WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ХОРА. 2007. №1/2 100 Язык и судьба философии А.Н. Исаков Выступление в рамках круглого стола «Философ и общество. Язык философии» «Дни Петербургской философии», 17 ноября 2007 г.

(председатели — Ю.Н. Солонин, Б.В. Марков) Как я полагаю, философия по преимуществу является языком, и не в силу ка ких либо априорных условий своего существования, но в силу конкретности своей истории (я имею в виду историю европейской философии), или, если хотите, своей судьбы. Философия все же продукт человеческой мысли, а человек конечное сущест во и все что он делает исчислимо. Я хочу сказать, что существует много «филосо фий» и много философских языков, но судьба у философии одна, она связана с кон кретными событиями ее истории и обуславливает определенную логику. С моей точ ки зрения функция философии состоит в том, что она посредством своего концепту ального языка переводит некоторую значимую для культуры ситуацию непонимания в модус вопрошания. И если мы размышляем о подобном непонимании, мы обнару живаем некое силовое поле, в котором действуют два определяющих вектора, две принципиальные ситуации непонимания, связанные с языком философии. А как мы знаем язык и мышление связаны в философии неразрывно.

Судьба европейской философии существенным образом определяется тем, что в определенный момент ее истории произошло изменение позиции философствова ния. Вначале мы имеем дело с эллинской философией — высокой классикой Платона и Аристотеля. А затем мы сталкиваемся с проблемой, которую описали А.Ф. Лосев, М. Хайдеггер, П. Адо: как сохраняется интеллектуальная традиция античности, не способная выразить опыт христианства, в христианскую эпоху? Это весьма травма тичная ситуация, очень значимый момент, который нуждается в осмыслении и сохра няет свою актуальность до сих пор.

Вспомним первое общественно значимое выступление русских философов — сборник «Вехи», авторами которого были самые разные люди — интуитивисты, фи лософы всеединства, бывшие марксисты и т.п. Но, как мы знаем, «Вехам» предшест вовали «Проблемы идеализма», в работе над которыми и сложился столь разнообраз ный авторский коллектив. Поводом же для «Проблем идеализма» было отлучение Л.Н. Толстого от Церкви. Толстой в своей статье подверг разбору догмат о триедин стве и заявил: «Не верю, потому что не понимаю». В конце концов он понял: офици альная догматика сообщает ему, как надо говорить о Троице, но не делает её очевид ной и не даёт никакой ясной интуиции предмета. Церковь его отлучила, а философы поддержали: человек имеет право на непонимание. Такое непонимание носит объек тивный характер: смысл догмата о Троице вряд ли вообще можно свести к какой либо интуитивной ясности. Адекватное восприятие догмата требует расширенной трактов ки понимания: нам объясняют, как нужно говорить, но говорить — уже значит пони мать. Как утверждал Витгенштейн, понимать — значит следовать правилу. Я следую А.Н. Исаков. Язык и судьба философии 1 0 правилу не потому, что понимаю это правило, просто понимание и есть следование правилу неизвестному заранее, но предъявляющему себя в процессе.

Первое непонимание — первая из силовых линий, о которых я говорил, — свя зано с соотношением веры и знания. Философия отрывается от органики жизни, в которую она была вписана в мире античности («забота о себе», эпимелейя и т.п.).

Этот отрыв свидетельствует о том, что философия стала языком, перестав быть опы том. По большому счёту, философия сохранилась лишь благодаря двусмысленности позднеэллинистической и раннехристианской ситуации, когда догматы формулиро вались посредством заимствования философских концептов. Таков и догмат о троич ности, которого в Библии нет. С другой стороны, все ереси также порождались фило софией. Философия не может поддержать веру, но она в состоянии опровергнуть ере си, построенные на логически неверных допущениях. Утверждавший это Боэций был первым из авторов новой эпохи, сохранивших языческую философию для христиан ского мира. Его интерпретации очень далеки от христианского опыта. Например, об ращаясь к Халкидонскому символу веры, трактующему сосуществование двух природ во Христе, он различает четыре понятия природы в греческой философии и приводит их латинские аналоги — натура, субстанция, субсистенция, эссенция. Те, кто не по нимает соединения двух природ, не видят различия между субстанцией и субсистен цией. По своей субстанции Христос — смертный человек, а по своей субсистенции он — носитель божественной разумности, которой обладал бы Адам, если бы не согре шил (не до греха, но в безгрешности). Но, не обладая такой разумностью, Адам впал в грех. Всё это очень далеко от буквального смысла догмата, и не нужно быть Хайдег гером, чтобы понимать, что такая онтологическая философия неспособна концепту ально выразить опыт веры.

