WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М. В. ЛОМОНОСОВА ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ ЯЗЫК СОЗНАНИЕ КОММУНИКАЦИЯ Выпуск 25 Москва 2004 ББК 81 Я410 К 250-летию МГУ имени М.В. Ломоносова Печатается ...»

-- [ Страница 3 ] --

Синтаксические и семантические измерения, являясь, с одной сто роны, неотъемлемыми сторонами семиотических отношений в искусстве, периодически превалируют друг относительно друга, характеризуя раз личные стилистические направления в изобразительном искусстве. Край ние оппозиционные отношения «синтаксис/семантика» характеризуют изображение, которое либо представляет собой неинтерпретируемую форму (крайний случай – абстрактная живопись), либо наряду с формой содержит ее интерпретацию.

Мы можем получить представление об изобразительной синтактике и семантике, объясняя семантичность как способность «черточек, крюч ков, точек», подобных мозаике и не имеющих собственного миметиче ского значения, приобретать значение, передавать какие-то характерные свойства объекта, когда они входят в определенные комбинации, когда они повторяются большое число раз в соответствующем контексте, «а их свойства как свойства меток добавляют что-то к внешнему виду изобра жаемого объекта»13. Если же система меток, мазков, пятен и определен ных способов их сочетания и распределения в поле изображения начина ет использоваться произвольно, а не в функции знаков определенных объектов, налицо синтаксическое построение изображения.

Шапиро М. Некоторые проблемы семиотики визуального искусства // Семиотика и искусствометрия. М., 1972. С. 161.

«Преобладание» семантики свойственно реалистическому искусст ву. Семантика определяет возможность интерпретирования;

Ю. К. Лекомцев, например, считает, что для семантичного реалистиче ского искусства характерна «почти однозначная интерпретация произве дения»14. Как нам представляется, преобладание семантики свойственно также антиподу реализма – сюрреализму, изображающему субъективные состояния, подсознание, память и алогично сближающему удаленные друг от друга предметы реалистической стилистики – необычная семан тика, представленная стилистически традиционно, реалистично или даже натуралистично, «поглощает» синтаксис.

Относительное «равноправие» синтактики и семантики можно от нести к импрессионистическому направлению в искусстве, поскольку импрессионистическая живопись, в которой отдельные части произведе ния не подчинены правилу детального соответствия частям объекта, яв ляется определенным шагом в сторону современной абстрактной живо писи. «Знак дерева в целом распознается как дерево из контекста, но от дельные его части весьма мало напоминают листья и ветви... Перспектив ное видение различает такие объекты благодаря их общим силуэтам, тону и контексту, не различая деталей»15 – т. е. при частном преобладании синтактики сохраняется семантичность (наличие референции) художест венного образа в целом.

«Усиление» синтактики наблюдается в развившихся в первое деся тилетие ХХ века тогда новых направлениях искусства (кубизм, дадаизм, экспрессионизм – «кубизм в живописи искусствоведы метко называют “синтаксисом”»16. Синтаксичность в указанных художественных направ лениях действует следующим образом: «При введении нового способа видения наступает такой момент, когда форма изображения превращается в сложный орнамент, но при этом оставляется интерпретируемый объект, который нужно «увидеть», т. е. своего рода принцип “найди человека в кустах”»17.

Однако полное вытеснение семантических отношений в пользу ис ключительно синтаксиса характеризует абстракционизм («нефигуратив ное искусство»), демонстрирующий полный отрыв от предметности и представляющий собой внутренне гармоничную комбинацию цветовых пятен и линий на картине. Таким образом, исключительно синтаксически организованный «текст» приближается к одноуровневому (где имеется Лекомцев Ю. К. Процесс абстрагирования в изобразительном искусстве и семио тика // Труды по знаковым системам 11. Тарту, 1979. С. 137.

Шапиро М. Там же.

Степанов Ю. С. В трехмерном пространстве языка. М., 1985. С. 181.

Лекомцев Ю. К. Там же.

только означающее) искусству, с наименее сложной структурой художе ственного образа.

Таким образом, текст-изображение, являясь знаком, имеет, безус ловно, свои собственные уникальные семиотические свойства. Наклады вающаяся на данную систему словесная семиотическая система искусст воведческих текстов-интерпретаций рассматривается, естественно, как совершенно особенная знаковая система, построенная на конвенциональ ном функционировании знаков-символов. Однако обе знаковые системы, каждая из которых имеет 1) набор основных единиц (словарь);

2) правила их сочетания (грамматику), сближаются друг с другом по следующим критериям:

• и в языковой, и в изобразительной системах основополагающей структурной единицей является материальный знак (субзнак, фигура), различна только его природа;

• обе семиотические системы социальны, они создаются в социуме и предназначены для членов социума;

• языковая и изобразительная системы являются средствами пере дачи сообщения;

• и языковой, и изображенный объекты представляют собой сис тему только тогда, когда составляющие их элементы взаимодействуют, соотносятся друг с другом синтаксически: равноправно и соподчиненно (структурно и системно);

• и в системе языка, и в системе искусства знак связан с означае мым (предметом, денотатом), и эта связь позволяет системам быть семан тическими, смыслообразующими;

• обе системы существуют только тогда, когда находятся в пара дигматическом измерении (относятся к говорящему, слушающему, смот рящему субъекту-интерпретатору);

• базой для построения как языковой, так и изобразительной сис тем является действительность в той или иной форме;

• языковой код, приложенный к словесному искусству, и код изо бразительного искусства представляют собой особые системы, в которых на первый план выходит их самостоятельная эстетическая ценность.

Рассматривая взаимодействие и интеграцию наук (в частности лин гвистики и искусствоведения), причину сближения этих дисциплин мож но отметить в общности объекта исследования: у языка – объекта изуче ния лингвистики и искусства – объекта изучения искусствознания – обна руживаются следующие общие черты: 1) «выделимость» объекта и его элементов;

2) знаковость;

3) «языковость», т. е. черты естественного язы ка как особой знаковой системы. Наличие системы знаков сближает есте ственный язык и язык искусства, а значит, лингвистику и искусствозна ние.

Абстрактные имена в дискурсе школьников как средство отражения представлений о прецедентных именах, связанных с константами русской культуры © Г. Г. Сергеева, Интерес современной лингвистики к разносторонним проявлениям феномена языковой личности влечет за собой взаимопроникновение различных отраслей науки и преодоление границ собственно лингвистических исследований. В частности, вопрос о формировании дискурсивного мышления школьника тесно связан с проблемами лин гвокультурологии, так как одной из важнейших составляющих этого процесса является усвоение ключевых концептов национальной культу ры, ее констант. Константами русской культуры признаются «концепты, существующие постоянно или, по крайней мере, очень долгое время» [Степанов 2001:84] и отражающие общенациональные ценности, своего рода «коллективное бессознательное» современного российского обще ства» [Степанов там же: 8]. По выражению А. А. Леонтьева, «вообще процесс обучения может быть понят как процесс формирования инвари антного образа мира» [Леонтьев 1999: 273]. И поскольку образ этот национально детерминирован, ведущая роль в его формировании при надлежит обращению языковой личности в период становления к на циональным прецедентным текстам.

Существуют различные подходы к определению концепта, но каж дая из трактовок подразумевает единицу, призванную синтезировать элементы языка и культуры. «Концепт есть ментальная единица, эле мент сознания. Именно человеческое сознание играет роль посредника между культурой и языком. <…> В сознание поступает культурная информация, в нем она фильтруется, перерабатывается, систематизиру ется. Сознание же отвечает за выбор языковых средств, эксплицирую щих эту информацию в конкретной коммуникативной ситуации для реализации определенных коммуникативных целей» [Слышкин 2000:

9]. Концепт вмещает в себя культурную информацию, связанную с на циональной традицией, верованиями, законами, обычаями и передавае мую из поколения в поколение. «Концепт – это как бы сгусток культуры в сознании человека;

то, в виде чего культура входит в ментальный мир человека. <…> Концепты не только мыслятся, они переживаются. Они – предмет эмоций, симпатий и антипатий, а иногда и столкновений. Кон цепт – основная ячейка культуры в ментальном мире человека» [Степа нов там же: 43]. Объем присвоенной человеком культуры соотносится с совокупностью распредмеченных им культурных предметов. А тот факт, что концепты опредмечиваются в языке, дает основание соотно сить их структуру со структурой содержания слова. Как известно, со временное языкознание в структуре содержания слова вычленяет значе ние и смысл. Под значением слова подразумевается прежде всего его словарное толкование. Смысл включает ассоциируемые со словом в сознании говорящих представления фактического и оценочного харак тера (ассоциации и коннотации). Поскольку в структуру концепта вхо дят ассоциации, оценки, термин концепт выступает в роли синонима термина смысл. Овладение смыслом национальных культурно ценностных доминант для языковой личности в процессе становления происходит прежде всего через «распредмечивающее понимание» [Бо гин 1993: 105] национальных прецедентных текстов.

Официально санкционированный государственными социальными институтами корпус национальных прецедентных текстов, в частности текстов русской классической литературы, представлен государствен ной общеобразовательной программой, усвоение которой является не обходимым звеном процесса социализации личности. «Знание преце дентных текстов есть показатель принадлежности к данной эпохе и ее культуре, тогда как их незнание, наоборот, есть предпосылка отторжен ности от соответствующей культуры» [Караулов 2002: 216]. Прецедент ные тексты, в данном случае хрестоматийные тексты русской классики, выступают как «средства когнитивно - эмотивной и аксиологической фокусировки смысловой массы художественного теста, указывающие на глубину индивидуальной и групповой памяти» [Сорокин, Михалева 1993: 104], как единицы хранения культурной информации.

Рассмотрим вопрос о том, какие смыслы стоят за этими прецедент ными феноменами в дискурсивном мышлении подростков и какова при этом роль абстрактных имен как знаков ключевых концептов русской культуры, за которыми стоят названные феномены. Материалом иссле дования послужили данные семантического эксперимента, проведенно го в форме теста на свободную интерпретацию с учащимися 10-11 клас сов московских общеобразовательных школ. Предложенная респонден там анкета включает задания, связанные с вербальной экспликацией представлений, стоящих за прецедентными именами – символами соот ветствующих прецедентных текстов. Под символом понимается имя персонажа, «служащее не только обозначением художественного об раза, но актуализирующее у адресата и все коннотации, связанные с соответствующим прецедентным текстом» [Караулов 2002: 55]. При восприятии такого имени «актуализируется так или иначе весь преце дентный текст, т.е. приводится в состояние готовности (в меру знания его соответствующей личностью) для использования в дискурсе по разным своим параметрам – либо со стороны поставленных в нем про блем, либо со стороны своих эстетических (содержательных или фор мальных) характеристик, либо как источник определенных эмоциональ ных переживаний, либо как источник сходных ситуаций, либо как обра зец для подражания или антиобразец и т.п.» [Караулов там же: 218-219].

Прецедентные имена в роли символов соответствующих прецедентных текстов выполняют функцию единиц, отражающих категории культуры.

Подход к формулировке вопросов анкеты (например, Что имеется в виду, если о человеке говорят, что он настоящий Онегин?) базируется на методических разработках Д. Б. Гудкова, В. В. Красных и ориенти рован на выявление инварианта восприятия прецедентного имени опре деленной социальной и возрастной группой (городские подростки старшего школьного возраста).

Подавляющее большинство ответов содержит дифференциальные признаки, эксплицированные посредством прилагательного или причас тия: пассивный, уставший от всего, эгоистичный;

равнодушный, без деятельный, скучающий;

разочарованный, красивый;

разочарованный в жизни, равнодушный, талантливый, но неспособный применить та лант;

самовлюбленный, образованный, самолюбивый;

благородный, романтичный;

умный, образованный, противоречивый;

загадочный, умный, честный;

резко отличающийся от основной группы людей, об щества и т. п.

Часть ответов содержит экспликацию представлений посредством имени. Среди них - номинация лица как носителя определенных ка честв: эгоист;

денди;

щеголь;

франт;

герой-любовник;

ловелас;

дон жуан;

сердцеед;

бабник;

отшельник;

романтик;

мечтатель;

атрибу тивные синтагмы с такими именами: самовлюбленный эгоист;

совре менный, следящий за модой любимчик дам;

праздный кутила;

богатый бездельник;

лексикализованые сочетания: баловень судьбы;

белая воро на;

экспрессивно-оценочные: подлец;

негодяй;

наш человек;

просто герой!

Особый интерес вызывают ответы, представленные абстрактными именами, так как именно эта категория имен наиболее часто связана с ключевыми концептами национальной культуры. В культурном про странстве лингво-культурного сообщества и индивидуальном когнитив ном пространстве языковой личности, принадлежащей к данному сооб ществу, такие имена играют особую роль. «Все, что есть в языке, - дос тояние социума и может стать достоянием индивида, если этот индивид – личность, т.е. осознает свою причастность к культуре народа, осознает себя его частью. Абстрактные имена по структуре своей и по статусу своему делают (обеспечивают) эту причастность. Они мост между лич ностью и обществом» [Чернейко 1997 [11]: 51]. Прежде всего имеются в виду имена, обозначающие этические понятия. «В именах этических понятий, в отличие от конкретных имен, прототипы – артефакты, хотя их «сырье» принадлежит действительному материальному миру. Это поступки людей, возведенные в ранг добродетели или злодеяния. Полу чается, что этические понятия вырастают из осмысления межличност ных взаимодействий, а действия людей осмысливаются как поступки со знаком «плюс» или «минус», когда есть для этого мера – имена, вме щающие эти понятия» [Чернейко 1997 [12]: 122]. В нашем случае роль такого прототипа выполняет денотат прецедентного имени – соответст вующий художественный образ (литературный персонаж).

Результаты эксперимента показывают, что количественный показа тель ответов, в которых представления эксплицированы посредством абстрактных имен, стабилен – по каждому из прецедентных имен в списке он составляет 5-6% от общего числа. В чем состоит отличие этих ответов от других? Представления, стоящие за прецедентными имена ми, выступают в них «как эталонное воплощение абстракций» [Гудков 1999: 108]. Происходит апелляция к эталону, «представляющему собой «крайнюю точку» на шкале оценки, наиболее полно воплощающему то или иное качество» [Гудков 2003: 157]. Можно сказать, что это ответы на иной вопрос, а именно: Что символизирует данное имя?

Приведем примеры наиболее показательных в этом отношении от ветов: символ безмолвия (Молчалин);

воплощение женственности, луч ших душевных качеств (Татьяна);

воплощение жадности и расчетли вости (Плюшкин);

символ авторитарной и тоталитарной власти (Ка баниха);

олицетворение естественности, непосредственности, необы чайной живости (Наташа Ростова).

