WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Сергей Соболенко. Рецепт от безумия. Под ред. В. Стрельникова. - К.: "София", 1998. - 368 с. ...»

-- [ Страница 5 ] --

— Представляешь, Серый, — восхищенно говорил Игорь, — у тебя будет своя клиника. Ведь как бы ни было, в каком бы идиотизме мы ни жили, но здоровье — это прежде всего! Пойми, ты будешь оздоравливать социальную среду. Дети не будут терять своих родителей. И наоборот. Людям ты будешь возвращать людей. Они смогут нормально трудиться. Половина больниц станут не нужны.

Я радовался вместе с ним, но что-то в этом было не так. Повеяло опасностью. Увы, когда человек восторгается самим собой, он теряет все чувства, кроме любви к самому себе.

Домой мы приехали испуганные и подавленные. Сразу же позвонили Андреичу. Он был дома. И поехали к нему.

— Что случилось?! — У Андреича был встревоженный вид. Очевидно, физиономии у нас действительно были перепуганные — Рассказывайте.

Добрый знакомый Игоря договорился о нас в комиссии по рационализаторским предложениям в медицине.

— Идиоты! — В первый раз за все время мы услышали такой повышенный тон у Андреича.

Не знаю, как Игорь, но я почувствовал, как завибрировали внутренности.

— Вы считаете, что это рационализаторское предложение? Вам угрожали?

— Да! — ахнули мы. — Откуда вы… — — Молчать! Теперь рассказывать буду я! А вы отвечать “да” или “нет”.

Когда вы, умники, все подробно излагали, вас слушали спокойно. — Мы вдвоем молча кивнули головой. — Потом комиссия разошлась, и к вам подошел человек, конечно в штатском. Он сказал всего пару фраз, а после вы прилетели ко мне, как испуганные щенки.

Что сказал он? — Андреич повернулся к Игорю. — Андреич, — у Игоря дрожали руки, — учитель, простите нас.

—Что сказал мент, я спрашиваю?!

— Он сказал, — у Игоря затряслась борода, — чтобы мы валили домой и были счастливы, что доехали, хотя могли бы оказаться и в кювете. А кого надо лечить, к нам пришлют.

— Ну-ну! — Андреич горько усмехнулся — И адрес знают?!

— Ага, — кивнул Игорь — В наших бумагах был адрес.

—Чей?

— Серого, — захлебнулся Игорь.

— Да уж, дружки, намутили вы конкретно! Ты думаешь, Сергею было мало?! Что ж, будет еще! Игорь готов был зарыдать.

— Но почему?! — ударил он кулаком в ладонь.

— Почему, рационализаторы вы мои дорогие?! А потому, что я говорил написать и под подушку! Вы что, дети? Мне за вами все время ходить? Одного меня хотите оставить? — Андреич вздохнул и опустился на лавочку — Может быть, вам не нравится эта осень?

Думали, на паланкине вас обратно понесут? Мандарины почетные! Академики корейский и китайский! Да скорей тюрьму для вас личную построят!

— Ну почему?! — Игорь заорал и грохнул двумя кулаками о стол.

— Мебель не ломай! Тебе интересно почему? А ты знаешь, сколько научных трудов написано на эту тему? Сколько бумаги испорчено, сколько выброшено народных денег? А сколько званий, от профессоров до академиков, защитили на эту тему? Сколько аппаратуры и препаратов, сколько цехов работают? Ну, вы, ребятки, и идиоты! Вас же самих лечить надо от тупоголовия! Ведь было ясно сказано — под подушку! И вы думали, что все уничтожат, всех разгонят, перестанут платить огромные зарплаты, лишат званий, объявят научные труды недействительными? Идиоты — и больше ничего!

Я сел на лавочку, зажав голову руками. Стальной обруч вокруг черепа напомнил о прожитой жизни.

ГЛАВА Не знаю, с чем связать дальнейшие события, то ли с нашей поездкой в Минздрав, то ли просто с глупостью военкоматов — зачем им человек, отсидевший срок, которому несколько месяцев осталось до двадцати восьми?

Все же жизнь потихоньку налаживалась. В ней присутствовал Григорий Андреич, Игорь, Гончаренко, ребята — мои и их, ведь каждый кого-то учил. За нами ходили хороводы молодых ребят, жаждущих знания. Были разные, иногда попадались такие, которым готов был отдать все. Трудно было со временем, да и с деньгами. Ребята — кто учился, кто работал. Конечно — ни времени, ни денег. Они находили и то, и другое, платили за тренировки, поддерживая нас, и трудились. У Гончаренко, Игоря и меня двери вообще не имели замков. В квартире всегда была масса людей. Но со временем становилось легче.

Старшие ученики старались не пускать пустых людей и больных сначала пропускали через себя.

Советская власть на день рождения преподнесла мне просто чудный “подарок”.

Свой день рождения каждый раз жду с ужасом. Даже если не хочется, чтобы знали, когда он, все равно узнают, в особенности больные. Есть люди, которых очень жду, в основном это ребята из спортзала и старые друзья. Но больные… От них всегда открещиваешься и с радостью мечтаешь не увидеть никогда. Каждый больной понимает, что я отдал ему очень много сил и здоровья, но всякий раз они обижаются. Не помню никого. Хотят они или нет, хочу я или нет, но по всем законам я должен о них забывать. И когда приходят поздравлять человек триста больных, становится плохо. Может быть, что и печально. Далеко не каждый больной может стать другом. Кажется, что все болезни хором набрасываются в один день в этих поздравлениях — все болезни, которые уничтожил за свою жизнь.

“Что за физиономия? А —это рак!..” —проносится в мозгу. И вот так приходят поздравлять целыми толпами" Желудочно-кишечные тракты, Раки, Язвы, Диабеты и всякая остальная Жуть.

Когда справился со всем этим и мы веселой толпой сидели в комнате — друзья и ученики, — в незапертую дверь зашла Татьяна. В одной руке она держала сирень, в другой — бумажку. С первого взгляда было ясно, что бумажка — официальная. Как всегда, испуг кольнул сердце. Жена разулась, зашла на ковер. | — Повестка! — дрожащими губами произнесла она.

— Куда? — не понял я Андреич взял у нее из рук бумажку, внимательно прочитал и бросил на стол.

— В армию, Сереженька! — сказал он. — Съезди еще в ООН — и на Курильские острова пошлют!

— И шо ж теперь? — спросил Игорь, усиленно жуя. День рождения был испорчен.

Все менее близкие начали потихонечку расходиться. А я сидел, тупо уставившись на бумажный лоскутик. Когда щелкнул дверной замок, я пришел в себя. Оглянувшись, увидел самых близких друзей и учеников.

— Да а... — протянул Игорь. — Тебе через год двадцать восемь. — И вдруг, не выдержав, заржал.

— Ты чего? — спросил Гончаренко.

— Ой, не могу! — дрыгал ногами бородатый. — Я представил, — захлебываясь, продолжал он, —нашего Корейца, который марширует в строю с ружьем. Или, — завизжал он, — зубной щеткой драящего парашу.

— Дурак, — сказал я. — Параша — это на зоне.

— Там тоже.

— И что же мне теперь делать?

На моих ребят было страшно смотреть. Грусть неописуемая застыла в их глазах.

Только начали постигать элементарные знания, только чему-то научились, и на тебе — забирают! Нелегко переходить от одного, который учит, к другому. Знания принимаются от того, кто учит, а значит — через него. Свое только потом, через долгое время начинает проявляться в принятом. Перейти к другому — это означало убить большую часть постигнутого. Тем более, что привык к определенной характерной выдаче.

— Ладно, не страдайте. Что-нибудь придумаем, — успокоил Андреич — Значит, так, ребята. Давайте все домой. Останутся только двое. | Так будет легче всем.

— Слушай, Игорек, — продолжал Андреич — Ты там в последнее время в психиатрии рылся. Покопайся в памяти, как Серому в армию не пойти.

— Да ну! — замахал я руками. — Не хочу я косить под придурка. Не умею.

— Гордый стал! — хмыкнул Игорь. — Ну, иди служить! Возьми оружие, —он кивнул головой в сторону висевшего на стене меча. — На плечо — ив строй!

— Слушай, умник, — попросил я. — А чего там такое можно придумать, чтоб не сильно косить? Меня когда-то из-за плоскостопия не взяли.

— Ну, дорогой, — сказал Андреич, — это ж когда было! Сейчас никак не пройдет. И не мечтай!

— Так, а что ж делать?

— А делать будем вот что! — решился Игорь. — Мы из тебя сделаем эпилептика, — радостно объявил он. — В армию не возьмут, но учти — ив космос не пошлют. На машине ездить нельзя будет, крановщиком работать не сможешь.

— Ладно, — ответил я, — мне это не грозит. Тем более, машину в ближайшее время я себе не куплю. Ты мне скажи: тренировать смогу?

— А какая тебе разница — сможешь или нет? Все равно в армию идти.

—Логично, —подтвердил я.

— А чего? — дурацки пошутил Гончаренко. — Если б ты служил, я бы спал вдвойне спокойно.

Совещание продолжалось. Огромную роль во всем этом должна была играть моя жена. Она сидела возле журнального столика, на котором стояли цветы, принесенные учениками. Тогда они показались траурными. “Как венки! — мелькнула дурацкая мысль. — Всем был, эпилептиком только не был!” — В общем так. Серый. Приходим мы на не очень людное место. Желательно где нибудь на пляже. Ты прикусываешь язык. — Я слушал, молча кивая головой. — Потом размазываем кровь, посыпаем тебя песочком, чтоб погрязней был, после чего ты мочишься в штаны.

— Ну, уж нет, дорогой! Черта с два! Мочись сам! — не выдержал я.

— А я здесь при чем? — невинно пожал плечами Игорь. — Не меня ведь в армию забирают.

— Дальше! — Злоба меня переполняла.

— Ну, а дальше выпьешь пачку димедрола.

— Чего? — опять не выдержал я.

— Не “чего”, а эпилептическая кома после припадка. Коматозное, так сказать, состояние, — умно, как по-написанному, изрек Игорь.

— Приедет “скорая помощь”, которую вызовет один из твоих учеников, ты же знаешь, нам нельзя, слишком мы известны.

— Ну, да уж, аферисты! — согласился я. — Кто ж вас не знает!

— Вызовет Вовик. — Игорь указал пальцем на здоровенного двухметрового хлопца, сидящего рядом. — Он скажет приехавшим врачам, что гулял с тобой, любовался рекой, которую не каждая птица перелетит, а ты вдруг захрюкал, начал корчиться, упал, немного подергался, а потом сел, и, как к тебе не обращайся, ты тупо мычишь — и ничего более. Так вот, второго друга, а это будешь ты! — он пнул пальцем лопоухого Шурика, — Вовчик оставит охранять тебя, а сам, договорившись со “скорой помощью”, ждет ее возле какого-то магазина иди еще более приметного места. Слушай дальше внимательно, — продолжал Игорь. — Когда приедет “скорая”, ты будешь мычать, ничего не говоря. Но, думаю, димедрол и так сделает свое дело, потому что не верю в твои особенные актерские способности. И учти, дорогой, мочиться нужно обязательно. Врачи — они всякие бывают, даже умные.

— Игорь, — взмолился я, — а что припадков не бывает без этого?

— Считай, что нет! — строго произнес он.

— Сволочь! — не выдержал я. — Змей проклятый!

— Не перебивай, а слушай дальше. Самое ответственное досталось твоей жене.

Татьяна сделала круглые глаза.

— Один из друзей садится с тобой в машину, и вас везут домой. Дома жене будут предлагать тебя забрать, но она категорически должна всех убедить, что у тебя бывали странные состояния, и она очень боится, потому что так сильно еще не было. И умоляет, чтоб тебя увезли в больницу. Через несколько дней, а может и раньше, ты выйдешь из больницы и пойдешь к участковому врачу. Он звонит в больницу, получает подтверждение.

И все! Ты не идешь ни в какую армию! Как видишь, задача очень простая. Насильственного лечения не будет. Это твой первый припадок. Раньше были легкие отупения. Поэтому, дорогой, выпишут тебе какие-нибудь невинные лекарства для спуска в унитаз. В общем, понял.

На следующий день мы решили действовать. Легко сказать! Но сделать...

Когда на город стал опускаться вечер, Гончаренко, Игорь и Андреич с Вовиком и Шуриком, изо всех сил подбадривая, провожали меня к пляжу. На душе было тоскливо.

Врать не любил никогда. А тут — целый спектакль! И еще столько людей подбадривают, видите ли! Я представлял, как они потешаются надо мной втихаря. Ну что ж, действовать все равно необходимо. Как я оставлю друзей, учеников и больных? Какое все же идиотство — забирать в армию бывшего ЗеКа, с испорченной психикой и в преклонном возрасте! Я вздрогнул, представив, как двадцатилетний сержант будет командовать, поддавая мне под зад. Жизнь опять сдавила своими неумолимыми тисками. “Господи, — думал я, — за что же это меня так? Нужно бежать к Учителю! За ошибки, наверное. Жизнь не щадит. Да и за что меня щадить? Взял на себя слишком много. К Учителю бежать надо!” Я глубоко вздохнул, когда почувствовал под ногами песок. Мы все ступили на пляж.

Недалеко от реки присели.

—Ну что, закурим напоследок? —хмыкнул Игорь. Все закурили. Игорь вытащил из сумки пол-литровую баночку, плотно закрытую крышкой.

— А это что? — спросил я.

— А димедрол ты что, сухим жрать будешь? Водички тебе взял. Видишь, побеспокоился!

— Заботливый ты мой! — Я вырвал у него банку. Вывалив весь димедрол в жменю и засыпав в рот, запил. Потом опять закурил, не ощущая дыма деревянным языком.

Прошло время.

— Ну что. Серый? — спросил Андреич.

— Не действует, зараза! — удивленно ответил я.

— Как, вообще? Так уже ж время!

— Не действует — и все! — Я чуть не плакал. Игорь, усмехнувшись, вытащил из кармана новую пачку.

— Подействует! —ласково похлопал он меня ладонью по плечу.

— Игорек, я не сдохну? Может, еще подождем?

— Куда ждать? — прошипел он в ответ. — Ночь скоро! Я вздохнул и сожрал вторую пачку.

— Да, — вдруг вспомнил Андреич. — А язык прикусывать. Серый? Давай!

Еще минут десять я пытался прикусить свой, оказывается, твердый и скользкий язык. Кто б мог подумать, что это невозможно!

— Не могу! — стонал я. — Инстинкт самосохранения не позволяет!

— Позволяет-не позволяет, а морда в крови должна быть! — сердито сказал Игорь.

— В общем так, Вовчик, — нашелся я. — Я высовываю маленький кончик языка, машу тебе рукой, а ты бьешь по челюсти.

— Не, я не могу! — Вовчик испуганно отшатнулся.

— А кого это интересует, можешь ты или не можешь, — сказал Игорь. — Надо — значит, будешь!

— Не могу! — мычал Вовчик. — Давайте лучше вы! Рука на Учителя не поднимается.

— Интересно! Ты думаешь, на друга поднимется?! И вообще — делай, что сказали, — приказал Игорь.

Все были злые и уставшие от этого идиотского приключения, которое на словах казалось простым.

— Слушай, дорогой, — поинтересовался Гончаренко, — а когда ж тебя от димедрола развезет? А это хоть димедрол был?

— Не умничай! — рассердился Игорь. — Вон бумажки лежат, посмотри!

— Ну не берет! — застонал я.

—Ладно, Серый. Клади язык на зубы, только чуть-чуть! Я положил язык, поднял руку и махнул ей. Вовик чего-то ждал.

— Ну? — толкнул его в плечо Андреич.

— Не буду! — упрямо повторил Вовик.

—Вова! —устало и жалобно попросил я его. —Надо. Понимаешь, надо! И давай побыстрее. Сил уже нет.

Язык у меня заплетался немного, и это от двух пачек димедрола.

—Ладно! — решился Вовик. —Готов!

Он мужественно сжал кулаки и стал похож на партизана перед расстрелом.

Я снова положил кончик языка на зубы и махнул рукой. В глазах вспыхнули искры, повело в сторону.

— Что ж ты, паразит, делаешь! — завопил я, вскакивая на ноги. — Ты ж мне челюсть вывихнул! Куда ж ты бил?! Вырубить хотел, что ли? Снизу хлопнуть надо было.

Свинья!

— А что? — удивился парень.

— Что-что, кретин! Кто ж сбоку бьет!

Усталость была адская. От димедрола в голове что-то дергалось. Я готов был разорвать двухметрового Вовика на тысячи частей. И вдруг почувствовал, что язык прикушен, с губ потекла кровь. Это Андреич, пока я возмущался, слегка махнул ладошкой.

— Задолбали! — произнес он. — Ничего сами не можете сделать. Может, за тебя еще и в больницу поехать?

— Ну, — восхитился я, — и не больно совсем!

