою очередь, выделяется сво им своеобразием среди прочих языков северо-центральной Азии.

Проведенные наблюдения позволяют, однако, говорить о наличии одного весьма интересного в типологической плане сходства в сфере именной морфологии данных языков.

В работах российских и западноевропейских философов язы ка (В. ф. Гумбольдта, Х. Штейнталя, А. А. Потебни, А. Марти, С.Д.Кацнельсона и др.) указывается, что «внутренняя форма»:

1) является представлением мысли;

она направляет ход и разви тие мысли как у отдельного говорящего/слушающего, так и в художественной литературе, и в науке (особенно в филосо фии языка);

вот почему реконструкция внутренней формы сло ва часто стимулирует новые научные решения в гуманитарных дисциплинах;

2) не только дает «объективное» значение слова, но еще и исполь зуется для описания исторических семантических переходов;

3) это центр, ядро некоторого образа, или, в компьютерных тер минах — поисковый образ языковой единицы, а не образ пред мета, этой единицей обозначаемого;

4) являясь одним из посредующих звеньев между звуком и зна чением, регулирует и осмысление, и построение речи;

5) регулируя процесс понимания, представляет собой исходную точку для семантического («композиционного») и прагматиче ского («некомпозиционного») осмысления речи;

6) вследствие своей «семантической удаленности» от реальных и обыденных значений слова в тексте, как «пра-значение», при дает «романтичность» тексту.

В силу сказанного, поиски внутренней формы не только сопро вождают любой акт восприятия речи, но и являются предпосыл кой для создания нового, для творчества. Вот почему, пытаясь договориться о понятиях (т. е. «конструктах», на которые мож но опереться в научной деятельности), исследователи стремятся «реконструировать» концепты (т.е. «реконструкты»), лежащие за этими понятиями.

За «внешними» категориями языка, фиксируемыми в лингви стическом описании, «в ряде случаев скрываются особые мысли тельные или логико-грамматические категории» (С. Д. Кацнель сон), которые тоже следует реконструировать.

* В докладе рассматриваются глаголы, образующие класс стан дартных пространственных положений в кхмерском языке. К это му классу относятся следующие лексемы: ch : ‘стоять’, : kuy ‘сидеть/садиться’, de:k ‘лежать на спине или боку/ложиться на спину или бок’, kra:p ‘лежать на животе/ложиться на живот’, lut ‘стоять на коленях/вставать на колени’, а также, возможно, лексема (pr )tao ‘висеть/повисать, уцепившись руками’. Напом ним, что в русском языке класс стандартных положений включает лишь четыре лексемы: стоять, сидеть, лежать и, скорее всего, висеть (о русских глаголах класса пространственных положений см., в частности, [Кацнельсон 2001, Рахилина 2000]).

Исследование выполнено в рамках коллективного проекта «Ти пология акциональных классов» и основано на типологической анкете, разработанной сотрудниками Лаборатории типологическо го изучения языков ИЛИ РАН (анкета частично опубликована в [Храковский 2007]). Кхмерские лексемы, входящие в класс стандартных простран ственных положений, нельзя однозначно охарактеризовать с точ ки зрения их акциональных свойств: они могут обозначать как нахождение Агенса в некотором стандартном пространственном положении, так и его переход в данное стандартное положе ние. Выбор одного из двух возможных прочтений определяет ся исключительно контекстом: имперфективным или перфектив ным. Например, лишь зная, является ли контекст имперфектив ным или перфективным, мы можем выбрать акциональное про чтение элементарного предложения (1) kos :l : kuy: а) ‘Косоль сидит/сидел’, б) ‘Косоль садится/сел’. В редких случаях одно значное прочтение глагола может «предписывать» видо-времен ной показатель, которым глагол оформлен (например, оформле ние глагола показателем дуратива или показателем континуатива задает имперфективное прочтение). Постоянной характеристикой * Работа выполнена при поддержке Российского фонда фундаментальный иссле дований (Проект №06–06–80273-а) и Программы фундаментальных исследований Отделения историко-филологических наук РАН «Русская культура в мировой ис тории».

Мы выражаем огромную признательность д-ру Чхорн Пролынгу и г-же Сахак Чандара за самоотверженную помощь в работе с кхмерским материалом.

