WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 14 |

«А.Г. Спиркин ФИЛОСОФИЯ Из дание вт орое Рекомендовано Министерством образования Российской Федерации в качестве учебника для студентов высших учебных заведений Москва ГАРДАРИКИ 2006 УДК ...»

-- [ Страница 7 ] --

Человек может впасть во всевозможные заблуждения. Приборы лишены этого недостатка. Благодаря микроскопу, телескопу, рентгеновскому аппарату, радио, телевидению, телефону, сейсмо­ графу и т.п. человек значительно расширил и углубил свои воз­ можности восприятия. Успехи науки, особенно естествознания, теснейшим образом связаны с совершенствованием методов и средств экспериментирования, которые позволяют со все возрас § 9. Чувственное, эмпирическое и теоретическое познание Познание невозможно без воображения: оно есть свойство че­ ловеческого духа величайшей ценности. Воображение восполняет недостаток наглядности в потоке отвлеченной мысли. Сила вооб­ ражения не только снова вызывает имеющиеся в опыте (в подсо­ знании) образы, но и связывает их друг с другом и, таким образом, поднимает их до общих представлений. Воспроизведение образов осуществляется силой воображения произвольно и без помощи не­ посредственного созерцания, чем эта форма появления представ­ лений отличается от простого воспоминания, которое не обладает такой самодеятельностью, но нуждается в живом созерцании и допускает непроизвольное появление образов.

Воображение, когда оно блеснуло впервые у дикаря или у ре­ бенка, распахнуло дверь для свободного полета духа в дали непо­ средственно не воспринимаемого: человек получил возможность мыслить и рассуждать о вещах и событиях, которых он никогда не видел и не воспринимал как-либо иначе и, быть может, никогда не увидит: мы лишены возможности видеть элементарные части­ цы, мозговые процессы, порождающие психические феномены, все прошлое и все грядущее.

Наблюдение, эксперимент и описание. Люди стремятся по­ знать то, чего они еще не знают. Но для начала они должны, хотя бы в самом общем виде, знать, чего же они не знают и что они хотят знать. «Не всякий знает, как много надо знать, чтобы знать, как мало мы знаем», — гласит восточное изречение. Проблемы, «мучающие» человечество, — показатель уровня его развития:

проблемы, которыми жило древнее общество, резко отличаются от современных. Человечество ставит перед собой, как правило, такие проблемы, которые оно в состоянии разрешить: ведь сама проблема возникает тогда, когда условия ее решения созрели.

Поставить проблему порой не менее трудно, чем найти ее ре­ шение. Правильная постановка проблемы направляет поиски ее решения. Пытаться найти решение поставленной проблемы можно двумя путями: искать нужную информацию в существую­ щей литературе или самостоятельно исследовать проблему с помо­ щью наблюдений, экспериментов и теоретического мышления.

Важными методами исследования в науке, особенно в естество­ знании, являются наблюдение и эксперимент. Наблюдение пред­ ставляет собой преднамеренное, планомерное восприятие, осу­ ществляемое с целью выявить существенные свойства и отноше нияобъекта познания. Наблюдение может быть непосредственным и опосредованным, например с помощью микроскопа и т.п. Ныне визуальному наблюдению с помощью электронного микроскопа Глава 12. Теория познания же бесследно. Он запечатлевается и сохраняется в памяти. Следо­ вательно, мыслить что-то можно и по его исчезновении: ведь о нем остается определенное представление. Душа обретает возможность оперировать образами вещей, не имея их в поле чувственного вос­ приятия. «Размышляющей душе представления как бы заменяют ощущения»1. И с закрытыми глазами нам что-то представляется.

Мудрая латинская пословица гласит: знаем столько, сколько удер­ живаем в памяти.

Таким образом, мы видим, сколь сложен путь к истине: он пред­ полагает мобилизацию по существу всех сил души — и памяти, и воли, и воображения, и интуиции, и всей мощи разума. Возьмем, например, память. Можно ли рассуждать о познании, игнорируя память? Конечно, нет: душа без памяти — что сеть без рыбы. Ни­ какое познание немыслимо без этого чудесного феномена.

Процессы ощущения и восприятия оставляют после себя «следы» в мозгу, суть которых состоит в способности воспроизво­ дить образы предметов, которые в данный момент не воздействуют на человека. Память играет очень важную познавательную роль.

Она объединяет прошедшее и настоящее в одно органическое целое, где имеется их взаимное проникновение. Если бы образы, возникнув в мозгу в момент воздействия на него предмета, исче­ зали сразу после прекращения этого воздействия, то человек каж­ дый раз воспринимал бы предметы как совершенно незнакомые.

Он не узнавал бы их, а стало быть, и не осознавал. Чтобы осознать что-то, необходима умственная работа сравнения настоящего со­ стояния с предшествующим. В результате восприятия внешних воздействий и сохранения их во времени памятью возникают пред­ ставления.

Представления — это образы тех предметов, которые когда то воздействовали на органы чувств человека и потом восста­ навливаются по сохранившимся в мозгу связям.

Ощущения и восприятия являются началом сознательного от­ ражения. Память закрепляет и сохраняет полученную информа­ цию. В представлении сознание впервые отрывается от своего не­ посредственного источника и начинает существовать как относи­ тельно самостоятельное субъективное явление. Человек может творчески комбинировать и относительно свободно создавать новые образы. Представление — это промежуточное звено между восприятием и теоретическим мышлением.

1 Аристотель. Сочинения: В 4 т. М., 1976. Т. 1. С. 438.

§ 9. Чувственное, эмпирическое и теоретическое познание Положение об ощущении как субъективном образе объектив­ ного мира направлено своим острием против механического деле­ ния качеств на первичные и вторичные. С этой точки зрения пер­ вичные качества (форма, объем и т.д.) являются отражением объ­ ективно существующих особенностей предметов, а вторичные (цвет, звук и т.д.) носят чисто субъективный характер. Одному и тому же ощущению могут соответствовать разные свойства вещей:

ощущение белого цвета отражает и смесь электромагнитных свойств всех длин волн видимого спектра, и смесь любой пары дополнительных цветов (красного и сине-зеленого, желтого и фи­ олетового). Из этого делается ошибочный вывод, будто нельзя рас­ сматривать белый цвет как объективное свойств волны или по­ верхности вещи. Черный цвет не есть свойство волны: его усло­ вие — отсутствие излучения видимого спектра. Волна не может передавать информацию о том, чего нет. Отсюда ложный вывод:

цвет, запах — это не свойства предметов, а наши ощущения (Э. Мах);

словом «цвет» обозначается определенный класс психи­ ческих переживаний (В. Оствальд). Мир же беззвучен, лишен кра­ сок, запахов. В нем нет ни холода, ни тепла. Все это — только наши ощущения.

Тут необходимо различение двух сторон вопроса: каков источ­ ник ощущений и каков их психофизиологический механизм.

Качественная определенность образа воспроизводит качествен­ ную определенность предмета. То, что тело отбрасывает своей по­ верхностью или само излучает именно эти электромагнитные ко­ лебания, зависит от строения тела, от его температуры и других свойств. Например, каждый металл окрашивает пламя в свой цвет;

каждое вещество при превращении его в раскаленный газ излучает свой цвет. Цвет — это свойство тела, заключающееся в поглощении излучения одной части спектра и отражении другой.

Снег бел не потому, что мы его воспринимаем таковым, а, напро­ тив, мы его воспринимаем таковым потому, что он в действитель­ ности белый. Нельзя согласиться с механицистами и субъективис­ тами, которые считают, что предмет имеет цвет только тогда, когда на него смотрят, запах — только тогда, когда его нюхают, и т.д.

Сам глаз с его цветоощущающим аппаратом возник и существует постольку, поскольку существует воспринимаемый им цвет.

Память, представления и воображение. Хотя ощущения и вос­ приятия являются источником всех знаний человека, однако по­ знание не ограничивается ими. Тот или иной предмет воздействует на органы чувств человека какое-то определенное время. Затем это воздействие прекращается. Но образ предмета не исчезает сразу 432 Глава 12. Теория познания различие между звуками одного тона по их силе, оттенки цвета, температурные и другие различия вещей и процессов. Потеря спо­ собности ощущать неизбежно влечет за собой потерю сознания.

Ощущения обладают широким спектром модальности: зри­ тельные, слуховые, вибрационные, кожно-осязательные, темпера­ турные, болевые, мышечно-суставные, ощущения равновесия и ускорения, обонятельные, вкусовые, общеорганические. Каждая форма ощущений отражает через единичное общие свойства дан­ ной формы и вида движения материи, например электромагнит­ ные, звуковые колебания, химическое воздействие и т.д.

Любой предмет обладает множеством самых разнообразных сторон и свойств. Возьмем, например, кусок сахара: он твердый, белый, сладкий, имеет определенную форму, объем и вес. Все эти свойства объединены в одном предмете. И мы воспринимаем и ос­ мысливаем их не порознь, а как единое целое — кусок сахара.

Следовательно, объективной основой восприятия образа как це­ лостного является единство и вместе с тем множественность раз­ личных сторон и свойств предмета. Целостный образ, отражаю­ щий непосредственно воздействующие на органы чувств предме­ ты, их свойства и отношения, называется восприятием.

Восприятие человека включает в себя осознание, осмысливание предметов, их свойств и отношений, основанное на вовлечении каждый раз вновь получаемого впечатления в систему уже имею­ щихся знаний. Ощущения и восприятия осуществляются и разви­ ваются в процессе практического воздействия человека на внеш­ ний мир, в труде, в результате активной работы органов чувств.

Необходимость ориентировки организма в мире макроскопи­ ческих, целостных вещей и процессов организовала наши органы чувств так, что мы воспринимаем вещи как бы суммарно. Если бы было иначе, то все сливалось бы в сплошное марево движущихся частиц, молекул, и мы не увидели бы вещей и их границ (вообра­ зите, что мы на все смотрим через мощнейший микроскоп). Орган зрения развивался в направлении наилучшего отражения свето­ вых явлений действительности, играющих важную роль в жизни организма. Поэтому можно сказать, что глаз в результате воздей­ ствия существующего в природе светового режима оказался как бы «смонтированным» для восприятия света, ухо — для воспри­ ятия звуковых колебаний и т.д. Специфичность органов чувств не только не препятствует правильному познанию внешнего мира, как это пытались представить «физиологические» идеалисты, но, напротив, она обеспечивает наиболее полное и точное отражение объективных свойств предметов.

§ 9. Чувственное, эмпирическое и теоретическое познание собности, расчеты на ЭВМ — это тоже практика. В процессе раз­ вития истинного знания, увеличения его объема наука и практика все больше выступают в нераздельном единстве.

Данное положение становится закономерностью не только в об­ ласти естественно-научного познания, но также и социального, особенно на современном этапе развития общества, когда в обще­ ственно-исторической практике людей все большая доля принад­ лежит субъективному, человеческому фактору. Развитие социаль­ но-исторического процесса, организация общественной практики все более и более осуществляются на основе научного познания социальных закономерностей.

§ 9. Чувственное, эмпирическое и теоретическое познание Чувственное и эмпирическое познание — не одно и то же. Чув ственное знание — это знание в виде ощущений и восприятий свойств вещей, непосредственно данных органам, чувств. Я вижу, например, летящий самолет и знаю, что это такое. Эмпирическое знание может быть отражением данного не непосредственно, а опосредованно. Например, я вижу показание прибора или кривую электрокардиограммы, информирующие меня о состоянии соот­ ветствующего объекта, которого я не вижу. Иначе говоря, эмпи­ рический уровень познания связан с использованием всевозмож­ ных приборов;

он предполагает наблюдение, описание наблюдае­ мого, ведение протоколов, использование документов, например историк работает с архивами и иными источниками. Словом, это более высокий уровень познания, чем просто чувственное позна­ ние.

Ощущение и восприятие. Исходным чувственным образом в познавательной деятельности является ощущение — простейший чувственный образ, отражение, копия или своего рода снимок от дельных свойств предметов. Например, в апельсине мы ощущаем оранжевый цвет, специфический запах, вкус. Ощущения возни­ кают под влиянием процессов, исходящих из внешней по отноше­ нию к человеку среды и действующих на его органы чувств. Внеш­ ними раздражителями являются звуковые и световые волны, ме­ ханическое давление, химическое воздействие и т.д.

Многообразие ощущений верно отображает объективный ха­ рактер качественного многообразия мира и вызвано им. Не менее богатую информацию дают ощущения в отношении количествен­ ной характеристики явлений. Ощущения весьма точно отражают 430 Глава 12. Теория познания В качестве критерия истины практика «работает « не только в своей чувственной «наготе» — как предметная физическая дея­ тельность, в частности в эксперименте. Она выступает и в опосре­ дованной форме — как логика, закалившаяся в горниле практики.

Можно сказать, что логика — это опосредованная практика. «Тот, кто поставит себе за правило проверять дело мыслью, а мысль делом... тот не может ошибаться, а если он и ошибется, то скоро снова нападет на правильный путь»1. Степень совершенства чело­ веческого мышления определяется мерой соответствия его содер­ жания содержанию объективной реальности. Наш разум дисцип­ линируется логикой вещей, воспроизведенной в логике практи­ ческих действий и всей системе духовной культуры. Реальный процесс человеческого мышления разворачивается не только в мышлении отдельной личности, но и в лоне всей истории культу­ ры. Логичность мысли при достоверности исходных положений является в известной мере гарантией не только ее правильности, но и истинности. В этом заключена великая познавательная сила логического мышления. Последним же основанием достоверности нашего знания является возможность на его базе практического созидания.

Конечно, нельзя забывать, что практика не может полностью подтвердить или опровергнуть какое бы то ни было представление, знание. «Атом неделим» — истина это или заблуждение? В течение многих веков это считалось истиной, и практика подтверждала это. С точки зрения, например, античной практики (и даже вплоть до конца XIX в.) атом действительно был неделим, так же как в настоящее время он делим, а вот элементарные частицы пока ос­ таются неделимыми — таков уровень современной практики.

Практика — «хитрая особа»: она не только подтверждает истину и разоблачает заблуждение, но и хранит молчание относительно того, что находится за пределами ее исторически ограниченных возможностей. Однако сама практика постоянно совершенствует­ ся, развивается и углубляется, причем на основе развития именно научного познания. Практика многогранна — от эмпирического жизненного опыта до строжайшего научного эксперимента. Одно дело практика первобытного человека, добывавшего огонь трени­ ем, другое — средневековых алхимиков, искавших способ превра­ щения различных металлов в золото. Современные физические эксперименты с помощью приборов огромной разрешающей спо 1 Гете И.В. Собрание сочинений. М.;

Л., 1932—1937. Т. 8. С. 295—296.

§ 8. Что есть истина заблуждении относительно вращения Земли вокруг Солнца.

Смешно было бы ставить на голосование в научном сообществе вопрос об истинности или ложности того или иного утверждения.

В некоторых философских системах существует и такой кри­ терий истины, как принцип прагматизма, т.е. теории узкоутили­ тарного понимания истины, игнорирующего ее предметные осно­ вания и ее объективную значимость. «Истиной прагматизм при­ знает то, — и это единственный его критерий истины — что лучше всего «работает» на нас, ведет нас, что лучше всего подходит к каждой части жизни и соединимо со всей совокупностью нашего опыта, причем ничего не должно быть упущено. Если религиозные идеи выполняют эти условия, если, в частности, окажется, что понятие о Боге удовлетворяет им, то на каком основании прагма­ тизм будет отрицать бытие Божие...»'.