— Естественно, — подтвердил Андреич и, оттянув резинку на моих спортивных штанах, быстро влил туда оставшиеся полбанки воды.

— Холодно! — заорал я благим матом.

— Да достал ты. Серый! Тебя потом еще до утра уговаривать уписаться, маленький ты мой! Ну все. Серый, пока. Через пару дней придем в гости. Нам тут уже не место. Ну, Вовунчик, вызывай “скорую”, а ты, Шурик, стереги Корейца. А то вдруг димедрол подействует! И сопрут его у нас с концами.

Ребята попрощались и ушли. В темноте еще долго слышалось ржание Гончаренко.

Вовик побежал за “скорой помощью”. Я, вздохнув, положил голову на колени.

Поздний вечер был холодным, в штанах — мокро и противно.

Я задремал.

“Учитель, Учитель!” “Скорая”.

Открыв глаза, я увидел едущую по берегу пляжа “скорую помощь”, а сбоку, как пехотинец за танком, бежал здоровенный Вовик, указывая дорогу. Я лег на песок, изображая кому.

Ребята погрузили мое окровавленное и мокрое тело в машину, и она помчалась на встречу с женой.

В машине было тепло и уютно. Я лежал с закрытыми глазами, раскачиваясь.

Димедрол начинал потихонечку действовать. “Отосплюсь в больнице”, — думал я.

Машина затормозила, и через неопределенное время послышался голос жены.

— Конечно-конечно, — испуганно говорила она. — Если вы считаете нужным, он отлежится дома. Придет в себя. Конечно, я не отдам его в больницу. Потом приведу.

— Но вы смотрите сами!

Дверь отворилась, и они с доктором заглянули в машину.

— Ну, что вы решили? — послышался грозный голос доктора.

— Нет, я не отдам его! — Татьяна запрыгнула в салон и начала вытирать руками кровь на лице.

— Подумайте! — настаивал доктор.

“Черт знает что! — пронеслось у меня в голове. — По-моему, она забирает меня. Но не могла ж она перепутать. Должна ведь наоборот — сплавлять в больницу! Или, может быть, я с ума сошел от этого димедрола?” Меня кто-то вытащил из машины. Через мгновение послышался звук захлопывающейся двери — и “скорая помощь” укатила.

Я открыл глаза, и первое, что увидел, — толпу любопытных зевак возле подъезда, соседей, высунувшихся из окон, потом — сдержанно рыдающую жену. Шурик и Вова крепко держали меня за руки.

— Придурки! — завопил я, вырываясь. — Что вы наделали! — И, не выдержав этого напряжения, подпрыгнул, закатав ладонью Вовчику в ухо.

— А чего! — жалобно проныл он. — Чего! Я носить вас должен был, а жена — забирать!

Зеваки испуганно начали разбегаться.

— А ты чего? — набросился я на жену.

— Сереженька, родной, — всхлипывала она, — на тебя страшно было смотреть. В такой позе, окровавленный, в мокрых штанах. Не могла я отдать тебя.

— Дура! Ведь мы же договаривались... — Язык начал заплетаться. Димедрол действовал все сильнее и сильнее.

— Пойми, я же женщина! Какая бы женщина отдала своего любимого в таком состоянии!

— В каком, дура?! — заплетающимся языком грозно спросил я.

— Сам дурак! — вдруг, не выдержав, заорала Татьяна. Потом размахнулась и, сколько было сил, врезала мне по шее. — Пойди посмотри на себя в зеркало. Артист!

Переиграл ты малость. Напугал меня до смерти!

— Ну вас к черту! — Это было последнее, что я мог сказать. Димедрол почему-то поздно, но сделал свое дело.

Ребята, схватив под руки, на радость и удивление соседям, поволокли меня по лестницам на седьмой этаж. Лифт не работал.

Проснулся от дикого холода, что в общем-то удивило. Когда попытался поднять голову, то показалось, что к ней привязана двухпудовая гиря. Язык камнем лежал во рту. Все же приподняв голову, первое, что увидел, — это ногу, в которой торчала здоровенная серебряная игла. Посмотрев чуть влево, увидел Андреича.

— Это я на всякий случай, — улыбаясь, ответил он. — Спишь ты уже вторые сутки.

— Холодно, — еле выдавил я.

— Конечно, — согласился Андреич, резким движением вытащив иглу из моей ноги.

Собравшись с силами, я сел. Рядом сидела дорогая моему сердцу неизменная троица.

Все смотрели с сожалением и любовью.

— Жена меня предала, — еле ворочая языком, попытался я сострить.

—Ладно, молчи! —Андреич махнул рукой. —Все учли, а психологию женщины — нет!

—Да, Серик, прокололись, — сказал Гончаренко.

— Конечно, вы прокололись, — прохрипел я. — Интересно, когда димедрол выйдет?

Тут вмешался умный Игорь:

— Серый, это самое легко выветриваемое лекарство. В крови держится всего ничего.

— Вот сожрешь столько — и увидишь, сколько в крови оно держится, умник!

Меня стало тошнить. Вскочив и шатаясь от стены к стене, я побрел на встречу с унитазом. Покричав в него минут десять и вернувшись к ребятам, сед рядом.

— Что будем делать? — изрек Андреич.

— А! — махнул я рукой. — Возьму повестку и пойду в военкомат.

— Ну и? — поинтересовался Андреич.

— Да что “и”! Буду косить, как могу!

—А как можешь? —поинтересовался умный Игорь.

— На глухого.

— Да! — Игорь махнул рукой. — Это самое сложное. Ничего у тебя не получится.

— Понимаешь, Борода, — не выдержал я, — мне надоело мочиться, жрать димедрол, прикидываться, что я в состоянии комы, корчиться во всяких судорогах и валяться в грязи. Все! Отныне у меня восемьдесят процентов потери слуха! И запомни это, дорогой друг.

— Смотри, — сказал Гончаренко, — войдешь в роль, действительно глухим станешь.

— Лучше глухим, чем то, что было! Чем ходить с распухшим прокушенным языком и челюстью, которая еле двигается после Вовкиной клешни!

— Когда идешь? — спросил Андреич.

— Завтра, — твердо решил я.

Целый день и ночь ребята поддерживали меня и давали разные советы. Я очень не хотел идти в армию, так же как и они не хотели меня отпускать.

Утром, проснувшись в шесть часов, выслушав кучу наставлений от жены и друзей и напившись зеленого чая, я мужественно к восьми часам пошел в военкомат.

Во дворе военкомата толпилась целая куча молодежи. У всех на лицах было четко написано, что в армию они не рвутся. Кого здесь только не было! Стояли кучками — дети разных сословий. Различия были очень яркими. Пьяный прапорщик выходил через каждые несколько минут неуверенным шагом из дверей и вызывал пофамильно. Я настроился и полностью вошел в образ глухого. И когда вошел, сразу понял, что это невероятно тяжело.

“Ну, —думаю, — Община дала мне для этого силы. Если все получится, — поклялся я себе, — обязательно в ближайшее время поеду к Учителю!” Из покореженных зеленых дверей вышел пьяный прапорщик и громким хриплым голосом объявил мою фамилию. Я стоял рядом. Он прокричал раз, второй, потом, толкнув меня плечом, грозно спросил фамилию. Я ответил.

— Чего стоишь? Глухой что ли?

— Ага, — подтвердил я.

— Гы-гы! — в ответ сказал прапорщик и подтолкнул меня к двери. Я зашел в небольшую комнату. Молоденькая медсестра приказала раздеться.

— А? — спросил я, подставив ухо к ее губам.

— Раздевайся, голубчик, — сказала она — Совсем? —удивился я.

— До трусов. И в ту дверь. — Она указала пальцем. Комнатка была полутемная.

Быстро сбросив все, в трусах и носках я зашел в дверь. Яркий свет ударил в глаза. Длинная комната, длинный стол, за которым сидело человек восемь. Они глянули на меня и ахнули. А я уставился вперед, глядя на строгую женщину, у которой округлились глаза.

— Ни хрена ж себе призывник! — сказали справа, очевидно глядя на мои наколки.

— И повестка есть. Третьяковская галерея?

Я хранил глухое молчание, преданно глядя на строгую женщину. А та, в свою очередь, с удивлением уставилась на меня.

— Послушай, мальчик... гм м... — поправилась она, —... молодой человек, у вас повестка есть!?

Я сощурил глаза и вытянул шею в ее сторону, вспомнив, что именно так делают люди с очень слабым слухом.

— А! — вдруг осенило меня. — Да-да! — Я выскользнул в раздевалку и вернулся с повесткой. — Вот! — И положил ее на стол перед женщиной.

— А сколько ж тебе лет, сынок? — послышалось уже слева. Я продолжал стоять, преданно глядя на женщину.

— Вы, наверное, плохо слышите? — спросила она. Я утвердительно кивнул головой.

— Да, он, видно, по губам читает! — раздалось справа.

— У вас зрительное восприятие звуковой речи? — спросила женщина.

— Да нет! — ответил я. — Если громко, то нормально слышу.

Очевидно, женщина была главной. Она взяла какой-то бланк, недолго на нем писала, потом, перевернув, с обратной стороны поставила адрес.

— Идите туда, а после — к нам.

—Спасибо! —поблагодарил я.

И, взяв бумажку, пошел одеваться.

По данному адресу я поспешил в больницу к сурдологу, понимая, что самые тяжкие испытания будут у него.

Зайдя в кабинет, я ужаснулся. За столом сидела злобная, толстая и грязная бабка.

— Шо надо? — спросила она. Я молча протянул направление.

— В армию не хочешь? — злобно поинтересовалась она снова.

— А? — спросил я.

— Сейчас ты у меня поакаешь! — хихикнула старуха. — У нас для призывников особенные проверки!

У меня мелко задрожала селезенка. “Наверное, попался!” Старуха взяла камертон, ударила по столу и ткнула его в мочку уха.

— Слышишь! — рявкнула она.

— Ага! — ответил я.

Старуха ударила камертоном снова и приставила к черепу над ухом.

— Слышишь?

— Слышу!

— Где лучше?

В мозгу пронеслась мысль: “Глухой должен слышать лучше там, где чувствует вибрацию, а значит, на черепной коробке”.

— Второй раз лучше, — ответил я.

— Ну-ну!

Кабинет был темным” полуподвальным. Глаза начали привыкать. Она встала и поманила меня пальцем к другому обшарпанному столу, на котором стоял станок, напоминающий приспособление для пыток. “Что же будет?” — лихорадочно думал я.

Создалось такое впечатление, что кончится статьей за отлынивание от Советской Армии.

Как мне все это надоело! Жизнь иногда казалась невозможной, осточертевшей, как зубная боль. “Неужели никогда я не смогу спокойно жить и работать?!” На душе стало уныло, как в слякотную погоду.

— Клади руку! — Старуха указала на какую то металлическую пластину.

Я лихорадочно пытался понять, что же сейчас будет, но на ум ничего не приходило.

Я положил.

Бабуля-садистка пробежала руками по каким то кнопкам. Где-то за спиной у меня раздался негромкий звук. Он длился секунд пять, после чего замолк, а через секунду меня довольно таки прилично бахнуло током. Рука соскочила с пластины. И тут я понял, что попался. Я знал, что последует дальше. Еще так пару раз — а потом после звука через секунду разряд не ударит, но руку я отдерну все равно, а это значит, что я кошу и вовсе не глухой. Мысль сработала быстро и четко. Я заорал, вскочил и опрокинул стул.

— Что ж вы делаете! Ай я яй! У вас там что-то сломалось! Вы знаете: меня током ударило? — Я орал и орал, бегая по кабинету, тряся рукой. — Я на вас жалобу подам! — кричал я. — Вы не соблюдаете технику безопасности. Вы же врач, вы отвечаете за здоровье людей, а у вас аппаратура поломанная! Я призывник, я призван защищать рубежи нашей Родины, а вы меня здесь током бахаете!

И тут я вспомнил Игоря. Как он был прав! И как случай посмеялся надо мной!

Приходилось играть и быть великим актером. Приходилось истинно косить. “Почему же не получилось так невинно поваляться в грязи с прокушенным языком? На фиг мне это надо!” — думал я, с воплями бегая по кабинету.

Бабушка в старом халате сидела за столом, подперев правой рукой голову. Она многое видела в своей жизни, и я четко понял: женщина любуется моими способностями и актерским талантом. Ее свирепое бульдожье лицо с мощными брылями растянулось в улыбку до ушей.

— Не дамся! — бушевал я. — Вызывайте электрика!

— Вызову, — сказала она, — парочку санитаров вместо электрика, и все будет нормально.

И тут меня вдруг начала заедать гордость. Я подошел к столу, сел на стул и положил ладонь на пластину.

—Давайте! Продолжайте! —обреченно попросил.

— Ну-ну! — понимающе закивала головой старушка. — Давай, милый!

А я тихонечко запустил мягкое дыхание через левую ноздрю. Сзади снова зазвонил звонок, приближая меня к испытаниям.

“Ты отдернешь руку, — приказал я себе, — только тогда, когда разряд пройдет первый замок — это кисть, второй замок — локоть и третий — плечо, после чего неприятно ударит в затылок. А это значит, что заряд действительно прошел. Ты, Серенький, запустил в действие рефлексы. Жди, родной”.

Я сидел, пытаясь расслабиться полностью. Сзади прекратился звук. В копчике что то дернуло, пальцы вздрогнули, а я сидел, ожидая удара в затылок. И когда в затылке страшно защекотало, я немножко продержался и одернул руку. Бабушка на меня смотрела квадратными глазами. Я уверен, за всю свою жизнь сурдолога ничего подобного она не видела.

— Ну, ты даешь, внучек! — Старушка ехидно улыбнулась, напомнив мне чем-то нацистского палача — Еще разочичек! — сказала она.

— Может, действительно глухой!?

Я вздохнул и снова положил руку на пластину.

И так — несколько раз.

Уже начали ныть все зубы, пальцы задеревенели С каждым ударом тока я к нему все больше привыкал и привыкал. Старушка с радостной улыбкой гуляла по кнопкам, и, казалось, этому не будет конца.

Единственное, что меня успокаивало, — что было несмертельно.

Пытки наконец закончились.

Старуха торжественно выписывала мне какую то огромную справку Она встала, и мне показалось, что хочет пожать мою мужественную онемевшую руку.

— На, сынок! — громко сказала она — Только ты не думай На этом еще не конец.

“Как?!” —ужаснулся я про себя.

—Да,—подтвердила она, —Самое страшное еще впереди Так что — мужайся!

Я пообещал и вышел из подвала, держа в здоровой руке с трудом заработанную, драгоценную справку. Никогда еще ничего я так не боялся потерять.

Чудо, но в этот день я успел попасть снова на первую комиссию, которая уже собралась расходиться.

В военкомате, заглянув в справку, оставили ее у себя. Так мне и не удалось вставить ее в рамочку и навеки повесить над кроватью. Но эти пытки останутся в памяти навсегда.

Потом мне выписали справку в областной военкомат Через три дня я должен был пройти главную комиссию, которая навсегда избавит от рядов Советской Армии.

Три дня прошли как кошмар Меня успокаивали, как могли, после рассказа о пытках.

Но я с ужасом ждал областного военкомата, помня обещание толстой бабушки.

Областной военкомат.

Казалось, я попал в дурдом. Очевидно, здесь собрались все больные по настоящему и те, которые косили, как я. Здесь были дергающиеся, хромые, кривые — в общем, все те, кто не могли или не хотели идти туда, куда не хотел и я.

Каждый пробегал по коридору кабинетов восемь, опять в носках и трусах. Бегая по своей дистанции, я чувствовал себя экспонатом в картинной галерее. Меня рассматривали с интересом в каждом кабинете. Молоденькие медсестры хихикали, а старые вояки неприязненно рычали. В каждом кабинете приходилось “акать”, “штокать”, не забывая, что глухой.

И вот последний. Все так же щурясь и подставляя уши, я услышал слова, подобные меду.

— В мирное время, — объявила мне приятного вида женщина, — не годен к нестроевой службе.

Сердце возликовало.

Я радостно выскочил из кабинета и побежал в раздевалку.

И тут, в конце коридора, за спиной меня кто-то четко позвал по фамилии.

Я резко остановился, и мгновенно в мозгу вспыхнуло лицо доброй бабушки в грязном халате. “Вот оно, — понял я, — самое страшное! Слава Богу, что не повернулся!” Нагнувшись, я не спеша поправил правый носок. В это время меня кто-то постучал по плечу.

— А? — сощурившись, повернулся я.

— Брат, это не тебя?

Сбоку стоял двухметровый, с приплюснутой головой человек, тоже в трусах и носках.

— Где? — не понял я.

— Вон! — Он указал рукой.

Я повернулся и увидел в конце коридора врача из последнего кабинета. Рядом стоял капитан.

— Вы меня? — заорал я, тыкая себя в грудь.

— Капитан махнул рукой, и они с женщиной зашли в кабинет.

Я одержал победу.

