WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«Сергей Соболенко. Рецепт от безумия. Под ред. В. Стрельникова. - К.: "София", 1998. - 368 с. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Не помню, сколько ехал. И только лишь одна мысль, один вопрос: “За что?” — бился в отупевшей голове под стальным обручем. Но, кроме всего этого, еще была и свобода. От нее не откажешься. Там осталась мать, жена, все те, кого обидел, и все те, кто хоть как-то верил в меня.

Я часто в камере до суда думал: “Как поступить со всем этим? Кому и что сказать?” Я прекрасно понимал, что нужно безболезненно кого на время, а кого навсегда отрезать от себя. Потом уже понял, что эти четыре долгих года могут быть и последними. Правый суд совсем не учел, что часто, даже очень часто, в тюремную камеру усиленного режима попадают не преступники, а случайные люди. Вот так и попал тощенький, перепуганный белобрысый мальчик. Он не хотел проигрывать себя в карты, не хотел играть вообще с этими подонками, которые кого-то убили, у кого-то очень много украли, кого-то изнасиловали, кого-то на свободе не спеша резали, упиваясь судорогами и муками своей жертвы.

На усиленный режим, минуя общий, попадали именно такие с первого раза. Подонки боялись издеваться без причины. А несчастного извращенца как раз в камере не было. Это они считали кого-то извращением? Весельчаки... У них были очень интересные понятия и законы, не писанные нигде, а придуманные их же больными мозгами. Если ты убил ребенка, ты извращенец и тебя опедерастят, а если этому же ребенку было восемнадцать, и девушка, то ты “кончил суку”, а парень — “замочил козла”.

За что посадили белобрысого мальчишку, не помню. Он играл с ними в карты без желания играть. Он проиграл все, что мог, и самого себя. Я не выдержал и начал бить этих диких зверей по их оскаленным рылам. Бил до последнего, пока мог. Но их было много, очень много.

Милый Юнг, я никогда бы не хотел, чтобы ты разделил мою судьбу, но как тебя не хватало! Как бы легко ты разделался с ними! Они избивали безжалостно, били и ждали, что попрошу пощады, наивные и тупые звери. Есть единственная надежда — зверь туп, и это не даст ему полностью вырваться на свободу. Они испугались, потому что я не просил пощады.

Разве могли понять, что не сделают больнее, что я и так потерял все? А телесная боль — самая слабая.

Внезапно двери с треском отворились, камера наполнилась истошными воплями, киянки гуляли налево и направо. Меня вынесли из камеры, наверное, так не носили даже принцев крови. Краснопогонники почему-то ощутили свою вину. Наверное, давно в камерах не было таких боев. Мое сопротивление их удивило, как никогда. Странно было смотреть на перепуганные дебильно-нежные морды. Кто же знал, что вы такие трусливые! И я, у которого так невероятно болела душа, напугал вас обычным терпением боли. Очевидно, звериные морды жутко боятся боли. Именно такой, телесной, другая им совсем неведома, и это самый главный их страх.

Четырехместная камера, почти гостиница, ни воплей, ни стонов, ни гама, и три перепуганных молчаливых мужика. Один из троих был начальником РОВД. Он обожал проводить допросы сам. Ему не повезло, переборщил. То ли скрыть не сумел, то ли своим надоел. Дрожал он от ужаса, здесь его оградили пока, а потом?.. Дрожал он, как осиновый лист. Двое остальных... А ну их, это стадо.

Катил я в решетчатом купе, сжимая голову, к своему будущему и совсем не знал, что там, на почти забытой из-за тюремных передряг далекой воле. Как там они, те, которых любил, и те, которые еще, быть может, любят меня? Что там, в моей маленькой комнате, как там моя маленькая жена? Разве ребенок может помочь в беде? Она, наверное, толком не может всего понять. Я успел сказать на суде плачущей жене, вернее, попросить, чтобы она простила.

— Ты сильная, молодая, — сидя на своей скамейке, прошипел я. — Прости меня. Да и зачем тебе все это? Мы даже не расписаны. Иди к маме...

Я не скажу, что имел слишком много, но после правого суда понял — потерял все.

Возвращаясь в свой “воронок”, убеждал и убеждал себя, что никому ничего не должен. У матери — нормальная жизнь и Святодух. У жены — просто молодость. У Великого Дракона — свои Мастера. Меня, говорил я себе, нет ни у кого. А как все те больные, которых я недолечил? А как те, которых не лечил вообще? Куда деть знания, которые больно давят на лежащий в темноте мозг? А что же ошибки прошлого, которые ранят в самое сердце? Они ранят, а я так долго ничем их не замаливаю.

И вот я ехал в “воронке” не туда, куда хотел, а совсем в другую сторону. Они же верят и ждут меня. Когда я увижу сосновые волны? Наверное, теперь только во сне. Если смогу уснуть, а не буду впадать, как последние десять месяцев, в черно-прозрачную дрему.

Лежишь и не спишь. Эта дрема спасает, чтобы не сойти с ума. Но не для радостных снов.