Именно в таких ответах особенно убедительно подтверждается тот факт, что прецедентное имя может являться не только способом указа ния на соответствующий прецедентный текст, но и символом опреде ленных черт характера (модели поведения). Ассоциативный тезаурус русского языка [АТРЯ 1996] фиксирует такие апперцепции в ассоциа тивно-вербальной сети носителей языка, выражающиеся в парах стимул – реакция: лень – Обломов;

скупость – Плюшкин;

сострадание – Соня Мармеладова;

вранье – Хлестакова и др. Понятия, выраженные абст рактными именами, в ассоциативном поле наполняются экстенсиональ но, путем указания на конкретные денотаты (художественные образы), выполняющие роль эталонного воплощения данного понятия. Преце дентное имя выступает в качестве знака прецедентной ситуации, «ока зываясь в теснейшем взаимодействии с соответствующим АИ, как и оно указывая на определенный концепт, являя пример тех лиц, чьи поступки «возведены в ранг добродетели или злодеяния» [Гудков 2003: 180].

По всей вероятности, денотаты именно тех прецедентных имен, которые показали в ответах респондентов более высокий процент ис пользования абстрактных именований, наиболее полно представляют собой определенную модель поведения. Приведем отдельные примеры лексических рядов из материалов проведенного исследования с указа нием на процентное содержание ответов данной категории:

Митрофанушка (8%) – лень, глупость;

неграмотность, лень;

лень, невежество;

необразованность, лень, тупость, невежество;

глупость, лень, ограниченность.

Плюшкин (8%) – скупость;

чрезмерное накопительство, лицеме рие;

жадность;

ненасытность;

жестокость (люди мрут как мухи).

Коробочка (8%) – накопительство ненужных вещей;

скупость, со бирательство;

бережливость, принимающие крайние формы;

недале кость, хозяйственность.

Катерина (8%) – чистота, доброта, любовь;

любовь, нежность, искренность;

любовь, доброта;

совестливость, благородство, нравст венная чистота;

правда, совесть, чистая душа;

богобоязненность, совестливость, честность;

протест против общества, самопожерт вование.

Болконский (8%) – ум, гордость, жажда славы и жертвы, некото рый эгоизм;

тщеславие, усталость, непонимание смысла жизни;

сила воли, самоконтроль, ум;

личный эгоизм в сочетании с самоотвержен ностью;

развитое чувство долга;

ум, гордость;

красота, гордость, великодушие;

патриотизм, жажда славы.

Обломов (9%) – лень, мечтательность;

бездеятельность, вечное откладывание на потом;

лень физическая и духовная;

пассивность, отсутствие желания к чему-либо;

лень, отрешенность;

правдивость;

«голубиная» нежность, наивность.

Кутузов (11%) – ответственность, патриотизм;

верность роди не, чувство долга;

старческая мудрость;

талант и мудрость;

муд рость полководца;

патриотизм, смелость;

ум, талант, храбрость.

Наполеон (14%) – тщеславие и лицемерие;

эгоизм и самовлюблен ность;

сила, надуманность, маска;

безразличие к другим людям;

лице мерие, самовлюбленность, жестокость;

эгоистические взгляды, мания величия;

тщеславие и гордость;

тщеславное величие, авантюризм.

Наташа Ростова (15%) – красота, наивность;

чистота, неж ность, любовь;

наивность, доброта;

естественность, доброта, жиз нерадостность, простота;

источник детской радости и веселости;

непосредственность, жизнерадостность;

детскость;

чистота, жи вость;

легкомыслие, веселость, человек чувства;

вера в чистую любовь;

цельность характера;

познание, молодость;

становление женщины;

счастье семейное.

При всем различии представлений, актуализируемых прецедент ным именем, можно отметить, что в каждой группе ответов присутству ет доминирующий признак (или признаки), эксплицированный посред ством абстрактного имени: невежество;

жадность;

накопительство;

любовь, совестливость;

ум, гордость;

лень;

мудрость;

тщеславие.

Имя Наташа Ростова, инициировавшее наиболее частое исполь зование абстрактных имен, имеет более многокомпонентную структуру, в которой сложнее вычленить доминанту. Это имя значительно чаще других эксплицировано вербальной единицей идеал (идеал;

идеал жен щины;

настоящий идеал;

идеал Толстого;

чудо, а не девушка, просто идеал): такие ответы составляют 8% от общего числа. Можно предпо ложить, что именно потенциальная множественность личностных смы слов, стоящих за понятием идеал, определяет специфику структуры данного прецедентного имени, а именно более широкий спектр его дифференциальных признаков по сравнению с другими именами. Одна ко признаки эти близки в смысловом и оценочном отношении.

Таким образом, абстрактные имена в роли составляющих структу ры прецедентного имени фактически являются средством вербальной экспликации национально детерминированных инвариантов представ лений, стоящих за соответствующими именами. Данные инварианты в минимизированном, редуцированном виде хранятся в когнитивной базе, составляя ядро знаний и представлений, общих для большинства пред ставителей русского лингво-культурного сообщества.

Следует заметить, что вероятность использования абстрактных имен в данной функции существенно снижается, если прецедентное имя вызывает значительные противоречия в оценке своего денотата. Самый низкий показатель из 25 имен в списке выявлен в отношении имени Чичиков (3% от общего числа). Получены следующие ответы: обман, алчность;

изобретательность, дар убеждения;

предприимчивость, мошенничество. Анализ структуры данного имени показывает, что подобное соотношение положительной, отрицательной и противоречи вой оценки сохраняется среди всех ее составляющих. Под влиянием экстралингвистических факторов имя Чичиков вопреки традиционным интерпретациям соответствующего прецедентного текста все реже ак туализирует отрицательные коннотации. Материалы исследования по зволяют сделать вывод, что причиной этого является изменение статуса понятия предприимчивость в ценностной шкале русского лингво культурного сообщества. Чичиков перестал символизировать однознач но отрицательного героя. Школьников более не убеждают даже столь эмоциональные строки: «С гениальной художественной прозорливо стью Гоголь показал <…> ту страшную угрозу, которую нес народу мир Чичиковых, мир капиталистического хищничества» [Как написать со чинение? Справочник школьника 1997: 159]. Чичиков, конечно же, не стал героем нашего времени (таков один из ответов), но и на роль анти образца, эталонного воплощения каких-либо отрицательных качеств, означаемых абстрактными именами, претендует все менее, что и под тверждается данными эксперимента.

При истолковании прецедентных имен, вызывающих отрицатель ные коннотации, чаще всего школьники использовали следующие абст рактные имена: жадность, лень, обман, эгоизм, лицемерие. Положи тельные характеристики эксплицированы именами: любовь, ум, чисто та, доброта, искренность, благородство. Таким образом, эти имена занимают одно из центральных мест не только в культурном простран стве сообщества, но и в индивидуальном когнитивном пространстве языковой личности подросткового возраста. «Ядерное положение в коллективном языковом сознании ЛКС и в коллективном бессознатель ном этого сообщества» [Гудков 2003: 179] является основой системы взаимосвязей и взаимовлияния между прецедентными и абстрактными именами, выполняющими роль единиц хранения национальной куль турной памяти.

Лит е р а т у р а [1] Ассоциативный тезаурус русского языка: Русский ассоциативный словарь. Кн. 1-4. // Караулов Ю. Н., Сорокин Ю. А., Тарасов Е. Ф., Уфимцева Н. В., Черкасова Г. А.. М., 1994, 1996.

[2] Богин Г. И. Субстанциональная сторона понимания текста. Тверь, 1997.

[3] Гудков Д. Б. Прецедентное имя и проблемы прецедентности. М., 1999.

[4] Гудков Д. Б. Теория и практика межкультурной коммуникации. М., 2003.

[5] Караулов Ю. Н. Русский язык и языковая личность. М., 2002.

[6] Леонтьев А. А. Основы психолингвистики. М., 1999.

[7] Машинский С. О. Художественный мир Гоголя (о Чичикове) // Как написать сочине ние. Справочник школьника. М., 1997.

[8] Слышкин Г. Г. От текста к символу. М.,2002.

[9] Сорокин Ю. А., Михалева И. М. Прецедентный текст как способ фиксации языкового сознания // Язык и сознание: парадоксальная рациональность. М., 1993.

[10] Степанов Ю. С. Константы. Словарь русской культуры: Опыт исследования. М., 1997.

[11] Чернейко Л. О. Абстрактное имя и система понятий языковой личности // Язык, сознание, коммуникация. Вып.1. М.,1997.

[12] Чернейко Л. О. Лингво-философский анализ абстрактного имени М., 1997.

Стереотипы как результат когнитивной деятельности человека.

Стереотип России и русских в англоязычных СМИ © Н. Г. Табалова, Одним из основных признаков социализации человека, группы, сообщества, нации является их личностная, групповая, и т.д. идентич ность (отнесения себя к какой-либо группой, сообществом), которая формируется в результате социализации и формирования культуры. В современной науке существует множество различных трактовок поня тия «идентификация», но основной является понимание ее как «процес са перенесения индивидом на самого себя качеств и особенностей его внешнего окружения, стремление актуализировать в своей личности такие черты, которые имеют важное и жизненно необходимое значение в данных условиях. Идентификация служит основой процесса подража ния, т.е. не насильственного, а свободного выбора человеком тех ка честв, умений и ценностей, какими он хотел бы обладать» [5: 131].

Выделяют несколько уровней идентичности в зависимости от субъекта идентификации (или объекта, если он идентифицируется кем либо). Первый уровень – личностно-психологический – осознание чело веком того, кем он является («кто есть Я»). Второй уровень – социаль но-психологический, когда представления о себе формируются как про изводные от осознания человеком своей причастности к определенной группе людей.

Разновидностью социально–психологической идентичности явля ется этносоциологическая (национальная) идентичность – осознание личностью своей принадлежности к определенной нации. Она удовле творяет, с одной стороны, потребность в самобытности и независимости от других людей, с другой – потребность в принадлежности к группе и защите. Результатом процесса идентичности является появление соци альных стереотипов. Причем они могут возникнуть как в результате самоидентификации и самокатегоризации самой нации, так и в резуль тате ее стереотипизации какой-либо другой нацией. И что самое глав ное, социальные стереотипы в этих случаях могут быть в большей или меньшей степени различными. Это происходит из-за того, что в обоих случаях на первый план могут выходить разные особенности нации, стереотипы ее поведения, а также может отличаться количественное и качественное знание о нации.

Культурная ценность национальной идентичности очень высока, так как дает возможность самореализации личности, бльшую, чем любые другие социальные группы. В большинстве случаев националь ная идентификация происходит на основе подражания, когда индивид осознанно или неосознанно копирует стереотипы поведения и мышле ния той этнической общности, в которой он воспитывается и живет. В свою очередь, эти стереотипы поведения и мышления будут проявлять ся, опять же осознанно или неосознанно, в его поведении и реакции на все происходящие в мире. Заложенные в сознание с самого детства, эти стереотипы в последующем будут оказывать большое влияние на дейст вия человека в той или иной ситуации, на характер его общения с пред ставителями других групп, на способ видения мира в целом. Все это найдет выражение в различных видах деятельности индивида.

Нас, естественно, прежде всего интересует языковая деятельность человека, его речь. Ведь именно в речи часто проявляются неосознан ные мотивы поведения и стереотипы мышления. Различные языковые средства, такие как метафоры, сравнения и др. как ничто другое отра жают сознание индивида, его видение действительности, отношение к ней, часто не до конца осознаваемое. Хотя неосознанность и спонтан ность – это скорее характеристики разговорной, или неподготовленной речи, но и подготовленная речь, к каковой относятся и публикации в СМИ, которые являются предметом нашего исследования, могут и час то содержат те подсознательные элементы нашей картины мира, кото рые выражаются в языке.

Но язык не только отражает наше сознание и то, как мы воспри нимаем реальность, язык также способен творить реальность. Рассказы вая о событиях, фактах, давая им свою оценку, интерпретацию, мы формируем более или менее устойчивые образы, как в своем сознании, так и в сознании тех людей, которым мы адресуем наши речи и выска зывания.

В этой связи необходимо отметить такую особенность человече ского сознания, как стремление воспринять, осознать и объяснить новые идеи, понятия, процессы, часто имеющие абстрактный характер, через уже знакомые образы и понятия, ставшие обыденными и понятными и, следовательно, легко анализируемыми, разлагаемыми на составляющие и «собираемыми» обратно. Кроме того, мы часто склонны «образно» говорить о вполне обыденных и понятных вещах с той целью, чтобы сделать наши суждения и оценки более убедительными, тем самым реализуя не только информационную, но и эмфатическую функцию нашей речи.

Таким образом, данная особенность нашего сознания учитывается во всех сферах общения, как при обсуждении и разъяснении серьезных общественных и политических вопросов, так и в разговорах на повсе дневные темы.

С другой стороны, анализ того, как те или иные ситуации, собы тия, факты представляются разными людьми или группами, может по мочь в объяснении поступков, реакций этих людей и групп, а также предвидеть, угадать их действия и реакции в будущем.

Блестящим примером такого анализа является книга Джоржа Ла коффа «Моральная политика» [9], в которой автор дает подробный ана лиз двух систем морали, являющихся основой двух различных мировоз зрений, на которых, в свою очередь, стоит американское общество. Ведь для того, чтобы быть понятыми, а самое главное принятыми обществом, нужно разделять принятые в этом обществе моральные установки и ценности.

Размышляя над тем, что же объединяет моральные приоритеты тех и других, Дж. Лакофф приходит к выводу, что существует некая общая идея, которая заставляет консерваторов выбирать один набор метафорических предпочтений, рассуждая о морали, а либералов дру гой. И этой общей, объединяющей идеей является семья. Проводя даль нейший концептуальный анализ, исследователь приходит к выводу, что в политическом мировоззрении либералов и консерваторов глубоко укоренились две модели семьи: это «Мораль Строгого Родителя» (“Strict Father Morality”), исповедуемая консерваторами, и «Мораль Заботливого Родителя» (“Nurturant Parent Morality”), которая является основой мировоззрения либералов. Различные ценностно-моральные векторы этих двух мировоззрений являются причиной непонимания взглядов, действий, аргументов представителей двух доминирующих в стране политических лагерей. Более того, различные моральные уста новки в частности и мировоззрение в целом являются причиной того, что консерваторы и либералы, говоря на одном и том же языке – анг лийском, вместе с тем говорят на разных понятийных языках, вследст вие чего не понимают друг друга и, более того, не усматривают никако го здравого смысла в действиях оппонента и считают их (действия) противоречащими их же принципам и установкам. Вследствие этого, говоря об одном и том же, консерваторы и либералы приходят к раз личным умозаключениям. Имеет смысл привести несколько примеров из данной книги.

Например, либералам кажется абсолютно алогичным и противо речивым тот факт, что консерваторы выступают против абортов, спасая, таким образом, жизнь еще не родившихся детей;

и в тоже время они выступают против социальных программ, направленных на то, чтобы помогать малоимущим и так называемым неблагополучным семьям и призывают сократить количество таких программ. Противоречием ли бералы считают то, что консерваторы, защищая право человека на жизнь, хотят сохранить ее тем детям, чьи родители не хотят их рожде ния, но в то же время не стремятся обеспечить это право тем детям, родители которых хотят их рождения. А консерваторы не видят здесь никакого противоречия.