Comment [4]: В зале стояла жара, как в бане. Я сидел на тренажере и удивлялся, что тренировка в разгаре и ни у кого из моих бойцов до сих пор еще не вытекли из ушей расплавленные мозги.

Это был четверг, день спаррингов. Лопоухий Саша руководил тренировкой, и мне можно было оставаться на месте, касаясь босыми ногами едва прохладного кафельного пола. Саша был интересным парнем — любознательный до предела, особенно после того, как понял свое окружение. Три школы — корейская, вьетнамская и китайская — не давали ему покоя. Но слава Богу, Саша был не дурак. Он пытался разобраться и делал это аккуратно, не влезая в ненужные дебри.

В данный момент он удачно лупил по очереди моих лучших, и это меня наконец разозлило.

— Ну, что это! Вы же занимаетесь родовой корейской школой, школой Дракона! Где вы видели таких корявых и беременных Драконов?! Дракон — это... Саня, иди сюда!

Лопоухий печально вздохнул и подошел. Но боя не произошло. В зал вдруг завалила целая толпа новых людей. Вперед вышел, очевидно, самый смелый. Пробежав взглядом и правильно сориентировавшись, он направился ко мне.

— Куда, — остановил парня я, — в обуви? Он замер на месте.

— Ну, чего? — спросил я его.

—Да вот, поговорить надо!

— Саня, — я повернулся к залу, — делайте какую-нибудь форму.

— Мы, — начал парень, — много слышали о вас и видели передачу. Это все было после того, когда о нашем зале сняли передачу и показали по местному телевидению.

Передача называлась “О необычных людях”. В то время необычных людей наконец-то начали замечать. А с учетом моих лягушек, змей и варанов я автоматически перешел в разряд таких людей. Поэтому стал популярен, что, естественно, еще более отрицательно отразилось на моей жизни.

Тяжелое это дело — быть популярным в нашей стране. Особенно если кроме популярности ничего больше нет.

— И что же вы решили? — поинтересовался я.

— Мы решили, — ответил высокий светловолосый парень, — тренироваться и слушать ваши лекции.

— А я что решил?

— Ну, не знаю, — смутился парень. — Решайте.

— Вот сейчас и решу. Так кто же вы и сколько вас?

— Нас пятнадцать. Мы из госуниверситета, третий курс, факультет ФЧЖ.

“Ну вот, началось”, — подумал я. Госуниверситет преследовал меня. То КВНщики, которые вдруг начали использовать восточную мудрость в своих тупых шутках, из-за чего однажды, когда я глядел в телевизор, чуть не хватила кондрашка. “Опять биологи! Опять диспуты, опять их круглые глаза и преподаватели, которые будут прибегать, ругаясь из-за полной потери авторитета, которого у них никогда не было!” — Ладно, — махнул я рукой. — Биологи так биологи! Завтра в шесть часов на тренировку.

— Спасибо! — произнес парень и, забрав толпу, направился к выходу.

“Интересно, — думал я, — так много девочек! Женщины действительно в последнее время начали всем интересоваться гораздо больше”.

Наша тренировка подходила к концу. Я не стал задерживаться, так как дома меня уже полчаса дожидалась любимая тройка. Андреич снова приехал в город.

Я побежал к себе.

Дома со всеми поздоровался по старшинству. Этикет мы старались, какими бы ни были друзьями, никогда не нарушать. Перед Андреичем я выполнил все, как положено, а Гончаренко и Игоря по очереди слегка ткнул кулаком под дых, сразу же получив сдачи.

Жену чмокнул в щеку.

— Привет, Кореец! — поприветствовал меня Андреич. — Ну, как дела?

— Да нормально! Лопухий на тренировке зверствует, моих лупит.

— Да, хороший хлопчик, — подтвердил Андреич. — Может быть, из него что нибудь и получится.

— В общем. Серый, — Гончаренко легонько ударил меня в плечо, — скоро прохлада наступит, в чем я глубоко сомневаюсь. Но как ты насчет того, чтобы в посадке потренироваться?

— Ох ты и нудный, Колюня! — ответил я.

Самые дорогие и любимые тренировки у нас были тогда, когда приезжал Андреич.

Они ценились на вес золота, в отличие от шуток Гончаренко.

— Ну, тогда пошли! — Андреич направился к выходу.

Мы все были в спортивных костюмах.

Домой я вернулся около полуночи. Гудело избитое тело, ощущение удовлетворения от тренировки было полным.

Спал до десяти часов утра. Поднялся с трудом, но травм не было.

Немного размявшись и приняв пару больных, решил с женой прогуляться в город.

Мы любили иногда просто бродить по городу, почти ни о чем не разговаривая, разглядывали витрины и начавшие только появляться недоступные нам коммерческие киоски.

Походив по парку и покормив белок печеньем, мы снова поехали домой. Еще оставалось время набросать план тренировки, тем более что появится новая группа людей, не знающих ничего. А это всегда трудно.

На тренировку я пришел немного раньше. Мои общительные ребята уже познакомились с новичками. В зале стояла тишина. Меня ждали для выполнения этикета.

Вместе со своими девочками я насчитал тридцать учениц.

“Ничего себе кунг фу! — подумал я. — А ведь не выгонишь! Обидятся смертельно!

Имею ли право тренировать женщин?” Об этом с Учителем мы не разговаривали ни разу.

Мне казалось, что я даю им неженскую силу. “Это ж сколько драконш появится? — усмехнулся я про себя. —Ладно, разберемся!” Все затаили дыхание перед выполнением этикета. Я уже был готов сделать поклон, но вдруг в зал кто-то шумно заскочил. Раздался возглас удивления. Я повернулся и сразу увидел очередную неприятность. Давно их не было у меня.

На входе стояла тоненькая девчушка. С первого взгляда могло показаться, что это почти ребенок, — короткая стрижка, вздернутый нос, пухлые, приоткрытые от удивления губы, которые, как потом оказалось, не закрывались никогда. Она стояла, глядя в зал восторженно и испуганно, как ребенок, увидевший новую, необычную игрушку.

— Это вы! —подбежала она ко мне. — Я вас узнала! А это... — она махнула сумочкой в зал, — я с ними. Мне же можно? Но я не ФЧЖ. Я, знаете ли, востоковед!

— Можно! — грозно кивнул головой я. — Идите переодевайтесь! А мы вас подождем.

— Зачем? — удивилась она.

— Как зачем?

— А я пришла посмотреть.

— Смотрят в театре, — объяснил я. — Здесь тренируются.

— А я все равно посмотрю!

И она села возле меня на тренажер, закинув ногу на ногу, отчего юбка, и без того короткая, стала еще короче.

Перед глазами у меня мелькнуло видение будущего. Стало неуютно, и я вздрогнул.

Что было делать? Не выгонять же ее в этот момент? Не брать же за шиворот и вышвыривать из зала, что иногда делал с наглыми парнями?

Какое-то время я молча стоял. В зале была напряженная тишина. Это была очень красивая девушка. Курносый нос, пухлые губы смотрелись невероятно на фоне раскосых глаз. Такое я встречал впервые. Физиономия казалась дерзкой, но я чувствовал: что-то не то.

Тоненькие пальчики нервно прыгали по кожаной сумочке.

— Ну что ж, сегодня для вас театр, — сказал я и сразу же пожалел. Все-таки действительно было что-то не то. И вдруг меня осенило: она шокирована. Она испугалась чего-то во мне. Ведь у нее дрожат руки и ноги. И не дерзит она вовсе, а даже не может стоять.

—Хорошо, работаем! — Я обернулся в зал.

Началась разминка. Впереди бежал Шурик, который ухитрялся проводить разминки и у Гончаренко, и у меня, и у Игоря. Откуда столько сил, непонятно было никому.

На этой тренировке благодаря Шурику я был наполовину свободен. Поэтому сразу сел возле девушки.

— Ну-с, товарищ востоковед, рассказывайте!

—Что рассказывать? —Ее губы испуганно дрожали. И я понял: она из тех женщин, которые всегда немного дрожат, как крылья бабочки, от страха, постоянно присутствующего в них.

На нее хотелось смотреть часами.

— Передача ваша, — послушно говорила она, — очень меня заинтересовала. — У нее была интересная жестикуляция — только кистями и тонкими длинными пальцами. Узкие ладошки с на редкость длинными пальцами. — Вы, конечно же, должны знать историю Востока, в особенности Древнего. Как бы хотелось послушать! Еще я слышала, прекрасно знаете медицину. А больше всего я хотела бы поговорить о восточной поэзии. Ведь у нас так мало ей уделяется времени!

— А как зовут востоковеда? — поинтересовался я.

— Александра, — с достоинством произнесли пухлые губы.

— Так вот, Александра.

Как солнце восходящее Живым являет образы, Нечистые и чистые, Благие и греховные, Так и знаток Учения Всем людям, тьмой окутанным, Пути являет многие, Как солнце восходящее.

— Ух ты, — задохнулся востоковед. — Что это?

— Это язык пали, еще до санскрита. И без автора.

— А еще? — попросила она.

Упавши наземь, вновь зацветет больная хризантема.

— Басё, — сладостно вздохнула Александра.

— Больше не буду! — ответил я. Александра надула губы.

Как много эти губы могли выразить! Припухшие, будто после сна! И тут я не выдержал. Мне захотелось читать бесконечно.

— “На смерть ребенка”, —произнес я название:

Нет больше дыр в бумаге оконной, Но как холодно в доме.

И вдруг у востоковеда из левого глаза вытекла маленькая прозрачная слезинка.

— Басе. — Ее губы задрожали. Она была необыкновенно чувствительная —это я понял сразу. Но в ней еще ощущалась большая сила: то ли неженская, то ли наоборот — сила истинной женщины.

“Какой кошмар! —подумал я. — Почему в мире столько прекрасных женщин? Как я понимаю мусульман, которые легко вышли из этого тяжелого положения, создав спасительные гаремы! Коран в переводе —“покорность”. Прекрасная религия”.

Я понимал, что могу в любое мгновение совершить глупость, и поэтому, сказав востоковеду: “Одну минуточку!” — преувеличенно азартно ринулся в тренировку.

Я выкидывал неимоверные коленца, спаррингуя со всеми, что-то объясняя, Шурик начал стонать после спаррингов, которыми я его замучил.

Конец тренировки. Все ушли переодеваться и после ждать меня возле зала, чтобы попрощаться. Я хотел увидеть и ее, но боялся как никогда. Сильное забытое чувство растревожило меня окончательно.

Никто не ушел. Я попрощался, и со мной пошли все, кому по дороге. Краем глаза было видно, что мой востоковед, никуда не глядя, как под гипнозом, идет вместе с нами. Я начинал понимать, что имею на нее необыкновенное влияние. И тут вспомнил: жена уехала к родителям. Стало противно за себя, но знал — ничего поделать с собой не смогу. Чтобы немного отвлечься, я повернулся к ребятам и предложил:

— Ну что, орлы, по мороженому?

Ларьки с кооперативным мороженым работали допоздна. В нашем городе появилась возможность иногда съесть мороженое даже в девять часов вечера.

Душный горячий вечер и нескончаемая очередь к киоску. Мы честно встали за маленькой худенькой бабушкой, которая держала за руку ноющего внука. Люди в очереди медленно, но уверенно двигались вперед к, казалось, недосягаемой, но очень заманчивой цели.

Саша стояла рядом, не глядя в мою сторону. Ее губы и ресницы дрожали.

“Да что же это? — думал я. — Почему мое сердце лупит так сильно? Зачем мне такие мучения? Опять испытания. Я выдержу, выдержу!” — Послушай, а хочешь еще? — не объясняя, спросил я.

— Хочу, — хлопнула она ресницами.

Я не знаю, какой воскурить Тебе ладан И какие Тебе присваивать имена Только сердцем благоговеющим Ты угадана, Только встреча с Твоим сиянием предрешена.

И тут же ужаснулся, откуда это у меня. Взял и изуродовал Даниила Андреева, великие стихи добавив одну-единственную букву, перевел в свою выгоду. Что это? Почему я вспомнил их? “Железная мистерия”. Ведь читал только один раз! Нет, это не демон похоти, это что-то в миллион раз сильнее!

Она резко повернулась ко мне и глубоко посмотрела в глаза.

Знала ли она, я не понял. Да и откуда эта девочка могла знать такие вещи? Я побоялся ей прочесть свои стихи. Чувствовал, что они слабые. Или, может, она слишком сильна для них? Но в этих строках была та мистическая сила, которую память призвала для собственной выгоды. Разум на мгновение замутился.

Вдруг в тело ударил адреналин. Разрядка пришла сама по себе.

Когда до киоска оставалось метров пять, рядом с визгом остановилась черная “Волга”, из которой вылез здоровенный мужик, небрежно отодвинул рукой стоящую возле окошка женщину и со словами. “Четы ре штуки!” — кинул продавщице деньги. Большая толпа стояла молча, как всегда. И только лишь пять или шесть бесстрашных старушек, кото рые давно уже перестали всего бояться, вступили в спор. Они закричали почти одновременно. Пока продавщица наполняла и взвешивала стаканчики, бабушки атаковали изо всех сил.

— Спокойно, мамаши! —пророкотал, улыбаясь, хмельной мужик, чувствовавший себя хозяином всего мира, и помахал огромной дали щей. — Душа горит, охладиться просит.

Было видно, что он привык подчинять К какому сословию принадлежала подгулявшая, сидящая в “Волге” компания, было непонятно. Я посмотрел на своих пацанов.

Среди них было четверо, которые вот-вот могли вмешаться “Что делать? — мелькнуло в голове. — Промолчать нельзя. Ввязываться — это стопроцентная катастрофа. Такие не привыкли уступать. Да и ребята не поймут. А тут еще востоковед!” Положение было отчаянное.

И вдруг меня осенило. Я выскочил из очереди и громким голосом объявил:

— Граждане, а ну, прекратите! Не мешайте мужчине покупать без очереди мороженое.

Толпа с удивлением воззрилась на меня.

— Чего? — Мужчина повернулся ко мне, держа в руках по два стаканчика.

— Извините, — взмолился я. — Большое вам спасибо.

— Чего? — еще грознее спросил мужик.

— Спасибо, — снова повторил я, — что вы, такой большой и сильный, никого не обидели, не толкнули, а просто без очереди купили мороженое. Оглядитесь вокруг, ведь вы же одной пощечиной убьете любого из нас. Вы каждого выше как минимум на полторы головы. А сильнее насколько... Люди, — обратился я снова к толпе, — неужели вы хотите пострадать? Не мешайте мужчине, я вас очень прошу. Извините нас, пожалуйста, извините.

Мужик стоял, открыв рот. Было видно: он туго соображает, что делать. Он посмотрел на толпу, на меня, на востоковеда и вдруг быстрым шагом подошел, опустив глаза, сунул два стаканчика мне и два Александре. Я взял, то же сделала и она. Мужчина что-то буркнул, чуть ли не бегом направился к машине. Хлопнула дверца, и “Волга” укатила.

Толпа ошарашенно стояла.

— Ну, мы пойдем, — я кивнул ребятам. — Нам по два хватит.

И, не сговариваясь с Александрой, мы удалились.

Я шел, проклиная себя, а рядом, не отдавая себе никакого отчета, шла женщина. Что было делать? Может быть, гнать ее? Но у меня не хватало смелости.

По дороге вдруг ощутил, что ее узкая ладошка лежит в моей руке. Я вел ее домой самым коротким путем, через пустырь. И когда мы поравнялись со строящимися гаражами, то наткнулись на большую пьяно орущую толпу молодежи. “Человек двадцать, — подумал я.

— Ну вот, этот пустырь мы наверняка так не пройдем”. Узкая ладошка не дрожала в моей руке. Толпа явно обрадовалась новому развлечению.

— Смотри, какая парочка! — выкрикнул один из них.

— Высший класс! — захохотали другие. — Их можно использовать вдвоем. Оба — ничего! Девочка — и так понятно.

Толпа снова громогласно расхохоталась.

Назревал серьезнейший конфликт. Меньше всего на свете мне хотелось опозориться.

Я был не гордый. В любой другой момент мог и убежать, но сейчас... “Человек двадцать! — снова подумал я. — Не справлюсь! И что отвратительно — получим оба! Бедный востоковед! — мелькнула мысль. — Что же с тобой будет?” — Эй, малыш, — снова выкрикнули из толпы. — Мы знаем, девочка не откажется. А как ты насчет отсосать?

За один вечер два озарения — это было даже слишком. Помощь явно сверхъестественная.

Не выпуская руки востоковеда, я смело повернулся к толпе.

— Извините, ребята, я бы с удовольствием. — Толпа замолчала, напряженно слушая.

— Но дело в том, — я несколько раз щелкнул “зиппером” на джинсах вверх вниз, указывая на свое янистое место, — дело в том, ребятки, что, к сожалению, мой “насос” сейчас не в лучшем состоянии и придется подождать до следующего раза.

Весь пустырь взорвался от хохота.