Заснет ли он когда-нибудь, мой измученный мозг?

Душа... Душа — это я. Ее нельзя постричь, нельзя одеть в зоновскую робу. Как жаль, что она живет в моем измученном теле прочно и безвылазно, живет в моих испуганных и расширенных зрачках, стеклянных, не закрывающихся даже во сне глазах До сих пор через столько лет я не научился нормально спать Жена знает, но часто забывает и тянется вытереть у меня со лба ледяной пот, я вздрагиваю и бью ее сквозь сон. А потом, не полностью проснувшись, долго ненавижу себя. Она пугается не меньше, чем я, и каждый раз, перед тем, как я решаюсь попытаться заснуть, клянется, что не прикоснется ко мне спящему. Я верю ей, а она опять забывает.

Наука спать — есть и такая. Сложная, как все в этом мире. Кому понятная, для кого то непостижимая.

Так что же все-таки было там, на воле? Вернее, там, где жило большее количество людей. Мы наивно считаем это волей. Разве это воля, если наглый дебил, облеченный властью, обязанный охранять, грабит, пугает и оскорбляет?

Пока я боролся за жизнь в тюрьме, такая же борьба, а может, еще страшнее, получилась у жены на той ложной свободе. К неопомнившейся от страшной потери шестнадцатилетней девчонке ворвался мужественный следователь, который вел дело страшного преступника. Ворвался без ордера, без понятых, да и вообще без какого-либо права. И сразу с порога заявил, что она несовершеннолетняя и об этом жутком разврате узнает весь мир.

— Комсомольцы возмущены твоим поступком, — сообщил он. — И поэтому твоего сожителя будут судить за изнасилование, — бредил следователь. — Да и дадут ему ого-го, по всем статьям. Поэтому сейчас мы с тобой, девочка, поедем на экспертизу, которая установит твою половозрелость, — нагло улыбаясь, говорил следователь, жадно ощупывая заплывшими глазами полногрудую с крепкими ногами девчонку. Не нужно было быть слишком искушенным, чтобы увидеть извращенца.

— А можешь и не поехать, да и что тебе терять, — уже трясясь от нетерпения, выдавил из себя лейтенант. — Договоримся и никуда не поедем.

— Поедем, — тихо опустив глаза, сказала она.

— Да ведь врежут столько, что не дождешься, — он даже заерзал от нетерпения.

—Дождусь.

— Ну-у, подруга, — со злобой сказал следователь, — ты так дорожишь своим телом, что обрекаешь человека на лишние годы.

— Да нет, дядя, — с усмешкой сказала она, поднимая глаза. — Больше дорожу человеком, а тело — ради Бога — оно потерпит. И они поехали... Этот эпизод жена часто вспоминает. Были все же на “свободе” и добрые мгновения. Татьяне вот вот должно было исполниться семнадцать. Адвокаты, следователи, прокуроры — как они воспринимали ее?

Наверное, легко представить. И все же бывают светлые моменты даже в этой жизни. Какой то кабинет, и старая, даже очень старая, уставшая женщина, со вздутыми венами на руках.

— Нужно освидетельствовать половозрелость — сказал следователь, указывая на жену.

— Понятно, — сказала женщина. — А ты чего здесь стоишь?

— Я следователь.

— Ну, так иди отсюда.

Следователь вышел.

— Девочка, тебя что, изнасиловали? — врач посмотрела Татьяне глубоко в глаза.

— Нет, — вздрогнула она.

— А чего ж вы пришли?

— Мужа посадили, — всхлипнула Татьяна.

— Понятно, — вздохнула женщина. — Рассказывай...

Через некоторое время в дверь вошел напряженный следователь.

— Ну что? — спросил он. — Как вы считаете, детей иметь может? В его глазах блестела надежда. Морщины у женщины подобрались, усталая улыбка скользнула по лицу.

Она прикоснулась рукой к спрятанной за кофточкой молодой груди.

— Даже внуков, — рука, скользнув по животу, легла на стол. — И, пожалуйста, молодой человек, раз и навсегда закройте эту тему. Я вас прошу.

На этот раз следователь сорвался, не выдержав, хлопнул дверью, убежал.

— Иди к прокурору, — устало сказала врач. — Может быть, хоть что-нибудь получится.

Татьяна до сих пор благодарна старой усталой женщине. Прокурор долго слушал.

— Иди и пиши заявление о замене следователя. Так просто жена случайно избавилась от издевательств и, возможно, долгих мучений. Иногда ее захлестывает невероятная злоба.

— Как я жалею, — говорит она, — что не проткнула эту сволочь кухонным ножом.

Скольких он еще покалечит! — часто восклицает Татьяна.

Я иногда пугаюсь зародившейся в ней жестокости, делаю вид, что ничего не случилось.

— Ну и что, — отвечаю я. — Ведь тебя не покалечил. Поверь мне, это нужное испытание.