всех названных лексем является только контролируемость, а та кие признаки, как длительность/недлительность, динамичность/ статичность, предельность/непредельность, могут быть приписа ны лишь их конкретным употреблениям: имперфективное упо требление может быть охарактеризовано как длительное, статич ное и непредельное, а перфективное — как недлительное, дина мичное и предельное. Исключением из общей картины являет ся лексема ch : ‘стоять’, обозначающая исключительно положение Агенса в пространстве. Для обозначения перехода в данное поло жение используется лексема kraok, употребляемая обычно в со ставе сериальной глагольной конструкции: (2) kos :l kraok la / kos :l kraok ch : (PN — вставать — подниматься/PN — вставать — стоять) ‘Косоль встал’. Таким образом, лексеме ch : ‘стоять’ могут быть приписаны следующие акциональные свойства: контролиру емость, длительность, статичность, непредельность.

Чтобы продемонстрировать общие грамматические и сочетае мостные свойства кхмерских глаголов, обозначающих стандарт ные пространственные положения, мы подробно рассмотрим гла гол kra:p ‘(о человеке) занимать/занять положение, при котором все тело опирается на живот, контактирующий с горизонтальной поверхностью’. Тот факт, что в кхмерском языке имеется специ альная лексема, обозначающая такое «нетривиальное» (на взгляд европейца) положение человека в пространстве, объясняется со циокультурной значимостью позиции, описываемой данным гла голом2: эта позиция рассматривается, в частности, как знак глу бокого уважения или покорности, которую демонстрирует чело век перед королем или лицом королевской крови, изваянием Буд ды и пр. В отличие от глагола de:k ‘лежать на спине или боку/ ложиться на спину или бок’, глагол kra:p не может употреблять ся в значении ‘спать’. Ситуация ‘спать на животе’ описывается с помощью устойчивого оборота de:k phkap (спать — переворачи вать). Глагол kra:p может употребляться не только в предложении с Агенсом-человеком, но и с Агенсом-животным (напр. собака, корова, слон, крокодил) (глагол de:k в предложениях с Агенсом животным может интерпретироваться только как ‘спать’). Если Агенсом является птица, то kra:p употребляется в специфичном значении ‘сидеть на яйцах, высиживать яйца’.

Лексема kra:p является двухвалентной. Данное положение в пространстве предполагает наличие Агенса и Опоры. Семанти ческой Роли Агенса в активной конструкции соответствует обя зательный синтаксический актант подлежащее, а семантической роли Опоры — (факультативное) дополнение. При этом следует иметь в виду, что, говоря в данном случае об Агенсе, мы в из Это может быть отнесено и к лексеме lut ‘стоять на коленях/вставать на ко лени’.

вестной мере упрощаем реальную картину: участник ситуации, соответствующий подлежащему, на самом деле является не толь ко Агенсом (участником, инициирующим ситуацию и контролиру ющим ее), но и (по крайней мере, в одном из прочтений лексемы) Пациенсом, поскольку в ходе реализации его тело меняет свое по ложение в пространстве (т.е. претерпевает определенное измене ние). В конструкции с глаголом kra:p достаточно часто употребля ются факультативные сирконстанты Пространство (в котором про исходит ситуация) и Ориентир (часть пространства, относительно которого ориентирована происходящая ситуация): (3) kos :l kra:p n w l : smaw kno su n1 cba:2 kbae m t t nle: (PN — находить ся — верх- трава — в — сад1,2 — около — берег — река) ‘Косоль ле жал на животе на траве в саду около берега реки’.

В кхмерском языке отсутствуют грамматические категории ви да и времени, однако имеются факультативные показатели с видо временной семантикой (перфект, континуатив, дуратив, хабитуа лис, итератив и, возможно, некоторые другие). Глагол kra:p соче тается со всеми этими показателями без каких-либо ограничений.