Еще один пример. Консерваторы выступают за увеличение бюд жета на содержание армии и тюрем, так как считают, что эти государст венные институты обеспечивают безопасность, и в то же время высту пают за сокращение контрольных государственных органов, действие которых направлено на защиту общественных интересов, считая, что они выполняют функцию вмешательства, а не защиты. Это и многое другое кажется либералам нелогичным и противоречивым.

В свою очередь, для консерваторов существует не меньше таких концептуальных загадок в действиях и заявлениях либералов. Так, на пример, либералы заявляют, что они за свободный труд, и в тоже время поддерживают ограничения по окружающей среде, которые препятст вуют развитию бизнеса и тем самым сокращают рабочие места. Либера лы выступают за развитие, расширение экономики и в то же время го лосуют за законы, направленные на регулирование предпринимательст ва, что для консерваторов равносильно препятствованию развития по следнего. Либералы провозглашают, что каждый американец должен иметь возможность достичь «Американской мечты» и в то же время карают финансовый успех, голосуя за прогрессивный подоходный на лог. Находя все это нелогичным, консерваторы обвиняют либералов в непоследовательности и неясности их политического курса. Либералы же не видят в этом никакого противоречия.

Таких примеров взаимного непонимания можно привести много.

Причина же всех их кроется в том, что одним и тем же моральным принципам, которые лежат в основе двух мировоззрений, придаются противоположные приоритеты. В результате одна концептуальная ме тафора, используемая и консерваторами и либералами, а именно «стра на – это большая семья», где роль родителя играет правительство, и этот «семейный уклад» основан на определенных моральных устоях (зако нах), обыгрывается с совершенно противоположных сторон и придает действиям и высказываниям представителей того и другого политиче ского лагеря противоположную направленность.

Вообще, концептуальные, или когнитивные, метафоры помогают многое прояснить и понять. Во времена перестройки, трансформации какой-либо социальной группы или всего общества в целом, когда цели кажутся неясными, и отсутствуют явные объединяющие общество идеи, анализ того, как и что мы говорим, может помочь нам разобраться в своих действиях и реакциях на происходящее, объяснить его, а так же прояснить цель, к которой мы движемся и предсказать тот результат, к которому мы можем прийти.

Интересным примером такого когнитивного анализа, но уже рос сийской действительности, является монография А.П.Чудинова «Россия в метафорическом зеркале: когнитивное исследование политической метафоры» [7]. В этой работе автор проводит подробный когнитивный анализ политического дискурса России, относящегося к периоду 1991 – 2000 гг. Автор рассматривает когнитивную метафору как особую форму мышления, как важное средство воздействия на интеллект, чувства и волю адресата. Таким образом, анализ метафорических образов – это способ изучения ментальных процессов и постижения индивидуально го, группового (партийного, классового и др.) и национального само сознания.

Как справедливо утверждает автор, создаваемая человеком карти на политического мира изначально антропоцентрична: этот мир строит ся разумом человека, который концептуализирует политические реалии, опираясь на свои представления о соотношении индивида и мира. Ме тафора реализует представления о человеке как о центре мира.

В данной работе А.П.Чудинов представляет четыре основных раз ряда моделей русской политической метафоры. В каждом из этих разря дов рассматривается несколько наиболее типичных моделей. Так, поли тическая жизнь России рассматривается через антропоморфную мета фору, источником которой является субсфера «Человек»;

метафору природы, строящуюся на основе сравнения политической жизни обще ства с явлениями, предметами и процессами в природе;

социальную метафору, основанную на таких сферах деятельности, как «Театр», «Война», «Игра и спорт» и др.;

а также через артефактную метафору, базирующуюся на сравнении с предметами, созданными руками челове ка («Дом (здание)», «Механизм»).

Важно указать на одну особенность, которую подчеркивает автор, а именно: в основе каждой понятийной сферы лежит концептуализация человеком себя и мира в процессе когнитивной деятельности. Домены (ментальные пространства, образующие тот фон, из которого выделя ются концепты) и сами концепты отражают не научную картину мира, а обыденные («наивные») представления человека о мире, которые, как утверждает Ю.Д.Апресян, «отнюдь не примитивны, а во многом не менее сложны и интересны, чем научные» [1: 39].

Нам представляется целесообразным привести пример аналитиче ского разбора, проведенного А.П.Чудиновым, являющегося прекрасным примером анализа когнитивной метафоры и отвечающего методологи ческим правилам и требованиям лингвистической и когнитивной науки.

В качестве примера возьмем субсферу «Социум». На ее основе ав тор выделяет криминальную метафору, милитарную метафору, теат ральную метафору и спортивную(игровую) метафору.

Представим анализ военной метафоры. В свое время Дж. Лакофф и М.Джонсон доказали значимость метафоры «Спор – это война» для американского общества [6,8]. Если применить данную метафору к современной российской действительности, то получится формула «Россия – это война». И действительно, в последнее десятилетие 20в.

российскую действительность характеризовали как непрекращающуюся войну, и в представлениях многих Россия того периода – это милитари зированное общество, в котором идет постоянная борьба интересов различных политических групп. Так сложилась российская история, что на судьбу едва ли не каждого поколения приходилась война. Поэтому военная лексика – один из основных источников метафоризации рос сийской речевой действительности.

Так, военная метафора – явный признак отечественного социаль ного дискурса (и, в частности, текстов политического и пропагандист ского характера) едва ли не всего советского периода истории России.

Так, мы хорошо помним такой советский лозунг, как «Борьба за уро жай», при этом мало кто задавал вопрос: «А с кем же мы в данном слу чае боремся?». Занимаясь вполне мирной деятельностью, мы не учились новым способам производства, не приобретали новые навыки и методы, а «брали на вооружение новый метод», не собирались с силами, а «мо билизовывали свои силы». И на этом было построено все массовое соз нание советских людей: милитарная метафора определяла настроения людей, настойчиво насаждала образ врага, «мобилизуя» всю страну для борьбы с этим врагом, в образе которого часто выступал западный мир, причем образ этот нередко сознательно искажался или вовсе ложно создавался. Таким образом, советская государственная машина отвлека ла народ от истинных проблем внутри страны (что, кстати, во многом свойственно и другим странам).

Говоря о современной России, следует подчеркнуть то, что мы уже отмечали выше, а именно: концептуализация ее с помощью воен ной метафоры – это широко встречающееся явление. В данной ситуации теоретически существенно то, что в соответствии с представлениями когнитивной семантики метафорическое моделирование – это отра жающее национальное сознание средство постижения, рубрикации, представления и оценки какого-то фрагмента действительности при помощи относящихся к совершенно иной понятийной сфере сценариев, фреймов и слотов. Милитарная метафора навязывает обществу кон фронтационные модели поведения, стереотипы решения проблем, огра ничивает поиск альтернативных, мирных способов решения проблем. И действительно, мы часто вспоминаем поговорку «На войне как на вой не» говоря о проблемах на работе, о взаимоотношениях с коллегами, вообще о проблемах наших будней.

Примечательно, что в течение последнего десятилетия 20 века российские политики по крайней мере четыре раза переходили от войны в полемике к настоящим военным действиям. Там, где слова уже не помогали, переходили к использованию военной силы, при этом реаль ным военным действиям всегда предшествовала информационная вой на, которую можно рассматривать как способ подготовки массового сознания к необходимости начала военных действий. Недаром обсуж дение проблемы информационных войн в современной России является очень распространенным в специальной литературе [2,3,4].

При детальном анализе милитарной метафоры в описании Рос сийской действительности выделяются следующие фреймы и состав ляющие их слоты:

1. Фрейм «Война и ее разновидности»:

Пока, похоже, мы проигрываем информационную войну. Никак не можем доказать миру, что наши действия в Чечне законны и справедливы. (цит. По А.Чудинову) Демократы убедились, что междоусобицы контрпродуктивны для оппозиции. (цит. По А.Чудинову) 2. Фрейм «Организация военной службы» представлен не сколькими слотами, например:

Слот 2.1 Специализация воинов И придется Голубицкому вести свои боеспособные кадры в ряды «Единства». Причем в самом начале колонны. Ну не в партизаны же подастся областной министр со своими дру жинами. (цит. По А.Чудинову) Слот 2.2. Воинские подразделения По словам С.Шойгу, фракция «Единство» в Думе – это не выс ший орган движения, а его отряд, десант в Думе.

3. Фрейм «Военные действия и вооружение» состоит из, на пример, таких слотов:

Слот 3.1. Военные действия 1. Идет третья мировая война. Мы готовы рисковать собой и идти в штыковую.

2. Дальше – неизбежное банкротство, если страна не сумеет совершить прорыв к эффективной рыночной экономике Слот 3.2 Виды вооружения и его использование 1.Переизбыток президентской власти – это мина замедленного действия.

4. Фрейм «Начало войны и ее итоги», который состоит из та ких слотов, как например:

Слот 4.1. Начало и завершение военных действий В течение 10 лет Ельцин непрерывно капитулировал перед ук раинскими президентами.

5. Фрейм «Воинские символы и атрибуты»:

В такой обстановке трудно пройти в Думу торжественным маршем: парад победителей состоится в начале января.

6. Фрейм «Ранение, выздоровление и смерть», построенный на таких слотах, как:

Слот 6.1. Ранение и смерть 1. «Такое впечатление, что Вас когда-то это событие рани ло?» – «Было ранение, была ампутация. Фантомные боли ос тались до сих пор».

На основании данных материалов автор делает вывод о том, что в сознании наших современников присутствуют сильные векторы тре вожности, опасности и агрессивности, а также традиционные для рус ской ментальности предрасположенность к сильным чувствам и реши тельным действиям. Приведенный выше анализ является прекрасным примером методологически правильного и последовательного анализа когнитивной метафоры.

Возвращаясь к основному предмету нашего рассмотрения, необ ходимо ответить на вопрос, являются ли когнитивные метафоры средст вом выражения стереотипов сознания, в каких отношениях и в какой зависимости друг от друга они находятся.

Нам кажется, что когнитивные метафоры являются одним из средств выражения социальных стереотипов наряду с такими лингвис тическими явлениями как фразеологические обороты, клише, эвфемиз мы, эпитеты, метафоры, сравнения, аллюзии, синтаксические конст рукции и морфологические схемы словообразования. Ведь мы говорим о тех социальных стереотипах, которые выражаются не в прямой форме, а о скрытых стереотипах, завуалированных в тексте. Их цель – повлиять на сознание людей, сформировать определенное общественное мнение о каком-либо объекте или явлении, данные стереотипы не могут лежать на поверхности и быть прямо выраженными, как, например: Все южане – темпераментны. Если данные стереотипы просто констатируют об щеизвестные истины и не имеют какого-либо сложного, развернутого содержания, то стереотипы, о которых говорим мы, имеют достаточно сложную внутреннюю структуру, вызывающую множество ассоциатив ных связей. Кроме того, уже существующие стереотипные ситуации могут в большей или меньшей степени предсказывать или предполагать ход развития событий в ситуации со схожим сценарием. В данном слу чае речь идет о создании определенного общественного мнения, иногда намеренного построения хода развития событий.

Интересным примером такого феномена является статья в журна ле “The Economist” от 26 апреля 2003 года. Во многом тематика и ос новной смысл статьи задается уже самим заголовком: China’s Chernobyl? Авторы статьи сравнивают две ситуации – взрыв эпидемии атипичной пневмонии в Китае в апреле 2003 года и аварией на Черно быльской АЭС в апреле 1986 года. Далее строится такая последователь ность событий: взрыв на Чернобыльской АЭС, случившийся через год после прихода Михаила Горбачева к власти, не мог быть скрыт из-за масштабов катастрофы и советским властям пришлось признать про изошедшее. Это послужило, по мнению авторов, импульсом для начала «перестройки» - политики открытости и гласности. Дальше возникла следующая цепная реакция: крушение «Советской Империи» в виде социалистического блока стран Варшавского договора, затем крушение самого Советского Союза и коммунистической партии. Таким образом, ситуация «Чернобыльская катастрофа» имеет такой сценарий, который авторы статьи и пытаются переложить на ситуацию с эпидемией ати пичной пневмонии в Китае. Это можно интерпретировать просто как наглядный пример работы нашего сознания, а можно рассматривать и как попытку сформировать определенное общественное мнение и по влиять на дальнейший ход развития событий.

Возвращаясь к тематике нашей статьи, возникает вопрос: а какой же стереотип России в англоязычных СМИ создается сейчас, каковы мы в их представлении?

Помня о характере стереотипов, исследуемых нами, целесообраз но идти от анализа форм и средств их выражения к непосредственному содержанию.

При этом важно подчеркнуть тот момент, что бытовой (или на циональный) стереотип России и русских существенно отличается от социально-политического стереотипа. Это объясняется тем, что первый создается в определенной степени стихийно, бессознательно, без какой либо определенной цели, на основе многовекового опыта общения и контактов, на основе произведений искусства и, таким образом, являет ся продуктом истории, оставаясь в большей или меньшей степени неиз менным. В определенном отношении правильным будет сказать, что, создаваясь, они не имели цели влиять на сознание людей.

Так, в том, что касается национального стереотипа русских, мож но отметить, что он в большой степени строится вокруг концепта «ду ша», который по праву считается основообразующим концептом рус ского национального характера. Изучению этого концепта посвящено уже достаточное количество филолого-культурологических работ, по этому мы не ставим своей задачей филологический анализ данного яв ления. Но хочется привести как пример филологических наблюдений статью русиста и переводчика из США Мишель Берди (Michele A.

Berdy), которая называется “The Mystery of the Russian Soul”, опублико ванную в газете The Moscow Times:

The Russian soul is a mystery indeed. You start with a few soulful ex pressions of love and intimacy, and before you know it, you've moved into the realm of economics and murder.

That is to say, душа (soul) has many shadings of meaning and is the source of a great many idiomatic expressions. When you love someone profoundly, you can say: Я любила его душой и телом. (I loved him body and soul.) When you want to express your heartfelt generosity, you can say, Ешь сколько душе угодно. (Eat to your heart's content, literally, eat as much as your soul wishes.) Душа can also be a stand-in for "conscience": Я покривила душой (I went against my conscience, or I went against my heart.) If you are feeling anxious and ill at ease, you can say, У меня на душе кошки скребут, literally, "cats are scratching at my soul." And if you are terrified, you can say, Душа в пят ки ушла! Out of fear, the soul departs the body through its homophone: The ex pression is literally "my soul left my body through the soles of my feet." In English we usually say, "I was scared to death!" or "I was scared stiff!" When you want to describe a tear-jerker, "a weepie," or "a three hankie movie," you call it душещипательный фильм. When something is heartrending, in Russian it's "душераздирающий" as in the phrase, Их прощание было душераздирающим. (Their parting was heartrending;

their parting tore at my heartstrings.) Someone who is mentally ill in Russian is ду шевнобольной, literally, "ailing in his soul," which has always seemed to me to be a profound and compassionate way to describe a troubled individual. How ever, when you say, болит душа, (literally "my soul aches"), you mean that you are very disturbed by something, or, with the phrase болит душа за него, you feel deep compassion ("my heart goes out to him").