Еще жена часто вспоминает, как пыталась давать взятку то одному, то другому, так толком и не поняв, кому же нужно ее давать. Она не верила нашему правосудию после следователя, но была удивлена тем, что никто не хотел брать деньги, даже самый жадный, наглый не осмелился взять деньги у почти ребенка. Взять не взяли, но и помочь не помогли.

Она страдает до сих пор от того, что не смогла меня вытащить сразу, ведь я был невиновен.

ГЛАВА И вот наконец приехал я в зону. Снова дула автоматов, черных, но уже не таких страшных.

Человек быстро привыкает. Заборы, заборы и заборы. Мир заборов, крепких, очень высоких, с колючими волнами наверху.

И сразу кровавый концерт. Зоновская “женщина”. На зоне не бывает женщин.

Мужчина? Нет, просто мужского пола. Оно уснуло в углу длинной и вонючей параши, вовремя не вычистив ее руками. Так всем казалось веселей. Лопаты стояли в углу. Вот ими его и били. Все хохотали, потом выбегали из большого, на сто человек барака, все новые и новые, посмотреть на этот кровавый концерт. Его били совковыми лопатами по спине, ниже, по голове, били безжалостно, не спеша, с размаху, он кричал и кричал, карабкался на железный забор, потом повис на острой бахроме. Путанка, тебя боятся все, а он повис.

Застрял и так провисел три дня, никому не нужный. Два дня прокричал. Не знаю, чей это был голос — не человека и не животного, одно из самых страшных зрелищ в жизни. А все смеялись или делали вид, что смеются, выходили из барака и смеялись, заходили снова.

Морды — испуганные, и бегающие глаза.

Вот так началось. Здравствуй, моя зона! Сжатая в три тысячи человек Страна Советов. Большая длинная одноэтажная хата. По бокам — по две кровати, одна поставленная на другую.

После кровавого концерта нас посчитали и разложили по верхним нарам. Это все называлось этапкой. На этапке жили месяц-два. С нее распределяли по отрядам в другие бараки, тоже окруженные решеткой.

Кто-то дернул за руку. Я открыл глаза. Рядом стояло четыре человека, вернее, четыре головы, которые я увидел со своей верхней нары.

— Пойдем, — сказал один из них.

Ни о чем не спрашивая, я вышел из барака. Меня подвели к каптерке — маленькому сарайчику, сваренному из металлических листов, без окон, но с дверьми. Я зашел в этот бункер с одним. Он закрыл дверь изнутри, это было его ошибкой. Пошарив в кармане, лысое наглое существо (Кто же знал, что он мучается в этой концентрации уже десять лет? Он был блатной, а я — никто. До сих пор не пойму, чем я им так понравился.) из своего кармана бросило в меня горстью леденцов. Я стоял, ничего не понимая.

— Держи, зайчик, — прошепелявил ЗеКа. И только тут я понял все. Бил без жалости.

Тумбочка, стол, полочки — все было вдребезги разбито его головой.

— Я понял, — верещал несостоявшийся любовник, — понял все. Коптерка дрожала, как барабан.

— Ну, кто еще секса хочет? — спросил я, выбрасывая его через дверь. Можно было идти спокойно спать дальше. Стало ясно, что теперь меня трогать не будут. Но утром по справедливым зоновским законам я получил свой второй в жизни карцер. После штрафного изолятора на этапке жить стало невозможно, и я понял — любым способом нужно что-то придумать.

Все бараки были окружены локалкой. На сваях возле этих заборов стояли будки, в которых зимой холодно, а летом нестерпимо жарко. Там сидели “калитчики”, которые нажимали на кнопки, щелкая электрическими замками, иначе не зайдешь и не выйдешь.

Открывали они только “пастухам” в милицейской форме, да и еще всяким “подпаскам”.

Я бродил, озверевший, по локалке и чувствовал: меня скоро так прессонут, что гостеприимная санчасть откроет передо мной металлические ворота. Пораскинув мозгами, я решил действовать. Несколько раз замечал: “калитчики” то в одном, то в другом месте покорно нажимают на кнопки, щелкая замками при виде какого-то непонятного человека, который им небрежно кивает.

Он был явно не из ментов и не из вольных, одет странно: ЗеКа, а в дорогом спортивном костюме, и вместо тяжелых ботинок — мягкие тапочки.

— Братуха, слышь, земеля, подойди, — позвал я его на уродливом получеловеческом языке. Он подошел, удивленно подняв брови.

— И шо там?

— Дело есть. Я, понимаешь, на воле всю жизнь занимался каратэ. Сходи к пахану и скажи, что у меня есть план, как уйти в побег. Он с трудом подавил смех, приняв очень серьезный вид.

— Принято, — таинственно шепнул он, — сейчас приду. И ускользнул в глубину локалок. Я сразу представил, как он ржет, рассказывая какому-нибудь серьезному блатюку, что появился новый клоун и назревает веселое развлечение. Долго он не задержался.

— Пошли, — “калитчик” покорно щелкнул замком. — Пахан ждет, — делая жутко серьезный вид, он бросил по дороге.