Как и прочие кхмерские глаголы, обозначающие стандартные пространственные положения, глагол kra:p допускает образование трехчленной пассивной конструкции (4), а также функционально эквивалентной пассиву конструкции с тематизацией дополнения (5): (4) k nte:l nih tr w kos :l kra:p l : (циновка — этот — PASS — Косоль — лежать.на.животе — верх) ‘На этой циновке лежит (на животе) Косоль (букв. На этой циновке лежится на животе Косолем)’, (5) k nte:l nih kos :l kra:p l : vi (циновка — этот — Ко соль — лежать.на.животе — верх — 3SG) ‘На этой циновке лежит (на животе) Косоль (букв. Эта циновка — Косоль лежит на жи воте на ней)’.

Глагол kra:p свободно употребляется в императивной конструк ции. Последняя может иметь прочтение а) ‘продолжай занимать положение Р’ или б) ‘начинай находиться в положении Р’. Прохи битив также может выражать запрет занимать данное положение Р или оставаться в этом положении.

При «поддержке» специальных обстоятельств (типа часто, обычно и т.п.), показателя хабитуалиса или показателя итератива глагол kra:p может иметь хабитуальное прочтение. Также не об наружено никаких ограничений на употребление данной лексемы в составе фазовой и целевой конструкций.

Глагол kra:p может сочетаться с обстоятельствами момента ре чи (типа yl w ‘сейчас’), временной точки (типа mao 10 ‘в часов’), временного периода (типа a:t t mun ‘на прошлой неде ле’), неограниченной длительности (типа yu: ‘долго’), ограничен ной длительности (типа kno r ya pe:l pi: mao ‘в течение двух часов’). С обстоятельствами темпа данный глагол может сочетать ся только в прочтении ‘ложиться на живот’.

Глагол kra:p часто употребляется в составе сериальной кон струкции, в которой называются две одновременные ситуации.

При этом глагол kra:p (как и другие глаголы класса про странственных положений) всегда занимает первую позицию в глагольной серии: (6) sr y kra:p yum daoy ka:1 touc2 c t hu h4 pr ma:n5 (женщина — лежать.на.животе — плакать — из.за/ от — горе1,2,3 — безмерный4,5) ‘Она лежала на животе и плакала от безмерного горя’.

Описанные свойства лексемы kra:p не являются ее индивиду альными грамматическими и сочетаемостными характеристиками.

Их следует признать общими для всех кхмерских глаголов стан дартного положения.

Кацнельсон С.Д. Категории языка и мышления: Из научного наследия.

М., 2001.

Рахилина Е.В. Когнитивный анализ предметных имен: Семантика и со четаемость. М., 2000.

Храковский В.С. Грамматический потенциал глагольной лексемы // Зборник Матице српске за славистику. Броj 71–72/2007, Нови Сад.

Германские основы с сокращением индоевропейских долгот и с Verschrfung’ом балто-славянский подвижный акцентный тип.

1. герм. * ‘кормить грудью’ < * < * [гот.

(только dat.pl. f. part.praes. Mc. 13, 17), др.-швед. ] слав. *, praes. 1.sg. *, 3.sg. * [русск., praes. 3.sg. ;

ср.-болг. (ст.-тырн.) Зогр.

А57а, | Зогр. А1717–18а, (юг.-зап.) l-part. ` Сб.

` № 151: 21524б, болг. ‘доить, кормить грудью’, схрв., praes. 1.sg. ‘кормить грудью;

сосать грудь’, словен., praes. 1.sg. ‘sugen;

milchen’];

лтш., ‘сосать’ (пре рывистая интонация указывает на подвижную а.п.);

(вариант без Verschrfung’а др.-в.-нем., inf. ‘кормить грудью’, воз можно, свидетельствует о чередовании акцентных контуров в первичной парадигме) Дыбо 2000: 450, 641;

Фасмер I, 522;

J.J.Mikkola. Streitberg-Festgabe, herausgegeben von der Direktion der vereinigten sprachwissenschaftlichen Institute an der Universitt zu Leipzig. Leipzig, 1924, S. 267;

W.Wiget. Altgerm. Lautuntersuch.

Dorpat, 1922, 10 ff.