Душа also means "a soul" in the sense of "a living being." Там не было ни живой души. (There wasn't a soul there.) It can also be used in the economic sense of "per head" or "per capita": Доходы на душу населения растут. (Per capita income is growing). In the old days, before the great emancipation, душа could also refer to a serf. Gogol's Мёртвые Души (Dead Souls) re ferred to a good old Russian scam of buying up dead serfs and somehow making a profit on the deal. (And once again I maintain that you needn't blame the Wicked West for post-Soviet scams and cons;

all you have to do is open a few Russian classics to see where people got their ideas.) If we go back even further in time, to when the Russian language was be ing codified, душа and дух (spirit) were one word that conveyed the sense of "spirit," "breath," or "life's breath." Over time, many concepts of breathing evolved along the дул: line, but some still remain in the душа branch. Ду шить is "to strangle" (to squeeze the breath out of someone), although it can also be translated as "smother" in the lovely phrase Он душил меня в объяти ях. (Не smothered me with hugs.) Or it can have a more sinister meaning in the phrase Его душил гнев (he was choked with rage).

Perfume in Russian is духи, but to wear perfume is душиться. Моя мать всегда душилась духами "Красная Москва." (My mother always wore Red Moscow perfume.) Душно means "stifling" or "stuffy" (i.e., when you can't breathe): В трамвае было так душно, что я чуть не упала в обморок. (It was so stuffy in the tram, I almost fainted.) Душок can be a bad smell or a "tinge" of something in the figurative sense: Он пишет для газеты с правым душком. (Не writes for a right-wing newspaper.) Jumping from love to serfs to economics to asphyxiation can be wearying to us poor foreign souls, trying to make sense of Russia and Russians. Whenever you are totally at a loss, you can always say, Это загадка русской души! (It's the mystery of the Russian soul.) Michele A. Berdy is a Moscow-based translator.

(The Moscow Times, August 15, 2003) В отличие от национальных или бытовых стереотипов, стереоти пы, рассматриваемые нами, создаются вполне сознательно и с вполне конкретной целью – влиять на восприятие людей, стимулировать опре деленные действия, реакции и поведение. И точно так же, как может измениться политическая ситуация, так и стереотипы меняются в зави симости от конкретных политических целей. А так как стереотипы во обще трудно поддаются изменениям и отстают от жизни, то новому наполнению часто приходится «уживаться» со старым.

Вот как характеризует стереотипы журналист газеты The Moscow Times Роберт Прокоуп в статье о России и русских, рассуждая на тему отношений между Великорбританией и Россией:

If national stereotypes about the Russians are widespread and generally misguided, then those that have grown up around the English are no less persistent and pernicious.

Cold, stuck-up and distant are just a few of the adjectives that crop up – all the things that national mythology tells us the Russians are not. And yet the relationship between England and Russia is both longstanding and intimate.

The Moscow Times. April 9, Существительные “widespread”, “misguided”, “persistent” and “per nicious” передают основные характеристики стереотипов. Кроме того, как показывает данный пример, социальные стереотипы - это экспли цитное перечисление особенностей национального характера того или иного народа, выражаемых набором атрибутов.

Что касается стереотипа России, создаваемого журналистами и политиками, то здесь действуют уже другие законы. Его основные от личия состоят в том, что, во-первых, он создается намеренно с опреде ленной целью, а во-вторых, он гораздо сложнее по форме выражения и по содержанию. Анализ публицистического материала показывает, что в данном случае невозможно выделить какую-либо одну концептуаль ную структуру, на основе которой строится стереотип. Стереотип Рос сии, создаваемый зарубежными СМИ, отличается сложной многоуров невой структурой, он развивается более динамично, чем нациально культурный стереотип, так как он, во-первых, создается сознательно, под влиянием существующей ситуации в мире, так и под влиянием целей и потребностей тех социальных и политических групп, которые участвуют в создании этого стереотипа. Кроме того, действия и выска зывания наших общественных и политических деятелей также вносят коррективы в этот процесс, выдвигая на первый план те или иные эле менты образа.

В современном стереотипе России можно выделить сразу не сколько когнитивных метафор, играющих примерно одинаковую роль в создании стереотипа. В разные периоды истории та или иная метафора выходит на передний план.

Так, в публикациях в западной прессе о России все еще активно эксплуатируется военная (или милитарная) метафора. Отчасти это объ ясняется общей историей России, на судьбу которой, как уже отмеча лось, выпало немало войн. Но помимо этого, данное обстоятельство можно рассматривать как наследство, доставшееся нам от советского прошлого, когда Советский Союз во всем несоциалистическом мире представлялся как «Империя Зла», страна «коммунистической диктату ры» и тому подобное. Помимо этого, на протяжении всей истории Рос сия была и остается крупнейшей военной державой, что не может не отразиться на ее восприятии как самими гражданами России, так и ос тальным миром. Как результат мы имеем проявления лингвистического выражения такой категоризации. Политики, социальные группы не дис кутируют, а воюют, атакуя своих оппонентов (противников) и защища ясь, обороняясь, поскольку являются при этом не оппонентами, а со перниками и даже врагами:

1. There is much less doubt about his (Vladimir Gusinsky’s – прим.

автора) political enemies – such as Russia’s president – Vladimir Putin.

(The Economist, 2000) 2. Virtually every major strand of Putin’s reform agenda faces powerful opposition from entrenched interests, not least the state bureaucracy it self. (The Observer, 2003) 3. Yet there are limits on the extent to which a leader, even one as domi nant as Putin, can govern by command. (The Guardian, 2003) 4. On the first anniversary of his election, Putin told a group of journalists that the biggest lesson he had learned was that “it is very hard to fight with the bureaucracy”. (The Observer, 2000) Стоит также отметить, что в сознании российских властей на метился некоторый поворот. Если несколько лет назад в сложившейся на тот момент ситуации и согласно настроениям в стране властям было выгодно представлять Россию воюющей страной как внутри (Чеченская война), так и с внешним миром (ситуация с бомбардировками Югосла вии силами НАТО), то сейчас Россия усердно пытается по-другому позиционировать себя в мире: не как оппонента Запада, а как его воз можного партнера и стратегического союзника. Естественно, что в та кой ситуации никакая война, пусть даже и внутри страны неприемлема.

Исходя из этого и осознавая значительную роль данного фактора в соз дании нового имиджа, войну в Чечне сначала переименовали более мягким выражением «военная кампания», а потом стали ссылаться на нее как на «антитеррористическую кампанию», что, по сути, является не ничем иным, как эвфемизмом.

Кроме военной метафоры, Россию по-прежнему часто представ ляют через морбиальную метафору, сравнивая ее с больным организ мом:

5. After Russia`s spectacular default and devaluation in 1998, the idea that local financial markets might recover seemed wildly optimistic. (The Economist, 2002) 6. In Russia the banks are puny, badly regulated, and plagued by state interference. (The Economist, 2002) 7. Under a reform strongly backed by President Vladimir Putin, house holds now cough up 60% of running costs. (The Economist, 2002).

8. And it was that paralysis that accelerated the collapse of the whole fi nance system. (The Moscow Times, 2003) 9. Probably it would be a drastic medicine but it seems to be the only one to help this much neglected disease of the Russian political system – cor ruption. (The Moscow Times, 2003) Однако стоит отметить, что за последние два года вектор этой ме тафоры повернулся в сторону «выздоровления»: Россия уже не смер тельно больной организм, а выздоравливающий пациент, который на чинает выздоравливать и идет вперед.

Интересно отметить, что кроме морбиальной и военной метафор, часто используемых в создании образа России, в публицистике появи лась новая для России метафора «Россия – игорный дом». Подобно тому, как Москва, а также вся Россия наводняется казино, залами игро вых автоматов и другими игорными заведениями, так и пресса изобилу ет выражениями и терминами, принадлежащими сфере игорного бизне са:

10. There is certainly a lot of shuffling of assets going on, often behind the scenes). (The Economist, 2002) 11. Now Mr Putin has placed his chips. He wants a strong, modern Russia, and that means money and know-how from the West,… (The Economist.

2001) 12. But they [Russian authorities – прим. aвтора] forgot that once you started gambling you cannot control the whole process and are sure to run considerable risk. (The Russia Journal, 2003).

13. Putin has been maneuvering between “old Europe” and the United States and Britain in a bid to maintain good relations with both sides, while defending the Kremlin’s own interests in Iraq. Both France and Germany’s relations with United States have soured over Iraq, and Putin does not want to take that risk. (The Russia Journal, Feb. 27, 2003).

Как нам кажется, использование данной концептуальной метафо ры говорит о том, что стабильность социально-политической ситуации в стране ставится под сомнение, и что Запад относится к на первый взгляд положительным изменениям в России настороженно, а некоторые дей ствия властей считает недостаточно просчитанными, рискованными и рассчитанными на удачу. Это напрямую подтверждает заключительный отрывок из статьи “Hope Gleams Anew” из журнала The Economist от ноября 2001 года:

“… Even slow and patchy economic reforms are better than none. Still, real change in Russia, and real trust from the West, will take years, not weeks.” Еще одна метафора, с помощью которой западные журналисты создают стереотип современной России – это метафора «Взаимоотно шения России и Запада – это отношения мужчины и женщины». Эта метафора проявилась особенно сильно в последние годы, когда Россия начала по-новому строить свои отношения с Западом, избегая прямых конфронтаций, проявляя гибкость во внешней политике, стараясь не портить отношений с мировыми партнерами даже при отстаивании своих интересов. Но общая настороженность западного мира по отно шению к нам, а также доставшиеся нам по наследству от советского прошлого недоверие и подозрительность с их стороны придали именно такой вектор характеристике западными журналистами нашего поведе ния на мировой арене.

14. Mr Putin has learned to woo foreign politicians and journalists alike.

Harangues and bluster have given way to a relaxed, articulate, con vincing manner, backed by a formidable command of detail, and even salted with occasional dry joke. He is winning some new friends at home too. (The Economist, 2001) 15. Since September 11th, Vladimir Putin has done a lot to make the West like him. He has embraced the American-led anti-terrorist coalition, calling the air-strikes on Afghanistan “measured and appropriate” (The Economist, 2001).

16. Though the relations between Russia and NATO have never been warmer it is still too early for Russia to propose to it as this marriage is still impossible under the current circumstances. It would be a misalli ance. (The Newsweek, 2001) Подводя итог всему вышесказанному, современную Россию мож но представить страной пока еще не до конца оправившейся от череды политических и экономических потрясений, все еще не вызывающей полного доверия западного мира, но пытающуюся его завоевать, а так же построить новые, более гибкие отношения с остальным миром.

Таким образом, мы видим, что стереотип России, создаваемый за падными журналистами, является сложным и многоуровневым образо ванием и построен на основе сразу нескольких когнитивных метафор, каждая из которых то выдвигается на первый план, то уступает место другим - в зависимости от того, как складывается ситуация в мире, а также от того, какие шаги предпринимает Россия в ответ на те или иные события в мире.

Лит е р а т у р а 1. Апресян Ю.Д. Образ человека по данным языка: попытка системного описа ния//Вопросы языкознания. 1995. №1.

2. Грешневиков А. Информационная война. М., 1999.

3. Крысько В.Г. Секреты психологической войны. Минск, 1999.

4. Почепцов Г.Г. Информационные войны. М., 5. Садохин А.П. Этнология. Москва, 6. Теория метафоры. Под ред. Н.Д. Арутюновой, М.А. Журинской. Москва, 1990.

7. Чудинов А.П. Россия в метафорическом зеркале: когнитивное исследование полити ческой метафоры. Екатеринбург, 2001.

8. Lakoff G., Johnson M. Metaphors we live by. Chicago & London, 1980.

9. Lakoff G. Moral Politics. Chicago, 1998.

Сл о в а р и 1. Longman Dictionary of English Language and Culture. Longman, 1998.

2. Oxford Advanced Learner’s Dictionary of Current English. Oxford, 1995.

3. Oxford Dictionary of Sociology. Oxxford, 1998.

ЛИНГВИСТИКА О теоретических основах изучения и перевода древнеиндийской медицинской терминологии © кандидат филологических наук И. И. Богатырева, Данная работа посвящена исследованию санскритских медицин ских терминов, выяснению их специфики по сравнению с терминами других областей научного знания в том смысле, как они традиционно понимаются в современной лингвистике. Мы исходим из того, что вся кое восточное медицинское знание (и интересующее нас древнеиндий ское в том числе) является органической частью научного Знания Вос тока, знания целостного, синтетического, единого по своей природе, отдельная часть которого может и должна быть понята лишь в соотне сении с другими. Так Аюрведа не мыслима без ее философской основы, ибо это, прежде всего, определенная философия жизни, особое миропо нимание и мировоззрение, в отличие от узко прикладной, чисто физио логической медицины современного Запада. Исследование, описание и перевод интересующих нас аюрведических терминов оказываются воз можными лишь в том случае, если будет принят комплексный подход к решению поставленных задач:

- устанавливать подлинные значения отдельных древнеиндийских медицинских терминов следует на основе знания содержания ос новных древних трактатов Аюрведы и непременно с учетом места каждого отдельно взятого термина в терминосистеме Аюрведы;

- поскольку термин именует некое понятие, и место термина в тер миносистеме соответствует месту этого понятия в системе поня тий данной отрасли научного знания, то оказывается необходи мым знание концепции Аюрведы, понимание ее принципиальных отличий от европейской традиционной медицины;

- так как Аюрведа – это органичное соединение медицины и фило софии, и, более того, ее терминология была создана на базе фило софской терминологии (решающую роль в становлении и разви тии категориального аппарата и терминологической системы Аюрведы сыграла философская школа санкхья), необходимо так же осмысление философских оснований древнеиндийской меди цинской традиции: за многими медицинскими терминами стоит философский смысл, причем эти смыслы органично связаны друг с другом и не могут быть поняты иначе как в этом органичном единстве.

Прежде, чем перейти к непосредственному рассмотрению терми нов Аюрведы, следует определить, что же такое термин вообще. В со временной лингвистике нет единого, обобщающего определения терми на, но при определении понятия “термин” чаще всего встречаются сле дующие его признаки:

- термин - это слово или словосочетание;

- термин выражает специальное понятие;

- термин употребляется в специальной сфере.

Многие лингвисты отмечают специфику термина, сравнивая его с обычным словом, нетермином. Так, например, Г.О. Винокур1 выделяет в семантике термина специализированность его значения, точность его семасиологических границ (1);

его интеллектуальную чистоту, т.е. его отрешенность от образных и эмоциональных переживаний (2). Термин должен нести в себе строго интеллектуальное содержание, исключаю щее эмоционально-экспрессивные моменты. Он должен быть нейтраль ным языковым знаком, который в пределах специального общения лишь содержит некоторую информацию о предмете речи, а не включает в себя элементов его оценки. Вообще же, считает Г.О. Винокур, терми ны – это не особые слова, но слова в особой функции.