Мы зашли в следующую локалку, и вот тут, зайдя в очередной барак, я действительно удивился. Он был ненамного меньше половины перегорожен. На веревке под потолком плотной стеной до пола висели одеяла. “Странный занавес”, — подумал я. Мы с новым приятелем зашли в прореху. Моим глазам предстали три кровати, сдвинутые вместе.

Получалось довольно таки шикарное ложе. На них вместо сеток лежал большой деревянный щит. Стены были обклеены цветными плакатами, из магнитофона тихо лилась ненавязчивая музыка. На кроватях сидел человек достаточно пожилого возраста. У него на лице было очень серьезное выражение, которое он старался сделать еще серьезнее.

— Садись, братуха, — сказал он мне, указывая на место возле себя — Понимаешь, — добавил он, — я давно хочу свалить на свободу. Вот только такого, как ты, подходящего, не было. Рассказывай, — он хлопнул рукой по колену.

— А ты точно пахан? — серьезно спросил я.

— Гуня, подтверди, — он обратился к моему новому знакомому.

— Еще бы, век свободы не видать, — замахал тот руками. Комедия была невероятная.

— Ну тогда ты его выгони. А то очень серьезный разговор.

— Уйди, Гунька! - Ну? — снова спросил он, когда тот вышел. Ему не терпелось повалять дурака. Я понимаю, конечно, было скучно.

— Как тебя зовут? — без перехода спросил я.

— А что? — удивился он.

— А то, — ответил я, присев рядом, — что устал я от этих дебилов. Надо же было хоть как то попасть к нормальному человеку. Что ж, мне от скуки подыхать на этой этапке?

И так уже замучился.

Я понял, что рассмешил его даже больше, чем хотел. Он хохотал, как ребенок. Лупя руками по кровати, которая гудела на весь барак.

— Саня, — протянул он мне руку, насмеявшись вдоволь.

— Сергей, — ответил я.

— Ну ты, братишка, и даешь! Эй, Гунька, — заорал он. Гунька влетел с серьезным лицом, готовый выполнить любое приказание. Саня увесисто хлопнул его ладонью по шее, от чего тот аж согнулся.

— Ах ты, рожа, — сказал он — Ты что, нормального человека увидеть не можешь, тупица?!

— Батя, батя, — завизжал тот. — Да я.

— Пошел вон!

И Гунька вылетел стрелой.

— Что за кадр? — спросил я, кивнул в его сторону.

— Да, — Саня махнул рукой, — шерсть поганая.

— Это как? — не понял я.

— Да это петушня, лезущая в блатоту, — объяснил мой новый знакомый.

— Да, — протянул я, — очень понятно.

— Ничего, — ответил мой новый друг. — Я вижу, что тебе это не нужно. Тем более, у меня будет теперь возможность поговорить на нормальном языке. Ну что. Серый, как там на воле? — тоскливо вздохнул он — Расскажи Я ведь тут двенадцать лет чаи гоняю.

Интересного было много. Приходили старые ЗеКа.

— Сколько же тебе до воли? — спрашивали они — Да вот, три года осталось, — опуская глаза, говорил я Удивлялись, смотрели как на диковинку. Ведь у них было восемь, девять, десять, пятнадцать. Они просили, чтоб я рассказывал.

— Да что рассказывать. Бросил я своему врагу бомбу в окно. Да он, зараза, вышел в это время из комнаты.

Не говорить же им, что сижу вообще ни за что. Кто поверит? Многих встречал. Три тысячи человек на крошечном пятачке. Очень повезло мне с этим Саней. Прожил я легкую жизнь На работу не ходил, менты не трогали, действительно повезло. От голода не умирал.

Попробуйте прожить с утра — тарелка каши без жира, кусок хлеба, днем — вода с капустой и опять пустая каша, с чаем без сахара, едва желтого цвета. А вечером — кусок гнилой селедки и вообще непонятная баланда. Хлеб мокрый, спецвыпечка, и очень много тмина.

Тмин — это прекрасное лекарство, вот только есть этот хлеб почти никто не мог. А бросают его туда, видно, для того, чтобы не гнил.

На кухне, оказывается, много чего было. И даже мясо. Все это продавалось с черного хода. Из “амбразур” столовой выходила только мерзкая еда. Почему “амбразуры”? Потому что ЗеКа бросались с тарелками на них грудью. Им, наверное, тоже было некуда деваться, как и Саше Матросову. “Амбразуры” были с решками, за которыми стояли с толстыми мордами повара из тех же ЗеКа. Они любили плескать кипятком через эти решки на голодных, толкающихся людей. От такой пищи падали даже здоровенные мужики. Холод и голод их делал похожими на дворовых собак. Забыл покормить хозяин — вот и упал непородистый паршивый пес. Они не умели “крутиться”, “шустрить”, “вышивать” и “сдавать”. А если и умели, то не хотели, потому что дома ждали семьи, измученные жены, дети. Они верили в досрочное освобождение и паха ли как проклятые, падая от слабости. А если нарушение, то какие льготы!