и.-е. корень * /* (в ларингалистической интерпретации: * /* ), полная ступень этого корня отраже на в лтш., ‘сосать’ и, возможно, в др.-в.-нем., inf. ‘кормить грудью’;

а также в др.-инд. ‘zu trinken’, ( ) a ‘(Milch) saugend’ (RV), a ‘*Kuhsaugerin’;

греч. ‘saugen’, f. ‘Mutterbrust’;

лат. ‘saugen’ (все с потерей второго элемен та долгого дифтонга);

нулевая ступень: др.-инд. ‘gesogen’ (AV+);

в гетеросиллабической позиции: др.-инд. ‘saugt’ (<*, — регулярный рефлекс - перед - ) (по-видимому, = др.-швед. ‘saugen’, датск. ‘saugen’, vi. ‘сосать (о ребенке), vt. ‘кормить грудью’;

ср.-в.-нем.

( ) ‘saugen, die Brust geben’ < * );

фонетически закономер ное отражение o-ступени, по-видимому, лишь в герм. * ‘кормить грудью’ (гот. ‘sugen’, др.-швед. ‘sugen’) < * < *.

2. герм. * * ( ) ‘жевать’ (др.-исл. др. исл., др.-в.-нем. др.-англ. : слав. praes.sg.

, ) 1. *, 3. * (<* );

inf. * (<* ) praes.sg.

1. *, 3. * (<* );

inf. * (<* ) ‘жевать’ (а.п. c) [русск. нормат. XIX в., (Пушкин:, СЯП I, 777), юго-западнорусск. XVI–XVII в. (Гр.гр. № 4а),, (Гр.гр. №4а), укр., блр., русск.

диал. (Ивонино), (Брок ГЗМ, 40), (Огорь), (Бромлей-Булатова, 381);

болг. диал. (Wysoka), 3.sg.

, (Suche:, Дыбо 2000: 286, 293.

)] и.-е. корень * /* (в ларингалистической интерпретации: * /*, полная ступень этого корня отражена в иранской презентной основе * : перс., белудж., афг. ;

o-ступень: балто-слав. (лит. ‘Kieme, Kinnbackenknochen’, pl.

‘Kiemen der Fische, Kiefer’;

лтш. ‘Fischkiefer, Fischkieme;

kiefer, Kinnlade’ болг. f. ‘губа, рот’);

лтш. ‘Kinnlade, Gaumen, Kiefer(n) der Fische’ (<* < *, с потерей глайда в долгом дифтонге);

нулевая ступень: иран. * представлен в ср.-перс.

манихейск. part. ;

слав. * < * (> ст.-слав., сохра нившееся в ср.-болг. списках Толковой псалтыри Исихия, цит. по Болон ски псалтыр, с. 333 фототипического издания);

для структуры корня ср.

также лат. f. ‘десна, дёсны’ Dybo BSA, p. 379–380.

3. герм. * ‘ковать’ (др.-исл., швед., датск.

, др.-в.-нем., др.-англ. : лтш. ‘бить, ко ) лотить’ (прерывистая интонация указывает на подвижную а.п.);

слав. praes.sg. 1. * 3. * (< * );

inf. *, (<* ) praes.sg. 1. *, 3. * (<* );

inf. * (<* ) ‘ковать’ (а.п. c) [болг. диал. (банат.),,,, 3.sg. 3.pl. (Wysoka) kwa, 2.sg. 3.pl. ;

,, ;

схрв. диал. (косово-метох.) 2.sg. 3.sg.,, ;

угор.-словен. (? = ) (Plet.) русск. нормат. XIX в.

, (Булаховский РЛЯПП XIX в.: 219);

сев.-чак. (Нови),, (Раб.) Rad 118: 44;

ст.,,, хорв. XVII в. (Ю.Крижанич) (Гр. 851, 191), (Гр. 722) при неясном варианте (Гр. 191);

ст.-сев.-кайк. (XVI в., Пер гошич) 3.pl. (<* 226), сев.-кайк. (Бедня) * (При, горье) Rad 118: 100, оттянутое ударение отличается в этом диалекте от сокращенного ударения группы глаголов этого типа а.п. a] Дыбо 2000: 287, 293–294.

и.-е. корень * /* (в ларингалистической интерпретации: * /*, полная ступень в лит. диал. (1) ‘wa ka’ (l. 182);

лтш. ‘der Kampf, die Schlacht’ (4 а.п. этого сло ва в нормат. лит. языке является, по-видимому, заменой 3 а.п., проти воположный результат [устранение подвижности] в приведенном диал.