Что же это за особая функция терминов? На этот вопрос можно найти ответ в работах В.В. Виноградова, которому принадлежит в оте чественной лингвистике идея о дефинитивной функции как главной особенности слов-терминов: термин, по мнению В.В. Виноградова, не называет понятие, как обычное слово, а понятие ему приписывается, как бы прикладывается к нему. Значение термина – это определение поня тия, дефиниция, которая ему приписывается. По мнению А. Рея, “дефи ниция является, возможно, центром проблемы термина”2. Обычно раз личные трактовки дефиниции связаны с такими качествами термина, как определенность, однозначность (в идеале), четкость его значения.

Несколько неожиданный поворот делается в работе Б.Ю. Городецкого, где дефиниция рассматривается в связи с нечеткостью термина как од ним из его сущностных свойств. По мнению Б.Ю. Городецкого,нечеткость термина имеет многообразные проявле ния, и это связано с неполнотой любой дефиниции. В дефиниции “не может быть отражено все хотя бы потому, что знания постоянно разви ваются и обогащаются, Приблизительность содержания термина связана с неисчерпаемостью материального мира, с взаимопереходами понятий, Г.О.Винокур. О некоторых явлениях словообразования в русской технической терминологии // Труды МИФЛИ, филологический факультет. Т. 5. М., 1939.

A.Rey. La terminologie: noms et notions. Paris, Presses univ. de France, 1979.

с ростом информационной емкости термина, с разработкой единых терминов для разных наук”3.

Специфика термина состоит не только в его систематичности, сти листической нейтральности, в его особых функциях, но и в его зависи мости от определенного терминологического поля, вне которого слово теряет свою характеристику термина. По мнению А.А. Реформатского4, контекстомдля термина является не ситуация или текст, а только терми нологическая система, через которую он и приобретает свою однознач ность. Термин нельзя рассматривать и оценивать изолированно. Чтобы его понять, надо понять всю теорию, определить его место в рамках этой теории. Стройная терминологическая система – это своего рода модель знаний в этой области науки, отражающая ее внутреннюю логи ку. Термины являются важными элементами научного аппарата теорий и концепций. С помощью терминов в материальной форме закрепляют ся результаты познания, обеспечивается преемственность научного знания. Термин не просто называет какое-то научное понятие, но и классифицирует его в данной системе научной терминологии, отражая в своей смысловой структуре важнейшие признаки объекта терминирова ния и взаимосвязи этого объекта с другими. Более того, термин является своеобразным инструментом познания: он призван не только предель но точно выразить научное понятие, но и служить “орудием” выявления нового в той отрасли знания, которую он обслуживает: ведь от того, как мы определим понятие, какие свойства ему припишем, в дальнейшем будут зависеть и классификации теории, и область применения форму лируемых законов. Следует также отметить, что терминология имеет сложную внутреннюю организацию и является многоуровневой систе мой.

Обобщая все вышесказанное, можно сказать следующее. Термин – это слово в дефинитивной функции. Он однозначен в пределах опреде ленной терминологии, которая связана с отдельной областью научного знания, детерминирована ею. Научная терминология – это не простая совокупность слов, а многоуровневая системная организация, где вся кий термин имеет свое место, которое обусловлено местом соответ ствующего ему понятия в системе понятий данной области знания и своеобразным инструментом научного познания. Строгая терминоло гическая система – это модель знаний в данной области науки и одно временно критерий правильности построения научной теории, ее ло гичности и непротиворечивости.

Б.Ю. Городецкий. Термин и его лингвистические свойства // Структурная и при кладная лингвистика. Вып. 3. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1987. С. 55.

А.А. Реформатский. Мысли о терминологии // Современные проблемы русской терминологии. М., Наука, 1986.

Посмотрим же теперь на древнеиндийские медицинские термины и попытаемся выяснить, в чем состоит их специфика, их “непохожесть” на научные термины в том смысле, как они понимаются в современной европейской лингвистике. Древнеиндийское слово вообще и аюрведи ческое слово-термин в частности может быть понято и осмыслено лишь в рамках ведийской концепции божественной природы Речи, концепции Слова как воплотившегося в звуке и смысле Абсолюта, т.е. Брахмана.

Уже в Ригведе встречаются гимны, в которых Речь (Vk) отождествля ется с Брахманом как первопричиной всего сущего. По мнению А.С. Бархударова5, Речь и Слово в древнеиндийской культурной тради ции понимались как путь приобщения смертных к высшей, божествен ной сущности. Правильное употребление Слова становилось средством соблюдения дхармы (нравственного и религиозного закона, добродете ли) и мокши (спасения души). Таким образом, санскритское Слово по нималось как слово истинное, несущее в себе некий высший, сокровен ный смысл, выражающее сущность именуемой им вещи. Древнеиндий ское Слово (и аюрведический термин в том числе) является синтетиче ским, мифически-магическим словом-символом.

Невозможно не заметить глубинной связи ведийской концепции слова с философией и диалектикой имени А.Ф. Лосева, а также с учени ем П.А. Флоренского о “слове созревшем”, где органично сливаются воедино собственно лингвистические и философские аспекты.

Учение А.Ф. Лосева об имени как бы пронизывает все его основ ные сочинения, но в виде целостной концепции оно представлено в одной из его ранних работ – в “Философии имени”. Это учение несо мненно впитало в себя многие представления античности. В его основу положено имя и его отношение к миру вещей, причем имя связано не просто с вещью, но и с сущностью последней. Суть процесса именова ния состоит в закреплении сущности вещи, причем сущность по самой своей природе безусловна и неслучайна. Анализ диалектики имени у Лосева начинается с разбора диалектической категории единого и от нее идет к отдельной вещи, а затем – к отдельному слову, к его “живой и трепещущей стихии”. Вещь и именующее ее слово связаны с философ ской категорией сущего, в них присутствующего, а следовательно, и с категорией не-сущего (= “меон”). Всякое слово содержит в себе некий смысл и “иное” этого смысла. Это иное, или меон, есть начало иррацио нального, которое необходимо присутствует в самой рациональности сущего. Данный момент чрезвычайно важен: органичное соединение рационального и иррационального начал – характерная черта восточно А.С. Бархударов. Развитие индоарийских языков и древнеиндийская культурная традиция. М., Наука, 1988.

го миропонимания, находящая непосредственное отражение не только в художественных текстах, но и в научных построениях Востока.

Учение А.Ф. Лосева об имени включает в себя не только учение о сущности, вещи, понятии, но охватывает все главные семантические назначения имени, вплоть до слова как формы символа и мифа. Соглас но Лосеву, мифичен способ изображения вещи, а не сама вещь, но тогда мифично также и ее именование. Именно в этом смысле слово призна ется мифом. “Только в мифе я начинаю знать другое как себя, и тогда мое слово – магично. Я знаю другое как себя и могу им управлять и пользоваться. Только такое слово, мифически-магическое имя, есть полное пребывание сущности в ином, и только такое слово есть верши на прочих слов”.6 Именно магическое слово, слово-символ, слово-миф “есть точная и точеная идея, несмотря на присутствие иррациональных глубин сущности и благодаря им”7. Подлинное имя – это познанная природа, это сама жизнь, данная в разуме. Оно является не просто сред ством копирования жизни, но призвано, воспроизводя жизнь, ее упоря дочивать и регламентировать.

С философией имени А.Ф. Лосева перекликается учение о “слове созревшем” П.А. Флоренского. По мнению Флоренского, от такого зрелого слова требуется наибольшая напряженность антиномичности (ср.: “сущее” и “не-сущее” у Лосева), оно должно быть одновременно и неизменным, и все- приспособительным, в нем имеются “малые тайны вселенского собирания и, потому, вселенской полноты”, в нем – пре дельная достигнутость человеческой мысли. “В этом слове человеческая словесность нашла чистейшую, выработаннейшую свою линию, которая выразила то, что требовалось выразить, и потому всякая иная линия в том же направлении – хуже, дряблее, менее точна”.8 Таким образом, именование вещи, по Флоренскому, является чрезвычайно важным мо ментом для постижения нами ее сущности, ибо только благодаря имени, даваемому предмету, мы вводим данный предмет в систему нашей мыс ли, именно имя является “точкой приложения деятельности мысли”. У синтетического слова можно выделить несколько ступеней: углубленное имя, термин (углубленное имя взято в свернутом виде), закон (имя взя то развернутым). Термин (лат. terminus) рассматривается Флоренским как производное от ter – “перешагивать, достигать цели, которая по ту сторону”, т.е. термин – это хранитель границы культуры, предел данной области культуры, ее предельное значение.

Именно так, в русле этих концепций имеет смысл трактовать тер мины Аюрведы, учитывая также особый характер древнеиндийских А.Ф. Лосев. Философия имени. М.: Изд. авт., 1927. С. 170-171.

Там же. С. 165.

П.А. Флоренский. Термин // Вопросы языкознания, 1989, №1. С. 122.

аюрведических текстов. Санскритские тексты представляют собой сложную, многоуровневую организацию, это план выражения не только системы языка, но и других семиотических систем, надстраивающихся над ней, - систем философии, религии, мифологии. Дешифровка такой многослойной образной структуры требует не менее сложных и много ступенчатых операций. Слова языка (а значит, и медицинские термины) оказываются включенными в целый ряд смысловых кодов, которыми оперировали создатели этих текстов. Древнеиндийский термин оказы вается глубоко символичным, бездонным, несущим в себе рациональ ные и иррациональные глубины. Он как бы расположен в нескольких плоскостях и несет в себе множество смыслов. Поэтому к нему не при менимы те требования, которые предъявляются к термину в европей ской лингвистической литературе, а именно: однозначность, стилисти ческая нейтральность, отсутствие синонимии и омонимии, находимость вне каких-либо экспрессивных характеристик. Попробуем показать это на конкретных примерах.

Многие медицинские термины Аюрведы полисемантичны, неодно значны. Явление полисемии присуще санскритскому слову вообще, является его характерным признаком, и термин в этом смысле не будет исключением. А.С. Бархударов дает этому факту следующее объясне ние: “В основе санскритского полисемантизма лежит мировоззренче ская концепция, в центре которой понятие майя – иллюзорность внеш него мира, относительность всех конкретных, материальных форм как равнозначных символов абсолюта, многообразно отражающих абсолют.

Поскольку в основании множества форм лежит единая сущность, любое слово потенциально способно принять любое значение (в принципе), подобно тому, как единая сущность выявляется в бесчисленном количе стве форм”9. Интересно, что в ряде случаев санскритское слово может объединять в себе совершенно противоположные значения. Это наблю дается в одном из основополагающих аюрведических терминов – doa (доша). Доша – это основные компоненты тела, представляющие собой модификацию пяти космических первоэлементов (а именно: земли, воды, огня, воздуха и эфира) в применении к организму человека. Если доша находятся в нормальном количестве и соотношении друг с другом, то их рассматривают как компоненты тела (а если еще более точно, то как основные функциональные системы человеческого организма.).

Если же равновесие между ними нарушается, то тогда они становятся тем, что портит другие составные части организма, наносит им вред.

Таким образом, семантика термина “доша” содержит два противопо ложных компонента: 1) “функциональная система организма, опреде А.С. Бархударов. Развитие индоарийских языков и древнеиндийская культурная традиция. М.: Наука, 1988, С. 198.

ляющая его нормальную жизнедеятельность” и 2) “плохое качество, наносящее вред другим компонентам тела человека”.

В качестве иллюстрации утверждения о неоднозначности древне индийских медицинских терминов можно привести следующие приме ры. Слово vasti имеет значения: 1) “низ живота” и 2) “мочевой пузырь”.

Первое значение указывает на довольно неопределенную область тела (в западной традиции мы бы и не назвали это значение терминологиче ским), второе же значение называет конкретный орган, находящийся в данной части тела. Подобная картина наблюдается и при рассмотрении семантики других аюрведических терминов, например: hrd – 1) “сере дина туловища (т.е. грудь и живот)” и 2) “сердце”;

anga – 1) “тело, туло вище” и 2) “часть тела, орган”. Объяснение этому факту находится в такой особенности древнеиндийской (а также и древнекитайской и ти бетской) медицинской традиции, как целостный подход к организму человека. Если западная медицина исходит из анатомии, расчленения единого по своей природе организма на отдельные его части, то Восток смотрит на человеческий организм как на континуум, в котором все взаимосвязано и который нецелесообразно расчленять подобным обра зом. Здесь обретает силу тот принцип, что нельзя разделить то, что не является само по себе разделенным10. Для Востока человеческий орга низм – это функциональная система, представляющая собой набор не прерывных функций11.

В вышеприведенных примерах, где один и тот же термин обозна чает одновременно и целое, и его часть, наблюдается перенос значения перенос метафорический. Следует отметить, что в основе языковой метафоры лежит метафора как форма мысли вообще и научной мысли в частности. Метафора лежит в основе многих древнеиндийских меди цинских терминов, причем именно метафора как форма мысли и форма познания. Обратимся снова к тому, что в Аюрведе именуется “доша”.

Учение о трех доша играет важную роль в Аюрведе, оно является основой диагностики, патологии и терапии. Согласно учениям древне Эта идея была не чужда и греко-латинской античной традиции. В свое время ее выразил еще Аристотель (“Физика”, глава 8): “Когда непрерывную линию делят пополам, то одну точку принимают за две, ее делают и началом одной половины, и концом другой;

однако, когда производится деление таким образом, то ни линия, ни движение не остают ся непрерывными… В непрерывном, хотя и заключается бесконечно много половин, но только в возможности, а не в действительности”.

Нами не случайно используется математическая терминология. Мы убеждены в том, что существует глубинная внутренняя связь между медицинскими, философскими и математическими построениями древних, что восточная медицина представляет собой строгую научную систему, имеющую свою внутреннюю логику, основанную на матема тических законах чисел. В данной статье мы не ставим перед собой задачи продемонстри ровать и обосновать вышесказанное. Более того, данная проблема, несомненно, заслужи вает отдельного, пристального рассмотрения и еще ждет своих исследователей.

индийских медиков, в организме человека представлено три доша: это вата (vta – “ветер”), питта (pitta –“огонь”) и капха (kapha – “слизь”).

Эти доша ни в коем случае нельзя отождествлять с какими-то матери альными носителями и тем более с европейскими представлениями и понятиями. Это другой уровень видения структуры человеческого тела и его органов. Западная медицина трактует материальные структуры и ткани, которые выполняют определенные функции, а восточная – функ ции, с которыми оказались связаны определенные органы. Доша – это определенные фазы развития, или функциональные круги, или (что нам более понятно) функциональные системы. Это микрокосмические пред ставители макрокосмических первоэлементов Вселенной.