Нас мгновенно окружили, и со всех сторон потянулись стаканы, наполненные водкой.

— Ну, братишка, ты даешь! Здорово!

Я выпил водки. Все кончилось тем, что, оставив адрес спортзала, мы пошли дальше.

Возврата быть не могло. Все мосты сожжены за спиной.

“Что это? — лихорадочно думал я. — Наверное, пострашней, чем было раньше”.

Мою левую руку крепко сжимала потная узкая ладошка.

Она набросилась на меня в лифте, судорожно сжав в объятиях, не целуя и не обнимая, — просто вцепилась.

Открыв двери, мы упали на ковер, потом началось какое-то безумие. Никогда подобного со мной не было. Она рвала на мне одежды, громко всхлипывая, и было непонятно, что за чувство овладело ею: то ли ненависть, то ли всепоглощающее желание. А может, любовь?

Мы катались по комнате, как дерущиеся коты. Я был весь исполосован тонкими и острыми ногтями, которые сломались в самом начале. Мы, не останавливаясь, любили друг друга, безжалостно царапаясь и кусаясь.

Эта ночь не имела объяснения. Мы провалились в нее одновременно, как в глубину.

Проснувшись поутру, я с удивлением обнаружил в своей постели востоковеда.

“Странно, — мелькнула мысль, — а я думал — это сон!” Девушка спала на спине, разбросав руки. Я сел, молча уставившись на нее.

Опухшие, замученные губы, размазанные глаза. Розовая грудь с воспаленными сосками была исцарапана и в синяках. На животе и на бедрах тоже было несколько синяков. И вдруг, вздрогнув, Саша заплакала.

— Что ты, маленькая? — Я поцеловал ее в губы. Глаза открылись. Девчонка облегченно вздохнула.

— Так мне это не приснилось? Мы действительно вместе? Послушай, — она удивленно оглядела меня, — да ты весь изрезан! — Потом глянула на свои ногти и ахнула.

Целыми остались только два.

— Что это было? — спросил я.

— Не знаю, — едва прошептали ее губы. Мне захотелось быть искренним.

— Саша, ведь я женат.

— А я замужем! — ответила она.

— Да ты что! — ужаснулся я. — Ты же вся синяя! А ногти! Как ты покажешься ему?

— Не знаю, — ответила девушка и вдруг засмеялась. — А, черт с ним! Мне все равно!

—Да-а... —задумчиво протянул я.

Мы сидели, неотрывно глядя друг на друга.

— Что же это было? — снова поинтересовался я.

— А то, что будет и сейчас! — Она с глубоким вздохом накрыла меня собой. И мы попали в неописуемое блаженство.

Это было что-то непонятное, даже сильней состояния медитации, в которую я в последнее время научился входить. Сильнее физического состояния ощущать не приходилось.

Я с удивлением обнаружил, что с ней испытать оргазм практически невозможно.

“Как же это так?” — думал я, обладая ею. Состояние изумительное, но ничего похожего на приближающийся оргазм. Снова мелькнула мысль о мистике. Да, действительно, тут было над чем задуматься.

Через несколько часов мы снова заснули. Потом, проснувшись и придя в себя, я испуганно соображал, что все это может значить. В подсознании мелькнуло чувство — только Учитель может объяснить.

Саша проснулась и сразу испугалась.

— Сколько времени мы вместе? — спросила она. Было девять часов вечера. Завтра приезжает моя жена.

— А где твой муж? — поинтересовался я.

—Ушел со всеми с тренировки.

— Какой ужас! — застонал я. — Почему же он не пошел за тобой?

— А ну его! Он меня боится.

— Это как? — удивился я.

— Послушный очень.

— А в постели боится? — спросил я.

— Ив постели, и вообще!

— И чего ж тебя бояться?

— А меня боятся все!

— Да ну? — удивился я.

— Кроме тебя. — Она припала ко мне опять. — Ты сильный! — с жаром зашептала Саша.

— А ты красавица! — ответил я.

Третий раз она, до этого молчаливая, начала стонать и кричать, стискивая так, что у меня перехватывало дыхание.

И тут мне кое-что стадо ясно.

Я тоже страдал от этого.

Она была ненасытная. И только сейчас получала удовольствие.

Я все понял. Культура и воспитание не позволяли ей заниматься любовью со многими мужчинами. И она жестоко страдала от близости со своим мужем, как, впрочем, страдала бы и с любым другим мужчиной. Бедный востоковед слишком поздно родилась.

Безжалостная природа одарила ее высшими качествами женской силы. Как оказалось потом, она была столь же умная, честная и преданная. Какое редкостное сочетание! Я понял, что попался бесповоротно. Две силы нашли друг друга. Стало ясно, почему раньше оргазм приходил быстрее. Мозг срабатывал, когда становилось ясно, что женщина устала и удовлетворена. В тот миг я по-новому понял свой организм.

“Однако, — пришла в голову мысль, — может быть, это и есть те скрытые качества, о которых говорил Андреич?” — Слушай, — вдруг поинтересовался я, — а как же муж?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Но ты не думай, такое я вытворила впервые.

— И что теперь?

— Мне все равно!

— А ведь придется врать — А я не вру.

— Кошмар! — испугался я. — Что ж будем делать?

— Не знаю. Давай будем любить друг друга. Я был не против.

— Ты знаешь, — сказал я следующим утром, — сегодня приезжает жена.

И тут в дверь позвонили. На пороге стоял высокий крепкий парень с печальными глазами.

— Ты ко мне? — удивился я.

— Саша у вас? — без всяких переходов спросил он.

— А? — Мне показалось, что я временно оглох, как в военкомате. — Какой Саша?

— Да муж это мой! — послышался голос из ванной. Моя челюсть начала медленно отпадать.

—П-п-проходи! —предложил я.

Юноша вздохнул, обреченно моргнув ресницами, и зашел в комнату.

— Пусти, психопатка! —прошептал я в дверную щель ванной. Замок щелкнул, впуская меня.

Но когда увидел востоковеда обнаженным, весь мой гнев улетучился.

— Может, закроешь рот, Сереженька, — предложила она. — До сих пор открыт!

— Это правда твой муж?

— Ну, не твой же!

— Да как, черт возьми, ты со мной разговариваешь!

— Ну, ты сердилка! — сказала Александра и вцепилась губами в мои губы.

Задыхаясь, я еле оторвал ее.

— Может, все-таки выйдешь поздороваешься.

— Сейчас.

Она схватила мою футболку, висевшую над ванной и, надев ее, вышла в комнату.

Я побрел за ней.

Парень внимательно разглядывал бабочек. Когда мы вошли, он повернулся.

— Здравствуй, Саша, — спокойно сказал муж. — Сергей Анатольевич, — невозмутимо продолжал он, — извините, что вот так ворвался, но волнуется ее мать, волнуются в университете.

— А ты нет? — разозлился я.

— Конечно, нет, ведь она ушла с вами.

“Вот гад”, — подумал я. Мне стало понятно, что это в общем-то нормальный парень.

Любовь — шутка очень серьезная. Не мог он от нее никуда деться, не мог — и все тут! Она никогда не оскорбляла его, потому что он был действительно неплохим. И такое случилось впервые. В общем, несмотря на то, что мне очень хотелось набить ему морду, это был хороший парень, который имел полное право — по крайней мере, мне так казалось — развалить всю мою квартиру, орать, безжалостно топтать раковины и бабочек. Но он повел себя как мужчина.

Что было делать этим двум ребятам? Но если бы я не попался на их пути, все было б нормально? А мог ли я не попасться? Опять тупик!

— Иди! — сказала Саша. — Со мной все нормально. Я скоро буду. Парень кивнул головой.

— До свидания, Сергей Анатольевич, — сказал он и вышел за дверь.

— Как зовут? — спросил я.

— Александр, — ответила она.

— О, Боже мой! — застонал я и, сев на корточки, уперся спиной в стену.

Ее тонкие пальцы забегали по моим волосам.

— Прости! — жарко прошептала Саша в ухо.

В этот день и еще целый месяц она никуда не ходила. Где мы, не знал никто. И только лишь Андреич по-старушечьи ворчал без слов, когда выделял нам одну из своих комнат.

Месяц в тумане. Месяц нечеловеческой жизни. Месяц торжествующей плоти и чувств.

Мы сидели на лавочке под раскидистым абрикосом, взявшись за руки, тупо и радостно глядели друг другу в глаза.

Андреич подошел к нам — Ну вот, Серый Я месяц тебя не трогал Пора заканчивать!

— Как месяц? — удивился я — Да вот так! Спасать тебя надо. Серый Мы тут с ребятами день жат собрали Они в доме сидят Крыша у тебя едет, понимаешь? Дуй-ка ты во Владивосток! Завтра и поедешь Понял?

Слезы брызнули у меня из глаз Золотой туман начал медленно рассеиваться Хотелось броситься Андреичу в ноги, умолять, требовать, чтобы он помог. Я знал, что Учитель, которым он являлся здесь, в нашей стране, может все. Внезапно я увидел Сашу.

Ее глаза смотрели в мои. Я понял она любила за то, что есть, за трудности, за боль жизни.

Она не могла жить мягкотело, как окружающие. Она не могла жить по другому. И я все понял.

— Когда еду? — спросил я у Андреича — Я же сказал завтра!

— Завтра? Хорошо! Еду!

ГЛАВА Жена собрала небольшую спортивную сумку — Ты все взял? — по-отцовски спросил Андеич.

Я оглянулся Рядом стояли друзья с опущенными головами Кулаки Гончаренко казались мягкими и податливыми Игорь молчал Лопоухий испуганно смотрел на нас Он чувствовал, что я могу не приехать Андреич подошел ко мне и сжал в объятиях — Ты готов? — спросил он В мое сознание врезалась молния Я отскочил к стене — Учитель, я не знаю, куда ехать — Да что ты говоришь? —удивился Андреич — Тебе нужно ехать на Дальний Восток по Транссибирской магистрали к великому родовому Учителю Няму.

— Учитель — Я тебе не Учитель! — резко перебил меня Андреич — Твой Учитель — Ням!

— Андреич, мне некуда ехать — Голос предательски дрожал — Может быть, ты нас обманул? Где же твоя родовая школа? Гончаренко с Игорем молчали Лопоухий сжался в углу — Вы не верите мне? Андреич усмехнулся — Да, — продолжил он, — второй раз просто так тебе в Общину не попасть!

— Мастер — Я упал на правое колено — Я не обманывал вас — Заткнись! — сказал Андреич — И слушай! — Он записал адрес во Владивостоке — Зайдешь и скажешь, что это от Фу Шина, а там с тобой разберутся После нескольких минут молчания мне стало ясно — ничего дороже, чем жена, в этом мире не существует — Таня! — потянулся я к ней — Я виноват перед тобой — Знаю, — тихо ответила она Поезд задергался в сторону Москвы Я обнялся с Андреичем, с Игорем, потом с Гончаренко, крутнул за уши лопоухого, махнул рукой стоящим в стороне ребятам и надолго припал к жене и черному псу — Это вагонный воришка, — объявила молодая девушка.

— А кто его вырубил? — грозно спросил проводник.

— Никто его не вырубал, — продолжала девушка. — Просто этот парень, — она указала на меня, — вовремя упал с полки.

— Да-а, — застонал я и, опомнившись, схватился за ребро. — О стол ударился и об этого... — Я снова застонал.

— А ну, пошли, разберемся! — Проводник вместе с появившимся вторым воришкой подхватили под руки несчастного и выволокли из купе.

Больше приключений до Москвы не было.

В суматохе вокзала — борьба за место, за туалет, который стал почему-то платным.

Наша страна выходила на международный уровень.

Экспресс “Москва-Владивосток”.

Долго, больше недели. Ел по чуть-чуть и никуда не спешил.

И вот он, Владивосток.

Без времени года. Может быть, и есть какие-то изменения. Я их перестал различать.

Зелень, режущая глаза, больше иди меньше. Холодно и не очень.

Портовая улица, адрес, который написал Андреич. Звонка не было. Я постучал.

Двери открыл с удивительно рязанской физиономией мужик. Ничего себе — приехал!

— Че надо? — по-московски спросил он.

— Не знаю. — Я пожал плечами.

— Заходи!

... В двухкомнатной квартире меня уже сутки кормили чужие люди, развлекали как могли и пытались напоить вонючей дальневосточной самогонкой.

— Че надо? — в конце вторых суток снова спросил мужик с рязанской мордой.

— Юнг! — ответил я заплетающимся пьяным языком.

—Ну?

— Ням! — продолжил я.

— Ну? — снова не понял мужик.

— Андреич. — Я был пьян до чертиков.

— И че? — Мужик удивленно, но более внимательно уставился на меня.

Я долго тужился. — Фу Шин.

— Ого! — выпучил глаза мужик — Так бы и сказал! Но приехал к Няму?

— Не знаю! — открестился я Еще через сутки в дверь постучали В коридоре пошептались, и в обшарпанную комнату со старой кроватью и двумя брошенными на пол матрацами вошел великолепный боец с корейской физиономией — Ням? — спросил он у меня Я лежал в углу комнаты на полосатом рваном матраце, борясь с самогоном, залившим мозги.

— Ням! — икнув, подтвердил я. Кореец рухнул на колени “Ну вот, началось!” — Я хочу к Няму! — Язык заплетался. Кореец начал что-то горячо говорить, и тут стало ясно, что десять лет назад я хорошо понимал эти слова. Мы разговорились мгновенно.

— Можно ехать в Общину? — спросил я Кореец шарахнулся.

— Ням живой? — внаглую спросил я Кореец шарахнулся еще больше — Кто сейчас в Общине?! — взверел я.

— Поехали! —прошептал кореец.

Схватив сумку, я кинулся за ним Собачья холодина!

Дальний Восток Вначале я описывал тебя, как благословенную страну. Ты холодный и злой и всегда такой, когда я не знаю, где Учитель.

Дальний Восток Злобная, кусающаяся собака, проникающая острыми клыками под любую теплую одежку Вездеходы стояли скопом, штук десять Из ближайшего вылез...

“Генерал!” — удивился я.

— Едете? — спросил он, тяжело отдуваясь Кореец упал на колени.

— Капитана капитана! — запричитал он.

“Вот она! — мелькнуло у меня в голове — Древняя мудрость, переходящая в страх и порождающая воинов! Корея! Когда обычный кореец видел европейца, не важно какого, в форме или нет, на протяжении многих веков он падал на колени за несколько десятков метров” “Капитана-капитана!” —веками эти слова впитывала Корея.

Самая порабощенная страна в мире. Корея.

Кто он был, этот кореец, откуда, я не знал.

Генерал показал на вездеход, и мы с корейцем влезли через люк Ехали долго. В тяжелой машине я понял, что за свою жизнь так и не научился ездить. Тренировочная площадка. Обновленные станки Тоннель. Юнг появился внезапно.

— Мастер! —Я кинулся к нему в объятия. Они были вялые, можно сказать, никакие Но он не изменился Но почему железные объятия Юнга были никакие?

— Пойдем! — Юнг потащил за руку.

Мы прошли несколько километров, удалившись от главного тоннеля Общины.

Осень уходила, уступая место коварной дальневосточной зиме. Под старым кедром было небольшое углубление, похожее на волчье логово — Сиди здесь! — Юнг прижал палец к губам.

“Что-то произошло!” — понял я.

Проспав несколько часов, я начал шарить вокруг.

Фитиль, плавающий в масле, и, что удивительно, коробок со спичками “Цивилизация!”—подумал я.

Снаружи была ночь.

Фитиль загорелся тусклым, но спасающим огоньком В невысоком столике торчал огромный охотничий нож. Вокруг были земляные стены Под столом лежали сухари, несколько банок консервов и сигареты “Ничего себе цивилизация!” — снова подумал я Но все-таки чувствовал, что-то случилось.

Сидя в полумраке, я думал об Учителе. “Какая встреча может быть? Увижу ли я его?

Десять лет прошло. Узнает ли он меня?! Кто я ему? И сколько было у Учителя учеников?" —Ты один? —послышался голос.

У входа на корточках сидела кореянка в длинной холщовой рубашке, подпоясанная цветным поясом. “Холодно, —подумал я, —а босая!” Она скользнула в мою маленькую келью.

— Ты кто? — спросил я.

—А ты?

— Я приехал к Учителю.

— А кто твой Учитель? — Она поправила длинные черные волосы, бегущие по плечам и опускающиеся к бедрам.

— Мой Учитель — Ням, а друг — мастер Юнг.

— Они просили, чтобы я заботилась о тебе — Как зовут тебя?

— У меня нет имени, — ответила она. — Я —та, которая заботится о путниках.

— Я не путник, я приехал к Учителю.