примере1);

лит., praes. 1.sg. (<* ), praet. 1.sg. ‘schlagen, schmieden;

kmpfen’;

лтш., praes., praet. 1.sg.

1.sg.

Ср. подобное же развитие в следующих именах: 1. лит. gen.sg.,, acc.sg. ‘Drre, Schwindsucht’ ‘trocknen’ лтш. tr. ‘trocknen, zum Trocknen aushngen’;

2. лит. gen.sg., acc.sg. ‘Reife, (des Korns)’ ‘quellen, reifen’ лтш. ‘quellen, schwellen, dichter werden, im Wachstum, an dicke, Flle zunehmen, der Reife entgegen gehen’;

3. лит.

gen.sg., acc.sg. ‘heftiger Schmerz’ ‘heftig schmerzen’ лтш.

, ‘stechen, brennen, beisen’.

‘schlagen, hauen;

schlachten’;

нулевая ступень лит. (1) ‘моло ток’;

слав. * (русск., gen.sg. словен. тональная рефлек ;

, сация по ;

схрв. чак. ) Dybo BSA p. 368–369;

Fraenk. I, 232;

Pok. 535.

4. герм. * * (или * ), с последующей кон таминацией основ, ‘жить, проживать, населять’ (др.-исл. ‘besiedeln, bevlkern, bebauen, bewohnen, sich (an e.

Ort) aufhalten;

sich ansiedeln, sich niederlassen’, ново-исл., фарер., норв., швед. ;

швед., датск. ) : лтш. (преры вистая интонация указывает на подвижную а.п.);

ср. также слав., который сохраняет подвижную а.п. в формах инфинитивной осно вы: supin * inf. * ;

aor. * 2–3 p., l-part. *,, f. * n. * [др.-серб. aor. 3.sg. Ев.-апр. 108б),, (Ев.-апр. 30а), (Апост. 39а, 39б, 52б), ` (Ев.-апр.

301б), pl. 1. (Ев.-апр. 105б, 298а, (Ев.-апр.

298а);

3. (Ев.-апр. 306а), (Ев.-апр. 106б);

l-part.

русск.,, f. n.,, pl.,,, ;

ср.-болг. (ст.-тырн.) (Зогр. Е36122а), (Зогр.

` 36116б), f. ` (Зогр. Г24614б), n. (Зогр. Б24325б), (Зогр. Е1659а), (юг.-зап.) (Сб. №151: 2172а), ` ` (О письм. 26б), f. ` (Сб. №151: 151а, 18027а), ` (О ` письм. 25б), ` (Сб. № 151: 27926а), ` (О письм.

` 25б, 55б), n. (О письм. 27б), (О письм. 48б), pl.

(Сб. №151: 1062б, 17524б, 2206а), n.pl. ` (О письм.

7а);

схрв. шток., f., n. ;

словен., f. n. и, pl. и, f. и, n. du. f., n. ;

;

;

, part. praet. act.: др.-русск. Хрон. 67, 127, Хрон. 77, dat.sg.m. Чуд. 91, 702, 1653, Чуд. 193, nom.pl. ` ` ` Чуд. 671;

ст.-серб. XV в. (Апост. 59а), (Апост.

106а);

словен. диал. (<* Valj. Rad 118: 166];

фор ) мы презенса в славянском образуются от других основ;

(вариант без Verschrfung’а: др.-исл. ‘haushalten, wirtschaften, leben, wohnen;

sich befinden, sich aufhalten;

bewohnen’, др.-англ., nordh. ‘bauen’ sw.V. III cl. флектируется по I cl.: R2: praes.

2.sg. part. и ‘colonus’;

Rit.: praes. 3.sg.,, part. (др.-англ. ‘bin’);

др.-в.-нем. ‘bauen, wohnen’ sw.V. II cl. (red.), но большинство форм по I cl. и под.;

отсутствие Verschrfung’а, возможно, свидетельствует о чередовании акцент ных контуров в первичной парадигме) Orel 53, 52–53;

Fraenk.

I, 68;

Дыбо 2000: 500, 513, 516–517.