Ну вот, хотел быстро закончить про зону, а как? Ну, не о том я пишу. Было... Было всякого очень много. Когда мне оставался до конца год, вызвал начальник режимной части в “Белый Дом” — так называлось административное здание — и, улыбаясь, протянул какую-то бумажку с мудреными словами. Я даже и не читал.

— Не выпендривайся, Михалыч, объясни, — попросил я.

Он подхалимно сощурился и пропел тенором. Зоновские менты так и не поняли, почему я не умирал на оцинковке возле той страшной ванны, которая была даже без ограждения. В нее опускали калориферы и вынимали уже оцинкованные. Сколькие там остались без ног? Они ползали по зоне, стирая свои кулаки о спрессованную землю.

Страшные у них были кулаки — мозолистые, больше, чем их собственные головы. А сколько там было всяких страшных работ, черных и грязных! Я думаю, об этом написал кто-нибудь другой.

Могу еще сказать, что особой пошлости и извращений на зоне не было, как пишут в книгах. Потому что не было и сил. Хвала усиленному режиму! Как многих он исправил, сделав добрыми и осознавшими. Ох, и злобу же они принесут с собой на свободу!

А педерасты, которых не пускают даже в баню? Они моются, вымывая свое “фуфло”, которое пользуют все кому не лень, и зимой и летом за бараком. Потому что другие ЗеКа не терпят грязных.

Но я не о том. Не понял меня Михалыч, и черт с ним.

— Слушай, — заискивающе сказал он. — Пускать прощаться с друзьями не положено. А вдруг чего намутил. Возьмут и замочат.

Он был трясущимся, красноносым алкоголиком, без глаз, с мутными узкими щелочками.

— Михалыч, ты сошел с ума. Глянь, во что я одет.

— Не волнуйся, брат, — хихикнул он. — Только вот девочкам из бухгалтерии на конфеты дать надо.

Мне выдали двести с мелочью. Блатные сделали так, что закрывали наряды, будто я работал. Я их швырнул Михалычу на стол. Грязные деньги. За что он дал мне потасканные штаны, черную рубашку и кроссовки.

Моя удивительная жена в Украинском Президиуме каким-то чудом добилась помилования, и мне добрая Советская власть скосила аж целый год. И вот я, осчастливленный, ни с кем не прощаясь, был вышвырнут без денег, без никого рядом, на свободу. Даже жена еще не знала, будет помилование или нет, поэтому никто не ждал.

Два свидания давали ЗеКа в год, а жена приезжала почти каждый месяц. Работая на заводе, чтобы хватило денег привезти мне да ментам заплатить за свидание. На заводе работала грузчиками группа женщин. Они с одного конца цеха в другой катали руками сразу по пять-шесть колес для “Жигулей”. Там среди них не выдерживал ни один мужик, поэтому работали только женщины. Катали и колеса от “Белаза”. Иногда не удерживали равновесия женские руки. Падало колесо, и женщина, надрываясь и рыдая, тянула его своими слабыми руками вверх, чтобы катить дальше. Какие у них были причины так работать?..

А свадьба? Свадьба у нас была на зоне. Татьяна начала натягивать обручальное кольцо на распухшую от чьей-то морды руку, потом зарыдала, а я сказал: “Милая, мне ведь все равно его нельзя здесь носить”. Расписывающие нас дружно рассмеялись. Может, это и было смешно.

Нас действительно здорово исправляли. Жена до сих пор вспыхивает ненавистью при виде мента, я же боюсь, истерически боюсь, что когда-нибудь не выдержу и вцеплюсь ему в глотку так, что лопнет кадык. После ненадетого кольца она прождала целый день. Если роспись, то должно быть свидание. И целый день десять женщин ждали, зная, что комната только одна. Как мудро нас исправляли!

Выйдя на трассу и махнув рукой, я сразу удачно тормознул старый “москвич”.

— А-а, — понимающе протянул мужичок за рулем. — В город, конечно?

— В город, — подтвердил я. — Поехали.

В дороге немного поговорили, а потом счастливый бывший ЗеКа заснул тяжелым дерганым сном.

Жена моя, ты встретила меня уже совсем седой, а я все не седею и не седею. Стыдно.

Но может быть, оттого, что никогда не забываю о Школе, о знаниях и, что бы ни было” каждый день стараюсь делать упражнения, которые подарил Учитель.

А вообще у тебя судьба ждущей женщины, которая не знает, что с ним, с любимым и сумасшедшим. Как же нужно любить, чтобы терпеть! А я делаю свои упражнения и буду делать их всегда. Потому что жду своего ученика, того, который возьмет половину моего тяжкого груза. Мне сразу станет намного легче. Но встретить его нужно во всеоружии, не седым и разваленным, а сильным и молодым!

Женщина живет любовью, мужчина — любовью и идеей. И как часто иногда идея стоит впереди любви! Но женщина, если она живет любовью, настоящей и неподдельной, никогда не упрекнет любимого. Но как часто мы ошибаемся и из своих любимых пытаемся сделать учеников! И эта ошибка выливается в страшную беду. Беду, которую исправить практически невозможно.