Некоторые ученые полагают, что выбор той или иной концеп­ ции диктуется не тем, что полученные с ее помощью результаты подтверждаются практикой, экспериментом, а ее «изяществом», «красотой», математической «грациозностью». Эти эстетические «критерии» — феномены, конечно, — вещь приятная и, быть может, как-то и в каких-то случаях свидетельствуют об истиннос­ ти. Но эти феномены малонадежны. А вот Э. Мах и Р. Авенариус считали, что истинно то, что мыслится экономно, а В. Оствальд выдвигал интеллектуальный энергетический императив: «Не расторгай энергию»2.

Один из фундаментальных принципов научного мышления гласит: некоторое положение является истинным в том случае, если можно доказать, применимо ли оно в той или иной конкрет­ ной ситуации. Этот принцип выражается термином «реализуе­ мость». Ведь существует же поговорка: «Может, это и верно в теории, но не годится для практики». Посредством реализации идеи в практическом действии знание соизмеряется, сопоставля­ ется со своим объектом, выявляя тем самым настоящую меру объ­ ективности, истинности своего содержания. В знании истинно то, что прямо или косвенно подтверждено на практике, т.е. результа­ тивно осуществлено в практике.

Джемс У. Прагматизм. СПб., 1910. С. 55.

Принцип «экономии мышления» в качестве критерия истины похож на совет муллы из «Тысячи и одной ночи». Увидев Насреддина, который что-то искал в темноте, мулла спросил: «Эй, что ты делаешь?» — «Я здесь уронил динар», — ответил Насреддин. «Чудак, — сказал мулла, — ищи вот там, за углом, под фо­ нарем. Там светлее, искать легче».

428 Глава 12. Теория познания верждал, что все вещи, познаваемые нами ясно и отчетливо, и на самом деле таковы, как мы их познаем. Выдвинутый Декартом критерий истины, который он полагал в ясности и очевидности знания, во многом содействовал отчетливости мышления. Однако этот критерий не гарантирует надежности.

Такое понимание критерия истинности полно глубокомыс­ лия. Оно опирается на веру в силу логики нашего мышления, достоверность восприятия им реальности. На этом во многом по­ строен наш опыт. Это сильная позиция в борьбе против всякого рода блужданий разума в потемках вымышленного. Очевидность ощущаемого и мыслимого играет не последнюю роль в установ­ лении истины, но не может, однако, служить единственным ее критерием.

Время «развенчало» многие некогда казавшиеся вполне оче­ видными и ясными истины. Вроде бы, что может быть более ясным и очевидным, чем неподвижность Земли. И тысячелетиями чело­ вечество нисколько не сомневалось в этой «непреложной истине».

Ясность и очевидность — субъективные состояния сознания, за­ служивающие всякого уважения за свою огромную жизненную значимость, но они явно нуждаются в опоре на нечто более «проч­ ное».

Несомненно, психологически важны не только ясность и оче­ видность мыслимого, но и уверенность в его достоверности. Од­ нако и эта уверенность не может служить критерием истинности.

Уверенность в истинности мысли способна роковым образом ввес­ ти в заблуждение.

Так, У. Джемс описал, как в результате воздействия веселящего газа некий человек уверился, что он знает «тайну Вселенной». Когда действие газа прекраща­ лось, он, помня, что «знает» эту тайну, не мог сказать, в чем именно она заключа­ ется. И вот наконец ему удалось зафиксировать на бумаге эту важную информацию до прекращения действия газа. Очнувшись от дурмана, он с удивлением прочел:

«Повсюду пахнет нефтью».

Выдвигался и такой критерий истины, как общезначимость:

истинно то, что соответствует мнению большинства. Разумеется, и в этом есть свой резон: если многие убеждены в достоверности тех или иных принципов, то это само по себе может служить важ­ ной гарантией против заблуждения. Однако еще Р. Декарт заме­ тил, что вопрос об истинности не решается большинством голосов.

Из истории науки мы знаем, что первооткрыватели, отстаивая ис­ тину, как правило, оказывались в одиночестве. Вспомним хотя бы Коперника: он один был прав, так как остальные пребывали в § 8. Что есть истина тия. Так, истинность или ложность тех или иных суждений не может быть установлена, если не известны условия места, времени и т.д., в которых они сформулированы. Суждение, верно отражаю­ щее объект в данных условиях, становится ложным по отношению к тому же объекту в иных обстоятельствах. Верное отражение одного из моментов реальности может стать своей противополож­ ностью — заблуждением, если не учитывать определенных усло­ вий, места, времени и роли отражаемого в составе целого. Напри­ мер, отдельный орган невозможно осмыслить вне целого организ­ ма, человека — вне общества (притом исторически конкретного общества и в контексте особых, индивидуальных обстоятельств его жизни). Суждение «вода кипит при 100 градусах по Цельсию» истинно лишь при условии, что речь идет об обычной воде и нор­ мальном давлении. Это положение утратит истинность, если из­ менить давление.

Каждый объект наряду с общими чертами наделен и индиви­ дуальными особенностями, имеет свой уникальный «контекст жизни». В силу этого наряду с обобщенным необходим и конкрет­ ный подход к объекту: нет абстрактной истины, истина всегда кон­ кретна. Истинны ли, к примеру, принципы классической механи­ ки? Да, истинны применительно к макротелам и сравнительно небольшим скоростям движения. За этими пределами они пере­ стают быть истинными.

Принцип конкретности истины требует подходить к фактам не с общими формулами и схемами, а с учетом конкретной обстанов­ ки, реальных условий, что никак не совместимо с догматизмом.

Особую важность конкретно-исторический подход приобретает при анализе процесса общественного развития, поскольку послед­ ний совершается неравномерно и к тому же имеет свою специфику в>различных странах.

О критериях истинности знания. Что дает людям гарантию ис­ тинности их знаний, служит основанием для отличения истины от заблуждения и ошибок?

Р. Декарт, Б. Спиноза, Г. Лейбниц предлагали в качестве кри­ терия истины ясность и отчетливость мыслимого. Ясно то, что открыто для наблюдающего разума и с очевидностью признается таковым, не возбуждая сомнений. Пример такой истины — «квад­ рат имеет четыре стороны». Подобного рода истины — результат «естественного света разума». Как свет обнаруживает и себя само­ го, и окружающую тьму, так и истина есть мерило и себя самой, и заблуждения. Сократ первый увидел в отвлеченности и ясности наших суждений основной признак их истинности. Декарт ут Глава 12. Теория познания Абсолютные истины, будучи раз выражены с полной ясностью и достоверностью, не встречают более доказательных выражений, как, например, сумма углов треугольника равна сумме двух пря­ мых углов;

и т.п. Они остаются истинами совершенно независимо от того, кто и когда это утверждает. Иными словами, абсолютная истина есть тождество понятия и объекта в мышлении — в смысле завершенности, охвата, совпадения и сущности и всех форм ее проявления. Таковы, например, положения науки: «Ничто в мире не создается из ничего, и ничто не исчезает бесследно»;

«Земля вращается вокруг Солнца» и т.п. Абсолютная истина — это такое содержание знания, которое не опровергается последую­ щим развитием науки, а обогащается и постоянно подтвержда­ ется жизнью.

Под абсолютной истиной в науке имеют в виду исчерпывающее, предельное знание об объекте, как бы достижение тех границ, за которыми уже больше нечего познавать. Процесс развития науки можно представить в виде ряда последовательных приближений к абсолютной истине, каждое из которых точнее, чем предыдущие.

Термин «абсолютное» применяется и к любой относительной истине: поскольку она объективна, то в качестве момента содер­ жит нечто абсолютное. И в этом смысле можно сказать, что любая истина абсолютно относительна. В совокупном знании человече­ ства удельный вес абсолютного постоянно возрастает. Развитие любой истины есть наращивание моментов абсолютного. Напри­ мер, каждая последующая научная теория является по сравнению с предшествующей более полным и глубоким знанием. Но новые научные истины вовсе не сбрасывают «под откос истории» своих предшественниц, а дополняют, конкретизируют или включают их в себя как моменты более общих и глубоких истин.

Итак, наука располагает не только абсолютными истинами, но в еще большей мере — истинами относительными, хотя абсолют­ ное всегда частично реализовано в наших актуальных знаниях.

Неразумно увлекаться утверждением абсолютных истин. Необхо­ димо помнить о безмерности еще непознанного, об относительнос­ ти и еще раз относительности нашего знания.

Конкретность истины и догматизм. Конкретность истины — один из основных принципов диалектического подхода к позна­ нию — предполагает точный учет всех условий (в социальном по­ знании — конкретно-исторических условий), в которых находит­ ся объект познания. Конкретность — это свойство истины, ос­ нованное на знании реальных связей, взаимодействия всех сторон объекта, главных, существенных свойств, тенденций его разви § 8. Что есть истина ются относительными, т.е. истинами, которые нуждаются в даль­ нейшем развитии, углублении, уточнении.

Каждая последующая теория по сравнению с предшествующей является более полным и глубоким знанием. Все рациональное содержание прежней теории входит в состав новой. Отметается наукой лишь претензия, будто она являлась исчерпывающей.

Прежняя теория истолковывается в составе новой теории как от­ носительная истина и тем самым как частный случай более полной и точной теории (например, классическая механика И. Ньютона и теория относительности А. Эйнштейна).

Парадоксально, но факт: в науке каждый шаг вперед — это открытие и новой тайны, и новых горизонтов незнания;

это про­ цесс, уходящий в бесконечность. Человечество вечно стремилось приблизиться к познанию абсолютной истины, пытаясь макси­ мально сузить «сферу влияния» относительного в содержании на­ учного знания. Однако даже постоянное расширение, углубление и уточнение наших знаний в принципе не может полностью пре­ одолеть их вероятность и относительность. Но не следует впадать в крайность как, например, К. Поппер, утверждавший, что любое научное положение — всего лишь гипотеза;

получается, что науч­ ное знание представляет собой всего лишь тянущуюся из глубины веков цепь догадок, лишенных устойчивой опоры достоверности.

Абсолютная истина и абсолютное в истине. Говоря об относи­ тельном характере истины, не следует забывать, что имеются в виду истины в сфере научного знания, но отнюдь не знание абсо­ лютно достоверных фактов, вроде того, что сегодня Россия — не монархия. Именно наличие абсолютно достоверных и потому аб­ солютно истинных фактов чрезвычайно важно в практической де­ ятельности людей, особенно в тех областях деятельности, которые связаны с решением человеческих судеб. Так, судья не имеет права рассуждать: «Подсудимый либо совершил преступление, либо нет, но на всякий случай давайте его накажем». Суд не вправе наказать человека, если нет полной уверенности в наличии состава преступ­ ления. Если суд признает человека виновным в совершении пре­ ступления, то в приговоре не остается ничего, что могло бы про­ тиворечить достоверной истине этого эмпирического факта. Врач, прежде чем оперировать больного или применять сильнодействую­ щее лекарство, должен опираться в своем решении на абсолютно достоверные данные о заболевании человека. К абсолютным исти­ нам относятся достоверно установленные факты, даты событий, рождения и смерти и т.п.

424 Глава 12. Теория познания дана в готовом виде и в таком же виде спрятана в карман»1. Но система научных знаний, да и житейский опыт — не склад ис­ черпывающей информации о бытии, а бесконечный процесс, как бы движение по лестнице, восходящей от низших ступеней ог­ раниченного, приблизительного ко все более всеобъемлющему и глубокому постижению сути вещей. Однако истина отнюдь не только движущийся без остановки процесс, а единство процесса и результата.

Истина исторична. И в этом смысле она — «дитя эпохи». По­ нятие конечной или неизменной истины — всего лишь призрак.

Любой объект познания неисчерпаем, он постоянно изменяется, обладает множеством свойств и связан бесчисленными нитями вза­ имоотношений с окружающим миром. Перед умственным взором ученого всегда предстает незаконченная картина: одно хорошо из­ вестно и стало уже банальным, другое еще не совсем понятно, тре­ тье сомнительно, четвертое недостаточно обосновано, пятое проти­ воречит новым фактам, а шестое вообще проблематично. Каждая ступень познания ограничена уровнем развития науки, историчес­ кими уровнями жизни общества, уровнем практики, а также по­ знавательными способностями данного ученого, развитие которых обусловлено и конкретно-историческими обстоятельствами, и в определенной степени природными факторами. Научные знания, в том числе и самые достоверные, точные, носят относительный характер. Относительность знаний заключается в их неполноте и вероятностном характере. Истина относительна, ибо она отражает объект не полностью, не целиком, не исчерпывающим образом, а в известных пределах, условиях, отношениях, которые постоянно изменяются и развиваются. Относительная истина есть ограни­ ченно верное знание о чем-либо.

Каждая эпоха питается иллюзией, что наконец-то в результате мучительных усилий предшествующих поколений и современни­ ков достигнута обетованная земля настоящей истины, мысль под­ нялась на вершину, откуда как бы и некуда идти дальше. Но про­ ходит время, и оказывается, что это была вовсе не вершина, а всего лишь маленькая кочка, которая зачастую просто затаптывается или в лучшем случае используется как опора для дальнейшего подъема, которому нет конца... Гора познания не имеет вершины.

Истины, познанные наукой на том или ином историческом этапе, не могут считаться окончательными. Они по необходимости явля 1 Гегель Г.В.Ф. Сочинения. М.;

Л., 1930. Т. IV. С. 20.

§ 8. Что есть истина нуждающеи ученых сознательно отказываться от истины в пользу интересов власть имущих. Хотя каждый «летописец» несет мо­ ральную ответственность перед обществом за достоверность фак­ тов, однако хорошо известно, что ни в одной области знания нет такой их фальсификации, как в области общественной. Д.И. Пи­ сарев писал, что в истории было много услужливых медведей, ко­ торые очень усердно били мух на лбу спящего человечества уве­ систыми булыжниками. Люди нередко молчали об опасной правде и говорили выгодную ложь;

в угоду своим интересам, страстям, порокам, тайным замыслам они жгли архивы, убивали свидете­ лей, подделывали документы и т.д. Поэтому в социальном позна­ нии к фактам требуется особо тщательный подход, их критичес­ кий анализ. При изучении общественных явлений необходимо брать не отдельные факты, а относящуюся к рассматриваемому вопросу всю их совокупность. Иначе неизбежно возникает подо­ зрение, и вполне законное, в том, что вместо объективной связи и взаимозависимости исторических явлений в их целом преподно­ сится «субъективная стряпня» для оправдания, быть может, «грязного дела». Анализ фактов необходимо доводить до раскры­ тия истины и объективных причин, обусловивших то или иное социальное событие. Поэтому заведомо ложные «исследования» должны подвергаться этически ориентированному контролю со стороны общества.

Подлинный человек науки должен иметь смелость высказать истину и спорные положения, если он не сомневается в их досто­ верности. Время реабилитирует перед судом научной мысли любое учение, если оно истинно.

Итак, с нравственной точки зрения заблуждение — это добро­ совестная неправда, а обман — недобросовестная неправда, хотя можно привести немало примеров тому, когда «ложь во спасение» выступает как нечто нравственно оправданное: разведчик вынуж­ ден логикой своего дела жить в атмосфере всевозможных легенд;

врач с утешительной целью вынужден, исходя из благородных побуждений, нередко скрывать опасное положение больного;

пра­ вительство во время войны вынуждено прибегать к допущению различного рода вымышленной информации с целью удержания морального состояния народа и войск в духе бодрости и увереннос­ ти и т.п.