В организме человека доша отвечают за определенные физиологи ческие процессы. Вата (“ветер”) связан со всякого рода движениями: это и передвижение всего тела в пространстве, и удаление ненужных, “от работанных” веществ из организма (кала, мочи, пота, слизи, слюны и т.п.), и осуществление дыхания, и движение крови по сосудам и т.д.

Питта (“огонь”), как и огонь в природе, поддерживает в организме чело века постоянную температуру его тела, ведает процессами пищеваре ния, что непосредственно связано с идеей огня: поступающая внутрь пища переваривается, “сжигается”, высвобождая при этом необходи мую для нормальной жизнедеятельности энергию. Капха (“слизь”) на ходится во всех жидкостях в теле – в слизистых оболочках глаз, носа, ушей, внутренних органов, во всех суставах и сочленениях тела как своеобразный “смазочный материал”. Нам кажется, что даже из этого краткого описания видно, как глубоко метафоричны эти три доша – “ветер”, “огонь” и “слизь”. Метафора лежит как в основе самих имен терминов, так и в представлениях древних индийцев о природе, сущно сти именуемых этими терминами вещей12.

Следующая особенность древнеиндийской медицинской термино логии – это наличие синонимии. Как правило, среди синонимичных терминов можно выделить главный, наиболее употребительный и ней тральный, но и другие его синонимы могут встречаться в аюрведиче ских трактатах довольно часто. Так, “кровь” как один из семи основных компонентов тела (=дхату) чаще встречается в виде asrk или asrj, но могут быть и такие ее именования: rakta, rudhira, onita. Целый ряд си нонимов имеет термин vyu – “воздух”, когда он является обозначением одного из пяти первоэлементов: anila, pavana, mrut(a), vta, samrana.

Причиной этого, по всей видимости, является тот факт, что аюрведиче Метафора лежит и в основе некоторых европейских медицинских терминов:

напр., рак, грудная жаба, расстройство желудка и др. О них также нельзя сказать, что они нейтральны, не экспрессивны, холодны. За каждым из них стоит достаточно яркий образ, идея, которая покоится на метафоре.

ские трактаты были написаны в стихотворной форме, и немаловажную роль при отборе терминов играл эстетический критерий: один и тот же термин не повторялся многократно, а заменялся каким-либо синонимом.

В качестве примера омонимии санскритских терминов приведем следующий. Слово “раса” (rasa) в фармакологии служит обозначением вкуса жидкости, лекарства, всего выделяют шесть видов раса. В Аюрве де теория шести раса играет важную роль, особенно в разделах, касаю щихся составления лекарств, диеты (в разных видах пищи преобладают разные виды раса). В физиологической концепции Аюрведы данный термин обозначает один из компонентов тела. Кроме того, есть и третий раса – это термин другой древнеиндийской науки, поэтики.

Итак, мы видим, что санскритский медицинский термин в целом ряде случаев неоднозначен, метафоричен, экспрессивен, у него могут быть многочисленные синонимы и омонимы, которые также являются терминами. Выше уже упоминалось о том, что древние восточные тек сты как бы состоят из нескольких слоев, представляют собой сложную, многоярусную структуру. В связи с этим и само слово в таких текстах многопланово, объемно. В данной работе мы лишь пытались показать, что древнеиндийская медицинская терминология не “вписывается” в рамки европейского представления о терминах, и что это обусловлено ее особой природой и культурной традицией, создавшей ее именно та кой. Мы не ставили перед собой задачи продемонстрировать другие грани и глубины аюрведических терминов, которые связаны с их про чтением в других плоскостях – философской, религиозной, математиче ской и т.п. Хотя эта задача должна непременно ставиться и решаться, т.к. все эти смыслы органично связаны друг с другом и не могут быть поняты иначе, как в этом гармоничном единстве.

Глоттальный взрыв в речи дикторов Би-Би-Си © кандидат филологических наук Е. М. Мешкова, Глоттальный взрыв можно определить как звук, при произнесении которого преграда воздушной струе образуется смыканием голосовых связок, и таким образом пресекается поток воздуха в надгортанные полости. Сжатый под связками воздух высвобождается при их внезап ном размыкании. Глоттальный взрыв воспринимается на слух как вне запное прекращение произнесения предшествующего звука или как внезапное начало последующего звука1. В последнее время многие авторитетные лингвисты пишут о том, что в течение не одного десятка лет наблюдается распространение глоттального взрыва, особенно среди молодого поколения англичан. Причем глоттальный взрыв приобретает статус типичной черты нового стандарта произношения, т. е. его можно услышать на радио и телевидении, в речи учителей, преподавателей вузов, политических деятелей и т. п. Было решено подвергнуть исследованию речь дикторов, ведущих и корреспондентов радио (the BBC World Service) и телевидения (London International Television), поскольку то, что они говорят и как они это говорят, транслируется на весь мир, рассчитано на самую широ кую аудиторию и, следовательно, может восприниматься как своего рода эталон английской речи. В основном использовались аудиозаписи выпусков новостей и «серьезных» (не специально развлекательных) программ Би-Би-Си и Лондонского международного телевидения.

Задача заключалась в том, чтобы выявить, насколько глоттальный взрыв проник в речь современных радио- и телеведущих и тем самым насколько их речь отличается от нормы, которая была описана у Гимсо на.3 В ходе исследования обнаружилось, что большое число дикторов Би-Би-Си используют глоттальный взрыв, хотя и редко. Частотность его употребления зависит от имиджа диктора или ведущего и от характера См. A. C. Gimson. An Introduction to the Pronunciation of English. Hertford., 1970.

P. 167.

См., например, P. Roach. English Phonetics and Phonology. Cambridge Univ. Press, 2000. P. 4;

S. Ramsaran. RP: fact and fiction // Studies in the Pronunciation of English. A Com memorative volume in honour of A. C. Gimson. Ed. by S. Ramsaran. London, 1991. P. 178-187;

R. Barzycka. Glottalisation in Present-Day RP, a Dynamic Approach // Acta Univ. wratislavien sis. – Wroclaw, 1991. – N 1061. Anglica wratislaviensis, N 17. – P. 13-24;

D. Crystal. The English Language. Penguin Books, 1990. P. 88;

J. Honey. Does Accent Matter? The Pygmalion Factor. London, Boston, 1984. P. 91-93, 118;

J. С. Wells. Accents of English. Cambridge Univ.

Press, 1982. Vol. I. P. 260-261 и др.

См. A. C. Gimson. Ibid. P. 167-168.

программы, а также от конкретного содержания речи. Чем серьезнее программа и содержание, чем сдержаннее в эмоциональном плане ве дущий, тем меньше вероятности появления в его речи глоттального взрыва (как и других отступлений от нормы) и тем больше она соответ ствует произносительному стандарту (иными словами, в плане соответ ствия речи стандарту существует градация по линии “formal–informal”).

Вот, к примеру, отрывок из краткого обзора новостей:

«The reminder of today’s headlines. Turkey’s facing a day of political and financial turmoil after the resignation of four ministers increased the pressure on the Prime Minister. African leaders want a new organization to unite their continent today, and the Palestinian militant group Islamic Jihad has just reported that one of its leading members has been killed in bomb-ray by the Israeli Army».

Поскольку это всего лишь краткий обзор новостей, ведущий здесь беспристрастен, его речь практически нейтральна в эмоциональном отношении. Произношение полностью соответствует норме, глотталь ный взрыв не встречается ни разу. Подобные отрывки вполне могут быть взяты в качестве образцов современной нейтральной речи на стан дартном британском произношении, в котором, как видим, совершенно необязателен глоттальный взрыв.

Приведем еще один пример из речи другого диктора:

«Now reminder of today’s main world news. Iraq has sent a new letter to the United Nations setting out its terms for the return of International Weapons Inspectors;

they appear to fall far short of UN demands».

Стиль этого отрывка тоже нейтрален, произношение соответству ет стандартному, глоттальный взрыв отсутствует.

В кратких обзорах новостей речь диктора обычно лишена не только эмоций, но и логические ударения в ней встречаются сравни тельно нечасто и выражаются преимущественно с помощью изменения движения тона и уровня громкости, даже темп снижается не всегда или очень незначительно. Иными словами, в подобных обзорах дикторы передают сообщения как нечто само собой разумеющееся, не акценти руя внимание на каких-либо отдельных моментах. Но нередко дикторы, ведущие и корреспонденты специально выделяют определенные места в своих сообщениях и иногда используют для этой цели не только просо дические средства, но и глоттальный взрыв. Например:

«Nothing that would violate UN sanctions against Iraq, but still highly \ sym\bolic | warning to the West that Russia is unlikely to support [?]any ' military operation against Bagdad that would threaten Moscow’s economic interests».

В данном случае корреспондент специально выделяет ту часть со общения, в которой говорится о маловероятности того, что Россия под держит какие-либо военные действия против Ирака, если они поставят под угрозу ее экономические интересы. Вся вторая часть предложения, начиная со слов “but still” произносится медленнее, чем предыдущая.

Слово “any” выделяется небольшим повышением громкости, высоким нисходящим тоном и глоттальным взрывом: “\[?]any”.

Еще один отрывок из выпуска новостей:

«On the first full day of the visit to his native Poland, Pope John Paul has made an emotional appeal for an [?]end to war and human suffering. The Pope said mankind was experiencing bewilderment in the face of what he called “many manifes\tations of evil”. He said a cry for mercy seemed to be rising up in '[?]every continent».

В данном случае диктор воспроизводит в своей речи эмоциональ ный пафос речи папы римского, по крайней мере, он старается передать эту эмоциональность хотя бы частично. На слове “end” (“end to war and human suffering”) происходит нарушение нисходящей шкалы: ударный слог произносится выше, чем непосредственно предшествующий ему ударный слог ([-pi:l] в слове “appeal”), т. е. здесь происходит так назы ваемый Accidental Rise, который тоже служит средством выделения слов в потоке речи. Энергичное начало ударного гласного и здесь дохо дит до образования глоттального взрыва “[?]end”. Слово “every” (“in '[?]every continent”) выделяется не только с помощью начального глот тального взрыва, но и продлением фрикативного [v].

Стремление передать эмоциональность речи папы римского про является и в том, что цитируемые слова произносятся с особой вырази тельностью. Это достигается главным образом тем, что слово “manifes tations” произносится почти по слогам4 и с высоким нисходящим тоном на последнем ударном слоге (“manifes\tations”). Кроме того, нельзя не заметить паронимической аттракции5 слов “many” и “manifestations”:

оба слова начинаются с одного и того же сонорного [m], что, несомнен но, добавляет выразительности словам цитаты-перевода.

Что касается общей характеристики речи этого диктора, следует отметить, что его речь полностью соответствует нормам стандартного британского произношения. Аспирация глухих взрывных у него очень энергичная, и это особенно заметно в словах “Polland”, “Pope”, “Paul”, так что и здесь можно говорить о своеобразной паронимической ат тракции. Итак, диктор использует при необходимости типичные выра зительные средства английского языка, причем глоттальный взрыв в О послоговой речи и ее экспрессивных возможностях см., например, S.V. Decheva. English Syllabification as Part of the Learner-Oriented Speechology. M., 1994.

О паронимической аттракции см. М. В.Давыдов, В. Б. Феденев. Паронимы или квазиомонимы? ИНИОН АН СССР, № 4961, 1980;

М. В. Давыдов, Г. Т. Окушева. Значение и смысл созвучий в современном английском языке. М., 1994;

а также Т. Б. Назарова.

Филология и семиотика. М., 1994. С. 66-75.

качестве такового он использует весьма умеренно. Говоря об имидже диктора, следует отметить его серьезность, отсутствие «подыгрывания» слушателям.

Наряду с информационными выпусками, почти лишенными экс прессивных элементов, в наш материал вошли также дискуссионные передачи. В таких программах речь ведущих может быть более или менее выразительной в зависимости от темы программы и конкретного контекстного содержания. В более серьезных передачах речь ведущего с точки зрения эмоциональности и экспрессивности немногим отлича ется от речи диктора, читающего обзор новостей. Например:

«In this, the second of three BBC World Service “Discovery Specials” \ we are considering | [?]engineering | in the aftermath of disasters: natural, war, and this week – social.

That one explosion which could have killed many people but in fact \ [?]only resulted in four deaths, rot the public’s confidence in the safety and desirability of these new buildings full of apartments, or flats. And few had a good word for the architects that so eagerly promoted these new dwellings.

That early morning bang triggered a major change in the way we felt about the large scale social and engineering experiment that was under way in England».

«High Rise has been blamed for bad health, violence, crime and the general collapse of society. The mounting criticism in the nineteen seventies prompted the local authorities to review their housing polices. The Rowan \ Point6 collapse forced a detailed inspection of [?]every high rise block in Britain. Many were strengthened and gas was banned in tall apartment buildings».

Эти два отрывка взяты из передачи, посвященной проблемам строительства многоэтажных зданий в Англии. Произношение ведуще го соответствует норме, в эмоциональном отношении его речь почти нейтральна, хотя и не настолько бесстрастна как речь дикторов, читаю щих выпуски новостей. Глоттальный взрыв появляется здесь в тех ред ких случаях, когда ведущий говорит о каких-либо из ряда вон выходя щих вещах, и, желая привлечь к ним внимание слушателей, выделяет соответствующие слова просодически, а иногда и более энергично про износит отдельные звуки, что и приводит к появлению глоттального взрыва. Так, например, во втором предложении первого отрывка высо кий нисходящий тон, повышение громкости и глоттальный взрыв выде ляют слово “only” (“That one explosion which could have killed many peo ple but in fact \[?]only resulted in four deaths…”), и тем самым слушателю как бы дается возможность осознать весь ужас описываемого происше Rowan Point – название многоэтажного дома в Лондоне, пострадавшего от взрыва бытового газа конце 60-х годов.

ствия (при взрыве бытового газа в многоэтажном доме могло бы погиб нуть большое количество людей, но погибли только четверо).

В первом предложении первого отрывка слово “engineering” явля ется ключевым: оно вводит тему предстоящего рассказа и следующей за ним дискуссии. Поэтому говорящий делает паузы перед ним и после него и произносит само слово с высоким нисходящим тоном и повы шенной громкостью, энергичное начало первого ударного гласного «превращается» в глоттальный взрыв: “we are considering | \[?]engineering | in the aftermath of disasters”, но это не устраняет второстепенного (обычно сильного основного – “strong primary (stress)”) ударения на “ neer”. Во втором отрывке глоттальный взрыв перед начальным ударным гласным в слове “every”, произнесенном с высоким нисходящим тоном, а также замедленный темп и продление согласного [v] как бы подчерки вают ту тщательность, с которой была проведена проверка каждого, именно каждого, многоэтажного дома в Великобритании после одного несчастного случая: “The Rowan Point collapse forced a detailed inspection of \[?]every high rise block in Britain”. Кстати, слова “every” и “only” об ладают так называемой «эмфатической мотивацией»8, поэтому они час то выделяются в потоке речи и произнесение глоттального взрыва перед ударным гласным в таких словах вполне оправдано.