Женщина, которая любит вас, никогда не будет вашим учеником, потому что Господь не дал ни ей, ни вам этого права.

Женщина, которая любит, — это частица вашей жизни.

Ученик — продолжение вас в Знаниях. И вот он приходит. Как объяснить ему, что все убито в нас и в тех, кто вырастил его?

Мы христиане, и, как говорил Великий Учитель, нам не нужны традиции, а нужны знания Многие спорят об этом, но традиции выходят из знаний, а их пока у нас нет. Отняли Христа, а с Ним рождается вера в Него, разливается по нашей крови с молоком матери.

Сколько поколений жило без Него!.. А сейчас вдруг “взял и уверовал”! Как же так получилось? Говорят — “пробило!” Может ли такое быть? Что знают о Христе те, которых пробило? Юное христианство рассчитано на то, чтобы с него начинали жить, чтобы в колыбели, открывая глаза, мы видели и чтили лик с иконы. В нашей стране это уничтожили.

И поэтому знания древних предлагают вернуться к Вере, но более сложным путем. Мы сами его избрали, когда разрушили и Веру, и Храм, в котором Она живет. Избрали сложный путь через знания, логику и незыблемые законы космоса с непоколебимыми доказательствами формулами. Только они могут нас снова вывести к прекрасной Вере, ибо на Ней держится Океан Любви на хрупкой и любящей нас планете. Но далеко не каждому это будет дано. И кому не дано, тот попадет в свой личный Апокалипсис.

Я буду дышать, делать упражнения, верить для того, чтобы мое разбитое тело, которое не пощадили ни Советская власть, ни лагеря, ни войны, как можно дольше хранило в себе мозг. Верю, что он понадобится людям. Я верю в юные головы и сердца.

Жена долго плакала и обнимала. Плакала снова, вливая в меня удивительную мощную жизненную силу. Умела она помогать останавливаться в моменты отчаяния, чтобы оно не заполняло доверху. Откуда была эта сила в маленькой седой девятнадцатилетней женщине?

Она рассказала все: как было нелегко, какой у нас интересный Президиум Верховного Совета и так далее... Но впереди жизнь, и ее нужно было жить.

Куда идти работать? Снова проблема! Да и что я мог? Боевое искусство? Над ним все смеялись, особенно над словом “искусство”. И тогда я снова в тайне начал лечить, чтобы не умереть с голода. А что я умел? Ничего! Обычный паразит на теле здорового общества.

Лечить права не было. Я нигде не учился, так считалось. Вернее, не было бумажки, которую выдают отупевшие, безграмотные “учителя”. Я не просидел ни одной пары, не протер ни одних штанов, я протирал и рвал кожу, но кому до этого было дело?!

Ах, Учитель! Ну почему же ты не выдал мне хотя бы какой-нибудь бумаги! Да и кто бы в нее поверил? Впрочем, как и в тебя? Ни тебя, ни меня тогда просто не существовало.

Поэтому ходил я по квартирам, таскаясь по протеже знакомых с одного конца города в другой. И, как всегда, меня благодарили то чаш кой чая, то бутылкой самогона. Но бывало — и деньгами. Вот так мы выживали. Только голодали часто.

Учитель, если бы тебя не было вообще, что бы было со мной? Может, хорошо? А может, и нет? Так иногда думал в отчаянии.

Учитель, я очень счастлив, молюсь за тебя и буду молиться до конца жизни. И если можно будет молиться потом — то буду молиться!

Жизнь, скитания по квартирам научили видеть и понимать людей. Я пропускал их сквозь Школу, я сравнивал их с Учителем, но я жил и очень боялся. Так вот, виляя из стороны в сторону, дождался несчастный продолжатель Школы Золотого Времени, когда боевые искусства вылезли из глубокого подполья и, сощурив глаза от яркого солнца, огляделись вокруг. Эти глаза верили в хорошее, но, увы, его не увидели.

Прошло несколько лет. И действительно расконспирировались тайные квартиры, сырые подвалы. Что же увидели выходцы из них? Деньги, деньги и еще раз деньги. Кто был богаче, тот был мастером большей силы, да еще и с внутренней энергией. Оказывается, внут ренняя энергия определяется количеством денег: чем больше их, тем сильнее ты мастер.

Если есть целая коробка из-под туфель, у тебя шестая степень мастерства, ты очень сильный. А если есть целая сумка, то ты почти дедушка Ням.

Да, Учитель, я не сомневаюсь, что ты знал обо всем, но счастье, что ты не видел этого! Один раз я, наивный, даже попытался сунуться в недавно образовавшуюся организацию под чудесным названием “Академия у-шу”. Сколько отвратительной чуши я там услышал и увидел! Первое, что мне заявили: я выдумщик. Толстый и наглый комсомолец даже предложил мне писать сказки.

— Если хочешь заниматься, то мы тебя можем устроить за недорого, — объявил мне комсомольский деятель.

— А то смотри: он тренировать лезет, в начальство сразу, — поддакнул другой.