и.-е. корень * /* (в ларингалистической интерпретации: * /* ): полная ступень первой основы в др. инд. praes. 3.sg. ‘wird, entsteht, ist’ < *, inf. < * ;

авест. ‘wird, ist’;

др.-англ. ‘ich bin’ ? < * < * ;

полная ступень второй основы: др.-лат. praes.subiunct.

‘sei’;

нулевая ступень: др.-инд. part. praet. pass. ‘geworden, verwandelt’, aor. 3.sg. ‘er wurde, war’;

авест. part. praet. pass.

;

греч. aor. ‘wurde’;

др.-лат. ‘bin gewesen’;

др.-лит. aor., др.-лтш. ‘ich war’;

ст.-слав. Pok. 146–150;

Mayrhofer II, 485– 487;

Mayrhofer EWA II, 255–257;

Frisk II, 1052–1054;

WH I, 557–559.

5. герм. * * ‘мыть, стирать, полоскать’ (др. в.-нем., flouwen ‘splen, waschen’) : лтш. ‘зама чивать для стирки’ (вторично вместо *, ср. лит., ди ал. ‘полоскать’) (прерывистая интонация указывает на по движную а.п.);

в славянском наблюдается контаминация двух гла гольных корней, при этом оба образовывали основы а.п. c: слав.

praes.sg. 1. *, 3. * (<* );

inf. * (<* ) ‘плыть’ [русск. диал. (Тотьма), укр.

,, схрв. (старый региональный) (Skok);

ст., ;

хорв. XVII в. (Ю. Крижанич) ` Гр. 872, 212, ` Гр. 212;

словен. (с оттянутым ударением, что доказыва ет открытый );

aor.: 3.sg. ст.-серб. XV в. (Апост. 67б20, 7512а);

-l-part.: русск.,, f.,,, n.,,, ;

др.-русск. (Авв.

93а), (Косм. 175а, 175б, 178а), (Косм. 27б), (Авв. 54а), (Авв. 40а), (Косм. 181б), (Косм. 29б, 187б, Авв. 32а, 55б);

ст.-хорв. XVII в. (Ю. Крижа нич), (Гр. 872), (Пол. 222), (Пол. 223);

юж.-кайк. (Требарево) pl. (Zb.3: 73), (Zb.3: 73), (Zb.3: 2324);

словен., f. ;

part. praet. act.: ср. болг. (ст.-тырн.) (Зогр. Е40220а);

ст.-серб. XV в. (Апост. 101а11), но nom.pl. m. | (Апост. 98а17–18)];

луч ше сохранились количественные отношения и отражается перво начальная семантика (‘затопить, залить’) в слав. *, * (<* );

inf. * (< * ) ‘затопить’) [а.п. c уста навливается по соответствию схрв. и ст.-хорв. XVII в. (Ю. Кри жанич) а.п. b чешскому сокращенному рефлексу праславянской долготы в корне этого глагола] Дыбо 2000: 286, 496, 509, 515, 319, 329.

и.-е. корень * /* (в ларингалистической интерпретации: * /* ): полная ступень в лит., praes.

1.sg., praet. 1.sg. ‘waschen, splen’;

др.-исл. ‘flieen, strmen’ (<герм. * ), др.-англ. ‘berfliessen’ (редуплициро ванный глагол: praet. pl. part. praet. flwen);

нулевая,, ступень в лит. (praes. 1.sg., praet. 1.sg. ) ‘bervoll sein, berflieen, auseinanderflieen’, лит., praes. 1.sg., praet.

1.sg. ‘strmen, fluten, in groer Menge flieen, sich in groer Menge verbreiten, sich ausbreiten’;

лтш. ‘sich ergieen, berstrmen, berschwemmen, sich ausbreiten, ruchbar werden’;

слав. * (русск.

;

схрв. ), слав. * ;

корень является расширением и. е. базы (= второй основы) от корня * : * : ср.-в.-нем. ‘splen’;

o-ступень: ср.-н.-нем., ср.-нидерл., ‘fliessen’ Fraenk. I, 609–610;

EWD I, 449–450;

Franck-van Wijk 749, 750;

de Vries 132;

Bosworth-Toller 295;

Pok. 835–837 (* к * ).

6. герм. * * ‘угрожать’ (др.-в.-нем., ) : слав., praes.sg. 1. * 3. * (< * );

inf.