— Хочешь песенку? — вдруг спросила она. И запела низким грудным голосом Томная волна захлестнула меня. Я повалился на спину и ушел в горячую темноту Проснулся оттого, что бедра и живот были залиты чем-то холодным. Подняв голову, я увидел, что лежу на тонкой соломенной подстилке, совершенно голый. Весь в крови, но почему-то холодной. Она была вязкая и свернувшаяся. Я снимал застывшую кровавую массу ладонями и вытирал о земляные стены Почему же так холодно? Почему голый? Где дом, жена, друзья и спортзал? Стало легко и хорошо. Я попал в чужой мир, непонятный и загадочный.

Светильник был полон масла. Наверное, кореянка меня измучила. Масло ушло минут за сорок. Я привстал, шатаясь, и увидел в углу сложенную по этикету форму своей родовой Школы, толстую и теплую, черного цвета. Надев широкие штаны и плотную рубаху почти до колен, почувствовал себя легче. Потом выглянул из норы.

В тайге лежал белый снег. Ведь только осень. Такого быть не могло.

Страх отшвырнул в середину убежища. И снова навалилась тьма.

— Не спи! — Знакомая кореянка дергала меня за волосы. — Ведь ты приехал для того, чтобы забыть свою боль.

— Уйди! — взвыл я — “Никогда ничего не убоюсь и ни перед чем не повернусь спиною. Аум!” — Я повторял и повторял священные слова, а женщина, улыбаясь, медленно, через голову, снимала рубаху. Черные волосы казались еще чернее на белоснежной коже. Я без остановки повторял древнейшую молитву, спасающую от собственного страха.

Кореянка накрыла меня своим телом, потом растеклась белым туманом по убежищу и исчезла. Я встал, шатаясь, и опять выглянул из норы.

В зеленой тайге была осень.

Масло в светильнике выгорело минут за десять.

Проснулся от того, что жена смотрела в упор. Рядом в углу тихо всхлипывала Саша.

Я вдруг четко понял, что полностью сошел с ума. “Ну, вот и приехал! А может, никуда и не ездил!” Меня снова дернули за волосы.

— Сергей! — услышал я — Сергей! — Это был голос Юнга.

_ Что? _ Я вскочил, ударившись головой о земляной потолок.

— Учитель! — задохнувшись, сказал Юнг.

Выскочив из своего убежища, я в нескольких метрах увидел Няма. Он был таким же.

За спиной стояли ученики.

- Учитель! — Я бросился и прижался к его ногам — Учитель! — рыдая, кричал я — Простите меня. Учитель. Я обещал приехать раньше, но не смог. Примите, Учитель.

Земля Дальнего Востока жарко дышала мне в лицо.

— Учитель! — Слезы душили.

— Встань, ученик! — Голос был тихий и ясный.

Я встал, размазывая слезы по лицу.

- Ученик! — Ням шагнул ко мне. И вдруг быстрым движением прижал меня к груди — Сынок! — спокойным голосом сказал он—Я не думал, что мы так быстро встретимся.

Прошло всего лишь десять лет в ЭТОЙ жизни!

Я снова лицом прижался к земле. Когда поднялся, Няма уже не было. Рядом скрестив ноги сидел Юнг.

— Ну что? Разожжем костер?

Я увидел возле входа в землянку небольших размеров котелок.

— Давай разожжем! — И, глубоко вздохнув, я сел на землю.

Юнг подошел и ткнул меня кулаком в бок.

— Послушай, это слишком, — ответил он. — Через десять лет ты приезжаешь. И, когда у нас проблемы, приезжаешь со своей, никому не нужной дурью. Что были за проблемы у тебя там? Учитель дал тебе знания, и ты придумал массу проблем. Здесь, — он указал рукой на нору, в которой неизвестно сколько времени пробыл я, — здесь, — продол жал Юнг, — жил Учитель Учителя. Неужели там с тобой было что-то сложное? Такие, как ты, приезжают нечасто. Кто приезжает через год кто — через два, кто — через десять, кто — через двадцать, кто не приезжает вообще Ошибки прошлого ранят в самое сердце! Что с твоим сердцем случилось там? Тебя не было долго И если ты приехал, это еще не значит, что нужен Юнг ударил меня по лицу Я вскочил с земли Он ударил снова —Чай возле котла Завари!

Я пошел собирать хворост.

Крыша медленно становилась на место Но страх не оставлял.

Что-то случилось или в мой приезд, или до приезда!

И тут до меня дошло, что я не просто мальчик, приехавший за помощью. Я приехал туда, где десять лет назад мне дали знания и отпустили. Я приехал не проситься, а помогать, быть дальше и, если нужно, умереть.

Я пил горячий чай с запахами тайги. С каждым глотком вливалась сила. Чувство собственного достоинства медленно укрепляло тело. Я приехал в мир, давший силу, которую растрачивал бездарно вдали.

Горячий чай наполнял энергией, разливавшейся к кончикам пальцев и корням волос.

— Юнг! — закричал я, отбросив от себя пустую деревянную пиалу. — Юнг! — снова закричал я. Его рядом не было.

Наступала темнота вместе с тишиной “Спать!” — решил я. После чая жесткая подстилка показалась мягче “Что то случилось!” — снова подумал я. Сон был легкий Тревога ушла, растворившись в сосновых волнах.

ГЛАВА Я хотел вздохнуть, но не смог. Дернувшись, открыл глаза. Тяжелая и жесткая рука лежала на лице, полностью перекрыв дыхание. Попытавшись ударить ногой, я понял, что дыхание перекрыл опытный человек. Нога отпружинила и снова легла на место. Бороться бесполезно, понял я, и страх почему-то сразу отошел.

— Тихо! Это я! — шепнул на ухо Юнг. — Тебя долго не было, — продолжал он. — И у нас не меньше проблем, чем там, откуда ты приехал. — Юнг тихонечко засмеялся мне в ухо. — Серый, — прошептал он, — там, у вас, коммерческие киоски, а у нас, — он снова хмыкнул, — Японские кланы!

“Ни фига ж себе!” — подумал я. И сразу настроился на худшее. То, что было за плечами, растворилось, превратившись в ничто. Я забыл о прошлом, о родном городе, обо всем. Юнг начал рассказывать.

Это передать невозможно. Резкие корейские слова были спутаны с дальневосточным жаргоном. Даже сейчас то, что пишу по-русски, заставляет содрогаться. Юнг рассказывал.

Кто его знает, что будет дальше, но потепление в отношениях со всем миром на Дальнем Востоке вылилось в плановый кошмар. А начиналось все с виду невинно. Наше правительство размягчилось и подружилось со всем миром. Свободный мир, не имеющий границ, не был готов к дружбе с дикой державой. Гордая Япония — наверное, самая гордая страна, страна Восходящего Солнца. С ней давно уже никто не хотел спорить. Потому, что кодекс бусидо — один из самых древних сводов законов. Самое древнее — понятнее всего.

Но наша страна этот кодекс развалила.

Огромное количество корейцев с поселений Дальнего Востока всегда работало на лесоповале. Освободившись от Железного Занавеса, наши умные правители поняли, что японцы со своим кодексом — самые лучшие, и гораздо выгоднее рубить тайгу с ними.

Как это у нас всегда делается, лесорубов быстренько рассчитали, и японцы стали вырубать лес, снимая все своими умными японскими машинами, конечно, гораздо лучше, чем наши несчастные советские корейцы. Японская техника приводила в восторг. За собой они убирали все, до идеальной чистоты, втыкая на всякий случаи веточку: вдруг прорастет!

Но кушать хочется всем. Бедные корейцы, которые привыкли к угнетению, все же взбунтовались. Действительно, у всех людей есть один недостаток — хочется иметь элементарный достаток. Если даже нет его, то хочется как минимум кушать.

Корейцы страдали, они умеют страдать долго, советуясь друг с другом. Это были обычные труженики, которые привыкли работать как лошади. Они погоревали, потом погоревали еще и в конце концов в коттеджиках, где жили опять же ни в чем не виноватые японские рабочие, случилась драка. Драка была злобная, потому что голодная. У корейцев были семьи, а семьи — это свято для любого народа!

Японцы никогда не жалуются. Страна Восходящего Солнца вообще жаловаться не умеет. Это может подтвердить история.

Следующая партия японских рабочих была особенно загадочной. Рабочие, если поворачивались, то поворачивались, как волки, не шеей, а всем корпусом. Японцы высокого роста —это было непривычно. Но они были высокие, гордые. Любой востоковед удивился бы этим бригадам лесорубов — бригады были больше похожи на знаменитый японский театр Кабуки. И если японец брал палку, эта палка, какая бы она ни была, вращалась и летала из стороны в сторону легко, как самурайский меч.

Это были гордые сыны страны Восходящего Солнца. Японцы не прощают обид, особенно если эти обиды им наносят азиатские братья: китайцы, корейцы и, чтобы было понятно, любые узкоглазые. Проблемы у них не в узких глазах, а в древних культурах, из которых вышли разногласия: дзэн-буддизм, буддизм, даосизм, индуизм, ламаизм плюс всеобщий идиотизм! Это то, в чем пытаются копаться востоковеды Европы, Америки и так далее.

Попробуйте найти эту пресловутую иголку в пресловутом стогу сена!

Когда корейцы были разбиты и раздавлены самураями (а это была партия самураев, прибывших на наш Дальний Восток), они не понимали, что произошло. Самураи и японская власть врубилась: есть еще дикие нецивилизованные страны, куда нужно посылать своих гордых сынов.

Наша Община была не единственная. Непревзойденный Ням, Учитель поколений.

Таких общин было несколько. Благо — сосновые волны бесконечны...

Община, в которой жил Ням, была одна из самых дальних. Туда японцы не дошли.

Корейцы — народ, который терпит долго, но когда бьют так сильно и быстро, их мучения так же быстро прекращаются. Страдать долго было нельзя. Промучайся они чуть больше, мучиться было бы некому.

Одна из общин мастеров, изучающая мир на основе боевого Искусства, была рядом и кинулась защищать своих рабочих.

Советская власть быстро отказалась от демократии, сперва заметавшись, а потом решила стать прежней. Район разработки леса был окружен БТРами и прочим оружием.

Громкоговорители с больших серых машин начали кричать по-русски, по-корейски, нашлись даже знатоки японского. Они кричали на всех языках одно и то же:

— Если это не прекратится, — вырывалось из гавкофонов, — то через сутки все сгорит. Наша страна, — продолжали они, — имеет много запасов леса, и этот — не последний! Через двадцать четыре часа, если все не прекратится, здесь будет пустыня!

Страшные слова —и по-корейски, и по-японски, и по-русски.

Советская власть так глубоко ушла в свои проблемы, что совершенно забыла азиатов, а скорее всего, и не знала о них ничего. Среди общей проблемы на Дальнем Востоке хватало и китайцев. Гавкофоны не додумались все это прокричать на самых древних языках.

Это было бы гораздо смешнее.

Не хватало языка хинди, пали, арабского, санскрита, а если бы еще на латыни... Весь мир перевернулся бы на голову!

Так или примерно так рассказывал Юнг. Мое сумасшествие испарялось, крыша становилась на место. Я попал в родную среду. Я понял, что нужно включаться в бой. Этот бой давал мне шанс выжить. Я понимал: будет жить Община — буду жить я.

— Сережа, хорошо, что ты приехал. Учитель скучал по тебе. Он почему-то помнил тебя. Но мне кажется, — Юнг развел руками, — от тебя будет еще больше проблем.

— Так чем же все кончилось. Мастер? — спросил я.

— А кто тебе сказал, что кончилось? Японцы ушли. Но разве Япония умеет прощать?! Я тебе не рассказывал? Не знаю, о чем ты говорил с Учителем. Есть клан — “Черный Лепесток Лотоса”. Ты об этом слышал?

— Юнг, но ведь это же сказки! Я читал литературу. Вряд ли это было. Если и было, то когда!..

— Сергей... брат! — вдруг вырвалось у Юнга. — Они сейчас здесь. Учитель не хотел, чтобы тебя легко убрали. Он увидится с тобой. Учитель верит в тебя. Ты здесь только потому, что он хочет твоей жизни. Ты начал прекрасно, но тебе не повезло. Я пришел объяснить: выходя из этой норы, запомни, ты попадаешь в тайную войну, которую без пони мания всего затеяла страна... — Юнг глубоко вздохнул. — Страна безумия. Вот так. Серый!

Лучше бы ты отсиделся дома! Я нервно хихикнул.

— Дома отсидеться я еще успею. Поверь мне. Это прекрасное изменение в жизни.

Здесь у вас не расслабишься. Ну что ж, Юнг, наверное, я наберу форму.

Юнг вдруг весело рассмеялся и очень сильно закатил мне пощечину правой рукой.

Левую руку я перехватил, одновременно захватив двумя ногами его поперек туловища. Он вырвался из захвата. Вырвался, ударившись о противоположную земляную стену.

— Тренировался! — сказал Юнг.

— Больше не надо, — резко остановил я его.

— Завтра, — пообещал Юнг, — мы поработаем, но так, как приказал Ням. Ложись спать.

За последние много лет я впервые спокойно уснул. Сон оздоравливал. Я почувствовал это.

От жесткого толчка я вскочил и спросонья ударил вперед.

— Ну и что? — послышался сзади голос Юнга.

— А, это ты! — усмехнулся я и сразу упал от хлесткого удара в лицо. Лежа почувствовал: кровь залила грудь.

С рыком вскочил и в темноте кинулся вперед, ударившись о стену.

— Что, мальчик, совсем плохой?

Я кинулся на голос и снова ударился о стену. Закричав, я начал метаться по своему небольшому убежищу. Голос Юнга слышался то там, то здесь. Но я не мог достать его.

— Успокойся! Давай выйдем. Мы вышли в темноту.

— Сейчас ночь. Ляг! — приказал Юнг.

Я ощутил приказ. И лег на живот. Юнг расправил руки. Стало понятно, что лежу крестом. И вдруг он снизу захватил в замок мою голову и перекрыл дыхание.

— Слушай меня. — Голос пронзал от мозга до пяток. — Слушай меня, — повторил Юнг. Боль стала еще больше. — Ты слышишь? — Ответа я не смог выдавить. — Ты слышишь? — Боль стала невыносимой.

— Да-а-а-а! — диким голосом промычал я через его руки.

— Значит, услышал! Вдыхай!

— Чем? — Из моей груди вырвался стон.

—Носом, —ответил Юнг.

Я с трудом дышал. Выдохнул, вдохнул, еще раз выдохнул, вдохнул. Стало ясно, что нужно вдыхать и выдыхать, пока меня не остановит мастер.

— Сядь! — услышал я голос. Я сел по школьному.

— Зачем приехал? — спросил Юнг.

— Чтобы понять окружающее, — ответил я — Зачем оно тебе?

— Чтобы было легче тем, кого люблю я!

— Кого ты любишь?

— Тех, кто ближе ко мне.

— Ты хочешь им сделать лучше?

—Да.

— А зачем?

— Для того чтобы было легче тем, кто рядом с моими близкими.

— Нормально, — услышал я голос Юнга.

Когда пришел в себя, то Стало ясно, что выполнил какой то тайный ритуал. В школе их много. Если правильно отвечаешь на заданные вопросы, то ритуал свершается сам, слегка изменяя мозг.

— Сядь! — снова сказал Юнг Я сел.

—Закрой рот! И пальцами — нос! Но только большими Я все проделал.

—Дыши!

— Но чем?! — удивился я и сразу получил сильный удар справа ногой в голову.

Сколько лежал, не помню.

—Сядь!

Я сел. Гудело все тело.

— Закрой рот! Я закрыл —Двумя большими пальцами нос! Дыши!

— Да пошел ты! — крикнул я, вскочив на ноги. Мощный удар сбил меня на землю.

— Что же ты хочешь, гад!? — вырвалось у меня.

—Сядь!

Я понял рядом сила, которой сопротивляться бесполезно.

Сел.

— Закрой рот!

Деваться было некуда. Я закрыл.

— Двумя большими пальцами закрой нос.

Я закрыл.

— Дыши!

“Чем же дышать?” — Злоба нарастала внутри Голова гудела. Я кинулся на Юнга.

Удары были необыкновенной силы. Так меня еще не бил никто.

—Сядь! Я сел.

— Закрой рот! Закрой нос! Я закрыл.

— Дыши!

Стало понятно, что если Юнг снова начнет бить — не выдержу. Инстинкт самосохранения забился внутри, задевая органы. Все дрожало.

— Дыши! — послышалось издалека, как будто из другого мира. Если я не перестану дышать, он снова ударит, но я хочу жить! Еще немного — и я потеряю сознание! Мозги бились в разные стороны. Сознание уходило, хотелось дышать. Но что было страшнее не дышать или удары Юнга — уже не понимал. Мозг затуманивался. И вдруг воздух, спасительный воздух, начал проходить через тело. Я задышал и открыл глаза. Рядом, внимательно глядя на меня, стоял, улыбаясь, Юнг.

— Ну вот, дышишь, — сказал он. —Так и дыши! А я сидел, боясь оторвать руки от лица.

— Опусти руки, Сережа, — попросил Юнг. Я молча держался за лицо.

—Опусти руки! —приказал Юнг. Я держался за лицо.