Позднейшие интеллектуальная традиция уже более тонко подходит к опыту веры, обнаруживая его ядро в понятия греха. С точки зрения христианской веры все категории человеческого мира, прежде всего свобода, бытие и истина производны от этого понятия. Именно грех становится основным концептом христианской филосо фии. М. Лютер в полемике с Эразмом приходит к такому выводу: «Я понял, почему ты неправильно понимаешь свободу: ты неправильно понимаешь грех. Грех — это не незнание, как ты полагаешь;

но это — ложное знание и гордыня». Иными словами, ты думаешь, что ты желаешь добра, но только не знаешь как его достигнуть, а на самом деле сама эта твоя уверенность есть ложь, порожденная грехом.

Концептуализация веры происходит довольно поздно — в немецкой классиче ской философии. В частности, понятие греха концептуально использует Гегель: чело век есть признание другого, а истина признания — во взаимности. Взаимность трудно обрести;

есть продуктивное и репродуктивное самосознание;

есть Раб и Господин. В конечном счёте эти отношения интроецируются в «несчастном сознании», в котором происходит разрешение кризиса за счёт изобретения третьего термина— негативной всеобщности. А негативная всеобщность, как утверждает Гегель — это враг в его собственном обличье. Так рождается сознание греха, и уже на основе него обретается искомая взаимность как взаимопрощение и взаимопризнание в духовной общности.

Обратим внимание, что грех концептуализируется с точки зрения не веры, но знания.

Встреча с Абсолютом, которая в конечном счете порождает сознание греха, рассмат ривается Гегелем не как содержание апостольского опыта, но с точки зрения само Хроника сознания раннехристианской общины, т.е. опыта тех, кто, не обладая реальной оче видностью и памятью о событии, взамен пользуется знанием.

Противоположная тенденция обнаруживается у Къеркегора и продолжается Хайдеггером. Возможна концептуализация веры с точки зрения знания, как у Гегеля, но возможна и концептуализация знания с точки зрения веры, как у Хайдеггера. На учное знание не различает бытие и сущее, поэтому требует восполнения позицией веры. Только с точки зрения веры мы смотрим на сущее через призму негативной всеобщности и тем самым делаем возможным вопрошание о бытии как о ничто. Сам Хайдеггер признаётся, что в этом отношении выступает как теолог, а его построения вполне применимы к теологии.

Насыщение языка концептами чрезвычайно важно. В средневековой христиан ской традиции философия сохраняет себя, будучи языком, не выражающим опыт. Ис тина разума не может противоречить истине веры, так что Аристотель объявляется христианином до Христа. В мусульманской средневековой традиции мы находим об ратную ситуацию: ислам есть истина, истина проявляет себя лишь в реальном проти водействии но не с профанным сознанием, не с глупостью, а с достойным оппонен том. Поэтому философия Аристотеля здесь легитимируется как официальный оппо нент ислама.

Ещё раз повторю: существует два измерения, в которых мы постоянно объяв ляем что-либо антифилософией. С позиции знания это вера, с позиции веры — зна ние. Но есть и ещё одно измерение, гораздо более древнее: отношение к языку как к логосу и мифосу. Это измерение по-своему до сих пор определяет путь философии.

Например, в современной философии Делез, концептуализируя бессознательное через понятие реального различия, можно сказать, рассматривает язык как мифос. В таком случае, антифилософией для него оказывается логос: у Лютера он был врагом веры, а у Делеза он становится врагом мысли. Противоположная точка зрения, представлен ная аналитической философией и герменевтикой, концептуализирует проблему ина че. При этом, как мне представляется, начинает действовать определенная логика, запрещающая смешивать аргументы принадлежащие различным измерениям силово го поля философии. Так мне кажется, когда К.-О. Апель утверждает, что «Витген штейна нужно мыслить против Витгенштейна», дополняя его мир языковых игр осо бой трансцендентальной игрой разума, он пользуется неправомочными элементами, заимствованными из оппозиции «вера — знание». Более корректной с точки зрения указанной логики «не смешивания» выглядит подход Джона Остина и его последова телей. Данная позиция предполагает существенную трансформацию теории значения.

Различая локутивный и иллокутивный уровни или аспекты речевого акта и определяя первый через связь с референцией, а второй через осуществление перформативной функции, т.е. непосредственного воздействия словом, Остин полагает что в большин стве случаев практического использование языка значение определяется иллокутив ной силой речи, а не референцией. Тем самым Остин и в ещё в большей степени Серль, рассматривая язык в целом с точки зрения логоса, находит возможным припи сать ему единицы измерения мифоса, поскольку непосредственно воздействующее слово это скорее мифос, чем логос. Учитывая ограничение времени, я заканчиваю.

Спасибо за внимание.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.