Относительность и историчность истины. Истина как про­ цесс. Обыденное сознание, мысля истину как прочно достигну­ тый результат познания, обычно оперирует такими безусловны­ ми истинами, как отчеканенной монетой, «которая может быть 422 Глава 12. Теория познания емых проблем, стремлением к реализации замыслов в ситуации неполной информации. Тут уместно напомнить слова И.В. Гете:

«Кто ищет, вынужден блуждать». В научном познании заблужде­ ния выступают как ложные теории, ложность которых выявляет­ ся ходом дальнейшего развития науки. Так было, например, с гео­ центрической теорией Птолемея или с ньютоновской трактовкой пространства и времени.

Итак, заблуждения имеют и гносеологические, и психологи­ ческие, и социальные основания. Но их следует отличать от лжи как нравственно-психологического феномена. Чтобы глубже оце­ нить истину и судить о ней, необходимо знать и о заблуждении, и о лжи. Ложь — это искажение действительного состояния дел, имеющее целью ввести кого-либо в обман. Ложью может быть как измышление о том, чего не было, так и сознательное сокрытие того, что было. Источником лжи может также быть и логически неправильное мышление. Мудрость гласит, что все ложное болеет бессмысленностью.

Научное познание по самой своей сути невозможно без столк­ новения различных, порой противоположных воззрений, борьбы убеждений, мнений, дискуссий, так же как невозможно и без за­ блуждений, ошибок. Проблема ошибок занимает далеко не пос­ леднее место в науке. В исследовательской практике ошибки не­ редко совершаются в ходе наблюдения, измерения, расчетов, суж­ дений, оценок. Как утверждал Г. Галилей, избегать ошибок при наблюдении просто невозможно.

Однако нет оснований для пессимистического воззрения на познание как на сплошное блуждание в потемках вымыслов. До тех пор, пока человек стремится все вперед и вперед, говорил И.В. Гете, он блуждает. Заблуждения в науке постепенно пре­ одолеваются, а истина пробивает себе дорогу к свету.

Сказанное верно в основном по отношению к естественно-науч­ ному познанию. Несколько иначе, и гораздо сложнее, обстоит дело в социальном познании. Особенно показательна в этом отношении такая наука, как история, которая в силу недоступности, неповто­ римости своего предмета — прошлого, зависимости исследователя от доступности источников, их полноты, достоверности и т.п., а также весьма тесной связи с идеологией и политикой недемокра­ тических и тем более деспотических режимов более всего склонна к искажению истины, к заблуждениям, ошибкам и сознательному обману. На этом основании она не раз подвергалась далеко не лест­ ным отзывам, ей даже отказывали в звании науки. Особенно под­ вержена «ошибкам» история в руках антинародной власти, при § 8. Что есть истина ет ей особую ценность, связанную с прогностическим измерением.

Истинные знания дают людям возможность разумно организовы­ вать свои практические действия в настоящем и предвидеть гря­ дущее. Если бы познание не было с самого своего возникновения более или менее истинным отражением действительности, то че­ ловек мог бы не только разумно преобразовывать окружающий мир, но и приспособиться к нему. Сам факт существования чело­ века, история науки и практики подтверждают справедливость этого положения. Итак, истина «не сидит в вещах» и «не создается нами»;

истина есть характеристика меры адекватности зна­ ния, постижения сути объекта субъектом.

Опыт показывает, что человечество редко достигает истины иначе, как через крайности и заблуждения. Процесс познания — негладкий путь. По словам Д.И. Писарева, для того чтобы один человек открыл плодотворную истину, надо, чтобы сто человек испепелили свою жизнь в неудачных поисках и печальных ошиб­ ках. История науки повествует даже о целых столетиях, в течение которых за истину принимались неверные положения. Заблужде­ ние представляет собой нежелательный, но правомерный зигзаг на пути к истине.

Заблуждение — это содержание сознания, не соответствую­ щее реальности, но принимаемое за истинное. История позна­ вательной деятельности человечества показывает, что и заблуж­ дения отражают — правда, односторонне — объективную дейст­ вительность, имеют реальный источник, «земное» основание.

Нет и в принципе быть не может заблуждения, решительно ни­ чего не отражающего — пусть и очень опосредованно или даже предельно извращенно. Истинны ли, к примеру, образы волшеб­ ных сказок? Ответим: да, истинны, но лишь отдаленно — они взяты из жизни и преобразованы силой фантазии их творцов.

В любом вымысле содержатся нити реальности, сотканные силой воображения в причудливые узоры. В целом же такие образцы не есть нечто истинное.

Бытует мнение, будто заблуждения — досадные случайности.

Однако они неотступно сопровождают историю познания как плата человечества за дерзновенные попытки узнать больше, чем позволяют уровень наличной практики и возможности теоретичес­ кой мысли. Человеческий разум, устремленный к истине, неиз­ бежно впадает в разного рода заблуждения, обусловленные как его исторической ограниченностью, так и претензиями, превосходя­ щими его реальные возможности. Заблуждения обусловлены и от­ носительной свободой выбора путей познания, сложностью реша 420 Глава 12. Теория познания познания. Не только совпадение знания с предметом, но и пред­ мета с познанием. Мы говорим, например, об истинном друге и понимаем под этим человека, поведение которого соответствует дружбе. Истина предметна, ее нужно не только постичь, но и осу­ ществить. Нужно создать предметный мир, соответствующий нашим понятиям о нем, нашим моральным, эстетическим, соци­ ально-политическим, экономическим потребностям и идеалам.

Такое понимание истины открывает более тонкие и адекватные ее связи с Красотой и Добром, превращая их единство во внутреннее дифференцированное тождество.

Знание есть отражение и существует в виде чувственного или понятийного образа — вплоть до теории как целостной системы.

Истина может быть и в виде отдельного утверждения, и в цепи утверждений, и как научная система. Известно, что образ может быть не только отражением наличного бытия, но также и про­ шлого, запечатленного в каких-то следах, несущих информацию.

А будущее — может ли оно быть объектом отражения? Можно ли оценить как истинную идею, выступающую в виде замысла, конструктивной мысли, ориентированной на будущее? Видимо, нет. Разумеется, замысел строится на знании прошлого и насто­ ящего. И в этом смысле он опирается на нечто истинное. Но можно ли сказать о самом замысле, что он истин? Или здесь ско­ рее адекватны такие понятия, как целесообразное, реализуемое, полезное — общественно-полезное или полезное для какого-то класса, социальной группы, отдельной личности? Замысел оце­ нивается не в терминах истинности или ложности, а в терминах целесообразности (обеспеченной нравственной оправданностью) и реализуемости.

Содержится ли объективная истина или ложь в таком утверж­ дении, как «удовольствие является добром», в том же самом смыс­ ле, как в суждении «снег является белым»? Чтобы ответить на этот вопрос, потребовалось бы весьма долгое философское обсуж­ дение. Одно можно сказать: в последнем суждении речь идет о факте, а в первом — о нравственных ценностях, где многое носит относительный характер.

Таким образом, истину определяют как адекватное отражение объекта познающим субъектом, воспроизводящее реальность такой, какова она есть сама по себе, вне и независимо от сознания.

Это объективное содержание чувственного, эмпирического опыта, а также понятий, суждений, теорий, учений и, наконец, всей це­ лостной картины мира в динамике ее развития. То, что истина есть адекватное отражение реальности в динамике ее развития, прида § 8. Что есть истина Когда, например, Ф.М. Достоевский утверждал, что красота спасет мир, то он, конечно же, был далек от каких бы то ни было религиозно-мистических мотивов, но говорил именно об этом вы­ соком смысле истины, отрицая ее сугубо утилитарный, прагмати­ ческий смысл. Действительная истина не может быть ущербной:

простая ее лишь прагматическая полезность может служить нрав­ ственному возвышению человечества.

Понятие истины человечество соединило с нравственными по­ нятиями правды и искренности. Правда и истина — это и цель науки, и цель искусства, и идеал нравственных побуждений. Ис­ тина, говорил Г. Гегель, есть великое слово и еще более великий предмет. Если дух и душа человека еще здоровы, то у него при звуках этого слова должна выше вздыматься грудь. Отношение человека к истине выражает в какой-то мере его суть. Так, по словам А.И. Герцена, уважение к истине — начало мудрости.

Духом бескорыстного искания истины полна история цивили­ зации. Для подвижников науки, искусства искание истины всегда составляло и составляет смысл всей жизни. Память о них хранят благодарные потомки. История помнит искателей истины, риско­ вавших ради нее репутацией, подвергавшихся травле, обвиняв­ шихся в шарлатанстве, умиравших нищими. Такова судьба мно­ гих новаторов, пионеров науки. У входа в храм науки, как и у входа в ад, должна быть надпись: «Страх не должен подавать со­ вета! » Истина — величайшая социальная и личная ценность. Она укоренена в жизни общества, играя в нем важную социальную и нравственно-психологическую роль. Ценность истины всегда не­ измеримо велика, а время ее только увеличивает. Великие истины гуманизма, принципы социальной справедливости оплачены кро­ вью и смертью многих из тех, для кого искание правды и защита интересов народа составляли смысл существования, кто сделал нас просвещеннее, умнее, культурнее, раскрыл истинный путь к счас­ тью и прогрессу.

Истина, ошибка, заблуждение и ложь. Обычно истину опреде­ ляют как соответствие знания объекту. Истина — это адекват­ ная информация об объекте, получаемая посредством его чувст­ венного или интеллектуального постижения либо сообщения о нем и характеризуемая с точки зрения ее достоверности. Таким образом, истина существует не как объективная, а как субъектив­ ная, духовная реальность в ее информационном и ценностном ас­ пектах. Ценность знания определяется мерой его истинности. Дру­ гими словами, истина есть свойство знания, а не самого объекта 14 418 Глава 12. Теория познания занимаются накоплением знаний, художественным творчеством, совершенно не думая о практических целях и расчетах. Отстаи­ вая истину, люди подвергались гонениям, умирали нищими: та­ кова судьба многих новаторов. Как сказал Марат, не может быть апостолом истины тот, кто не имеет смелости быть ее мучеником.

Духом бескорыстного искания полна история науки. Эти по­ движники науки, для которых искание истины составляло смысл всей их сознательной жизни, сделали нас умнее и просве­ щеннее. Это жертвы человечества, распятые во имя его возвыше­ ния. На них мы должны распространить свою благодарную па­ мять!

§ 8. Что есть истина Красота и ценность истины. В солнечных лучах сознания ис­ тина предстает в собственной и живой форме знания. Извечна гар­ мония истины и красоты. В глубокой древности египетские муд­ рецы в знак непогрешимости и мудрости носили золотую цепь с драгоценным камнем, называвшуюся истиной. Неувядаемая кра­ сота, гармония и благородство Парфенона — древнегреческого храма богини мудрости Афины Паллады — символизируют могу­ щество мудрости и непобедимость истины. В мифологическом об­ разе истина — прекрасная, гордая и благородная женщина;

иног­ да это богиня любви и красоты Афродита в колеснице, влекомой голубями — вечным символом мира.

Стремление к истине и красоте как высшему благу есть, соглас­ но Платону, исступленность, восторженность, влюбленность. Надо любить истину так, говорил Л.Н. Толстой, чтобы всякую минуту быть готовым, узнав высшую истину, отречься от всего того, что прежде считал истиной.

Величайшие умы человечества всегда видели в истине ее высо­ кий нравственно-эстетический смысл.

«Дерзновение искания истины, вера в могущество разума есть первое условие философских знаний. Человек должен уважать самого себя и признать себя достой­ ным наивысочайшего. Какого высокого мнения мы ни были бы о величии и могу­ ществе духа, оно все же будет недостаточно высоким. Скрытая сущность вселенной не обладает в себе силой, которая была бы в состоянии оказать сопротивление дерзновению познания, она должна перед ним открыться, развернуть перед его глазами богатства и глубины своей природы и дать ему наслаждаться ими».

1 Гегель Г.В.Ф. Сочинения. М.;

Л., 1929. Т. 1. Ч. 1. С. 16.

§ 7. Идеальные побудительные силы познания практика вынуждена довольствоваться данным уровнем развития теории, как бы ни была бедна последняя. Однако практика не может ждать «лучших времен», когда теория станет очень бога­ той. Может ли ждать практика лечения раковых больных до тех пор, пока природа этого бича человечества будет полностью рас­ крыта?! Лечение идет на существующем уровне пока еще весьма бедной теории: какова теория, такова и практика1.

Вырастая из практики, познание в ходе развития превращается в относительно самостоятельную потребность, в настоящую жажду знания, в любознательность как мощную силу души, в бес­ корыстный интерес к знанию и творчеству.

Аристотель заметил: познание начинается с удивления. Кто зашел, по словам М. Планка, так далеко, что ничему больше не удивляется, тот обнаруживает лишь то, что он разучился основа­ тельно размышлять. Для исследователя открытие удивительного всегда является счастливым событием и стимулом в творческой работе. Самое прекрасное, говорил А. Эйнштейн, что мы можем переживать эту таинственность. Ученого неудержимо влечет и ча­ рующая красота стройной логичности научных теорий, и удиви­ тельная хитрость экспериментальных «уловок» науки, и разобла­ чение головоломных ребусов природы, общества и тайн нашей души. С какой силой художественного очарования звучат слова В. Брюсова во славу мощи мысли и жажды знания:

Над буйным хаосом стихийных сил Сияла людям Мысль, как свет в эфире.

Исканьем тайн дух человека жил, Мощь разума распространялась в мире.

Во все века жила, затаена, Надежда — вскрыть все таинства природы, К великой цели двигались народы.

Всепоглощающая тяга к знанию — это одна из самых возвы­ шенных потребностей мыслящего человека, мощная идеальная побудительная сила человеческой деятельности. По словам Эйнштейна, демон научных проблем безжалостно сжимает уче­ ного в своих когтях и заставляет предпринимать отчаянные уси­ лия в поисках истины. Под влиянием этой силы люди настойчиво Всякая ли практика и всегда ли нуждается в законченной теории? Н. Винер остроумно заметил, что весь интерес шашек и шахмат заключается именно в от­ сутствии законченной теории, что не существует идеальной теории ни для войны, ни для игры, ни для любви!

14- 416 Глава 12. Теория познания В научных исследованиях существуют как бы разные уровни.

Нижние уровни отвечают ближайшим и непосредственным нуж­ дам практики, т.е. решают как бы тактические задачи сегодняш­ него дня, верхние рассчитаны на более или менее отдаленную пер­ спективу, нацелены на решение стратегических задач, на раскры­ тие возможностей практики будущего и внесение коренных изменений в существующую практику.

Узкий практицизм вреден для науки, особенно для теоретичес­ ких ее разделов: он ограничивает научную мысль, сковывая ее темп границами изучаемого объекта, которые важны лишь для исторически преходящих форм практики, и тем самым обедняет содержание теории. Наоборот, когда научная мысль не втискива­ ется в эти рамки, она способна раскрыть в объекте такие свойства и отношения, которые в перспективе дают возможность более раз­ носторонне использовать его практически.

Научная теория после создания ее логической основы приобре­ тает способность к саморазвитию и воспроизведению таких свойств и отношений вещей, которые еще недоступны практике и чувственному познанию или которые появятся лишь в будущем.

Развитие науки в каждый данный период зависит от унаследован­ ного от прошлых поколений мыслительного материала, от уже поставленных теоретических задач. Относительная самостоятель­ ность в развитии науки заключается и в вытекающей из нужд самого познания необходимости систематизации знаний, во взаи­ модействии различных разделов данной науки и различных наук между собой, во взаимовлиянии всех форм духовной деятельности людей, в свободном обмене мнениями. Теоретическое движение мышления в конечном счете выступает как цель практической деятельности, воплощаясь и материализуясь в производстве:

наука не только следует за практикой, но и опережает практику.