— Опусти руки!

—Ну!

Сразу понял, что снова получу удар в голову. Руки медленно сползли вниз. И тут дошло, что дышу не дыша.

— Слава Драконьей Пасти! — сказал Юнг — И не злись, Серый, у твоего Учителя просто нет времени. А ты должен выжить. А я — твой Мастер. Прости за жесткое исполнение. Но эта частица твоей жизни — у нас.

Я шагнул к Юнгу.

— Мастер, — опустившись на колено, спросил я, — неужели все действительно так серьезно?

— Серый, это тупик безумия. Учителю угрожает опасность. Мы должны его сберечь.

— А ты мне веришь? Веришь или нет? Я кинулся к Юнгу и попытался схватить.

Захлестнула волна любви. Я ощутил оскорбление, которое не понимал. Но это было оскорбление!

Кинувшись к Юнгу, я промахнулся. Он захохотал, как ребенок, потом вдруг замолчал.

— Серый, ты сумасшедший! У вас столько в больших юродах эмоций, что вы путаете нормы этикета, ритуалы, традиции, школы. Серый, скажи мне: вы действительно их путаете и не можете разобраться?

Я остолбенел. Потом упал снова на колено.

— Ты прав, Мастер.

Юнг стад на колено рядом. Наши глаза встретились.

— Встань! — И жесткий, безжалостный Мастер обнял меня. — Серый, нам нужно спасать Учителя. В опасности этикет должен умереть. Это мишура. Учитель надевает особые одежды для того, чтобы этим выстроить непробиваемую стену между собой и учениками.

Серый, если для школы появляется опасность, стена рушится, ибо близкие эту стену не видят никогда, а чужие, которые ударялись о стену, в опасности исчезают. Серый, — он схватил меня за волосы и сильно дернул, — Серый, ты понимаешь — опасность! И рядом с нами — только близкие. Пойми, Сережа, — Юнг попросил почти жалобно: — Община в опасности.

— Юнг... — И тут я наконец-то явно ощутил, что не дышит ни рот, ни нос. Стало понятно: теперь сильнее, чем был раньше.

На рассвете Юнг толкнул меня в бок. Открыв глаза, я увидел, что вход в нашу землянку серый. Встав и немного наклонив голову, чтобы не упереться в земляной потолок, я потянулся, глубоко вдохнув и выдохнув, выскользнул из убежища.

Юнг обрушился внезапно на спину. Удары были очень жесткие. Он бил и бил без остановки. Я катался прямо, влево, вправо, пытался откатиться от ударов, но они все равно доставали. Я вдохнул и, убегая, перестал дышать. Потом вдруг встал, не спеша, начал подставлять руки под удары. Они уже не казались такими быстрыми.

— Ну что? Дышать научился?

—Да вроде бы.

Удар в пах был сокрушительным. Скрутившись, я завыл, как собака.

Лежал, наверное, полчаса.

Придя в себя, встал.

Юнг подошел ко мне, искренне засмеялся и нанес удар, который остановился в сантиметре от моей переносицы. Я даже не вздрогнул.

— Ну, когда же!

— Скоро! — сказал я. — Повтори, но с контактом.

Мгновенно после просьбы Юнг сделал боковой удар. Я удивился, что увидел его и прочувствовал.

Защитился.

Второй удар я принял двумя руками и дернул Юнга на себя, выбросив ногу ему в живот. Юнг ахнул и скрутился возле меня.

— Нормально! — еле выдавил он.

Мне казалось, что взлечу над соснами. Ощущение блаженства и победы было неописуемым.

Юнг быстро встал. Все чувства пропали. Я снова вошел в стойку.

— Да успокойся! — улыбнулся он. — Ох уж эта молодежь! Какие вы талантливые и способные! Но какие бываете неправильные! Пойдем, Серый. Нам нужно склонить колени перед Учителем. Я выполнил свою задачу. Но только ты запомни и пойми Мастера, который старше тебя на очень много лет. Я стал твоим другом, я буду тебя защищать в этой жизни.

Понял?

— Понял, — ответил я.

Дальний Восток влился в мою кровь, заполнив ее до предела. Я ощутил, что попал на родину. Но было понятно: только Учитель может открыть истинную правду, где родина.

Через десять лет и несколько недель я начал понимать сосновые волны. Родина —это сложное понятие. Это тайна, проходящая сквозь жизнь.

— К Учителю пойдем ночью.

— Да ведь здесь же пару километров!

— Тебя перестали оберегать. Сейчас ты идешь по своей судьбе. Она в твоем мире имеет много определений, но если коротко, — ты возле смерти. И обязан защитить себя. Но еще есть Учитель… Идем ночью.

Я понял.

Ночь в тайге очень черная. Нужно уметь смотреть и еще нужно уметь идти.

Несколько километров —это немного.

Когда мы подошли к тоннелю, увидели возле Няма странно одетого человека. Он был один. Здесь, среди деревьев, ничего смешнее быть не могло — строгий костюм. Ням позвал рукой и указал вперед. Мы зашли в тоннель.

Комната для совещаний. Было непривычно то, что увидел. В комнате за столом сидели незнакомые пожилые люди. Мы сели с Юнгом за стол. Я понял — сижу в пустоте.

Эти люди ни о чем не думали. Оказывается, когда бывает напряженное состояние, это значит — окружающие думают. Если не думают —пустота, ощущение, которое описанию не подлежит.

Я не дышал в центре пустоты. Это было подобно лучшим моментам медитации. “Да что же это?! Такие трудности, проблемы — и совсем чужой человек! Юнг не помог ничем.

Избил, в одно мгновение научив ощущению опасности. Повысил технику, но главное, наверное, даст Учитель? Он появился с человеком в костюме. Все сидели за столом совещания. Ученики принесли чай. Чужой человек хлебнул, обжегся и поставил чашку. В его руках она была тоже чужой.

Все молчали. Я напряженно ждал хотя бы слова. Тишина была полной. И вдруг от человека в костюме побежали слова, нет, мысли.

“Я не понимаю, куда попал, кто эти люди. Если бы можно было остаться с ними!

Будь проклята суета!” Потом фразы разлетелись на слова, слова — на звуки. Внезапно все пропало.

— Что будем делать? — Фраза возникла над столом застывшей молнией.

— Как скажете. Учитель!

Я понял, что люди, сидящие за столом, произнесли это одновременно.

— Война или рабство.

— Как скажете. Учитель!

Молния осталась над столом. Но внезапно дошло, что, не дрогнув, она повторилась.

С Нямом не спорил никто. Незыблемость родовой школы была налицо. И тут я глубоко понял, что Ням решит все, касающееся корейцев и своей Школы. А японцы… Кто сможет запретить войну? Это та война, которая может кончиться только победой одной стороны.

Чужой человек вышел вместе с Учителем. Я почувствовал, что подобен выжатой мокрой тряпке. Силы ушли неизвестно на что. Заснул прямо за столом.

Меня толкнули в плечо. Рядом стояли Юнг и какой-то маленький кривоногий кореец.

— Серый! — Юнг ухмыльнулся — На! Это твой ученик. Делай с ним, что хочешь.

Украинец учит корейца корейской Школе — Юнг хохотнул и вышел из комнаты.

Я оглянулся и понял, что мы наедине с моим первым общинным учеником.

ГЛАВА Утром Юнг толкнул меня в бок.

— Ну ты и спишь! — сказал он.

— Да у нас в городах все так спят.

— Забудь про это! Этикет помнишь?

— Святое дело! — ответил я. Спать хотелось жутко.

— Поднимайся! — сказал Юнг.

— Господи! — произнес я. — Самое мерзкое, что есть на свете, — это дисциплина.

—— Ты думаешь, я ее люблю?

— Верю, что нет.

— Вставай! — Юнг снова пнул меня.

— Не так больно!

— Больно — не больно, но через пять минут надо быть на площадке. И попробуй только не выйти!

— Ты что, совсем плохой? Школа прежде всего! Проснулся я оттого, что проспал.

Мерзкое ощущение — когда знаешь, что ждут люди, а по законам школы будить не принято, ждут до последнего, даже если появишься вечером.

Я рванулся на выход. Да, проспал.

Лицо Общины было скучающим. Я ужаснулся. Судя по состоянию, ждали часа два.

Выскочив из тоннеля, я рухнул на колени. У Няма было жестокое лицо. Последнее, что осталось у меня от цивилизации, выветрилось раз и навсегда.

Ням начал говорить. Я не слышал. Ням говорил, это было видно, а я не слышал.

Потом стало ясно, что он не говорит, только лишь лицо проявляет небольшую эмоцию сказанного. Ням говорил. Душа начала метаться в панике. Я не понимал. Я уже пропустил очень много. Сидя в толпе учеников, я схватился за голову и дико закричал. Очень хотелось понимать своего Учителя. Что же он говорит? Учитель подошел.

—Сядь! —произнес он. —Закрой рот! Двумя большими пальцами закрой нос, смотри на меня!

Я вдруг успокоился. Понял — нужно сделать, что говорит Учитель. Спокойствие вливалось медленно. Я сделал упражнение.

Губы Учителя оставались неподвижными, но слова звучали четко.

— Сядь! — Он указал на мое место.

— Спасибо, — ответил я, тоже не размыкая губ.

Война накрыла нас тяжелым вязким плащом. Стало понятно: речь, звук — они ничтожны. Расстояние — это проблема человечества. Расстояние между мной и Учителем стерлось раз и навсегда.

С Юнгом и своим новым учеником я зашел в келью, в которой жил десять лет назад.

— Сегодня ночью вы, — объявил Юнг, — пойдете в дальнее убежище. И вы с Кимом будете учиться.

У меня было состояние абсолютной разбитости. Непонятно, зачем я приехал сюда и что со мной. Если есть какие-то проблемы, то почему меня уводят от них и все время сплавляют в дальние места?

— Юнг, ведь я не лишний здесь?

— Я вообще не знаю, нужен ли ты здесь, — честно признался Мастер.

— Куда мы идем?

— Учитель приказал тебя отправить в дальнее убежище.

— Вы что, избавляетесь от меня?

— Сергей, Учитель приказал мне тебя отправить в дальнее убежище. Вместе с Кимом. Что тебе еще не понятно?

— Когда?

- Повторяю! — Было видно, что Юнг злится. — Стемнеет — пойдем.

Опять черный лес. Деревья, которые возникают внезапно. Дальнее убежище — оно действительно дальнее.

“Зачем все это? — думал я, когда мы, спотыкаясь, брели сквозь густую черноту. — Почему нельзя идти днем?” Шли уже вторую неделю. Ели мало, чтобы легко идти.

И вот дошли.

Такая же нора. Темная, со столом, земляной пол, земляные стены и потолок. Юнг попрощался с нами. И мы остались вдвоем.

Корея. Самая непонятная и удивительная страна. Нет, наверное, не страна. Корейцы — самая непонятная нация. Их угнетали все. У корейцев нет своей культуры. У них половина китайских иероглифов, и вообще китайцы задавили их. Но есть древняя тайная история, передаваемая среди корейцев, не из клана в клан, не из школы в школу, а между обычными семьями простых корейцев.

Легенда гласит, что самая древняя страна — страна Ссаккиссо — была тогда, когда не было ничего. Чтобы было понятнее ориентологам, я скажу: эпоха Каре. Китайцы преклоняются перед иероглифом Каре, который для них означает “совершенство”. Это один из немногих иероглифов, сохранившийся в древнем корейском языке. Каре в восприятии Кореи — всего лишь “древность”, из которой вышла их гордость, а потом — порабощенность, а еще потом —великая сила. Востоковеды, вас всегда удивлял иероглиф Каре. Разобраться в нем действительно очень сложно.

— Что ты хочешь? — спросил я у Кима.

— Быть с вами! — ответил он.

— Зачем? — спросил я, наливаясь силой Мастера.

— Другого я не хочу ничего! — Ким опустил голову.

Украинец учил корейца корейской школе!

Ночь. Я учил Кима, отдавая ему все, что мог. Он был гораздо меньше меня, худее.

Он очень хотел знать. Я учил его все время. Учение мы не прерывали даже во сне. Я снился Киму, Ким снился мне. Мы учились...

На рассвете в наше убежище зашел Юнг.

— Откуда ты взялся, Юнг? — спросил я. — Ты что, ходишь только по ночам?

— Да, — ответил он.

— Но почему? Ведь ночью хуже видно.

— Потому что ночью больше опасности. Ночь, напряженная и тяжелая, заставляет любить утро и день, в которых очень легко расслабиться и проиграть.

Юнг никогда просто так не приходил. Я ждал любой опасности, о которой мог только догадываться. К опасности не привыкают.

— Возьми! — Он протянул мне кусок кожи. Я взял. Кожа была мягкая, даже слишком.

— Что делать с этим, Мастер? — спросил я.

— Прочитай!

Я поднес древние письмена к светильнику и узнал только несколько иероглифов.

— Не понимаю, Мастер! — жалобно шепнул я.

— Всмотрись!

— Но только пара иероглифов! — снова пожаловался я.

— Значит, — сказал Юнг, — будем учиться языку. Но запомни, — продолжал он, — выучиться языку невозможно, ибо язык — это колыбель. Язык — то, что рождается в восприятии мира. Ты потерялся. В этом мире ты не выучишь никакого языка. Твой язык у тебя украли.

Наш язык учить поздно. Учи, что сможешь, а потом думай, как сможешь.

Мы много недель вгрызались в древний язык эпохи Каре.

Меня сейчас легко упрекнуть. Эпоха Каре не имела языка, утверждают историки.

Нет, эпоха Каре имела язык, и я с Кимом учил его, но Киму было легче, он был кореец.

Больше месяца мы сидели в норе. Юнг приносил нам еду. Соленая вода Охотского моря нас питала. Соль была не нужна.

Первый снег дал напиться вволю. Какой бы Ян ни был в соленой воде, все-таки хотелось сладкой водицы. Снег напоил нас, как медом.

Юнг появился призраком. И снова ночью, — Ну что. Серый, ты чему-нибудь научился?

— Хватит! — ответил я, повернувшись к нему. — Ты достал меня! Я устал быть вторым сортом. Да, научился! Если хочешь, можешь сейчас сразиться со мной.

— Ну-ну! — усмехнулся Юнг. — Вторым сортом людей сделать невозможно. Свой сорт они выбирают сами.

— Что дальше?

— Сегодня идем к Учителю, — сказал он, бережно сворачивая и пряча за плотную одежду кожаные письмена.

—Хорошо, пойдем.

Ночь стала моей второй жизнью. День — время для сна. Но мы возвращались не той дорогой и не в Общину.

— Юнг, куда мы идем?

— Я же сказал — к Учителю.

— А Учитель где?

— Сейчас придем.

На Кима было жалко смотреть. Он уставал. Когда Ким отстал, я шепотом спросил у Юнга, а он громко захохотал.

— Когда же ты поймешь, что тебе не нужно шептать? Закрой рот, а нос — двумя большими пальцами.

— Фу, черт! — выругался я и, перестав дышать, четко задал ему вопрос.

— Зачем, — спросил я, — мы тягаем с собой Кима? Он не готов.

— А ты готов?

— Не знаю, — ответил я, — но он не готов. И если будут трудности, Ким больше кандидат в покойники, чем я.

— Ты начал задавать слишком серьезные вопросы, — ответил Юнг. — Если он будет покойником, значит, так надо. Если ты — это тоже надо. Если я — может быть, надо еще больше! А Учитель должен жить!

— Извини, Мастер, я никогда не разберусь в этих сумасшедших сосновых волнах, но я верю и душа моя успокаивается.

— Значит, будет так, как будет!

Я понял вдруг — мы скоро придем.

— Две ночи, — ответил Юнг.

Опасность я почувствовал первым.

Мы отсыпались днем, спали много и жадно, потому что ночью идти трудно.

Я мгновенно прижался к земле, притянув Юнга к себе. Ким споткнулся о нас.

Мы лежали до рассвета. И когда серый рассвет дал возможность видеть глазам, мы увидели Кима, который, раскинув руки, лежал в снегу. Во лбу торчал дротик.

Было не холодно. Страх с желанием жить обогревал и забивал все остальные чувства.

Юнг поднял голову. Внимательно всмотревшись, он выдавил из себя:

— Вот так, Сережа! Твой первый ученик кончился. Второго ты или найдешь, или не найдешь в этой жизни. У Няма второй — я. Который ты — не знаю.

Выбрав место, где нас невозможно увидеть, и прижавшись друг к другу, мы заснули.

Остальные ночи прошли без приключений. Что было той ночью, непонятно.

Казалось, метательный дротик прилетел сам по себе. Я не увидел ни людей, ни движения — ничего...

Сказки начали оживать. “Лепесток Черного Лотоса”... Легенда, уходящая в древность. Чепуха! Но Ким был мертв, и мы руками рыли землю, холодную, чтобы похоронить его. Ломая ногти, выворачивая пальцы. Чепуха?! Легенда?! История?! А где третий? Он начался и сразу ушел. Вины я не чувствовал, но знал, что дальше будет страшнее. Легенды оживали, выходя из черной ночи. Но в моей душе не было страха. Сердце застывало, превращаясь в холодный камень.