Но в целом речь ведущего довольно сдержанна в эмоционально экспрессивном плане, даже когда он рассказывает о том, что может вызвать определенную эмоциональную реакцию у слушателей. Однако есть ряд программ, в которых ведущие проявляют большую заинтересо ванность в том, о чем они рассказывают сами или их собеседники. Речь становится более эмоциональной, более разнообразной в просодическом отношении, глоттальный взрыв тоже может появляться как средство эмфазы несколько чаще, чем в более «серьезных» программах.

Приведем пример речи ведущей из программы-дискуссии на культурно-психологическую тему (о снобизме):

«– OK, What are the high \standards, then? OK. Jason, what’s the dif ference between snobbishness and high standards? – OK. cr>Joe… Joe, can I ask you what…< what do you think about it, about inverted snobbery? I mean you mentioned the cases the upper class being brought up by the low class, if you like…if we use that word now – nanny? And in Britain you get the< cr> business of upper class kids adopting wha[?]t’s known as | '[?]Estu'arial См. в этой связи: М. В. Давыдов, О. С. Рубинова. Ритм английского языка. М., 1997. С. 79-80.

См. Специализация. Введение в английскую филологию. (Specialisation manual for first year undergraduate students.) Под ред. О. С. Ахмановой, М. В. Давыдова, И. М. Магидо вой. М., 1978. С. 30-36.

English, | which is sort of taking on working class accents. – OK, Jason, \ what did you decide in the end? I mean did you… did you decide that snob bery was innate in human beings, that it comes naturally (['n?tэrэl]) to \ [cr>?<]all of us?» Имидж этой ведущей отличается энтузиазмом и оживленностью, заинтересованностью предметом разговора и личностью собеседника, интересом к его точке зрения. Отсюда значительная просодическая вариативность ее речи. Порой она говорит на очень высоких нотах, быстро повторяя слова, прерывая свою речь: “What are the high \ standards…”, “what did you decide in the end? I mean did you… did you decide…”.

Иногда ее голос приобретает “скрипучее” качество: “Joe, can I ask you what…”, “you get the…”. В первом из этих случаев (“Joe, can I ask you what…”) глоттализация (скрипучий голос)9 реализуется на высоких нотах голосового диапазона ведущей, что является еще одним подтвер ждением того, что скрипучий голос может появляться на любых (а не только на низких, как считают некоторые фонетисты10) нотах11.

Глоттализация была замечена в речи этой ведущей и перед на чальным ударным гласным как средство эмфазы, т. е. функционально глоттализация уподобляется здесь глоттальному взрыву: “to \[cr>?<]all (of us)”. Слово “all” произносится с низким нисходящим тоном и глоттали зация как бы дополнительно подчеркивает его лексическое значение, которое и является важным в данном контексте (важен тот факт, что снобизм присущ именно всем людям). Впрочем, глоттализация в дан ном случае может быть вызвана и скоплением гласных на стыке слов12.

Глоттализация с неполным закрытием голосовой щели вместо глоттального взрыва с полной смычкой голосовых связок более харак терна для американского произношения. Кстати, у этой ведущей не были замечены какие-либо другие черты американского произношения.

Возможно, глоттализация в данном случае вызвана некоторым ослабле нием напряженности речи к концу предложения. Громкость здесь не много понижается, что вызвано ослаблением силы выдоха, и с этим, Под глоттализацией (или «узкой глоттализацией», глоттальным сужением) здесь имеется в виду сужение голосовой щели, не доходящее до полного смыкания голосовых связок, необходимого для образования глоттального взрыва. Сужение голосовой щели сопровождается нерегулярными колебаниями голосовых связок, что воспринимается на слух как «скрипучий голос».

См., например, K. Kohler. Glottal stop and Glottalization. A Prosody in European Languages // Arbeitsberichte des Instituts fr Phonetik und digitale Sprachverarbeitung der Universitt Kiel 30, 1996. P. 207-216.

См. об этом работы М. В. Давыдова;

см. также A. C. Gimson. Ibid.

О глоттальном взрыве между гласными на стыке слов (для избежания «зияния» гласных) см. A. C. Gimson. Ibid. P. 168;

A. Stene. Hiatus in English. Problems of catenation and juncture. Anglistica, vol. III. Copenhagen, 1954. P. 17.

возможно, связано некоторое расслабление мышц голосового аппарата, в том числе и голосовых связок13.

В другом месте при эмфазе та же ведущая произносит «полноцен ный» глоттальный взрыв (опять перед ударным гласным): “known as '[?]Estu'arial English”. Помимо глоттального взрыва эмфаза выражается \ также высоким ровным тоном на первом слоге слова “'[?]Estu'arial”, повышенным уровнем громкости, замедленным темпом и паузами перед и после слов “'[?]Estu'arial English”, слово “'[?]Estu'arial” произносится \ почти по слогам.

Ведущая иногда использует пре-глоттализацию (усиление глот тальным взрывом) слогоконечных взрывных, например: “adopting wha[?]t’s known as”, “that it comes naturally ([n?tэrэl]) to…”. Глотталь ный взрыв в слове “naturally” как бы «подчеркивает» его лексическое значение: снобизм естественно, от природы присущ всем людям (здесь также представляется возможным говорить об эмфатической мотива ции). В целом пре-глоттализация в речи этой ведущей нерегулярна:

одно и то же слово может в другом месте произноситься без глотталь ного усиления, например: “What are the high \standards…”, “what did you decide in the end?” Приведем еще один пример речи ведущего менее «серьезной» (но все-таки не развлекательной) передачи на культурную тему:

«It’s more than two thousand three hundred years since Alexander the Great led his Greek and Macedonian soldiers to extra\\ordinary military vic tory over the Egyptians, the Persians, extending his Empire right up to the borders of modern day \[?]India! But the man who first extended Greek cul tural influence right across Central Asia is again back in the news \now! The Chicago based Alexander the Great Foundation is planning to create the World’s largest face monument in his name. Alexander’s legendary features will be [?]edged up to seventy-five meters tall – into the side of a Northern Greek \mountain, not far from the town of his \birth!» Данный отрывок характеризуется экспрессивной просодией, в ча стности использованием повышенной громкости, высокого нисходяще го тона (в том числе и «усиленного», эмфатического высокого нисхо дящего тона: “extra\\ordinary”), иногда в сочетании с восходящей шка лой, когда каждый следующий ударный слог произносится на более высокой ноте, чем предыдущий. Создается впечатление, что восходя щая шкала как бы «подводит» к высокому нисходящему тону, способ ствует нарастанию эмоционального напряжения, поддержанию интереса слушателей. Что касается глоттального взрыва, в этом отрывке он ис Отсюда, впрочем, не следует, что глоттальный взрыв при понижении громкости всегда «переходит» в глоттализацию. Чтобы утверждать последнее, необходимо провести специальное исследование.

пользуется только два раза, оба в целях эмфазы (“\[?]India!”, “will be [?]edged up to”), причем в первом случае эмфаза «поддерживается» и высоким нисходящим тоном (“\[?]India!”).

Итак, материал радиовещания показал, что в оживленной, эмо циональной речи наблюдается более широкое варьирование просодиче ских параметров и больше вероятности появления глоттального взрыва.

Причем глоттальный взрыв используется ведущими в основном как средство выражения эмфазы, что не противоречит произносительной норме, но не вместо сильных взрывных согласных. Последнее уже вы ходит за рамки нормы.

Следует отметить, что чрезмерно эмоционально окрашенная речь не может быть выбрана в качестве образца для филолога-иностранца.

Как неоднократно утверждалось в работах нашей филологической шко лы14, в основе филологического LSP (филологического языка для специ альных целей) лежит функциональный стиль интеллективного сообще ния, в котором главной, доминирующей функцией языка является функция передачи интеллективной информации15.

В речевых произведениях этого стиля преобладает нейтральная (с точки зрения эмоциональности) просодия и произношение требует строгого следования норме. Разумеется, полностью нейтральные в эмо ционально-выразительном плане произведения речи встречаются срав нительно редко (примером, пожалуй, могут служить выпуски новостей).

Как правило, и в произведениях интеллективного стиля встречаются отступления от абсолютно нейтрального просодического оформления, возможно использование определенных риторических приемов, средств тембральной сверхсинтактики и аффективной силлабики. Тем не менее, все эти приемы и средства должны использоваться умеренно, таким образом, чтобы их использование способствовало передаче и воспри ятию основного интеллективного содержания, но ни в коем случае не отвлекало слушателя от этого содержания.

К тому же, речь филолога должна быть понятной для слушателей (intelligible) и соответствовать определенному уровню культуры речи, иными словами, речь должна быть плавной16, не слишком монотонной, Филологическая школа, основанная А. И. Смирницким и О. С. Ахмановой.

См., например, O. S. Akhmanova, R. F. Idzelis. What is the English We Use? M., 1978;

V. V. Vasil’ev, T. B. Nazarova. The Methodology of the Learner-Oriented English Lan guage Teaching. M., 1989;

N. B. Gvishiani. Terminology in English Language Teaching. M., 1993;

И. М. Магидова. Введение в английскую филологию. М., 1985 и др.

Под плавностью речи здесь имеется в виду то, что речь не должна быть слишком отрывистой (jerky): см. в этой связи Registers and Rhythm / Ed. by O. Akhmanova, T. ikina.

MSU, 1975. P.24-82. Другими словами, здесь не подразумевается противопоставление плавной и неплавной речи в смысле присутствия парентетических внесений. О парентети ческих внесениях и неплавной речи см. О. В. Долгова. Семиотика неплавной речи. М., 1978.

но и не чрезмерно экспрессивной, достаточно громкой, не слишком быстрой и, как уже было сказано, она должна соответствовать литера турной норме произношения.

Глоттальный взрыв как явление, свойственное экспрессивной ре чи и употребляемое для выражения логической эмфазы, хотя и довольно ограниченно, все же можно рекомендовать для филолога в качестве средства выражения эмфазы. Немаловажным аргументом в пользу этого вывода является и то, что глоттальный взрыв, как и глоттализация (в значении расширения глоточного резонатора, а не в значении скрипуче го голоса17), способствует выработке правильного произношения анг лийских гласных заднего ряда и нижнего подъема, в особенности так называемых напряженных гласных.18 Однако следует помнить, что слишком частое использование глоттального взрыва делает английскую речь отрывистой, неприятной, а произнесение его вместо взрывных согласных может снижать ее понятность для слушающего. По этой при чине замена взрывных согласных глоттальным взрывом совершенно недопустима в речи филолога.

Лит е р а т у р а 1. О. С. Ахманова. Фонология, морфонология и морфология. М., 1966.

2. М. В. Давыдов, В. Б. Феденев. Паронимы или квазиомонимы? ИНИОН АН СССР, № 4961, 1980.

3. М. В. Давыдов. Звуковые парадоксы английского языка и их функциональная специ фика. М., 1984.

4. М. В. Давыдов, Г. Т. Окушева. Значение и смысл созвучий в современном англий ском языке. М., 1994.

5. М. В. Давыдов, О. С. Рубинова. Ритм английского языка. М., 1997.

6. С. В. Дечева. Слогоделение в языке и речи (на материале английского языка): Авто реф. … канд. филол. наук. М., 1983.

7. С. В. Дечева. Когнитивная силлабика. M., 1998.

8. О. В. Долгова. Семиотика неплавной речи. М., 1978.

9. И. М. Магидова. Введение в английскую филологию. М., 1985.

10. Е. М. Мешкова. «Глоттальный взрыв» и «глоттализация» в германских языках // Язык. Сознание. Коммуникация. Вып. 19. М., 2001. С. 47-49.

11. Т. Б. Назарова. Филология и семиотика. М., 1994.

12. Специализация. Введение в английскую филологию. (Specialisation manual for first year undergraduate students.) / Под ред. О. С. Ахмановой, М. В. Давыдова, И. М. Маги довой. М.,, 1978.

13. O. S. Akhmanova, R. F. Idzelis. What is the English We Use? M., 1978.

14. J. D. O’Connor. Better English Pronunciation. Cambridge University Press, 1994.

О взаимосвязи этих двух явлений, обозначаемых термином «глоттализация», см.

Е. М. Мешкова. “Глоттальный взрыв” и “глоттализация” в германских языках // Язык.

Сознание. Коммуникация. М., 2001. С. 47-49.

См. также M. V. Davydov, Y. V. Yakovleva. Prosodic Images in English Speech. Mos cow, 1999, P. 27-28.

15. R. Barzycka. Glottalisation in Present-Day RP, a Dynamic Approach // Acta Univ. wrati slaviensis. – Wroclaw, 1991. – N 1061. Anglica wratislaviensis, N 17. – P. 13- 16. D. Crystal. The English Language. Penguin Books, 1990.

17. M. V. Davydov, Y. V. Yakovleva. Prosodic Images in English Speech. Moscow, 1999.

18. S. V. Decheva. English Syllabification as Part of the Learner-Oriented Speechology. M., 1994.

19. S. V. Decheva. The Bases of English Philology. M., 2000.

20. A. C. Gimson. An Introduction to the Pronunciation of English. Hertford, 1970.

21. N. B. Gvishiani. Terminology in English Language Teaching. M., 1993.

22. J. Honey. Does Accent Matter? The Pygmalion Factor. London, Boston, 1984.

23. D. Jones. An Outline of English Phonetics. Cambridge, 1960.

24. K. J. Kohler. Glottal stop and Glottalization. A Prosody in European Languages // Arbeitsberichte des Instituts fr Phonetik und digitale Sprachverarbeitung der Universitt Kiel 30, 1996. P. 207-216.

25. S. Ramsaran. RP: fact and fiction // Studies in the Pronunciation of English. A Commemo rative volume in honour of A. C. Gimson. Ed. by S. Ramsaran. London, 1991. P. 178-187.

26. Registers and Rhythm. Ed. by O. Akhmanova, T. ikina. MSU, 1975.

27. P. Roach. English Phonetics and Phonology. Cambridge University Press, 2000.

28. A. Stene. Hiatus in English. Problems of catenation and juncture. Anglistica, vol. III.

Copenhagen, 1954.

29. V. V. Vasil’ev, T. B. Nazarova. The Methodology of the Learner-Oriented English Lan guage Teaching. M., 1989.

30. J. С. Wells. Accents of English. Cambridge University Press, 1982.

Динамика внутренней структуры существительных Leben, Existenz, Dasein, Bestehen, Sein © П.У. Магомедова, Лексическое значение слова представляет собой семантическую структуру, элементы которой по-разному зависят друг от друга и взаи мосвязаны на основе общих семантических ассоциаций, образуя так называемую иерархию значений. Между значениями многозначных слов существуют известные связи, а поскольку значение слова – под вижный элемент, то эти связи легко меняются;

но это не означает их ликвидации, так как слова обозначают определенные предметы, явления реальной действительности и отношения, которые преходящи, подвиж ны.