Множество открытий сделано вне зависимости от непосредствен­ ных запросов практики, и лишь впоследствии они явились источ­ ником новой практики: открытие рентгеновских лучей, радиоак­ тивности, пенициллина и т.д.

Открытия возникают зачастую в результате решения внутрен­ них противоречий в самой научной теории и появляются раньше, чем осознаются практические запросы на них. Бывает и так, что новая потребность возникает именно под влиянием того или иного открытия или изобретения. Но часто бывает и наоборот: при всей остроте практической нужды общества в науке не оказывается не­ обходимых для ее удовлетворения знаний и потребность остается неудовлетворенной. На каждом данном уровне развития общества § 7. Идеальные побудительные силы познания кто мы и для чего явились в мир. Это имеет немалый и метафизи­ ческий, и практический смысл.

Практика не только выделяет и указывает те явления, изуче­ ние которых необходимо для общества, но и изменяет окружаю­ щие предметы, выявляет такие их стороны, которые до этого не были известны человеку и поэтому не могли быть предметом изу­ чения. Не только земные, но и небесные тела, в которых мы ничего не изменяем, предстали перед нашим сознанием и познаются в меру вовлечения их в нашу жизнь в качестве средств ориентации в мире.

Все более смелый выход естественных и общественных наук на широкую аренду практических применений создал тот механизм обратной связи между наукой и практикой, который стал опреде­ ляющим в выборе многих основных направлений исследований.

Например, применение спутников и космических кораблей в каче­ стве новых средств астрономического наблюдения не только выдви­ нуло на одно из первых мест среди астрономических проблем иссле­ дование Солнечной системы, но и положило начало созданию новой науки — экспериментальной астрономии, которая, по существу, соприкасается с геофизикой. Астрономы получили возможность «ощупать» окрестности Солнца и наблюдать разнообразные потоки частиц, посылаемых Солнцем в окружающее пространство.

Вся история научного познания говорит о том, что вслед за практическим применением какого-либо открытия начинается бурное развитие соответствующей области научного познания:

развитие техники революционизирует науку.

Не только науки о природе, но и науки об обществе имеют своей основой практику.

§ 7. Идеальные побудительные силы познания Наука походит на айсберг: видимая его часть всегда меньше той, что скрыта под водой. Вслед за познанием сил природы и общества рано или поздно происходит практическое овладение этими силами. Бесполезных открытий не бывает: история науки знает множество открытий, которые в течение десятилетий и даже столетий казались бесполезными, а потом становились краеуголь­ ным камнем целой отрасли техники. Различные отрасли знания, по И.В. Гете, стремятся удалиться от жизни, с тем чтобы возвра­ титься к ней окольным путем. Нет ничего практичнее, чем верная теория.

414 Глава 12. Теория познания либо создан им. Понятие опыта имеет разное значение: опыт (эм­ пирия) противополагается умозрению и в зтом смысле есть поня­ тие родовое, подчиняющее себе наблюдение и эксперимент. Опы­ том мы называем и меру навыков и умений — в смысле жизнен­ ного опыта, опыта вождения машины, чтения лекций и т.п.

Само собой разумеется, что человек постигает действитель­ ность не в одиночку: когда говорят, что познание истины основано на опыте, то имеют в виду наследственную информацию, шлейф которой тянется в глубины прошлого, собирательный и накопля­ ющийся опыт веков. Опыт индивидуального существа, безусловно изолированного, если бы даже оно могло существовать, был бы, очевидно, совершенно недостаточен для постижения истины.

На выбор предмета научного исследования, на направление и темпы развития знания, на характер использования его достиже­ ний оказывают влияние многие общественные факторы: нужды материального производства;

социально-политическая жизнь;

экономический строй общества;

характер господствующего миро­ воззрения;

различные формы общественного сознания;

уровень развития производства, техники, духовной культуры, просвеще­ ния, а также внутренняя логика самого научного познания. Среди всех этих факторов решающими являются потребности матери­ ального производства. Они выдвигают перед познанием определен­ ные исследовательские задачи. Производство выступает основным потребителем результатов научного познания и поставщиком тех­ нических средств познания — приборов, инструментов, без при­ менения которых практически невозможно вести исследование, например, микромира и многих других областей действительнос­ ти. Успех в научном творчестве зависит не только от одаренности, остроумия и фантазии ученого, но и от наличия необходимой ап­ паратуры. Именно развитие техники обеспечило науку мощными средствами экспериментального и логического исследования вплоть до синхрофазотронов, космических кораблей и т.д. Так, электромагнитные и внутриатомные процессы стали предметом исследования лишь тогда, когда общество достигло высокого уров­ ня развития производства, обеспечившего науке необходимые средства для познания этих явлений.

Результаты научного творчества находят свой практический выход не только в сфере материального производства, в технике.

Каждая область научного знания, раскрывая соответствующие за­ кономерности, объясняя определенное явление, участвует в созда­ нии единой картины мира, в формировании мировоззрения.

Наука, как заметил Э. Шредингер, должна ответить и на вопрос, § 6. Познание, практика, опыт § 6. Познание, практика, опыт Человек живет в окружении мира, в атмосфере духовной куль­ туры. Сам он — активно действующее существо. Бесконечными нитями материального и духовного свойства человек связан с при­ родой и событиями общественной жизни, находясь с ними в по­ стоянном взаимодействии. Вне этого взаимодействия жизнь невоз­ можна. Мы взаимодействуем с миром прежде всего через наши потребности, начиная от физиологических и кончая самыми утон­ ченными — духовно-душевными. Мы нуждаемся в мире и прак­ тически преобразуем его не только для постижения тайн. Мы по­ стигаем его тайны для удовлетворения наших материальных, а затем и духовных потребностей. В этом состоит исторический смысл возникновения познания и наук. Астрономию и часы вы­ звала к жизни потребность мореплавания;

потребности земледе­ лия породили геометрию;

география возникла в связи с описанием Земли, механика — со строительным искусством, а медицину вы­ звала к жизни потребность освободить людей от недугов или хотя бы облегчить их страдания. С развитием общества потребности все расширялись и обогащались вызывая к жизни все новые и новые средства и пути познания: человечество не может успокоиться на достигнутом.

Практика — это чувственно предметная деятельность людей, их воздействие на тот или иной объект с целью его преоб­ разования для удовлетворения исторически сложившихся по­ требностей. По отношению к познанию практика выполняет тро­ якую роль. Во-первых, она является источником познания, его движущей силой, дает познанию необходимый фактический ма­ териал, подлежащий обобщению и теоретической обработке. Тем самым практика питает познание, как почва дерево, не дает ему отрываться от реальной жизни. Во-вторых, практика является сферой приложения знаний. И в этом смысле она — цель позна­ ния. В-третьих, практика служит критерием, мерилом провер­ ки истинности результатов познания. Только те результаты позна­ ния, которые прошли через очистительный огонь практики, могут претендовать на объективное значение, на независимость от про­ извола и заблуждений.

Итак, практика — это основа формирования и развития позна­ ния на всех его ступенях, источник знания, критерий истинности результатов процесса познания. Она входит в определение объекта в том смысле, что объект либо с той, либо с иной целью выделен субъектом из бесконечного сплетения вещей, либо видоизменен, 412 Глава 12. Теория познания поры до времени ученые не могли вычленить эту тончайшую био­ логическую реальность в качестве объекта своей мысли. Это было сделано лишь сравнительно недавно, когда произошли существен­ ные изменения в общей научной картине мира. Или, скажем, толь­ ко несколько десятилетий назад научная мысль, достижения тех­ ники и социальные условия позволили сделать объектом исследо­ вания отдаленнейшие просторы Космоса.

В современной гносеологии принято различать объект и пред­ мет познания. Под объектом познания имеют в виду реальные фрагменты бытия, подвергающиеся исследованию. Предмет по­ знания — это конкретные аспекты, на которые направлено ост­ рие ищущей мысли. Так, человек является объектом изучения многих наук — биологии, медицины, психологии, социологии, философии и др. Однако каждая из них «видит» человека под своим углом зрения: например, психология исследует психику, душевный мир человека, его поведение, медицина — его недуги и способы их лечения и т.д. Следовательно, в предмет исследования как бы входит актуальная установка исследователя, т.е. он фор­ мируется под углом зрения исследовательской задачи.

Известно, что человек является творцом, субъектом истории, сам создает необходимые условия и предпосылки своего историчес­ кого существования. Следовательно, объект социально-историчес­ кого познания не только познается, но и создается людьми: прежде чем стать объектом, он должен быть ими предварительно создан, сформирован. В социальном познании человек имеет дело, таким образом, с результатами собственной деятельности, а значит, и с самим собой как практически действующим существом. Будучи субъектом познания, он оказывается вместе с тем и его объектом. В этом смысле социальное познание есть общественное самосознание человека, в ходе которого он открывает для себя и исследует свою собственную исторически создаваемую общественную сущность.

В силу этого взаимодействие субъекта и объекта в социальном познании особо усложняется: тут объект есть одновременно субъ­ ект исторического творчества. В социальном познании все враща­ ется в сфере человеческого: объект — сами люди и результаты их деятельности, субъект познания — также люди. Процесс позна­ ния невозможен без свидетельств очевидцев, документов, опросов, анкет, созданных людьми орудий труда и памятников культуры.

Все это накладывает определенный отпечаток на социальное по­ знание, образуя его специфику. В нем поэтому, как ни в каком другом, исключительно важны гражданская позиция ученого, его нравственный облик, преданность идеалам истины.

§ 5. Субъект и объект познания природы, о животных или, например, о целебных свойствах рас­ тений, свойствах различных материалов, о нравах и обычаях раз­ личных народов. В обществе исторически выделяются группы ин­ дивидов, специальным назначением и занятием которых является производство знаний, имеющих особую жизненную ценность. Та­ ковы, в частности, научные знания, субъектом которых выступает сообщество ученых. В этом сообществе выделяются отдельные ин­ дивиды, способности, талант и гений которых обусловливают их особо высокие познавательные достижения. Имена этих людей ис­ тория сохраняет как обозначение выдающихся вех в эволюции научных идей.

Подлинный субъект познания никогда не бывает только гносе­ ологическим: это живая личность с ее страстями, интересами, чер­ тами характера, темперамента, ума или глупости, таланта или без­ дарности, сильной воли или безволия. Если же субъектом позна­ ния является научное сообщество, то тут свои особенности:

межличностные отношения, зависимости, противоречия, а также общие цели, единство воли и действий и т.п. Но часто под субъек­ том познания все-таки имеют в виду некий безличностный логи­ ческий сгусток интеллектуальной активности.

Субъект и его познавательная деятельность могут быть аде­ кватно поняты лишь в их конкретно-историческом контексте. На­ учное познание предполагает не только сознательное отношение субъекта к объекту, но и к самому себе, к своей деятельности, т.е.

осознание условий, приемов, норм и методов исследовательской активности, учет традиций и т.д.

Фрагмент бытия, оказавшийся в фокусе ищущей мысли, со­ ставляет объект познания, становится в определенном смысле «собственностью» субъекта, вступив с ним в субъек.тно-объектное отношение. Следовательно, есть реальность сама по себе, вне ее отношения к сознанию субъекта, а есть реальность, вступившая в это отношение. Она как бы стала «вопрошающей», говорящей субъекту: «Ответь мне — что я такое? Познай меня!» Словом, объект в его отношении к субъекту — это уже не просто реаль­ ность, а в той или иной мере познанная реальность, т.е. такая, которая стала фактом сознания — сознания, в своих познаватель­ ных устремлениях социально детерминированного, и в этом смыс­ ле объект познания становится уже фактом социума.

С точки зрения познавательной деятельности субъект не суще­ ствует без объекта, а объект — без Субъекта. Так, ген не только во времена античности, но и для Ж. Б. Ламарка и Ч. Дарвина, суще­ ствуя в структуре живого, не был объектом научной мысли. До 410 Глава 12. Теория познания нием Н.О. Лосского: « Условия возможности вещей (в себе)... суть вместе с тем и условия знания».

Франк формулирует это так:

«Сама возможность «объективной действительности», как чего-то сущего, не­ зависимо от меня (то есть от моего познавательного взора) конституируется ее сопринадлежностью к той всеобъемлющей первичной реальности, которая прони­ зывает и мое собственное бытие и составляет его существо. Мы Объединены с этой объективной действительностью как бы через подземный слой этой первичной ре­ альности. И только через посредство этой исконной бытийственной связи стано­ вится возможным наше производное познавательное отношение к внешней нам объективной действительности».

§ 5. Субъект и объект познания Познание предполагает раздвоенность мира на объект и субъ­ ект. Какие бы вопросы ни решал человек в своей жизни, теорети­ ческие или практические, материальные или духовные, личные или общественные, он, по словам И.А. Ильина, обязан всегда счи­ таться с реальностью, с данными ему объективными обстоятель­ ствами и законами. Правда, он может и не считаться с ними, но этим он обеспечивает себе рано или поздно жизненную неудачу, а может быть, и целый поток страданий и бед'5. Так что для сознания характерно постоянное выхождение за пределы самого себя: оно постоянно ищет объект, и без этого ему жизнь не в жизнь.

Мир существует для нас лишь в аспекте его данности познаю­ щему субъекту. Понятия «субъект» и «объект» соотносительны.

Говоря «субъект», мы задаемся вопросом: субъект чего — позна­ ния? действия? оценки? Говоря «объект», мы также спрашиваем себя: объект чего — познания? оценки? действия?

Субъект представляет собой сложную иерархию, фундаментом которой является все социальное целое. В конечном счете высший производитель знания и мудрости — все человечество. В его исто­ рическом развитии выделяются менее крупные общности, в каче­ стве которых выступают отдельные народы. Каждый народ, про­ изводя нормы, идеи и ценности, фиксируемые в его культуре, вы­ ступает также как особый субъект познавательной деятельности.

По крупицам, из века в век, накапливает он сведения о явлениях Лосский Н.О. Указ. соч. С. 56.

Франк С.Л. Реальность и человек. Метафизика человеческого бытия. Париж, 1956. С. 93.

См.: Ильин ИЛ. Путь духовного обновления. Мюнхен, 1962. С. 242.

§ 4. Соотношение знания и веры ном случае;

цена такой вере — «один дукат». Вера в общие поло­ жения — доктринальная. Например, вера в то, что на всех пла­ нетах Солнечной системы нет жизни. Эта вера содержит в себе все же что-то нетвердое. Она может быть доступна опровержению. На­ конец, есть моральная вера, где вопрос об истинности суждений не встает вовсе. «Эту веру ничто не может поколебать, так как были бы ниспровергнуты сами мои нравственные принципы, от которых я не могу отказаться, не став в собственных глазах до­ стойным презрения»2. Верить в Бога, по Канту, означает не раз­ мышлять о его бытии, а просто быть добрым. Учитывая, что Кант отождествлял мораль с религией («нравственный закон внутри нас»), мы должны понимать расширительно третий вид веры — как религиозную веру вообще. Только она из всех видов веры имеет ценность для теории познания. (Не стоит и говорить, что вера «на один дукат», как и доктринальная уверенность ученого филистера, ценности и для самого знания, и для теории знания не представляют. Они не выдерживают диалектики и обречены на разрушение.) Вдумаемся в мысль Канта. Истинность религи­ озного знания основана не на внешнем критерии. Она имеет он­ тологическое основание в самом существовании человека. Хотя Кант формулирует это в психологических понятиях («не могу отказаться, не став в собственных глазах достойным презре­ ния»), эта мысль глубже и нуждается в очистке от психологиз­ ма3. Религиозная вера — это внутренне присущая человеку связь с сущей Истиной (от лат. religare — связывать), которая конституирует собственное Я;

при разрушении этой связи с аб­ солютным бытием Я гибнет («Я гибну», как сказал бы С.Л. Франк)4. Можно сопоставить, в частности, с таким заявле «Нередко человек высказывает свои положения с таким самоуверенным и непреклонным упорством, что кажется, будто у него нет никаких сомнений в их истинности. Но пари приводит его в замешательство. Иногда оказывается, что уверенности у него достаточно, чтобы оценить ее только в один дукат, но не в десять дукатов, так как рисковать одним дукатом он еще решается, но только при ставке в десять дукатов он видит то, что прежде не замечал, а именно, что он, вполне возможно, ошибается» (Кант И. Критика чистого разума // Сочинения.