* (<* ) praes.sg. 1. *, 3. * (<* );

inf. * (<* ) (а.п. c).

и.-е. корень * /* (в ларингалистической интерпретации: * /* ): полная ступень в герм. (др. англ. ‘drehen, qulen’, др.-в.-нем. ‘drehen’);

ст.-слав.

‘трава’;

o-ступень: греч. ‘durchbohre, verwunde, verletze’ (<* ), дор., ион. ‘Wunde’ (с потерей глайда в долгом дифтонге);

герм. (др.-англ. ‘dulden, erleiden, ertragen;

ben’;

др.-в.-нем. ‘leiden’ schw. V.1);

слав. *, praes.sg. 1.

*, 3. * (русск. praes. sg. 1., 3. укр.

,,, praes.sg. 1., 2. ‘варить, переваривать (пищу);

тратить, терять’;

ст.-слав. (Супр.) ‘поглощать, пожирать’, схрв.

praes.sg. 1. ‘кормить травой’;

чеш. ‘перевари, вать, потреблять, отравлять’, слвц., польск. диал. (малопольск.) Kuca a 191), * acc.sg. * > * (русск. acc.sg.

,, укр. acc.sg. схрв. acc.sg. чеш.,, ;

, ;

, слвц. польск. диал. (малопольск.) trva Kuca a 55);

нулевая сту, пень: греч. ‘reibe auf, erschpfe’,, ‘Loch’;

слав., praes.sg. 1. (серб. ц.-слав., praes.sg. 1., болг. ‘тру, вытираю’);

корень является расширением и.-е. базы (= второй основы) от корня * ‘reiben;

drehend reiben’: (<* ) Pok.

1071–1073;

Orel 426, 425;

Holthausen AEEW 368, 370;

Dybo BSA p. 303, 379.

7. герм. * ‘спешить’ (др.-англ. ‘eilen’;

гот.

< *, с сокращением * в тех же условиях с по следующим упрощением геминированного ) : слав. praes.sg.

1. * 3. * (<* );

inf. * (<* ), praes.sg. 1. *, 3. * (<* );

inf. * (<* ) (а.п. c).

и.-е. корень * /* (в ларингалистической интерпретации: * /* ): полная ступень в др.-инд. n. ‘сухожилие, тетива’, авест. snvar ‘сухожилие, тетива’;

арм. ‘Sehne, Faser, Fiber’ (<* );

греч. ‘Sehne’;

нулевая ступень:

др.-исл. ‘Schnelligkeit’;

др.-англ. ‘Eile, eilig’;

корень является расширением и.-е. базы * ‘Fden zusammendrehen;

weben, spinnen’:

др.-инд. ? ;

греч. ‘spinnt’ (<* ;

на начальное * указывают:

‘nebat’, ‘gut gesponnen’), ‘Gespinst, Faden’, ‘das Spinnen’;

лат. ‘spinnen’ (* ), ‘Gespinst, Gewebe’, см. Дыбо СА с. 238, Dybo BSA p. 377–378;

Pok. 977.

8. герм. * и * (др.-исл. * st. V., part.

‘brewed’, brugga schw. V., ‘brew’, ‘brauen’, др.-швед.

и др.-англ. ‘brew’, ‘brauen’, др.-фриз., др.-сакс., др.-в.-нем. ) слав. *, *, praes. 1.sg. *, 3.sg. *, * (русск. диал., praes. 3.sg. ‘стремительно, быстро течь’, ‘гудеть, жужжать’, praes. 3.sg. 3.pl. ‘издавать гудящий звук,,, жужжать’ СРНГ 3: 201, 212;

блр., praes. 3.sg. ‘течь’;

схрв., praes. 1.sg. ‘brummen, summen’) Orel 56 (герм. * );

Holthausen AEEW 34;

de Vries 60;

ЭС СЯ 3: 45–46;

Фасмер I, 221;

Berneker I, 88–89;

Pok. 144–145, 132–133.

и.-е. корень * /* (в ларингалисти ческой интерпретации: * /* ): полная ступень в греч.

, gen.sg. ‘Brunnen’ (<*, * ), гомер.

pl. (= );

лит. ;

нулевая ступень: др.-в.-нем.