Семантическая структура слова способна изменяться под воздей ствием общих изменений семантического строя языка, порождаемых взаимодействием лексических и грамматических факторов. Как спра ведливо отмечает Р.А. Будагов, «изменение отдельного слова обычно прямо или косвенно отражается на изменении других слов, связанных с ним по той или иной линии: словообразовательной, семантической, этимологической» (Будагов, 1965:41).

Существительное Leben имеет четыре лексико-семантических ва рианта, между которыми существует тесная связь. Основной вариант – “жизнь” обозначает: а) физическое существование: Er habe sich in einem Hamburger Hotel das Leben genommen, mit Gift, wie man feststellte (Drrenmatt, Der Verdacht, S. 146);

Wir hatten damals noch keine Ahnung, Robert, da eine Handbewegung das Leben kosten kann (Bll, Billard um halb zehn, S. 152);

б) продолжительность физического существования:

...sein Leben lang hatte er die Anzge tragen knnen, die er sich als junger Mann gekauft hatte (Bll, Billard um halb zehn, S. 180);

Und wenn ein Mensch sehr traurig ist, nicht weil er Zahnweh hat oder Geld verloren, sondern weil er einmal fr eine Stunde sprt, wie alles ist, das ganze Leben, und er ist dann richtig traurig... (Hesse, Steppenwolf, S. 302).

Производным от основного является лексико-семантический ва риант “образ жизни”. Hinzu kammen die vielen anonymen Verleumdungen, die ihm das Leben zur Hlle machten... (Neues Deutschland 2000);

Anna lebt an der Seite ihres wesentlich lteren Mannes ein gut situiertes, wenn auch freudloses Leben (Bronnen, Leas siebter Brief, S. 97).

Производным от предыдущего является вариант “совокупность общественных форм жизни”. In Europa zwischen den Erscheinungen des gewerblichen und politischen Lebens htte diese Kolonie den Eindruck eines Narrenhauses oder phantastischen Komdie gemacht (Hesse, Bericht aus Normalien, S. 61);

Ohne Auslnder wre das Leben in Deutschland doch langweilig, meint Resch (Markt 2002).

ЛСВ «оживление» является производным от основного варианта «жизнь». Vor allem waren keine Lden mehr zu sehen. Die Straen waren ohne Leben (Hesse, Bericht aus Normalien, S. 65);

Auch in den Bumen, die auf ihrem untersplten Wurzelwerk im Uferlehm thronen, regt sich Leben (Wirtschaft Umwelt 2000).

Лексико-семантический вариант „человек“ также является производным от основного варианта „жизнь“. Существительное Leben в данном варианте употребляется в качестве обращения к любимому че ловеку, например: Du mein geliebtes Leben!;

Reich mir die Hand, mein Leben! Данный лексико-семантический вариант характерен для художе ственной литературы.

Как бы ни были разнообразны значения существительного Leben, несомненно все же то, что все они группируются вокруг одного смы слового стержня “жизнь”. Именно это центральное осмысление слова и определяет все его последующие значения: образ жизни, оживление, человек и совокупность общественных форм жизни. Такие лексико семантические варианты существительного Leben как «жизнь», «образ жизни», обозначают процесс, мыслимый предметно. Наряду с ними лексема Leben характеризуется целым рядом лексико-семантических вариантов, которые наглядно демонстрируют предметный характер данного существительного: “оживление”, “совокупность общественных форм жизни”, “человек”.

В процессе языкового развития деривационная связь между исто рически исходным и производным значением может стать менее ощу тимой, вследствие чего происходит перераспределение отношений про изводности и мотивированности. В результате, производные с диахро нической точки зрения значения начинают восприниматься не только как составная часть семантической структуры слова, но и как значения вполне самостоятельные, каждое из которых направлено на отдельный предмет действительности. Так, например, у существительного Dasein вариант с этимологическим значением “присутствие” существует и в настоящее время, но он не является основным. Роль последнего играет в современном языке вариант – “жизнь”, характеризующий жизнь с точки зрения ее качества, образа жизни. Gelingen macht zufrieden. Eine Arbeit tut gut, in der ich nicht nur irgendwas erledige, sondern in der ich mich ver wirkliche. Das bewirkt ein sonnenhaftes und funkelndes Dasein mit innerem Wachstum (Welt 2003);

Mein Gott, war ich denn nicht lngst weit genug entfernt vom Leben jedermanns, vom Dasein und Denken der Nomaden, war ich nicht reichlich abgesondert und verrckt? (Hesse, Steppenwolf, S. 257). В силу своего интенсивного семантического развития этот вариант сме стил смысловой центр и стал основным, вокруг которого группируются остальные варианты.

Производным от основного воспринимается теперь вариант “бы тие, существование”. В прошлом он был производным от варианта с этимологическим значением “присутствие”. Если основной вариант характеризует жизнь как некий процесс, то данный вариант указывает на сам факт существования предметов, явлений или лиц: Der alte Garri azo sucht nach seiner Tochter, von derem Dasein er erst kurz zuvor erfahren hat (Welt 1999). Лексико-семантический вариант «бытие, существова ние» функционирует в сфере философии, но его понятийное содержа ние подвергается при этом известному преобразованию, что связано с номинативно-дефинитивной функцией термина. Этимологическое зна чение “присутствие” воспринимается как производное от варианта “бы тие, существование”. Die berlebenden erinnerten durch ihr bloes Dasein an das Vergangene und Begangenе (Welt 2003). Лексико-семантический вариант “присутствие” существительного Dasein в современном языке не играет особой роли.

У существительного Existenz основной вариант соответствует этимологическому значению “бытие, существование”: In den letzten Monaten seiner Existenz holte das faschistische Regime zu einem blutigen Schlag aus (Neues Deutschland 2000);

Wer wirklich nach oben will, mu auch Seitewege gehen knnen: in Abteilungen, von deren Existenz er mglicherweise vor seinem Eintritt ins Unternehmen nicht einmal wute (Markt 2000). Данный лексико-семантический вариант функционирует в области философии.

Производным от основного является вариант “жизнь”. Еще совсем недавно данный вариант не выделялся в словарях. Вариант “жизнь” обособился в современном языке. Причиной обособления данного вари анта послужило его широкое употребление с существительными, обо значающими субъекты, а также с прилагательными, характеризующими существование, не как статический факт, а процесс, имеющий ту или иную качественную характеристику. Warum ich trotz aller Verzweiflung den Tod so entsetzlich hatte frchten men, und begann zu merken, da auch diese scheuliche und schmhliche Todesfurcht ein Stck meiner alten, brgerlichen, verlogenen Existenz war (Hesse, Steppenwolf, S. 318). Произ водный вариант “материальное положение, источник дохода” связан с лексико-семантическим вариантом “жизнь ”. Данный вариант функцио нирует в области экономики. Die Existenz der mit viel Fremdkapital ar beitenden Fonds ist demnach also nicht gefhrdet (Financial Times 2003).

Лексико-семантический вариант “человек, личность” является произ водным от варианта “жизнь”. Вариант “человек, личность” характеризу ется негативной оценочной семантикой. ber das Vorbild von Eulens piegel wei man so gut wie nichts, und Wilhelm Voigt, wie der Kpenicker Kleinkriminelle tatschlich hie, war eine gescheiterte Existenz (Welt 2003).

Существительное Bestehen имеет три лексико-семантических ва рианта. Основным является вариант “наличие, существование”. Das Medienhaus erzielte in den ersten sechs Monaten 1999 das beste Halbjahre sergebni seit seinem Bestehen (Welt 1999). Данный лексико семантический вариант функционирует также в сфере гражданского права для обозначения существования той или иной сделки. Производ ными от основного являются вариант “сдача” (учебной дисциплины):

Dabei ging es um gar nichts mehr: die notigen Punkte zum Bestehen des Abiturs waren gesammelt, die “Zwei” vor dem Komma der Durchschnitts note gesichert (Menschen in Deutschland 1995). Существительное Bestehen в данном ЛСВ может обозначать также переживание, преодоление, например: Das Bestehen von Abenteuern gehrte zum Leben der Ritter (Welt 1999). Der Gebrauch des Sperrdifferenzials ging ihnen in Fleisch und Blut ber - die hochtechnisierten Diesel schtzten sie bald als den wirklich einzigen Garanten fr das Bestehen des Abenteuers (Financial Times 2003).

Производным от предыдущего является ЛСВ “настойчивость ”. Sokrates wird – durch sein Bestehen auf eigenem Denken, auf Erfahrung, auf Einsicht – zum Eideshelfer fr eine praktisch orientierte Aufklrung (Welt 1999).

Существительное Sein функционирует как моносемантичная еди ница и имеет значение «бытие, существование». Die Poesie des Alltgli chen und die Schnheit des Seins scheinen in diesen Szenen in ihrer ganzen Beilufigkeit auf (Welt 2003). Данное существительное употребляется также для обозначения образа жизни. Семантические особенности, при обретаемые существительным Sein в том или ином контексте его упот ребления могут иметь как положительную, так и отрицательную харак теристики. Например, такое выражение как ein Sein fhren имеет значе ние “влачить жизнь в отрыве от общества”, в то время как выражение vernnftiges Sein в следующем примере обозначает разумный образ жизни. Die Ersatzhandlung des Rauchens ist das Eingestndnis des vernn ftigen Seins (Financial Times 2003). Рассматриваемое существительное обнаруживает сочетаемость с прилагательными, относящимися к социальной сфере деятельности, что свидетельствует о новой направленности в семантике данного существительного, например: Mit der Angleichung des wirtschaftlichen Seins von A- und B-Lndern ist wohl auch das Bewutsein in Mitleidenschaft gezogen worden (Welt 2003).

Структура многозначного слова далеко не всегда поддается чет кому разграничению. Подтверждением подвижности и динамизма зна чений, составляющих структуру слова, служат данные словарей немец кого языка. Однако отсутствие возможности четкого разграничения языковых явлений не снимает важности их тщательного анализа и опи сания. При анализе многозначного слова возникает проблема строгой дифференциации различного употребления слова в одном ЛСВ, различ ное их предметное отнесение, и действительное различие значений слова. Например: die Enstehung des Lebens, die Lnge des Lebens в ЛСВ “жизнь, существование” и die Enstehung des schnen Lebens в ЛСВ “об раз жизни”, viel vom Leben wissen в ЛСВ “совокупность общественных форм жизни” и т.д., где непосредственными факторами, связанными с разграничением ЛСВ является сочетаемость. Так, существительное Leben выступает в следующих примерах в разных ЛСВ, например: ein schnes Leben auf dem Lande, где Leben обозначает “образ жизни”, соче тается со словами, характеризующими то или иное качество жизни, и ein reges Leben auf der Strae, где существительное Leben обозначает оживленную деятельность, внешнее проявление жизни, сочетается со словами, обозначающими ту или иную интенсивность оживления с указанием на место.

Различия между ЛСВ слова, довольно часто находят свое выраже ние в различии морфологического оформления. Взаимодействие лекси ческих и морфологических значений находит свое выражение в особен ностях ЛСВ слова. По одним ЛСВ существительные функционируют только в единственном числе, по другим – во множественном, или в обеих формах числа по одним ЛСВ и в какой-либо одной – по другим.

Так, например, если существительное Existenz обозначает человека, то представляется естественным, что слово в данном ЛСВ употребляется во множественном числе, например: Ich hatte ber diese Art von Wesen und Leben sehr wenig gewut, nur beim Theater hatte ich frher gelegentlich hnliche Existenzen, Frauen wie Mnner, angetroffen, halb Knstler, halb Lebewelt (Steppenwolf, 1970:327).

Особенности употребления тех или других форм образуют грам матическую характеристику определенного ЛСВ. Эти грамматические особенности не уничтожают тождества слова, поскольку они выступают в качестве обусловленных лексической семантикой: они представляют ся понятными и вполне оправданными особенностями данного значения слова (Смирницкий, 1998:158-159).

Лит е р а т у р а Будагов Р.А. Проблемы развития языка. М, 1965.

Виноградов В.В. Основные типы лексических значений слова // Избранные труды по лексикологии и лексикографии- М., 1977.

Ивлева Г.Г. Тенденции развития слова и словарного состава. М., 1986.

Левковская К.А. Лексикология немецкого языка. М., 1956.

Смирницкий А.И. Лексикология английского языка. М., 1998.

Большой немецко-русский словарь. Под редакцией проф. О.И. Москальской. М., 1997.

Duden. Das Grosse Wrterbuch der deutschen Sprache in 8 Bnden. Mannheim, 1994.

Kluge. Etymologisches Wrtebuch. 23., erweiterte Auflage, bearbeitet von Elmar Seebold, 1999.

Klappenbach R. Wrterbuch der deutschen Gegenwartssprache. Berlin, 1969-78.

ЛИНГВОПОЭТИКА Выражение косвенного содержания в английском языке и литературе © кандидат филологических наук М.М. Филиппова, Актуальность данной темы объясняется изменившимися условия ми межличностного общения представителей разных культур, таких, как русская и различные культуры, представители которых являются носителями английского языка. Преподаватели иностранных языков в последнее время все чаще указывают на то, что усвоение языка без зна ния культуры недостаточно для эффективного контакта между предста вителями разных национальностей и языков, что необходимо прежде всего изучение национальной культуры для того, чтобы состоялось полноценное общение, при котором его участники способны достигнуть полного взаимопонимания. Если исходить из основных функций языка, то можно сказать, что на уровне межличностного общения на первый план выходит не функция сообщения, действие которой довольно тща тельно и подробно изучено в языковедческой литературе, а функции общения и воздействия. В связи с этим в лингвистических исследовани ях начинает изменяться парадигма, по-другому расставляются акценты и на первый план выходят языковые явления, которые раньше получали гораздо меньше внимания.

Существенным для разработки данной темы может быть рассмот рение тех случаев, когда функционирование экспрессивных единиц определенного рода переключается в речь, в конкретные контексты, когда языковые и стилистические приемы, семантические операции определенного рода, а также синтаксические конструкции становятся реальным эффективным инструментом коммуникации, демонстрируя то, как ведут себя в определенных ситуациях британские и американ ские носители языка, то есть в такие моменты, которые сопряжены с основными категориальными признаками речевого поведения британ ских и американских носителей языка.

Различия между носителями этих двух диатопических вариантов английского языка, являющихся частью культур, довольно-таки плюра листических по своему характеру, в самом обощенном виде следующие:

для представителей британской культуры наиболее характерны уклон чивость, иносказание (circumlocution), парафраза, расплывчатые смыслы (ambuguity), двусмысленность (double meaning, doublespeak, double talk), эвфемизация речи, недосказанность и недоговоренность (understatement) и их более узкая разновидность мейосис, ирония, сарказм. Британские носители английского языка скажут, например, что какое-то место на ходится «на некотором расстоянии», имея в виду, что оно расположено далеко;

они говорят ‘It needs some faith to believe that’ (‘Чтобы в это поверить, требуется некоторая доверчивость’), имея в виду едва ли встречающуюся в жизни степень доверчивости, и т.п.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.