Т. 3).

Кант И. Критика чистого разума // Сочинения. Т. 3.

Подобно тому, как это делает Лосский в своем анализе кантовской теории знания (см.: Лосский Н.О. Гносеологическое введение в логику // Основные во­ просы гносеологии. С. 47—58).

Стоит обратить внимание на исконный смысл грамматического лица люби­ мого философами понятия Я. Помимо С.Л. Франка (см. ниже) об этом писали М. Шелер, М. Бубер, Ф. Эбнер. Эта проблема касается также проблемы общения (диалога).

408 Глава 12. Теория познания «интерпретации». За словами дикаря, обращенными к знамени­ тому психологу, можно увидеть указание на глубокое различие типов познания.

Да, познание, в конечном итоге, опирается на опыт. Но что есть опыт? «Опыт Плотина и опыт, с позволения сказать, Карнапа, рав­ нозначные ли величины?»1.

За поисками «органа познания» стоит не физиология, а симво­ лика. Это есть символика характера и типа познания. «Не веще­ ство человеческого организма, разумеемое как материя физиков, а форму его, да и не форму внешних очертаний его, а всю устро енность его, как целого, — это-то и зовем мы телом... То, что обыч­ но называется телом, — не более, как онтологическая поверх­ ность;

а за нею, по ту сторону этой оболочки лежит мистическая глубина нашего существа»2. Поиски Флоренского в области, если позволено так выразиться, мистической физиологии («гомоти пия» человеческого тела3, ссылка на исследование Юркевича о роли сердца в текстах Св. Писания4) знаменуют собой стремление выйти за рамки господствующего типа познания, которое в совре­ менной философии ощущается как «усохшее» и «скукоживаю­ щееся» сравнительно с познанием, доступным людям прошлого.

Современное господство «научного» типа познания ощущается как регресс... От космически переживаемой мысли до мысли су­ губо головной, от «умного места» мысли до «лобного места» ее...

Симптоматология познания — мартиролог мысли, или перечень стадий ее дискриминации: мыслящее тело (равное в греческой се­ мантике... личности и даже ее судьбе) сжимается постепенно до мыслящей головы и монополизируется мозгом;

теперь она уже не нуждается в перипатетике: ни выхоженность, ни тем более танце вальность не служат более ей нормами, ее единственным критери­ ем оказалась разможженность «Vergehirnlichung»5.

§ 4. Соотношение знания и веры Как много существует видов веры? Сначала уточним, что по­ нимается под верой. По Канту, существуют три вида веры. Праг­ матическая вера человека в свою правоту в том или ином единич Там же. С. 44.

Флоренский ПЛ. Столп и утверждение истины. С. 264—265.

3 Там же. С. 266, 587—592.

4 Там же. С. 267—268, 535—539.

Свасъян КЛ. Указ. соч. С. 43.

§ 3. Виды познания Мы коснулись здесь сразу двух важных связанных моментов — вопроса об «органе» знания и соотношении между знанием и верой. Процитируем воспоминания К.Г. Юнга, где приводится лю­ бопытный разговор, имевший место между ним и вождем одного из племен американских индейцев:

«Видишь, — сказал Охвией Биано, — как жестоко выглядят белые... Мы ду­ маем, что они — сумасшедшие.

Я спросил его, почему ему кажется, что все белые сумасшедшие.

— Они говорят, что они думают головами, — ответил он.

— Ну конечно. Чем же думаете вы? — удивленно спросил я его.

— Мы думаем тут, — сказал он, показав на сердце».

«Чем же думает человек? На какой-то миг сознанию европейца могло бы по­ казаться, что вопрос этот никчемен и наивен, ибо давно и окончательно решен. У большинства более или менее образованных носителей цивилизации он просто не возникает, словно бы ответ на пего был чем-то само собой разумеющимся. И однако дело обстоит не так просто... Чем думает человек? Разумеется, головой. При отом ускользает от внимания, что такой ответ, если чем-нибудь и разумеется, то самой головой, так что. строго говоря, здесь имеет место элементарная логическая ошиб­ ка petitio principii, когда нечто доказывается с помощью доказываемого нечто.

Скажут, чем же еще может думать человек, если орган его мышления расположен в голове? Ну конечно, оспаривать это было бы оригинальностью дурного свойства, и, тем не менее, неизвестно откуда появляется спонтанное возражение: только ли в голове? Отчего такая монополизация прав, и. если она и в самом деле имеет место, то естественны ли ее основания?».

Оставим в стороне суть самого соотношения между мышлением и сопутствующим ему физиологическим процессом;

ясно, что ука­ зание на орган так или иначе характеризует качество мышления.

Нужно иметь в виду исторический характер нашей физиологии3.

Древний грек мыслил всем телом — его мысль двигалась не стро­ евым шагом силлогизмов, а «пластически, скульптурно, эвритми чески»4. Платоновская идея, по выражению А.Ф. Лосева, есть танец, доведенный до своего понятийного предела. Отсюда малая способность нашего «вживания» в античную мысль и потребность науки, к которому за своеобразной санкцией желает прибегнуть философия в лице теории знания. Рационалист Флоренский, не удовлетворяясь «законом тождест­ ва», базой научного знания, все же отталкиваясь от него, стремится как бы вы­ тащить себя за волосы «усилием веры»: иррационалист Шестов круто порывает с научным знанием, объявляя его вовсе «непримиримым с истиной» («На весах Иова». С. 78). Мы видим, как в этом вопросе о типах и источниках знания — сближаются и расходятся два крупнейших русских мыслителя.

1 Yung C.G. Memoreies, Dreams, Reflections. New York, 1965. P. 247—248 // Цит. по: Свасьян КЛ. Феноменологическое познание. Ереван, 1987. С. 25.

Свасьян. КА. Указ. соч. С. 26—27.

« Там же. С. 27.

1 Там же. С. 28.

406 Глава 12. Теория познания чувств, «субъективную интуицию», т.е. самовосприятие субъекта, у трансценденталистов и достаточно туманно им характеризуемую «субъективно-объективную интуицию» различных мистиков1.) О. Павел быстро приводит в тупик оба пути2, в качестве желаемого выхода утверждая некую разумную интуицию, практически ото­ ждествляемую с «подвигом веры». Органом «разумной интуи­ ции», по Флоренскому, является сердце: «сердце является орга­ ном для восприятия горнего мира»3, посредством его устанавли­ вается живая связь с «Матерью духовной личности — с Софиею, разумеемою как Ангел-Хранитель всей твари, едино-сущной в любви, получаемой чрез Софию от Духа»4. Безусловно, здесь при­ сутствует некое смешение задач знания и веры, которые Флорен­ ский хочет полностью отождествить, но реально, по замечанию В.В. Зеньковского, они остаются у Флоренского несливающимися, подобно маслу и воде5. Мысль Флоренского делает слишком рез­ кий скачок. Критикуя интуицию и дискурсию как источники зна­ ния, он, по существу, вращается в рамках чрезмерно рационалис­ тичного, едва ли не логицистского подхода. Характерно постоянно повторяемое слово «суждение» и пристрастие к логической сим­ волике. Таким образом, он не рассматривает реальное обширное многообразие источников знания (хотя в своем труде привлекает гигантский фактический материл — от математики, минералогии и астрологии до житийных преданий и литургических текстов), но, с другой стороны, стремится всякое знание «стилизовать» под церковность и веру6.

Флоренский ПА. Столп и утверждение истины. С. 25. Имеется в виду мистика «естественная, без-или внеблагодатная» у индусов, персов, неоплатоников, в ок­ культных или теософских системах и др. (Там же. С. 622—624).

2 Там же. С. 24—38.

3 Там же. С. 352.

Там же.

Прот. Зеньковский В. История русской философии. Пг., 1922.

Упрек в «стилизации» есть частый упрек о. Павлу, начиная с Бердяева. Не стоит ее преувеличивать, но и полностью отрицать тоже невозможно. Кстати, от­ метим любопытный параллелизм упомянутого выше философского анекдота о Фа лесе (упавшем в колодец) и служанке с рассказом о. Павла о беседе с его собст­ венной служанкой, у которой он допытывался о ее взгляде на природу вещей:

«Что такое солнце?» и т.д. (см.: Столп... С. 26). Флоренский приводит его для иллюстрации бесплодности некоторых философских школ, но любопытно опре­ деленное презрение к «профанам», к уровню житейского знания старухи (выбран­ ного для уничижительного сравнения). В этом, конечно, проявился дух века, сци­ ентизм и рационализм о. Павла. Здесь стоит сказать и о трактовке, данной рас­ сказу о Фалеев Львом Шестовым. По Шестову, служанка, смеющаяся над неза­ дачливым философом, знаменует не только житейское знание, но и авторитет § 3. Виды познания извола, субъективизма. Попытка выразить общее вне органичес­ кого единства с особенным (типичным) и единичным приводит к схематизации и социологизации действительности, а не к созда­ нию художественного произведения. Если же художник в своем творчестве сводит все к единичному, слепо следует за наблюдае­ мыми явлениями, то результатом будет не художественное произ­ ведение, а своего рода «фотография»;

в этом случае мы говорим об имитаторстве и натурализме.

В науке главное - устранить все единичное, индивидуальное, неповторимое и удержать общее в форме понятий. Наука и искус­ ство лежат в разных плоскостях. Эти виды познания мира черпают свой метод в природе своего специфического содержания. Научное знание держится на общем, на анализе, сличении и сопоставлении.

Оно «работает» с множественными, серийными объектами и не знает, как подойти к объекту подлинно уникальному. В этом сла­ бость научного подхода. Поэтому при всех успехах научного зна­ ния и открывающихся в нем глубинах никогда не может быть снят вопрос о его конечной адекватности той единственной Вселенной, которая вечно пребывает перед нами. Образно говоря, никакая самая лучшая астрономия никогда не снимет великой тайны «звездного неба над нами», по крылатому выражению Канта.

Понятие точности знания обычно связывают именно с наукой.

Научность предполагает достаточно высокую степень достовернос­ ти и факта, и вывода, а также точность. Но понятае точности при­ менимо не только к математически обработанным данным, «зако­ ванным в жесткие цепи формул», но и к неформализованным зна­ ниям, выраженным средствами естественного языка. Точность — это не только математическая формула и вообще формализованное высказывание или система высказываний, описание в виде досто­ верного протокола, объяснения верного вывода, доказательства, опровержения, суждения и просто правильного восприятия. Точ­ ность — это прежде всего адекватность самого знания, а не форма его фиксации. Поэтому художественное изображение, например в романах Ф.М. Достоевского, всех изломов человеческой души может быть куда более точным, чем изображение личности в каком-либо сочинении профессионального психолога.

П. Флоренский, говоря о путях обретения истины — задаче всякого познания, первоначально называет два: интуицию, т.е.

непосредственное восприятие, и дискурсию, т.е. сведение одного суждения к другому, рациональный анализ. (Подразумевая раз­ личные теории знания, он различает «чувственную интуицию» эмпириков, т.е. непосредственное восприятие объекта органами 404 Глава 12. Теория познания волшебны, чтоб исчерпать их мировоззрением художника, замыс­ лом его или работой его недостойных пальцев...» Там, где научно­ му исследованию надо преодолеть перевал, там художественное исследование тоннелем интуиции проходит иногда короче и вер­ нее1. Основная черта художественного познания — самоочевид­ ность, самодоказательность. Художественное произведение «про­ верку несет само в себе: концепции придуманные, натянутые не выдерживают испытания на образах... оказываются хилы, блед­ ны, никого не убеждают... Произведения же, зачерпнувшие исти­ ны и представившие ее нам сгущенно-живой, захватывают нас, приобщают к себе властно, — и никто, никогда, даже через века, не явится их опровергать»2. С точки зрения гносеологии интуи­ тивизма критерий истины, прямо основанный на самоубедитель­ ности («прииди и виждь»), указывает на высокое положение ху­ дожественного познания в иерархии типов знания. Другой от­ личительный момент художественного познания — требование оригинальности, неизбежно присущее творчеству. Оригиналь­ ность художественного произведения обусловлена фактической уникальностью, неповторимостью его мира. С этим связана про­ тивоположность художественного метода научному.

Научное познание стремится к максимальной точности и ис­ ключает что-либо личностное, привнесенное ученым от себя. Вся история науки свидетельствует, что любой субъективизм всегда отбрасывался с дороги научного знания, а сохранялось лишь объ­ ективное. Художественные произведения неповторимы. Результа­ ты научных исследований всеобщи. Очень характерно, что учено­ му, изучающему результаты открытий И. Ньютона или А. Эйнш­ тейна, как правило, нет нужды обращаться к первоисточнику:

научное открытие становится всеобщим достоянием. Наука есть продукт общего исторического развития в его абстрактном итоге.

В искусстве допускается художественный вымысел, привнесе­ ние от самого художника того, чего именно в таком виде нет, не было и, возможно, не будет в действительности. Мир, творимый воображением, не повторяет действительного мира. Художествен­ ное произведение имеет дело с условностью: мир искусства — всег­ да результат отбора. Художественный вымысел, однако, допустим лишь в отношении единичной формы выражения общего, но не самого общего: художественная правда не допускает никакого про См.: Солженицын А.И. Собрание сочинений. Т. 9. С. 8.

2 Там же. Т. 10. С. 483.

§ 3. Виды познания Художественное познание обладает определенной специфи­ кой, суть которой — в целостном, а не расчлененном отображении мира и особенно человека в мире. Художественное произведение строится на образе, а не на понятии: здесь мысль облекается в «живые лица» и воспринимается в виде зримых событий. Воспри­ ятие художественного образа влечет за собой огромное расширение человеческого опыта, охватывающего собой и сферу настоящего, и сферу прошлого, а иногда — и будущего. Жизненный опыт — в его особой, художественной форме — не только расширяется, но и углубляется: человек ощущает свою связь с современниками и с прошлыми поколениями. Он не только обогащает его видением других жизней, широким представлением о своих современниках, познанием которых живет человек. В Нобелевской лекции об этом сказал А.И. Солженицын1. (Впрочем, писатель выражал по этому поводу и сомнения.) Ясно, что расширение такого опыта нельзя заменить ничем другим: ни научной книгой о чем-то новом, ни грудами цифр из современных справочников. Этот опыт — не только познание ранее неведомого, но и восприятие сложнейшего потока чувств, мира душевных переживаний, нравственных и иных мировоззренческих проблем, продумывание с новых точек зрения прежних жизненных решений — решений героев художе­ ственного творения или собственных жизненных поступков. Этот опыт — познавательный, эмоциональный и этический — создает связь поколений в общем потоке всемирной истории.

Искусству дано ухватить и выразить такие явления, которые невозможно выразить и понять никакими другими способами.