“Ничего себе начальник! — подумал я. — Это они о тренере так! О человеке, который пашет, как лошадь, отдавая все силы!” Но это были мои наивные заблуждения. Потом набежали другие специалисты и начали забрасывать меня какими-то китайскими терминами с очень украинским акцентом. А я, болван, объяснял и объяснял, наивно веря, что, может, меня поймут или хотя бы выслушают, но терминов этих я не знал, да и кто их знал?

Они придумали свой тайный язык — хамства и невежества. Деятели потешались уже в открытую. А потом буквально приказали показать несколько движений. Я спокойным тоном объяснил, что покажу — но в спарринге. Мог, конечно, и просто показать, но уж очень они были отвратительные — в идеальных костюмчиках, галстуках, с комсомольскими значками.

— Вот вы, — я обратился к одному из них. — У вас китайская Школа? Давайте поработаем прямо здесь. — И все-таки чувствовали они меня.

— Но, во-первых, — важно сказал деятель, задрожав от страха, — ты еще слишком молод, — хотя я был явно старше его, — а во-вторых, я могу покалечить тебя, дружок, — назвал он меня зачем-то собачьим именем.

А глаза были полны страха, который никак не удавалось скрыть.

— Да и вообще, — продолжал он, — мой учитель запретил выходить на поединки.

Он удачно нашелся и поэтому стал еще в два раза величественней и надутей.

“Эх, — подумал я, — хотелось бы глянуть на учителя, который запрещает отстаивать честь школы!” — Ну, да, — подтвердил я, — понятно. Это чтоб секреты не выдавать!

— Ну конечно же! — важно протянул комсомолец, надувшись еще больше.

— Ну-ну, —понимающе кивнул я, потом не выдержал и похлопал красавца по толстой морде, посоветовав не лопнуть.

— Это отчего? — поразился он.

— От секретов, — ответил я и вышел за дверь.

Вот такая была первая встреча с украинскими “мастерами” боевого искусства. Ох, Учитель, зачем ты не выдал мне справку! Не буду плакаться и объяснять, как я несколько лет шарахался от всех и от всего. Община многое мне дала, но и много отняла. Но я пытался выжить, потому что мой добрый Учитель сказал: “Ты вернешься, конечно, вернешься”.

Порою было отчаяние: куда я вернусь? Казалось, что вернуться могу лишь в тюрьму.

Иногда приходил спасительный сон, нервный, дерганый, с ударами по щекам тому, кто волновался за меня, порою — пинком ноги. В этих снах я метался, как щука, пойманная на блесну, которую тянут туда, где ей совсем не хочется быть. Вот я и жил там, где жить невозможно, и рвался туда, куда меня не пускали те, с которыми я жить не хотел. Они презирали меня, но и не отпускали от себя. У меня был НАДЗОР. Жена хотела продолжение меня, я хотел тоже, но что мог дать маленьким искренним глазам? Какую игрушку мог я положить в розовые ладошки? Мне было страшно.

ГЛАВА Поверьте, все же иногда бывают чудеса, даже в нашей беспросветной жизни вспыхивают они яркими звездами.

И вот он вспыхнул. Мастер — красивый, русоволосый, с такой же бородой, стройный, с великолепными сухожилиями и мягкой походкой молодого тигра. Он ходил так, как будто все, весь мир, принадлежит только ему, смотрел нежно, обволакивая своими синими глазами: дома, тротуары, каштаны и серебристые тополя. Женщины, дети и старики, глядя на него, влюблялись без памяти. Мужчины боялись.

Я завел себе еще одну овчарку. Насчет собак всегда был строг и поэтому выбрал самую лучшую.

Ох, уж этот дедушка Павлов! Я просил свою добрую черную овчарку, которую назвал в честь того, оставшегося в лесу.

— Конфурик, позови Таньку!

И он шел на кухню, тянул ее за то, что на ней было: то ли халат, то ли спортивные брюки, бездумно, по-глупому, по собачьи (рефлекторно, как утверждал умный дедушка Павлов), отрывая куски. Интересно, какой же это был рефлекс? Она кричала, лупила его ладошками по здоровенной черной башке. А он мотал ее из стороны в сторону и тащил.

— Бессовестный, — слышал я из кухни, — ты опять порвал мне колготы!

А он, негодяй, довольно урча, тянул ее ко мне — мой вечный, мой любимый Конфурик! Память о тебе идет из покрытых ряской прудов в большом зеленом лесу. Так и не понял я, какими же рефлексами мы общались и можно ли ими общаться. Но память о тебе спасла меня в этой жизни. Ты привел меня к самому главному — спасению, подарив настоящее кунг-фу.

Я вышел с ним прогуляться теплой ночью. Пес был гордым, как всегда. Он знал, что красив и силен. Высоко поднятая голова, длинная шея, широко расправленная грудь.

— Ко мне, Конфурик! — грозно крикнул я, когда он попытался перебежать на другую сторону дороги. Вдруг из темноты вынырнул стройный черноволосый юноша и дерзко схватил меня за плечо.