Серая точка впереди. Маленькое убежище. Два шага вперед и поворот вправо.

Светильник, который светил для Няма, за счет поворота отбрасывал серую незначительную тень. Мы с Юнгом упали перед входом, выполнив ритуал.

“Зачем же этот ритуал? — подумал я. За время его выполнения нам двадцать раз могли снести голову.

Зайдя к Няму, мы снова выполнили ритуал.

— Запомни, ученик, — Ням обратился ко мне, — если ты начал выполнять ритуал и в этот момент не было трагедии либо войны, в момент выполнения ритуала ничто не начнется. И ритуалом ты отдаляешь любую беду, особенно если приближаешься к месту, которое дорого тебе. Если бы все монахи мира в одно и то же время выполняли надлежащий ритуал, в мире бы стало гораздо лучше. Хотя, может быть, потому он еще не развалился, что все монахи выполняют ритуал.

Я понял, что в разговоре Ням ни разу не открыл рта. Но я слышал, понимал, ближе приближаясь к тайнам Общины.

— Ким мертв? — спросил Ням.

— Его больше нет, — ответил Юнг.

—Ритуал?!

— Да, по закону Школы.

— Ты вспомнишь где?

—Да.

И в этом была сила Школы.

Я открывал для себя новое и новое, наполняясь знанием.

Хотелось учиться, но безумная война остановила во мне ученика, и, скособочившись, я рос, превращаясь в Воина, который не умеет проигрывать.

Страна, которая вырастила меня, напомнила о себе, о своей непостижимости и безумном величии.

Контрразведка. Она охотится за теми, кто пытается узнать наши секреты. У нас, наверное, действительно много секретов. Ни разу наша страна не задумалась по-настоящему о тех людях, которые могут спасти мир. Но мир миром... Слово “мир” мелькает на плакатах, слово “мир” на разных языках мы видим всю жизнь. Мир... Что это? Подойдите и спросите у философов, психологов, психиатров и врачей, которые лечат нас от болезней, спросите у востоковедов, что означает слово “мир”. Это слово я понял на следующем рассвете.

Мы пробыли с Нямом несколько недель. Он рассказывал удивительные вещи. Я постигал медицину, постигал философию, секреты Школы. Страх ушел, потому что я находился с человеком, который дал мне жизнь. Родиться — это просто. Мне очень хотелось в маленькой землянке, чтобы моим отцом был Ням.

Удивительное состояние: когда ты видишь перед собой вроде бы чужого человека — непривычная внешность, жестикуляция, совершенно чужие манеры, длинные, ниже плеч, белоснежные волосы. И вдруг — ты хочешь, чтобы этот человек был твоим отцом.

Очень сложные чувства. Родители — это так же непонятно, как мир. Но в маленькой землянке я не задумывался о недостижимых высотах, о звездах. Ням не рассказывал мне о мире, о родителях, о родине, он рассказывал, как очищать легкие, как сделать, чтобы человек выжил, отравившись бесповоротно. Кровь можно чистить” не прикасаясь к капельницам.

Детей можно спасать, что бы с ними ни происходило. Судьба — это то, что знающие люди держат в своих руках. Наша судьба зависит от таких Учителей, как Ням. Они спасают нас, не жалея ничего, не жалея себя.

Этой ночью пришло еще пять человек. Я, не задумываясь, понял, что я самый молодой среди них. Это были седые Мастера, спокойные, они не разговаривали вообще.

Мыслей я не слышал, но понимал, что Ням с ними общается. Я чувствовал себя самым младшим и старался сделать все, как лучше. Главное — не суетиться.

Они пришли с едой — жесткими лепешками и с горячим чаем. И я понял, что чай они нагрели далеко от нашего убежища, но каким-то чудом он был горячим. И тут поразила одна мысль: “Может быть, нужна вода и чай? А горячим седые люди сделают все без огня”.

Я попрощался и вышел из земляной комнаты за угол. Светильник не был погашен.

Телом я закрыл остатки света. Поклонившись в комнате, я сел по-школьному и вошел в медитацию. Первый раз в жизни это была настоящая медитация — абсолютная пустота, черная и бесконечная. Вокруг — точки звезд.

Рассвет медленно наступал. Первые лучи солнца коснулись нашего земляного убежища. Я вышел и удивился. Вместо снега лежали крупные кристаллы, но это был снег.

Понял, что просто так воспринимаю его. Запах хвои бил в мозг. На стволах, черных и темно коричневых, лежали капельки смолы — маленькие повторения солнца. Мир после прихода Мастеров изменился совершенно. Я смотрел и удивлялся.

Метательный дротик разрезал плотную форму, кожу, но мышц не достал. Он с визгом и точечным звуком воткнулся в ближайшую сосну. Я остался стоять как вкопанный.

Врага не видел. А если не видишь, не нужно метаться, как испуганная женщина.

“Лепесток Черного Лотоса”!

— Сыык кха чингоу. Кхеее мммм... Если ты Сила, где ты? — закричал я и понял, что знаю язык Силы.

На белых кристаллах трое людей в черном. И я понял, что такое ненависть. Был ли виноват хоть в чем-то Ням?

—Чингоу?! —заорал я.

“Где Сила?” — восточный язык Смерти.

Смерть порождает Жизнь. Умирает слабый, сильный всегда забирает свое. Но сильный бывает не прав.

— Чингоу?! — Звук, как молния, ударил по соснам.

“Неужели это я?” Один из людей в черном отделился и пошел мне навстречу. Он шел не спеша, и стало ясно, что здесь все решает Смерть.

Я вгляделся в него и ощутил себя абсолютно голым. В правой руке у японца был короткий меч —точная копия лепестка лотоса.

Я отступил назад и, зацепившись ногой, упал. Оглянувшись в сторону нашего убежища, увидел впереди стоит Ням, за ним — Мастера с Юнгом.

Человек в черном был рядом.

Стальной лепесток обрушился на меня. Я ударился о сосну. От сосны отскочил вовремя. Туда, где была голова, лепесток со звоном погрузился наполовину.

Бросив взгляд на свои руки, я успокоился. Глубоко вдохнул и выдохнул. Рук не было — страшные чешуйчатые лапы дракона. Каждый коготь был кривым кинжалом. Человек в черном вызывал внезапную жалость.

Я резанул его по лицу, но оно исчезло. Я ударил снова. Оно снова исчезло. Я не боялся его. Он боялся меня. Но я не мог попасть.

Черный Лотос разбросал свои Лепестки по Дальнему Востоку. Я знал, что убью японца.

Но рубаха из плотной ткани вдруг оказалась разрезанной поперек Горячая кровь потекла по бедрам. Я снова ударил и никуда не попал.

— Юнг! — Мой крик был криком страха. Я оглянулся. Он молчал. — Юнг, помоги!

— снова закричал я.

Мастер молчал, словно был выточен из камня.

Я опять начал издавать звуки — значит, неправильно дышу.

“Юнг!” — внутри себя закричал я.

“Что ты хочешь?” — Наконец раздался голос Юнга. Японец дернулся и упал с разбитым черепом.

“Что ты хочешь?” — снова спросил Юнг.

“Да так, с дыхания сбился!” “Ну, ничего, бывает!” —ответил Юнг.

Двое в черном кинулись на меня.

Какая-то Сила отшвырнула в сторону. Я упал, ударившись головой о белые кристаллы. Приподнявшись, увидел Юнга, стоящего над двумя трупами. Труп убитого мной японца лежал в стороне.

“Пока все”, —переводя дыхание, сказал Юнг.

Подскочив к Учителю, я упал на колени.

И первый раз за все время внутри себя произнес школьный ритуал.

Учитель услышал.

“Юнг!” —позвал он.

Когда Юнг подошел и совершил этикет, Ням нам двоим объявил:

“Сегодня ночью уходим!” В этот день я спал на одной подстилке с Мастерами. Среди ночи мозг включился. Ко мне обращался Юнг.

— Сережа, —попросил его голос, — скажи мне что-нибудь.

— Что? — Мозг еще не отошел ото сна.

— Что-нибудь, — снова попросил голос Юнга.

— Юнг, мы умрем?

— Нет, — ответил Мастер. — Давай поговорим. Много книг говорят, но они закрывают рты всем Мастерам, Учителям и нам с тобой. Запомни, — сказал Юнг, —любая литература уводит как можно дальше от истины.

Желание пронзило меня насквозь. Мне жутко захотелось написать книгу. Юнг не понимал, что литература в той моей жизни, откуда пришел я, является фундаментом. Ей верят. Это было первое мгновение, когда я понял: литература уводит от истины. Я буду писать те книги, которые приводят к истине, если это возможно. Я понимал: это глупо. Я знал: восточная мудрость — живая, но мне очень захотелось все описать.

Я пишу о том, что действительно было. Меня разбудил Ням. Я вскочил мгновенно.

Юнг стоял рядом.

— Пошли! —Ням показал рукой на выход.

Мы вышли первыми. Учитель за нами. Дорогого человека, который для тебя — самое главное в жизни, никогда не пропускают вперед. Мы с Юнгом вышли первые в вязкую ночь. Стволов старых сосен не было, чернота скрывала все.

— Куда мы идем? — спросил я у Юнга.

— Это знает только Учитель.

Я понял, что говорю, не открывая рта. Наконец-то научился разговаривать, как разговаривали древние. Я побеждаю себя в этом мире, где бездарно жил. Чувствовал высшую мудрость, но она меня еще ничему не научила. “Понимать”, “знать”, “чувствовать” смешалось во мне, но мы шли в ночь, как приказал Учитель. Ночь —это абсолютная темнота, к которой привыкают глаза. Если вздохнуть несколько раз, темнота расступается и глаза смотрят вперед. Ночь — большая Сила. День — страх и слабость Я понял: нужно изучать ночь. Когда выучишь ее, станет понятным день. Потому что страшнее дня в этом мире нет ничего. День — это лучи солнца, которые высвечивают суть. От них не спрячешься.

Мать дает жизнь. А знание после матери дает силу.

Ночь наконец-то перестала быть ночью. Сосны вышли из темноты. Мозг осветил мне Путь. Отныне я стал понимать ночь. Еще одна тайна в этой жизни стала понятной. Но ночь была все же не такая, как день. Если кому-то кажется, что ночью происходит что-то чужое, то это действительно так. Лучи Солнца многое изгоняют с Земли. Солнца действительно боятся. Ночью больше звуков и теней. Ночью больше непонятного.

Мои глаза впервые работали на меня. Но ночь я так сразу и не понял. Ночь — это опасное состояние жизни.

Я шел за Юнгом, но мало что понимал. Учитель шел сзади и немного в стороне. Я чувствовал: так нужно.

Рядом со мной промелькнуло несколько черных теней, похожих на человеческие контуры.

“Что это. Учитель?” — с испугом спросил я.

“В этом мире, — услышал я голос Няма внутри себя, — мы не одиноки. Ты научился видеть тех, с которыми мы живем. Они не опасны, но теперь будет сложнее видеть настоящих врагов. Привыкай, ученик. Ты становишься взрослым. Мы идем в самое Священное место, которое существует в нашей Школе. Там ты обретешь жемчужину Знания, поймешь ее — будешь богат. Если не поймешь сразу, может, поймешь позже, а может, и никогда. На рассвете мы зайдем в последнее перед Святым местом убежище и возьмем еще учеников, и вы все вместе будете изучать главное — Великую Шестерку. Она даст понимание мира, в котором вы живете. Это будет первое и единственное твое посещение Священного места. Раз в десять лет разрешается посещать Святое место. Если чаще, оно может потерять свою силу. Это то, о чем мечтают многие. Я знаю, как тебе было тяжело, и считаю, что ты заслужил. Так же как и остальные, которых возьму с собой. Вы научились видеть в темноте и разговаривать внутри себя. Нужно учиться дальше. События, которые произошли в нашей Школе, лишь подтверждают, что еще нескольких учеников нужно сделать посвященными”.

Недалеко впереди показалось легкое серое мерцание. Убежище, понял я.

То, что увидел я в землянке, удивило: там было пять человек, трое из них оказались европейцами. Все, вскочив, выполнили этикет.

“Да, — подтвердил Ням, — ты у нас не один. Так надо!” — ответил он на мой молчаливый вопрос.

Ребят звали Саша, Игорь, Юра, Ким и Ютай.

“Почему пятеро? — спросил Ням. — Должно было быть священное число”.

“Мы потеряли одного из наших братьев, — сказал Ютай. — Два раза, —продолжал он, — нарывались на японцев. Второй раз —неудачно!” “Скольких убили вы?” — спросил Ням.

“Шестерых”.

“Что ж, священное число. Но война будет серьезная”.

Очистив свой дух перед встречей со Святыней, мы сели в долгую медитацию на весь день. Когда стемнело, снова двинулись в путь.

Все переоделись в непривычную для меня одежду. Она отличалась от принятой формы слишком широкими штанами и длинной рубахой. Костюм черного цвета. Широкий белый пояс вокруг талии. Материал непонятный, очень теплый и толстый.

Перед рассветом мы подошли к камням, которые как бы выходили из хвои на два человеческих роста. Учитель опустился на колени и медленно коснулся шесть раз земли лбом. Мы повторили за ним.

— А сейчас... — вставая, начал Ням, но не успел договорить. Раздался знакомый свист. Один дротик ударил его в плечо, и еще несколько — в центр груди.

Бой был жесткий и долгий.

Нападение на Учителя сделало из меня разъяренного зверя Я понял, что мы постигаем истинное боевое искусство. Мы были безоружны. На нас нападали с короткими мечами формы лепестка лотоса.

Я ударил снова появившейся чешуйчатой лапой дракона по руке с мечом, и он со звоном вылетел. И сразу едва успел ударить по второй. Нагибаться за мечами им было некогда. И все же это был нечестный поединок. Двое с мечами на одного — для меня слишком. Наверное, повезло, что мечи сразу вылетели. Было видно, что правые руки травмированы в кистях. Это и спасло меня. Через несколько мгновений двое нападавших на меня лежали на снегу, один — бездыханный, второй — со сломанными ногами. Я смотрел на них, широко раскрыв глаза. Подошел Юнг.

— Ты не привык к этому, брат. Я понимаю, что тяжело — И одним движением вырвал жизнь у лежащего на снегу — Их нельзя оставлять живыми. Я думаю, ты это понимаешь.

Я кивнул и вдруг почувствовал, что сердце ударилось так, что могло разорваться “Учитель!” —резанула мысль.

Я бросился к нему. Ням стоял в той же позе. В плече глубоко торчал дротик.

Остальные пять висели, как колючки, запутавшись в его просторной одежде.

Я смотрел, не понимая, почему они не вошли в грудь Учителя.

— Священное число! — улыбнулся он. И левой рукой быстро выдернул из плеча металлический дротик. Остальные стряхнул.

— Да, это были сильные броски, — кивнул он седой головой — Первый — действительно неожиданный. Странно, —сказал он, —неужели они хотели так просто убрать меня?

Ням зажал рану, десять раз глубоко вдохнул и выдохнул. Кровь перестала идти.

— Да, ученики, — произнес Ням, — у нас в Школе большие неприятности. Просто так это все не кончится. Но мы должны постигать знания. И ничто не может этому помешать.

Ням обвел взглядом то место, где несколько мгновений назад был бой.

— Еще пятеро, — вздохнул он — Нужно похоронить с ритуалом! Вы готовы получать знания. Я убедился в этом.

Потом он подошел к Саше и приложил руку к раненой груди Кровь перестала идти.

Рубаха мгновенно присохла — Пусть будет так! — сказал Ням. — Опасность миновала.

ГЛАВА Каменная преграда, к которой мы подошли, похоже, была гранитная. Казалось, что огромные, в два роста, кубы поставлены человечески ми руками.

Ням стоял в глубокой задумчивости.

— Из шести общин, — вздохнул Ням, — я единственный, кто может найти это место. Раньше было несколько, но в их памяти почему-то все стерлось. Наверное, общины постепенно теряют свою чистоту. Лишь полная чистота позволяет найти это место. Каждый раз, когда я подхожу к Священному Школьному месту, мне страшно, что сам могу не найти вход. Легенда гласит: тот, кто побывал, должен запомнить на всю жизнь вход между камнями. Часть Силы Ссаккиссо находится здесь. — И он указал рукой на камни. — Таких мест на Земле три. Одно перед вами. Остальные — в горах Кореи и Тибета. Идемте!

Учитель с трудом протиснулся в одну из многочисленных щелей между гранитными кубами. Я последовал за ним. Прошли уже несколько метров. Щель была невероятно узкая.

Лишь плотная ткань одежды спасала кожу. Я представил, как должно быть больно Саше, раненному в грудь.