Поэтому чем лучше, совершеннее художественное произведение, тем более невозможным становится его рациональный пересказ.

Рациональное переложение картины, стихотворения, книги есть лишь некая проекция, или срез этих вещей. Если этой проекцией содержание художественного произведения исчерпывается пол­ ностью, то можно утверждать, что оно не отвечает своему наз­ начению. Неуспешна книга, которая пишется с целью «вопло­ тить» те или иные предвзятые авторские концепции или мнения;

ее судьба — остаться более или менее искусной иллюстрацией этих мнений. Наоборот, плодотворен путь «художественного иссле­ дования», как его формулирует А.И. Солженицын: «Вся ирраци­ ональность искусства, его ослепительные извивы, непредсказуе­ мые находки, его сотрясающее воздействие на людей — слишком См.: Солженицын AM. Собрание сочинений. Т. 9. С. 14—15.

402 Глава 12. Теория познания познания имеют своей исходной точкой и своей целью потребности практической ориентировки в жизни и господства над миром — другими словами, если мы даже возьмем научное познание только как «чистое» познание, возникающее из беско­ рыстного, незаинтересованного любопытства, то замысел этого познания состоит все же в вопросе: «что, собственно, скрывается в том, что доселе от меня скрыто?» или: «как — а это значит: как что я должен понять вот это новое, впервые мне встречающееся явление?».

Ключом и в житейском, и в научном познании является узна­ вание, т.е. узнавание уже известного2. Это глубокое замечание С.Л. Франка объясняет принципиальную недостаточность научно­ го познания и в то же время открывает нетривиальный путь «в глубь» самой теории знания (о чем будет сказано далее).

Практическое знание. К научному познанию также тесно при­ мыкает практическое знание. Различие между ними состоит в ос­ новном в целевой установке. Если главной фигурой научного по­ знания является ученый, член академического сообщества, то для практического познания — инженер или промышленный управ­ ляющий. Цель ученого — открытие закономерности, общего принципа, «узнавание» новой идеи. Цель инженера — создание новой вещи (прибора, устройства, компьютерной программы, про­ мышленной технологии и т.д.) на основе уже полностью извест­ ных, зафиксированных принципов. Практика состоит в овладении вещами, в господстве над пррфодой, завещанном человеку в пер­ вые дни бытия. Преобразуя мир, практика преобразует и человека;

она связана с социальностью. «Будь вы не инженерами, а учены­ ми, вы, может, этого не ощущали бы так сильно... — говорится в романе о молодых изобретателях в стране, «где от вибрации кон­ вейера у всех под ногами дрожит земля». — Однако вы не ученые, потому что у вас другой подход к науке. Ученые — люди совсем иного склада, чем вы или я. У них вечный зуд понять что-то, что до сих пор было непонятно. Инженеры же хотят создать то, чего еще никогда не было. Вот в чем разница»3. Когда же изобретение выходит «на конвейер», в дело включаются деньги, и «бизнес — воздух, которым приходится дышать изобретателю, и язык, кото­ рому он волей-неволей должен выучиться»4.

1 Франк С.Л. Непостижимое // Сочинения. М., 1990. С. 186—187.

Ср.: «Все исследователи судят о неизвестном путем соразмеряющего сравни­ вания с чем-то уже знакомым, так что все исследуется в сравнении и «через по­ средство пропорции» (Николай Кузанский. Об ученом незнании (De docta igno rantia) // Сочинения. Т. 1. М., 1979. С. 50).

Митчел У. Брат мой — враг мой. Киев, 1958. С. 285.

Там же. С. 286.

§ 3. Виды познания ным — общее, и на этой основе осуществляет предвидение раз­ личных явлений. Предсказательная сила — один из главных кри­ териев для оценки научной теории. Процесс научного познания носит по самой своей сущности творческий характер. Дело в том, что задача ученого состоит не только в умножении наших впечат­ лений и представлений, но и в уразумении сущности объекта, по­ стижении истины, установлении связей, отношений и закономер­ ностей. Законы, управляющие процессами природы, общества и человеческого бытия, не просто вписаны в наши непосредственные впечатления, они составляют бесконечно разнообразный мир, под­ лежащий исследованию, открытию и осмыслению. Этот познава­ тельный процесс включает в себя и интуицию, и догадку, и вымы­ сел, и здравый смысл.

Научное знание охватывает в принципе что-то все же относи­ тельно простое, что молено более или менее строго обобщить, убе­ дительно доказать, ввести в рамки законов, причинного объясне­ ния, словом, то, что укладывается в принятые в научном сообще­ стве парадигмы. В научном знании реальность облекается в форму отвлеченных понятий и категорий, общих принципов и законов, которые зачастую превращаются в крайне абстрактные формулы математики и вообще в различного рода формализующие знаки, например химические, в диаграммы, схемы, кривые, графики и т.п. Но жизнь, особенно человеческие судьбы, на много порядков сложнее всех наших научных представлений, где все «разложено по полочкам», поэтому у человека извечна и неистребима потреб­ ность выхода за пределы строго доказательного знания и погруже­ ния в царство таинственного, чувствуемого интуитивно, схваты­ ваемого не в строго и гладко «обтесанных» научных понятиях, а в каких-то «размытых», но очень важных символических образах, тончайших ассоциациях, предчувствиях и т.п.

При всем различии житейской смекалки «профанов» и аб­ страктных конструкций «высокой» науки у них есть глубоко общее. Это уже упомянутая идея ориентировки в мире.

«Но так как мир сам по себе имеет бесконечно многообразное и изменчивое содержание, в каждом данном месте и в каждой точке времени иное, то наш опыт, наше ознакомление с данностями действительности, совсем не могли бы служить этой цели практической ориентировки, если бы мы не имели возможности улав­ ливать в новом и изменившемся все же элементы уже знакомого, которые, именно как таковые, делают возможными целесообразные действия. [От позиции здравого смысла, т.е.] познания, руководимого интересами сохранения жизни и содействия благоприятным условиям жизни... не отличается существенно и установка науч­ ного познания. Если мы даже совершенно отвлечемся от того, что сама постановка вопросов — а тем самым и хотя бы частично этим определенные итоги — научного 400 Глава 12. Теория познания Значимость житейского знания в качестве предшественника иных форм знания не следует преуменьшать: здравый смысл ока­ зывается нередко тоньше и проницательнее, чем ум иного ученого.

В известном рассказе о Фалесе, попавшем в колодец, отвлеченный философ, не умеющий смотреть себе под ноги, насмешливо ума­ ляется именно перед лицом такого житейского, обыденного зна­ ния (своеобразный анализ этого философского анекдота дает Лев Шестов1). В обыденной жизни «мы размышляем без особенной рефлексии, без особенной заботы о том, чтобы получилась исти­ на... мы размышляем в твердой уверенности, что мысль согласу­ ется с предметом, не отдавая себе в этом отчета, и эта уверенность имеет величайшее значение»2. Базирующееся на здравом смысле и обыденном сознании, такое знание является важной ориентиро­ вочной основой повседневного поведения людей, их взаимоотно­ шений между собой и с природой. Здесь его общая точка с научной формой знания. Эта форма знания развивается и обогащается по мере прогресса научного и художественного познания;

она тесно связана с «языком» человеческой культуры в целом, которая скла­ дывается на основе серьезной теоретической работы в процессе все­ мирно-исторического человеческого развития.

Научные знания. Как правило, житейские знания сводятся к констатации фактов и их описанию. Научные знания предполага­ ют и объяснение фактов, осмысление их во всей системе понятий данной науки. Житейское познание констатирует, да и то весьма поверхностно, как протекает то или иное событие3. Научное по­ знание отвечает на вопросы не только как, но и почему оно проте­ кает именно таким образом. (Во всяком случае, ответ на подобный вопрос является идеалом научного знания.) Научное знание не тер­ пит бездоказательности: то или иное утверждение становится на­ учным лишь тогда, когда оно обосновано. Научное — это прежде всего объяснительное знание. Сущность научного знания заклю­ чается в понимании действительности в ее прошлом., настоя­ щем и будущем, в достоверном обобщении фактов, в том, что за случайным оно находит необходимое, закономерное, за единич В книге «На весах Иова» (см. по этому поводу ниже).

Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. М.;

Л., 1930. С. 50.

Вот красноречивый диалог: «Я: Что такое солнце? — Она: «Солнышко». — Я: Нет, что оно такое? — Она: «Солнце и есть». — Я: А почему оно светит? — Она: «Да так;

солнце и есть солнце, потому и светит. Светит и светит. Посмотри, вон какое солнышко...» — Я: А почему? — Она: «Господи, Павел Александрович, словно я знаю! Вы — грамотный народ, ученый, а мы — неучены» (Флорен­ ский ПЛ. Столп и утверждение истины. С. 26).

§ 3. Виды познания Ф.М. Достоевского особенно привлекала близкая ему по своей сути мысль, высказанная Вл. Соловьевым: «...человечество знает гораздо более, чем до сих пор успело высказать в своей науке и в своем искусстве»'.

Имеет смысл разграничить «пассивное» знание читателя худо­ жественного произведения или студента, записывающего лекцию, от знания авторского, знания творца — будь то ученый, художник или религиозный подвижник. (Хотя и в нервом случае не исклю­ чен элемент творчества;

говорят, что гениальному писателю нужен и гениальный читатель.) «Авторское» знание наиболее ярко раз­ личается по типу, прежде всего по характеру личной склонности.

Человек, писал И.В. Гете, «рожденный и развившийся для так называемых точных наук, с высоты своего рассудка-разума нелег­ ко поймет, что может существовать также точная чувственная фантазия, без которой собственно немыслимо никакое искусство.

Вокруг того же пункта ведут спор последователи религии чувства и религии разума;

если вторые не хотят признать, что религия начинается с чувства, то первые не допускают, что она должна развиться до разумности»2. Впрочем, для выдающихся творческих личностей характерна и гармония познавательных способностей.

Биографии многих ученых, философов говорят о том, что несмотря на полную самоотдачу в своей главной исследовательской деятель­ ности, они глубоко увлекались искусством и сами писали стихи, романы, рисовали, играли на музыкальных инструментах3. Тип одаренности не обязательно связан только с «высоким» познани­ ем. В жизни — при этом во всех ее уголках и закоулках — суще­ ствует и трудится немало настоящих академиков житейских наук.

И это тоже особенный дар.

Житейское познание и знание основывается прежде всего на наблюдении и смекалке, оно носил эмпирический характер и лучше согласовывается с общепризнанным жизненным опытом, чем с абстрактными научными построениями.

1 Достоевский ФМ. Письма. М., 1959. Т. 4. С. 136.

' Лихтенштадт В.О. Гете. СПб., 1920. С. 495.

:;

А. Эйнштейн играл на скрипке, с которой не расставался, куда бы ни ехал и к кому бы ни шел в гости;

П. Винер писал романы;

Ч. Дарвин увлекался поэзией Шекспира, Мильтона, Шелли: Н. Бор боготворил Гете, Шекспира и Кьеркегора.

Есть и другие примеры. А.И. Солженицын по образованию математик, и, навер­ ное, никто не станет отрицать сильнейшего влияния математики на стиль его художественного творчества. То же можно сказать и о П. Флоренском. Г. Вейль проявил себя и как выдающийся математик, и как выдающийся философ. А какой широтой культуры, знанием естествознания и гуманитарных наук обладали И. Кант, Г. Гегель и др.!

398 Глава 12. Теория познания Если исходить из того, что основой всякого знания является опыт в самом широком смысле слова, то виды человеческого зна­ ния различаются в первую очередь по тому, на опыте какого ха­ рактера они основаны. По М. Шелеру, человеческое познание в значительной мере обосновывается опытом любовного отношения к миру;

стало быть, без любви нет и познания. А.С. Хомяков писал: знание истины дается лишь взаимной любовью1. Опыт любви призван быть подкрепленным и откорректированным силой разума: вне усилий разума не дано постижение ценности значимого другого.

Тип знания тесно связан с особенностями познающего субъек­ та. Некоторые типы знания по своей природе связаны лишь с оп­ ределенным субъектом. Так, истины веры по христианскому уче­ нию открываются и доступны познанию только «соборно», в един­ стве человека с живым организмом церкви (что не отменяет, очевидно, исторического факта индивидуальной формулировки, «авторства» конкретных богословских положений). Это единство, соборность, не имеет ничего общего с духом «коллектива» и не характеризуется формальными признаками (не тождественно, на­ пример, «юридически правильному» собору епископов или суж­ дению папы, высказанному «с кафедры», по римско-католическо­ му термину).

быть истолковано двояко. Тот, кто желает «снизить» человеческое существо, ука­ жет, что человек, по существу, не отличается от остальной природы, есть не более, чем особое («общественное») животное и т.п. Наоборот, возможно противополож­ ное стремление возвысить, одухотворить самое материю, увидеть в мироздании высшую мудрость и даже единую душу (Софию), как, например, философ Вл. Со­ ловьев. Говоря об этом, необходимо учитывать, что вопрос касается не только субъективной склонности отдельного мыслящего индивида. Теория знания, идя вглубь, непременно начинает затрагивать онтологические предпосылки. Кроме того, сказанное выше может служить иллюстрацией тезиса о многообразности способов познания. При этом вопрос о «всеединстве» упирается в природу этого «всеединства», которая видна по способу познания «всеединства». Материалист желает свести все способы к одному — физиологически-чувственному (ощуще­ нию), принципиально ограничивая этим и свою философию, и свою личную по­ знавательную способность. Субъективная склонность к «снижению» при этом со­ четается с соответствующей философской установкой. Б. Вышеславцев уверенно указывает на первичность здесь именно психологического мотива — в методе «спекуляции на понижение» (выражение М. Шелера), дающим у Маркса (и у Фрейда) не «сублимации», «...а, напротив, профанацию возвышенного, уничто­ жение чувства благоговения» перед бытием и истиной (см.: Вышеславцев Б.П.

Философская нищета марксизма. Франкфурт-на-Майне, 1957. С. 86). Наоборот, религиозный взгляд на мир дает санкцию честному исследованию.

Цит. по: Бердяев Н. Русская идея // О России и русской философской куль­ туре. М., 1990. С. 188.

§ 3. Виды познания какой-то один из его видов, произвольно выбранный, скорее при­ ходящий на ум или подсказываемый типичным массовым пред­ ставлением. В наше время нетрудно впасть в ошибку, отождест­ вляя познание вообще с познанием только научным (или даже с тем, что принято считать научным) и отбрасывая все остальные виды знания или рассматривая их лишь в той мере, в которой они могут быть уподоблены научному знанию. Это объясняется совре­ менной своеобразной «сциентистской» общественной атмосферой, культом науки или, вернее, наукообразия, присущим современно­ му обществу и существующим невзирая на возрастающую критику издержек научно-технического прогресса и даже параллельно с ней. Развитие наук не просто открыло множество фактов, свойств, законов, установило множество истин — выработался специфи­ ческий тип мышления. Но смешивать знание вообще с его научной формой — глубокое заблуждение. В повседневной жизни не все проблемы, встающие перед человеком и обществом, требуют не­ пременного обращения к науке: книга жизни открыта не только глазам ученого, она открыта всем, кто способен воспринимать вещи, чувствовать и думать.