‘буря, ураган’ (= др.-ирл. ‘кипение’ < * < *, см. ВСЯ № 5, 1961 г., с. 11) и ср.-ирл. ‘Glut’, валл.

‘das Brauen;

so viel Bier, wie auf einmal gebraut wird’ (<* < * );

ср. греч. (догреч.) ‘изобиловать, бить струей’;

корень является расширением и.-е. базы (= второй основы) от корня * ‘aufwallen, sich heftig bewegen’: др.-инд. ‘bewegt sich rasch, zuckt, zappelt’ (<* ), ‘heftig, zornig, wild, eifrig’ (<* );

пол ная ступень второй основы в герм. * (крым. гот. ‘schmoren’;

ср.-в.-нем. ‘riechen, duften’, ср.-нидерл. ‘braten’) и в герм.

* (др.-исл. adj. ‘горячий, вспыльчивый, опрометчивый’;

др. англ. ) (=лат. n. ‘прибой, прилив;

бушевание, волнение;

жар, пыл’ < * < *, см. ВСЯ №5, 1961 г., с. 14) Orel 56 (герм.

* );

ЭССЯ 3: 45–46;

Pok. 144–145, 132–133.

9. герм. * и * (др.-исл. praes. и ‘schlagen, stossen’;

др.-исл. part. ‘humbled’;

др.-в.-нем.

‘stossen, zerreiben’) лтш. ‘ein wenig jucken’ (Sackenhausen) Endz.-Haus. I, 634 (от ст.-лтш.,, praes.

1.sg. или, ‘jucken’;

прерывистая интонация указывает на подвижную а.п.);

слав. *, praes. 1.sg. * *, praes. 1.sg. * (отмечен только в лехитских языках;

подвиж ный акцентный тип реконструируется на основании соотношения основ);

ср. греч. ‘schabe’, n. ‘Kratzen’.

и.-е. корень * /* (в ларингали стической интерпретации: * /* ): полная ступень, по видимому, в польск., praes. 1.sg. ‘затевать, замышлять;

строить козни’, первичное значение ‘ci, rozcina, rba, roz upywa, szczepa drzewo’;

кашуб. praes. 1.sg. prt., f. (inf.

, ) ‘schneiden, schnitzen’ < * ;

нулевая ступень: греч. ‘schabe’, n. ‘Kratzen’;

лтш.,, praes. 1.sg. или, ‘jucken’ (ср., praes. 3. ‘jucken’);

нулевая ступень в гетеросиллабической позиции: словинц., praes. 1.sg., 2.sg. ‘schnitzen, schnitzeln;

schlecht schneiden, nicht die ntige Schrfe haben’ < * V-;

расширение и.-е. базы * (* * ) ‘zusammendrcken, kneifen’: полная ступень в греч. атт., praes. 3.sg. (Hdt.), praes. 3.sg., praes. 1.sg. ‘schabe, kratze;

jucke’;

др.-в.-нем. ‘durch Schaben gltten, genau zusammenfgen’;

лит., praes. 1.sg. ‘драть, обдирать, лупить’,, praes. 1.sg. ‘отставать, отдираться, отлупляться’, диал.

жемайт., praes. 3. ‘atokti, kerti, knotis’ Vitkauskas Orel 180;

Frisk I, 880–881, 887;

Pok. 562 (558–563).

Германские основы без сокращения индоевропейских долгот и без Verschrfung’а балто-славянский неподвижный акцентный тип.

1. герм. * * ‘плевать’ < * * (гот. ;

др.-англ., др.-сакс., др.-в.-нем.

, др.-исл. ;

вост.-фриз. ‘spucken, sprhen’, ср.-нидерл. ‘spucken, speien’) : лтш., praes.

1.sg., praet. 1.sg. (плавная интонация указывает на неподвижную а.п.);

слав. praes.sg. 1. *, 3. * (<* );

inf. * (<* ) ‘плевать’ (а.п. a).

и.-е. корень * /* (в ларингалистической интерпретации: * /* ): полная ступень в лит. ‘плева ка’, ‘Spucker-(in)’, ‘плевание’, ‘Spucken, Speien’;

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.