Мы протискивались правым плечом вперед. “Еще немного, — думалось мне, —и не выдержу!” —Мне казалось, что умру и так останусь, зажатым с двух сторон ледяными гранитными глыбами. Стена, в которую упиралось мое лицо, за долгое время была отполирована, как стекло. “Сколько же мы будем идти?” Все казалось тяжелым сном. Страх сковывал тело. И вдруг внезапно наступила полная темнота. Сбоку слышалось тяжелое дыхание братьев по Школе. Сколько еще идти?

Примерно через километр я вывалился за Учителем в широкое пространство, не понимая куда. Темнота была абсолютная. Для подсветки не было даже неба.

“Давай подождем остальных”, —услышал я голос Няма.

Мы сели на пол. Со стоном, по очереди, вывалились шестеро. И вдруг один упад на меня. Саша потерял сознание.

Ням подвинулся к нему.

— Ничего, — сказал он. — Обычная боль. Скоро придет в себя.

Через некоторое время, когда Саша очнулся, Ням приказал сесть по-школьному.

Минут пять мы делали упражнение, которое давало нам возможность видеть в темноте.

— Учитель, — испуганно прошептал Саша, — я не вижу!

— Успокойся, — ответил Ням. — Сейчас будешь видеть Прошло время, и Саша облегченно вздохнул.

— А теперь идемте! Мы снова пошли за Нямом Гладкие полированные стены, такой же пол и потолок. Пронизывающий холод.

Нескончаемый каменный тоннель. “Как же бороться со страхом?” — думал я.

— Потерпи, это недолго, — послышался голос Учителя. По моим подсчетам, мы прошли километров пятнадцать, спускаясь все время вниз. “Все ничего, — снова подумал я — Вот только обратно придется опять идти с таким же трудом. Лишь бы не умереть!” — Не умрешь! — услышал я голос Няма. — Все будет хорошо Обратно идти будет очень легко.

— Почему? — не понял я.

— Здесь мы пробудем пять суток, без еды и воды, одновременно сделав очищение.

Каждый потеряет по несколько килограммов Возвратимся легко.

Пятисуточное голодание Это называется “Пять сухих”. Женщина, чтобы хирург не делал аборт, может сделать “Пять сухих”. Пять дней можно смело не пить. Организм обезвоживается, но с человеком ничего страшного не происходит. Все воспалительные процессы уходят. Уходят даже венерические заболевания. Суставы как будто смазываются изнутри и перестают хрустеть, но к воде нельзя прикасаться вообще, иначе священное очищение будет недействительно Все ненужное, отрицательное гибнет в человеке и отторгается На пятые сутки ничего постороннего и паразитирующего в организме практически не остается;

организм жадно сохраняет воду, но только для СЕБЯ. Эта система для сильных людей, но она приносит омоложение и восстановление.

Неожиданно стало светло. “Странно, откуда же свет?” Но потом дошло” что на мозг наконец-то полностью подействовало упражнение. Там, где мы терлись грудью и спиной, гранит был полированный Сейчас в квадратном тоннеле я рассмотрел, что он матовый и мелкоэернистый. Неужели гранит? В такое чудо верилось с трудом Хотя — какая разница?

Это был камень, вернее, каменный пласт, через который пролегал квадратный коридор.

Я не знал, природа или человек проложили его.

— Его проложили сыновья Дракона, — уверенно произнес Учитель. — А они не были обычными людьми.

Вокруг — шлифованные стены, ни единой трещины, ни капли влаги. То ли возбуждение отогнало холод, то ли его не было вообще. Сложно разобраться. Особенно если попадаешь в такое место, которого даже представить себе не мог.

И вот коридор закончился. Из него мы зашли в огромный гранитный зал. Он был квадратным. Зрелище поистине величественное. Каждая стена — метров пятьдесят. Выйдя на средину, мы замерли, пораженные невиданным зрелищем. Впереди на стене был высечен из гранита и отполирован огромный барельеф Дракона. Легендарный Ссаккиссо казался живым. Одна из четырех его лап имела шесть когтей, а остальные лапы, как и положено, по четыре. Что это?.. Отдельные места на его длинном гибком теле были матовыми, другие — отполированы. Из-за этого он был особенно четким. Больше всего поражали идеально глад кие когти на чешуйчатых лапах, зубы и глаза. Сама чешуя была отполирована тоже, но имела матовую границу. Под его мощными лапами был большой, метров пятнадцать, квадратный вход в следующий зал. На левой и на правой стене — по шесть небольших входов чуть выше человеческого роста.

Мы опустились на колени для выполнения самого длинного и сложного школьного ритуала. Учитель каждому указал свой вход.

— Идите и будьте там, пока я не приду за вами.

Моя келья была жуткой. Абсолютно голой. В ней не было ничего. Полная пустота.

На четырех стенах вырублены какие-то иероглифы. В центре — такой же школьный Дракон, пугающий и не дающий думать ни о чем. Я упал перед ним и выполнил абсолютный этикет, который вычитал в келье из принесенного Юнгом куска кожи. Дракон сдвинулся и рванулся ко мне, потом вдруг снова вошел в стену. Я огляделся вокруг. Мерцающий свет. В центре стол. На столе лежит книга. Развернутые страницы. Я подошел к ней и понял: эти страницы из камня и книга — каменная. Ни одну страницу перевернуть нельзя. Я отпрянул от книги.

Вправо, влево, кругом на стенах меняющиеся, как живые, иероглифы. Сел, вдохнул, выдохнул. Их нужно разбирать. Иероглифы Каре. Учитель, наверное, потребует объяснения.

Вот они, секреты корейского, тибетского, вьетнамского и всех существующих на Земле Драконов. Драконы не могут быть разными. Секреты, привлекающие воинствующие кланы японского “Лепестка Черного Лотоса”.

Книга не отличалась ничем от настоящей. Пальцы хотели ее листать, но это была имитация. Холодный гранит вокруг. Гранит, который мог свести с ума кого угодно, но он имел какую-то силу. Раскрыта книга из гранита не может быть. На стенах слева и справа высечены такие же книги. Или, может, выжжены чьей-то энергией? Я не знал, но чувствовал, что права знать не имею. Мне нужно было разобрать иероглифы. Может, они дадут силу? И вдруг поверил: если прочту из книги, лежащей на столе, то прочту и слева, и справа на стене.

Я всегда боялся чудес. Но, сделав ритуал и упав на колени, попытался вчитаться в книгу.

Книга, лежащая на столе. Первая страница. Она была совершенно чужая. Но ведь Ням заставлял учить язык Каре. Этот язык будет преследовать меня всю жизнь.

Я вдруг увидел гексаграмму, раньше только слышал о ней. И вот она передо мной.

Полностью на правой странице были все ключи астрологии, медицины, философии. Они лежали, как женщина, доверившись. Но я понял: слева было то, к чему меня подводил Учитель. Меня отбросило к одной стене, потом к другой. Там тоже были записаны древние знания, но меня потянуло опять к невысокому столику с каменной книгой, к левой стороне, где древними иероглифами была выписана Шестерка. И я ощутил, что ее — Шестерку — нужно брать.

Шестерка...

Почему число шесть? Шесть раз — это много. Про шесть раз — пока промолчим, но три шестерки... О них не буду говорить. Но здесь одна. О семерке говорить... священное число Создателя.

Шестерка похожа на Демона, но если она одна, значит, переходящая в Создателя.

Левая страница полностью расшифровывала состояние духа, тела и эмоций. Эмоций, которые разрывали меня.

Женщины, девушки. Левая страница снова потянула к себе. Я глянул на нее и вдруг провалился в кровавую бездну.

Секс. Что это? Мне тридцать лет. Сколько женщин! Я говорил раньше: повторение себя, а значит, дать ребенка — это безумие. Я был никем, я боялся повторения себя.

Маленький ребенок... Кто сможет ему дать? Что дать? Я боялся повторения себя, но я упал в кровавую пустоту. Священное число. Священное место. Оно меня забросило в ничто. Я не понимал безумия, которое затянуло меня в кровавые белые тела.

“Стоп! — думал. — Стой! — говорил я себе. — Стой! Может быть, кроме женских тел, есть что-то? Неужели я в этой жизни не видел ничего другого? Я спасал детей. Я спасал, я спасал...” — Слово “я” ударило по голове и швырнуло глубже в пустоту.

Открыв глаза, увидел серую комнату, невысокий стол и книгу со страницами, которые нельзя листать. Я снова кинулся к левой стороне.

Шестерка, священная Шестерка!

Было понятно, что от нее не оторвусь, пока не пойму этот загадочный смысл.

Семерка — число Бога. Шестерка — не Демон, а что же? Не понимал.

Левая страница большой серой холодной книги начиналась с древ него числа шесть.

Я понял: над одной страницей пробуду пять “Сухих дней” без еды и воды. Я поклялся себе, что эту левую страницу расшифрую и донесу людям.

Три раза по шесть — плохо. Один раз шесть, а потом — семь. Из гранитной книги ударила толстая струя крови. Мерзкое состояние застывающей крови на голом теле. Я был голым, почему — не знаю. Наверное, так требовала левая страница. Пришлось стоять в полный рост. Уже свернувшаяся кровь доходила до груди. Раздался крик. Я глянул на гранитную книгу. Там лежала моя голова с вывернутыми губами. Язык не повиновался ей. С громким стуком она упала. Книга была чистой. На ней оказалась рука, очень знакомая. Из пальцев медленно появлялись когти. Скользкая чешуя облепила руку, и она соскользнула с книги.

Дракона тяжело схватить, понял я.

Кровь не коснулась страниц. Снова голова. Зубы с треском крошились. Она металась из стороны в сторону, выла и хохотала, потом с громким стуком упала, покатившись по полу, и остановилась, ударившись о мои ноги. Моя голова.

Холодная свернувшаяся кровь подходила к горлу. Я вязко брея сквозь нее к книге.

Стол уперся в колени. Опустившись на них, прикоснулся пальцами к первым знакам на странице. Появившаяся моя голова с криком укусила за пальцы. Больно! Я отпрянул назад Густая горячая кровь ударила в лицо. Нечаянно глотнув, я потерял сознание.

“Левая страница — это самое главное, что есть в моей жизни”, — задыхаясь в крови, понял мой угасающий мозг.

Выбравшись из липкой крови, похожей на холодец, я снова взглянул на левую страницу. Там корчилась моя голова, клацая зубами. “Сколько же прошло времени! — подумал я. — Ням обещал пять суток”.

Я стоял в просторном чистом гранитном зале. Впереди лежала гранитная священная книга. Абсолютная чистота. Ни капли крови Я понял: Ням скоро придет. Его нужно встретить знаниями.

“Пойди и начни читать! — заставлял я себя. — Разве кто-нибудь тебе мешает?” Я пошел и вдруг вспомнил: у меня вторая степень мастерства. Я муж, брат, компрессорщик. Я — ничто! Я шел к гранитной книге и не мог подойти. И вдруг, вынырнув из стены, меня ударила когтистой рукой одна из самых нежных и обиженных мною женщин.

Она стояла на левой странице каменной книги, совершенно обнаженная, с опущенными руками, и смотрела на меня. Я кинулся вперед. На левой странице стояла моя жена. Она была в рваных ранах. Через надорванную грудь было видно, как бьется окровавленное сердце. Мы были наедине. Страшно. Я закрыл глаза. Открыв их, увидел: мое тело сидит на левой странице. Я узнал свои татуировки. Головы не было. “Скоро позовет Ням!” — Я кинулся к книге и ударился лицом о нее. Рядом никого не было. Кровь отхлынула. “Где же моя левая страница? Вот она!” — Шестерка засветилась. Я обхватил стол руками и понял:

никакая волна больше не вырвет ее!

Я вцепился зубами в гранит. “Глупо! Нужно было учить книгу”.

“Сволочи, мрази! — Полет, удары об одну стену, потом — о другую. — Сколько же времени я в этом зале? Скоро придет Ням. Что я скажу ему, человеку, который пытается через меня дать знания людям? Он пытается меня посвятить в знания. Дойди до левой страницы этой книги, — сказал я себе, — иди же!” — И снова по коленям ударила кровь.

Пол поднялся вверх и, разбрызгав ее, ударил в голову.

Чистый зал. Рядом книга. Вот она. Прохладный камень. Наконец-то я охладил левую щеку, правую щеку, грудь.

— Учи! — ахнул гранитный зал.

И тут я понял: кто имеет право на кровь? Святая инквизиция сжигала еретиков, которые проникали вовнутрь тела. Священная Святая инквизиция. Тело нельзя осквернять.

Если проникаешь вовнутрь, оно перестает быть священным. Тело, созданное по подобию Божьему. Лечить нужно, не проникая вовнутрь. И это возможно.

“Так вот почему врачи равнодушные и жестокие, — дошло наконец до меня. — Ведь они, когда учатся, оскверняют трупы. В их душах рождается неуважение к больным, неуважение к человеческой плоти, которую создал Бог”.

Мозг открыл тайну. Существует особая ветвь в медицинских знаниях. Самое секретное и самое темное течение —это обычные хирурги, которые должны что-то удалить в безвыходном положении. Хирурги — темная, необходимая и особая ветвь. Но этой ветвью, если человек не нарушает законы, за всю жизнь не приходится пользоваться ни разу. Только если несчастный случай. А как без него.

Квадратная комната. Комната для боя. Гранит может быть мягкий и твердый.

Понял я это то ли рано, то ли поздно. Дракон сорвался на меня со стены. Я пришел в себя. Он снова был барельефом. До левой страницы книги я еще не добрался.

Было ясно: ничего не хочу. Но эту левую страницу сделаю своей.

Я стоял на коленях посреди комнаты и выполнял этикет. На него уходило чуть больше получаса. Все, что за это время было перед глазами и в ощущениях, прошло за один этикет. Я понял: книга приняла меня. Я подошел к гранитному столику. Там лежала закрытая книга. Сев возле столика, я положил руки на холодную гранитную обложку. На ней был барельеф четырехглавого дракона. И вдруг понял, что гранитную книгу можно раскрыть.

Когда это сделал, увидел то, чего совершенно не ждал. Потом испуганно опять оглядел комнату. Сухо, холодно и чисто. Книга открылась спокойно. Там все было написано по русски.

“Да, —подумал я, — Священная комната приняла меня”.

И я ушел в книгу со всем вниманием.

Первая страница начиналась числом — шесть — и словом Ссаккиссо на древнекорейском. Справа — дерево, растущее из земли, и падающий с него один лист. Под землей, которую обозначала черта, были нарисованы корни таких же размеров, как и крона.

В мозгу возникал вопрос: “Куда оно растет, вверх или вниз?” Слева была свастика. Каждая из четырех сторон оканчивалась головой дракона;

они глядели в левую сторону. Рядом непривычное обозначение Инь-Ян. Верхний, Ян — в виде листка с шестью прожилками. Инь — такой же. Нижний дракон был обозначен как каменный. Каменный дракон имел шесть форм и одну родовую. Они были указаны там же.

Нарисованный человек выполнял поочередно каждое движение.

“Разве можно все это запомнить за такой короткий срок?”— мелькнуло в голове.

Второй дракон был водяной. Тоже шесть форм и одна родовая. Каменный дракон — мощный выходец из земли. Мощный, разрушающий все на своем пути, дракон молодой, вышедший из яйца, еще не постигший окружающее, идущий напролом и сокрушающий все.

Он мог себе позволить такое, потому что земля — это глубокий Инь, практически без присутствия Ян. Водяной дракон — гибкий дракон, но это гибкость стали. Металл —он может быть таким же текучим, как и вода Вода может быть такой же твердой (лед), как и металл.

Воздушный дракон имел такое же количество форм.

И огненный — также шесть форм и одна родовая.

Мне стало ясно, что школа Ссаккиссо — школа стихий, а стихиальная школа — мечта любого кунгфуиста. Еще стало ясно, что стихий — четыре: Земля, Вода, Воздух и Огонь, то есть Солнце. Потом понял, почему Шестерка. Когда стихии объединяются, может произойти Вели кий Хаос, Великие Разрушения. Земля часто содрогается от землетрясений, наводнений, ураганов и так далее. Пятый дракон так и называется:

— Верховный Разрушитель, Верховный Дракон. Шесть форм и одна родовая.

Шестой дракон радостно удивил, потому что он оказался Истинным Драконом, также имеющим шесть форм и одну родовую. Великий Дракон, потому что, когда соединяются четыре стихии, они рождают не только разрушение. Создатель их соединил именно для того, чтобы родился Великий Дракон: четыре стихии рождают еще и Жизнь.

И тут я понял, что странные черточки вокруг дерева означают влияние стихий на падающий листок. Но если хотя бы одну из четырех стихий забрать, дерево погибнет. Эти четыре стихии держат жизнь на Земле. А лист падает каждый раз по-разному. Сухой падет по своему. Живой, влажный —тоже по-своему. Воздух может мягко толкать его, а может и взрывать движение ветром. А Земля тянет к себе, и лист всегда оказывается на ней.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.