Интересно отметить, что обусловленные биологическими зако­ номерностями элементарные «знания» наличествуют и у живот­ ных (особенно высокоразвитых), которым они служат в качестве необходимого фактора реализации их поведенческих актов. Дол­ гое время господствовало представление, что животные не способ­ ны к абстракции ни в какой форме. Однако развивавшаяся с сере­ дины XX в. наука о поведении животных — этология — достаточ­ но уверенно опровергает это мнение. По-видимому, какие-то формы отвлеченного знания доступны в живой природе не только человеку. Этот факт, кстати, дополнительно обращает внимание как на единство разных сторон того, что именуют знанием, так и на природу этого единства'.

Связанная с этологией эволюционистская эпистемология базируется на представлении об эволюции способности к познанию у живых существ в ходе об­ щего эволюционного процесса. Таким образом, эпистемологический эволюцио­ низм объясняет природу человеческого знания, ставя его в более общий контекст (познание у животных в сочетании с эволюционной гипотезой). Такое расширение когнитивной способности может быть истолковано в духе материализма: позна­ ние приписывается более низким, «неодушевленным» формам бытия. С другой стороны, выведение способности к познанию из неких универсальных свойств природы может быть связано с онтологическими предпосылками религиозной фи­ лософии всеединства. Вообще, обнаружение сходства между чем-либо человечес­ ким и свойством так называемой неодушевленной природы (любовь собаки к хо­ зяину, красота бабочки и красота произведения искусства и т.д.) всегда может 496 Глава 12. Теория познания Познание умножает скорбь, говорит Екклесиаст. Разум чело­ века, по словам Рабиндраната Тагора, подобен лампе: чем ярче свет, тем гуще тень сомнений. Согласно легенде, однажды Зенон в ответ на вопрос, почему он сомневается во всем, нарисовав два неравных круга, сказал: «Этот большой круг — мои знания, тот малый — твои. Все, что за пределами круга, — область неизвест­ ного. Ты видишь, что граница соприкосновения моего знания с неизвестным гораздо больше. Вот почему я сомневаюсь в своих знаниях больше, чем ты»1.

Разумное философское сомнение, здоровый скептицизм, т.е., по этимологическому смыслу, стремление тщательно все рассмот­ реть, по существу не противоречит и оптимистическому взгляду на познание. Отвечая на вопрос: «возможно ли познание?», мы можем сказать, что наша собственная позиция совпадает с пози­ цией И.В. Гете, выраженной в его «Дружеском призыве»:

«...Я не могу не поделиться неоднократно овладевавшей мною в эти дни радос­ тью. Я чувствую себя в счастливом единогласии с близкими и далекими, серьез­ ными, деятельными исследователями. Они признают и утверждают, что нужно принять в качестве предпосылки и допущения нечто неисследуемое, но что затем самому исследователю нельзя ставить никакой границы.

И разве не приходится мне принимать, в качестве допущения и предпосылки, самого себя, хотя я никогда не знаю, как я, собственно, устроен? Разве не изучаю я себя, а также и других, и тем не менее бодро подвигаясь все дальше и дальше?

Так и с миром: пусть он лежит перед нами безначальный и бесконечный, пусть будет безгранична даль, непроницаема близь;

все это так, и все-таки — путь ни­ когда не определяют и не ограничивают, насколько далеко и насколько глубоко способен человеческий ум проникнуть в свои тайны и в тайны мира!».

По существу, вопрос стоит так: разум постоянно все глубже и глубже проникает в тайны бытия, и нельзя знать, как далеко он уйдет со временем.

§ 3. Виды познания Многообразие видов познания. Говоря о знании «вообще», сле­ дует обсудить чрезвычайное разнообразие видов или характеров единого по существу знания. Нельзя считать знанием только 1 Эта мысль выражалась многими. «Чем меньше у человека познаний, тем меньше он способен знать их недостаточность», — гласит шотландская послови­ ца. Ф. Шлегель сказал так: «Чем больше знают, тем больше имеют еще для изу­ чения. Вместе со знанием растет равномерно и наше познание или, вернее, наше познавание размера еще не познанного».

2 Лихтенштадт В.О. Гете. СПб., 1920. С. 499—500.

§ 2. Проблема познаваемости мира и философский скептицизм ловек, движимый стремлением к знанию, говорит: «Я не знаю, что это такое, но надеюсь узнать». Агностик же утверждает: «Я не знаю, что это такое, и никогда не узнаю». Дешевый скептицизм, так же как слепой фанатизм, одинаково часто встречается в людях ограниченных. По словам Ф. Ларошфуко, люди недалекие обычно осуждают все, что выходит за пределы их кругозора. Однако в разумной мере скептицизм полезен и даже необходим. Как позна­ вательный прием скептицизм выступает в форме сомнения, а это — шаг к истине. Сомнение — червь, подтачивающий и разру­ шающий устаревшие догмы, необходимый компонент развиваю­ щейся науки. Нет познания без проблемы, но и нет проблемы без сомнения. Невежество утверждает и отрицает;

знание — сомнева­ ется. Однажды В. Гейзенберг в личной беседе сказал, что в неко­ торых философах его больше всего удивляют поразительное само­ мнение и самонадеянность: им кажется все ясным и понятным. А вот ему, Гейзенбергу, думается, что в мире больше всего еще не­ ясного и непонятного и лишь ничтожно малая доля кажется по­ нятной. По словам Д.И. Менделеева, спокойной скромности суж­ дений обыкновенно сопутствует истинно научное, а там, где хлест­ ко, с судейскими приемами стараются зажать рот всякому противоречию, — истинной науки нет.

У подлинно глубокого мыслителя философское сомнение при­ обретает форму смирения перед бесконечностью и недоступностью бытия. Человечеством многое познано. Но познание обнаруживает перед нами и бездну нашего невежества. Действительность выхо­ дит за пределы любого знания. Плохим тоном философского мыш­ ления является склонность к категорическим и окончательным суждениям. В мире есть так много таинственного, что обязывает нас быть скромными и в разумных пределах осторожными в своих суждениях. Настоящий ученый слишком много знает, чтобы раз­ делять непомерный оптимизм, он смотрит на «сверхоптимистов» с тем оттенком грусти, с которым взрослые смотрят на игры детей.

Мы достоверно знаем лишь сравнительно простые вещи. С полным сознанием скромности, подобающей глубоким умам, хорошо ска­ зал И. Ньютон:

«Не знаю, чем я могу казаться миру, но сам себе я кажусь только мальчиком, играющим на морском берегу, развлекающимся тем, что время от времени отыс­ киваю камешек более цветистый, чем обыкновенно, или красную раковину, в то время как великий океан истины расстилается передо мной неисследованным».

1 Вавилов СИ. Исаак Ньютон. М., 1961. С. 196.

394 Глава 12. Теория познания кроется дополнительное внутреннее противоречие. Агностики, как правило, апеллируют к эмпиризму, чистому опыту. Но агнос­ тицизм непременно впадает в непростительное противоречие с фактами, а именно: с тем, что «у всех людей существует непоко­ лебимая уверенность в существовании внешнего мира, и опирается она на непосредственное переживание транссубъективности1, ок­ рашивающее одни элементы сознания, в противоположность чув­ ствованию субъективности, окрашивающему другие элементы со­ знания». Аналогично: если бы не было активной, реальной при­ чинной связи (а была бы только привычная связь во времени), то «не было бы материала для возникновения понятия причиннос­ ти», каковое существует «во всяком теоретизирующем сознании»;

то же относится к субстанциональности и т.д.2 Если бы реальность на самом деле противоречила разуму, то все в жизни мира было бы нелепо, нецелесообразно! (Можно заметить, что эти аргументы против агностицизма параллельны одному из классических дока­ зательств бытия Божия;

эта связь, разумеется, не случайна. Ведь аргументы против бытия Божия и против познаваемости или само­ го существования природного мира также однотипны.) Агностицизм есть гипертрофированная форма скептицизма.

Скептицизм, признавая принципиальную возможность познания, выражает сомнение в достоверности знаний. Как правило,, скеп­ тицизм расцветает буйным цветом в период (или в преддверии) ломки парадигм, смены ценностей, общественных систем и т.д., когда нечто, считавшееся ранее истинным, в свете новых данных науки и практики оказывается ложным, несостоятельным. Пси­ хология скептицизма такова, что он тут же начинает попирать не только изжившее себя, но заодно и все новое, нарождающееся.

В основе этой психологии лежит не исследовательская жажда но­ ваторства и вера в силу человеческого разума, а привычка к «уют­ ным», однажды принятым на веру принципам. Горько сожалея о том, что некоторым ученым действительно свойственна такая пси­ хология, К.Э. Циолковский говорил: смеются и отрицают немало, и это легко и приятно. Но какой позор лежит на человечестве, которое душит великое, избивает и уничтожает то, что потом ока­ зывается благодетельно для него самого. Когда же наконец изба­ вится человечество от этого гибельного порока...

Как доктрина скептицизм, безусловно, вреден, поскольку при­ нижает практически-познавательные возможности человека. Че Транссубъективность — нахождение вне субъекта, вне сферы Я.

См.: Лисский Н.О. Указ. соч. С. 40—41.

§ 2. Проблема познаваемости мира и философский скептицизм и, следовательно, «абсолютизм» вовсе не побежден релятивизмом.

Относительное имеет смысл в связи с неким абсолютным, а вне этой связи теряет свой смысл. «Скептицизм Юма, — пишет Н.О. Лос­ ский1, — остановился на полдороге [и] учения Юма, последователь­ но развитые до конца, приводят к еще более радикальному, но зато уже саморазрушительному скептицизму»2. Юм считал все «общие положения» своего рода верованиями, делая исключение только для математических истин, чисто аналитических, по его мнению.

Но это неверно, потому что математические аксиомы хотя бы пред­ ставляют собой синтетические суждения (не тавтологии). По Юму, даже описания внешних впечатлений не могут быть сочтены строго научными: в них неизбежно есть элемент «верований», т.е. если следовать Юму, строго говоря, невозможны даже история и геогра­ фия как науки. «Таким образом получается саморазрушительный скептицизм, считающий верованием все, кроме моментального единичного восприятия'. Очевидно, такой скептицизм должен от­ носиться с сомнением и к самому себе, т.е. к своей теории знания, имеющей притязание состоять из общих положений, и в этом смыс­ ле он разрушает сам себя»4.

Агностицизм, как уже говорилось, противоречит самой прак­ тике знания, т.е. его положение входит в конфликт с тем, что, например, ученым удается построить более или менее успешные теории, подтверждающиеся на опыте. На основе этих теорий ин­ женеры строят механизмы, машины и пр., действительно дости­ гающие поставленные в проекте цели. Если какая-то теория со временем отвергается, то она не отвергается целиком, некоторые «кирпичи» неизбежно переносятся в новое теоретическое здание (этот процесс, конечно, сложен, и он подробнее будет обсуждаться далее в этой главе). Более того (что совсем поразительно), теории, нередко развиваемые совершенно независимо в разных областях, вдруг обнаруживают параллелизм, родство и даже глубокую связь. Все это наводит на мысль о том, что есть нечто, стоящее за теориями. Это «нечто» сформулировать очень трудно. Его сущест­ вование и есть загадка познания. Как говорил А. Эйнштейн, «самое непостижимое в этом мире то, что он постижим». Практика знания есть сумма огромного числа косвенных опровержений аг­ ностицизма. Кроме того, в агностицизме помимо указанных выше 1 Скептицизм здесь — агностицизм.

Лосский Н.О. Обоснование интуитивизма. С. 39.

Таков прямо тезис Кратила (см. выше).

* Лосский Н.О. Указ. соч. С. 40—41.

392 Глава 12. Теория познания Но действительно ли душевное состояние атараксии соответствует гносеологической эпоха?

«Выраженная в двух словах, ккоу) сводится к следующему двухсоставному тезису: «Я ничего не утверждаю»;

«не утверждаю и того, что ничего не утверждаю».

[Здесь] как оказывается, мы явно нарушаем закон тождества, высказывая об одном и том же подлежащем... противоречивые сказуемые. Но мало того.

И та, и другая тезиса являются утверждением: первая — утверждением ут­ верждения, вторая — утверждением не-утверждения. К какой из них неизбежно применяется тот же процесс [...] Процесс пойдет далее и далее, при каждом новом колене удваивая число взаимопротиворечащих положений. Ряд уходит в бесконеч­ ность, а рано или поздно, будучи вынуждены прервать процесс удвоения, мы ста­ вим в неподвижности, как застывшую гримасу, явное нарушение закона тождест­ ва. Тогда получится властное противоречие, т.е. зараз: А есть А;

А не есть Л.

Не будучи в состоянии активно совместить эти две части одного положения, мы вынуждены пассивно предаться противоречиям, раздирающим сознание. Ут­ верждая одно, мы в этот же самый миг нудимся утверждать обратное;

утверждая же последнее — немедленно обращаемся к первому... Теперь далеко уже сомне­ ние, — в смысле неуверенности: началось абсолютное сомнение, как полная воз­ можность утверждать что бы то ни было, даже свое не-утверждение. Скепсис доходит до свободного отрицания, но не может перескочить и чрез последнее, так что обращается в бесконечно-мучительное томление, в потуги, в агонию духа...

Безумное вскидывание и корча, неистовое топтание на месте, метание из стороны в сторону — какой-то нечленораздельный философский вопль... Уж конечно, это — не атараксия. Нет, это наисвирепейшая из пыток, дергающая за сокровенные нити всего существа;

пирроническое, поистине огненное (Пир — огонь) терзание» и т.д. Если вернуться к чисто гносеологическому анализу, мы и тут по­ лучим неизбежное саморазрушение скептицизма. Если все на свете относительно, то относительно и это утверждение относительности ным примером скептической атараксии может, наверно, служить флегматичный майор Мак-Набс из жюль-верновских «Детей капитана Гранта».

1 Читатель, знакомый с формальной логикой, видит, что тезис скептицизма представляет собой «запрещенное» высказывание, утверждающее собственную ложность. Математическая логика изгоняет подобные парадоксы тем, что их не­ возможно сформулировать на формальном языке исчисления высказываний или подобном. Это, конечно, не устраняет проблему как таковую (см.: Клини С.К. Вве­ дение в математику. М., 1959). Суть дела — ввозможности «рекурсивной ссылки» на саму себя, которая глубоко связана с проблемами обоснования теории мно­ жеств. Кстати, на некоторых формальных языках, используемых в компьютер­ ном программировании, можно символически записать «запрещенное» высказы­ вание, включив его в предписания компьютеру. Тогда действия компьютера по такой программе будут моделировать душевные метания в тисках «переживаемо­ го» противоречия, описанные в данном отрывке. (В конце концов компьютер при­ дется принудительно остановить либо из него « пойдет дым », как говорят програм­ мисты.) Флоренский ПА. Столп и утверждение истины. Письмо второе: Сомнение.

С. 35—37 и след.

§ 2, Проблема познаваемости мира и философский скептицизм Пусть даже кто-нибудь правду изрек бы:

Как мог бы узнать он, Правду иль ложь он сказал?

Лишь призраки людям доступны.

Но и великий Аристотель заметил: «Кто ясно хочет познавать, тот должен прежде основательно сомневаться». Собственное имя «скептики» принято связывать с философской школой, основанной Пирроном, по преданию, участником перехода Александра в Индию, воспринявшим некоторые идеалы индийской мудрости.

В Пирроне «скептики всех времен видели своего патрона и чуть ли не святого»', поэтому скептицизм иносказательно именуется также пирронизмом, а философы, встающие на позиции скепсиса, — пир рониками. Изложение взглядов Пиррона дал его последователь Секст Эмпирик, откуда и черпается большинство сведений об анти­ чном скептицизме. К скептикам относят и так называемых акаде­ миков — Аркесилая, Карнеада. В эпоху Возрождения и в начале Нового времени скептические учения развивали такие знаменитые мужи, как Эразм Роттердамский, Агриппа Неттесгеймский (пос­ леднему принадлежит труд «О недостоверности и тщете всякой науки»), Пико делла Мирандола. Особую известность приобрел автор прославленных «Опытов» Мишель Монтень: «Из того, что придумали люди, нет ничего более правдоподобного и более полез­ ного, чем пирронизм. Благодаря ему человек оказывается голым и опустошенным;

признающим свою прирожденную слабость и гото­ вым признать некую высшую силу... это — чистый лист бумаги, на котором перст Божий может начертать все, что ему благоугодно»2.

Выраженный здесь переход от скептицизма к фидеизму (стремле­ ние основать знание на религиозной вере) не случаен и характерен для многих пирроников.

Древние философы, как известно, старались жить в соответст­ вии со своим учением. Гносеологической установке скептиков — эпохэ (воздержанию от суждения) — соответствует в поведении идеал атараксии, т.е. глубокого спокойствия и невозмутимости'*.

Флоренский II А. Столп и утверждение истины. С. 35.

Цит. по: Богуславский В.М. Скептицизм в философии. М., 1990. С. 95).

'•> Ataraxiu — есть без-беспокойность души (от глагола tarag — потрясаю, вол­ ную, смущаю, беспокою и т.д.). В романе А.И. Солженицына «В круге первом» друзья забавно упрекают одного из главных героев, Нержина, кстати, частично автобиографическое лицо, провозглашавшего себя последователем Пиррона и Монтеня, за отклонение от пирронической этики (Солженицын А.И. В круге пер­ вом. Гл. 9 // Сочинения. Т. 1;

вообще в этом романе рассыпано множество упо­ минаний, так или иначе касающихся философского скептицизма). Положитель 390 Глава 12. Теория познания Считать все наши знания только относительными, не содержа­ щими в себе частицы абсолютного, — значит, по существу, при­ знавать полный произвол в познании. В таком случае познание превращается в сплошной поток, где нет ничего относительно ус­ тойчивого, достоверного, где стираются границы между истиной и заблуждением, и получается так, что никаким положениям нельзя верить, а следовательно, ничем нельзя руководствоваться в жизни. Полный релятивизм в теории познания — это одна из форм проявления «пресыщенности» мышления. Для него харак­ терно следующее рассуждение: если уж истина, то она обязательно должна быть только абсолютной, а если истина не абсолютна, то она и не истина. В подтексте на самом деле — неверие в абсолют­ ную (даже не в относительную) истину. Заранее зная, что истины нет, Пилат, уже поворачиваясь, чтобы уйти1, спрашивает стояще­ го перед ним Христа: «Что есть истина? » Сторонники релятивизма обычно ссылаются на то, что история науки знает множество слу­ чаев, когда положения, считавшиеся истинными, потом опровер­ гались как ложные и,' наоборот, положения, считавшиеся ложны­ ми, в ходе развития науки выступали как истинные. Путь движе­ ния научного познания — действительно не прямая линия, а представляет собой причудливую кривую, на отрезках которой возможны заблуждения. Но это вовсе не доказывает, что все наше знание — вздор. Релятивист подменяет верное положение «Знание содержит момент относительного» ошибочным «Знание всегда только относительно», а следовательно, не нужно знания, долой знание!2. «Это самое ужасное рассуждение: если я не могу всего — значит, я ничего не буду делать» (Л.Н. Толстой).

Скептическая мысль восходит отчасти к рассуждениям анти­ чных философов — Протагора, Горгия, Продика, Гиппия, Анти­ фонта, Фразимаха, которые были предшественниками и современ­ никами вершинных мыслителей древности — Сократа и Платона (в Диалогах Платона можно найти споры с софистами). Ксенофан говорил:

По воспоминаниям дочери Л.Н, Толстого, Т.Л. Сухотиной, так осознавал Толстой вместе со своим другом, знаменитым художником М.Н. Ге, сцену Христа перед Пилатом (Ге принадлежит картина на этот сюжет, хранящаяся ныне в Тре­ тьяковской галерее).

Такова природа и нравственного релятивизма: В.И. Ленин писал, что абсо­ лютной свободы не существует нигде;

так называемые буржуазные свободы огра­ ничены, следовательно, нужно отбросить их как фиговый листок, утвердив абсо­ лютную диктатуру в насилие («Государство диктатуры пролетариата опирается на не ограниченное ничем насилие»).

§ 2. Проблема познаваемости мира и философский скептицизм Формах его данности человеку. Именно последнее обстоятельство и позволило ему утверждать, что вещь познается в явлении, а не так, как она существует сама по себе. Но это утверждение, будучи абсолютизированным, вырывает непроходимую пропасть между сознанием и миром и ведет к агностицизму, понижая, по выраже­ нию Н.О. Лосского, ценность сознания. Мы видим, что корень аг­ ностицизма лежит в разрыве некой координирующей связи между субъектом и объектом. Каковы бы ни были гносеологические ги­ потезы о характере этой связи, без ее включения в теорию знания неизбежен агностический вывод.

Одним из истоков агностицизма является гносеологический ре­ лятивизм — абсолютизация изменчивости, текучести явлений, событий бытия и познания. Сторонники релятивизма исходят из скептического принципа: все в мире скоротечно, истина — и на житейском, и даже на научном уровне — выражает наши знания о явлениях мира лишь в данный момент, и то, что вчера считалось истиной, сегодня признается заблуждением: у истины, как у ле­ карства, есть срок годности. Еще большей зыбкости подвержены оценочные суждения. Это особенно остро чувствуется в социаль­ ной жизни, в нравственных нормах и эстетических вкусах. То, что недавно признавалось непререкаемым, теперь низвергается как исчадье ада и кошмар пережитого некогда страдания. Оценки ме­ няются, как цветные пятна в калейдоскопе. Из этого делается обобщающий вывод, будто процесс познания — это заранее обре­ ченная на неудачу «погоня» за вечно ускользающей истиной. Все наше знание как бы плавает в море неопределенности и недосто­ верности, оно только — и только! — относительно, условно, кон­ венционально' и тем самым субъективно.

Это гнетуще скептическое воззрение возникло еще в глубинах античности. Примером крайнего релятивизма может служить учение Кратила, считавшего, что в мире все изменяется столь быстро, что в нем нет абсолютно ничего устойчивого. Поэтому, говорил он, нельзя даже назвать гот или иной предмет, животное или человека, ибо, пока мы будем произносить слово, они уже изменятся и не будут тем, за что мы их принимаем. Кратил со­ ветовал во избежание заблуждения молчать и лишь в случае самой крайней необходимости указывать пальцем: тут уж ни в чем не ошибешься!

От лат. conventionalis — соответствующий договору, условию.

388 Глава 12. Теория познания быть даны в их «голой» самости. Отсюда вывод: невозможно обна­ ружить то, что не содержится в мысли и чувствах, а там все с «примесью» субъективности. Внешний же мир, согласно такому представлению, подобно страннику, стучится в храм разума, воз­ буждает его к деятельности, оставаясь в то же время под покровом неведомого: ведь он не может в самом деле войти в этот храм, не подвергшись при вхождении деформации. И разум вынужден только догадываться о том, какой же этот странник, придумывает его образ, который оказывается чем-то кентаврообразным: что-то от самого странника, а что-то от нашей человеческой природы. Из этого рассмотрения видно, что источником агностицизма неизбеж­ но является гипотеза о трансцендентности знания. Источник аг­ ностицизма — разрыв в бытии, признание «непроницаемости бытия для Истины», по выражению П.А. Флоренского.

Сам Кант вряд ли счел бы себя агностиком. Помещая природу (природу, как феномен) внутрь круга познания, он верил в без­ граничный прогресс ее познания. Ведь, наблюдение и анализ яв­ лений, согласно Канту, проникают внутрь природы, и неизвест­ но, как далеко со временем человечество продвинется в этом. Гра­ ницы нашего опыта непрерывно расширяются, и сколько бы ни увеличивалось знание, границы его тем не менее не могут исчез­ нуть, как не может исчезнуть небесный горизонт. Таким образом, на самом деле у Канта все обстоит куда сложнее, чем принято утверждать, говоря о его агностицизме. «Этот замечательный муж, — писал И.В. Гете о Канте, — действовал с плутовской иро­ нией, когда он то как будто старался самым тесным образом ог­ раничить познавательную способность, то как бы намекал на выход за пределы тех границ, которые он сам провел». В чем же сложность? На долю человеческого разума, утверждает Кант, вы­ пала странная судьба: его осаждают вопросы, от которых он не может уклониться, так как они навязаны ему собственной при­ родой;

но в то же время он не может ответить на них, ибо они превосходят его возможности. В такое затруднение разум попа­ дает не по своей вине. Он начинает с основоположений, выведен­ ных из опыта, но поднимаясь к вершинам познания, замечает, что перед ним возникают все новые и новые вопросы, ответ на которые он не может дать.

Итак, во-первых, Кант поставил здесь вопрос о принципиаль­ ной ограниченности человеческого опыта, во-вторых, признал, что действительность всегда выходит за пределы любого знания: она в этом смысле «хитрее» всяких теорий и бесконечно богаче их.

Кроме того, он констатировал, что мир познается всегда только в § 2. Проблема познаваемости мира и философский скептицизм дено узнать химический состав Солнца. Но не успели высохнуть чернила, которыми были начертаны эти скептические слова, как с помощью спектрального анализа был определен состав Солнца.

Некоторые представители науки XIX в. уверенно считали атомы не более, чем мысленной функцией, хотя и удобной для теорети­ ческих конструкций, но не реальной сущностью. Но пробил час, и Э. Резерфорд, войдя в лабораторию, мог воскликнуть: «Теперь я знаю, как выглядит атом!», а еще через полвека была выявлена твердо установленная пространственная химическая структура генов1. «Великое чудо в прогрессе науки, — пишет Л. де Бройль, — состоит в том, что перед нами открывается соответствие мелсду нашей мыслью и действительностью, определенная возможность ощущать с помощью ресурсов нашего разума и правил нашего ра­ зума глубокие связи, существующие между явлениями»2.

Но и сегодня диапазон философских доктрин, не чуждых аг­ ностическим выводам, довольно широк — от неопозитивизма до феноменологии, экзистенциализма, прагматизма и др. Их агнос­ тицизм обусловлен не только причинами гносеологического по­ рядка, внутренней логикой, но в определенной степени и тради­ цией, восходящей к философии Д. Юма и И. Канта.

Суть кантовского агностицизма, как принято считать, состоит в следующем: то, чем вещь является для нас (феномен), и то, что она представляет сама по себе (ноумен), принципиально различны.

И сколько бы мы ни проникали в глубь явлений, наше знание все же будет отличаться от вещей, каковы они суть сами по себе. Это разделение мира на доступные познанию «явления» и непознавае­ мые «вещи сами по себе» исключает возможность постижения сути вещей. Каковы предметы на самом деле, мы не знаем и знать не можем: нельзя сравнить то. что находится в сознании, с тем, что лежит за его пределами, трансцендентно ему. Ведь человек может сравнивать лишь то, что он знает, с тем, что он как-то знает.

Получается, что мы бесконечно, как белка в колесе, вращаемся в мире нашего познания и нигде никогда не соприкасаемся с самими предметами мира в их свободной от привнесения нашей субъек­ тивности форме: они нам никогда не даны и в принципе не могут 1 См.: Уотсон Дж. Двойная спираль. М., 1967;

Его же: Молекулярная биоло­ гия гена. М., 1974. По иронии злой судьбы, почти в то же время, когда «двойная спираль» молекулы ДНК была открыта, в СССР «формальная генетика» подвер­ глась окончательному запрету («августовская сессия» ВАСХНИЛ — 1948 г., от­ крытие структуры ДНК — 1953 г.).

Бройль Л. де. По тропам науки / Пер. с фр. М., 1962. С. 291.

13' 386 Глава 12. Теория познания перед ним, показать ему свои богатства и свои глубины и дать ему наслаждаться ими»1. Скептики же не отрицают принципиальной познаваемости мира, но выражают сомнение в достоверности зна­ ния, тогда как агностики отрицают познаваемость мира2.

Однако выделение этих трех линий представляется серьезным упрощением. Все гораздо сложнее. Ведь если агностики отрицают познаваемость мира, то это не голое, ни на чем не основанное от­ рицание. На многие вопросы, указываемые ими, пока действи­ тельно невозможно дать ответ. Основная проблема, которая под­ водит к агностицизму, заключается в следующем: предмет в про­ цессе его познания неизбежно преломляется сквозь призму наших органов чувств и мышления. Мы получаем о нем сведения лишь в том виде, какой они приобрели в результате такого преломления.

Каковы же предметы на самом деле, мы не знаем и знать не можем.

Мир простирается перед нами, безначальный и бесконечный, а мы подступаем к нему с нашими формулами, схемами, моделями, по­ нятиями и категориями, стремясь поймать его вечность и беско­ нечность в «сачок» наших представлений. И сколь бы хитроумно мы ни завязывали «узелки» понятий, категорий и теорий, не само­ надеянно ли претендовать на постижение таким образом сущности мироздания? Получается, что мы замкнуты миром наших спосо­ бов познания и не в состоянии сказать нечто достоверное о мире, как он существует сам по себе, — вот вывод, к которому неизбежно ведет логика данного рассуждения при определенных гносеологи­ ческих допущениях3.

Однако практический вывод агностицизма на каждом шагу оп­ ровергается развитием науки, познания. Так, некогда основопо­ ложник позитивизма О. Конт заявил, будто человечеству не суж 1 Гегель Г.В.Ф. Сочинения. М.;

Л., 1956. Т. IX. С. 5.

Исторически для обозначения «философии сомнения», как полностью отри­ цающей познаваемость мира, так и не делающей столь сильных выводов, приме­ нялся общий термин «скептицизм» (от греч. skeptikos — склонный к рассматри­ ванию, размышлению). Понятия «агностики, агностицизм» (от греч. agnostos — недоступный познанию) введены з обращение в 1869 г. Т. Гексли, т.е. это срав­ нительно новые термины. (В современном западном словоупотреблении слово «аг­ ностик» имеет побочный оттенок, часто служит эвфемизмом для «атеист»: пос­ леднее ассоциируется с тем, что у нас называлось воинствующим безбожником, тогда как агностик — это человек, не то чтобы отвергающий Бога, но не поддер­ живающий мнения о его существовании, прямо не говорящий ни да, ни нет).

Таково, во-первых, скрытое здесь допущение трансцендентности предмета для познающего субъекта, т.е. то, что предмет лежит вне сферы сознания Я. Это очень естественное, казалось бы, допущение, принимается бессознательно почти всеми, начинающими рассуждать о познании.

§ 2. Проблема познаваемости мира и философский скептицизм наивности, но даем себе удовольствие пользоваться ее преимуще­ ствами, не лишаясь и плодов критицизма.

На современном уровне теория познания являет собой результат обобщения всей истории развития познания мира. Она исследует природу человеческого познания, формы и закономерности перехо­ да от поверхностного представления о вещах (мнения) к постиже­ нию их сущности (истинного знания), а в связи с этим рассматрива­ ет вопрос о путях достижения истины, о ее критериях. Но человек не мог бы познать истинное как истинное, если бы не делал ошибок, поэтому теория познания исследует также и то, как человек впадает в заблуждения и каким образом преодолевает их. Наконец, самым животрепещущим вопросом для всей гносеологии был и остается вопрос о том, какой практический, жизненный смысл имеет досто­ верное знание о мире, о самом человеке и человеческом обществе.

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 14 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.