— Почему “Конфурик”? — спросил он и сразу по-детски завизжал на его крепкой руке повисла черная башка моей собаки. Я обиделся на пса. Молодой человек схватил меня беззлобно, у него были крепкие руки, руки кунгфуиста, но эти руки Конфурик ощутил сразу и поэтому вмешался.

— Что ж ты делаешь, зараза! — я крутнул пса за ухо, он, обидевшись, перепрыгнул лавку и побежал к ближайшему скверу.

— “Конфурик” потому, — сказал я парню, который зажал свою травмированную руку ладонью, — что я очень люблю кунг фу.

— Я тоже, — кисло улыбаясь, сказал он — Успокойся, — в свою очередь сказал я. — Ночь черная, и он черный. Все нормально. Ты не успел, потому что очень молод.

— Да просто уровня не хватает, — протянул парень. — А вообще он молодец! Не укусил, а ударил. Даже крови нет.

— Но если не хватает уровня, давай научу! Парень мне поверил и сразу перешел на “вы”.

— Знаете, — прошептал он — У меня есть настоящий учитель. А я, я просто дрянь!

Учитель дает все свои знания, свою боль. Он говорит учись, слабым быть очень плохо. И знаете, ведь слабость — это слабость духа, из духа, а не из временного ада нашего тела состоит человек!

Ну, тут я удивился. По тем временам да такие разумные речи! Еще и такой молодой!

Мне почудилось, что я сплю. Говорил он как молодой, но чертовски правильно, так правильно, что морды комсомольцев замелькали перед глазами. Я засмеялся, а он лихорадочно продолжал. Прямо воспламенился!

— Поймите, мы с вами никогда не попадем в ад. Ада не существует. Просто когда наше жаждущее удовольствия тело уйдет, растворится, будет очень больно за совершенные ошибки, за ошибки прошлого, Душа, наш дух, то есть мы, будет сильно страдать. Это и есть ад. Как много тело забирает у нас!

Его голова с короткой стрижкой дернулась — Я ненавижу себя порой! Но как бороться?! Все это было смешно до слез. Я взял его руками за оттопыренные уши и прижал к плечу. Пацан был выше меня на целую голову.

— Ошибки прошлого ранят в самое сердце! — прошептал я ему в ухо.

— Кто вы? — выдохнул он.

— Да пошел ты... Кто твой учитель?

— Я привезу его. Далеко? — спросил он.

— Жутко. Через улицу!

— Когда?

— Сейчас ночь. Завтра будет утро. Значит, утром. Получится? - испугавшись, спросил я —Да.

— Ну что ж, завтра утром!

— Когда?

Его глаза засветились такой радостью и надеждой, что у меня закружилась голова.

Этого не ощущал я давно.

— Утром, понимаешь, мальчик, утром. Утро — это тогда, когда солнце выходит из за черной линии и освещает все то, в чем мы живем. Утро — это то, что дает нам надежду. И каждый нормальный человек всегда немного боится, что оно может не наступить. А я каждое утро не могу понять, почему же оно наступило. Ведь мы не заслужили его. Приходите утром.

Может, ты думаешь, что я не буду ждать? Или думаешь я буду спать?

— Я приду, — прохрипел парень — Приду, — повторил он, опустившись на колено, соблюдая этикет, созданный мудрецами много тысяч лет назад. Потом крутнул подбежавшего Конфурика за нос и растворился в темноте.

Я стоял, обалдевший “Куда же он приведет своего учителя? Он так к нему ломанулся, что забыл об этом спросить!” Я решил немного постоять. Минут через пятнадцать послышалось тяжелое дыхание Под чьими то сильными ногами грохотал асфальт. Мой пес не насторожился, а только удивленно ждал.

— Вы не ушли? — вынырнув на свет, еле дышал лопоухий.

—Вон, смотри! —Я показал свое светящееся окно. Оно выплескивало свой мертвый свет на корявый мокрый асфальт, который недавно положили на такую же мокрую землю, и он, растрескавшись, напоминал пустыню, пострадавшую от засухи. Пустыня в центре города.

Я всегда плохо спал. Но в эту ночь, конечно же, не сомкнул глаз. Курил без остановки самые крепкие сигареты. Были такие — “Памир”. Памир, Крыша Мира!

Интересно, кто же курит на Памире эти страшные сигареты? Может, там растет табак?

Памир — это чистый горный воздух. Тогда я еще не был в горах, но на сто процентов был уверен, что горный воздух не такой.

Примерно так рассуждая, досидел до утра. В Общине курение не поощряли, но и не запрещали. Хотя курили табак, который выращивали. Конечно, он был не такой страшный, как остальные сигареты. Плохому научиться легко. Но именно “Памир” без ароматизации крепостью напоминал об Общине.

Утро было чудесное, потому что в шесть мои открытые двери мягко толкнул русоволосый и бородатый. Так же мягко войдя, он улыбнулся и совершенно бесшумно сел на предложенное место. В нем почувствовалась незнакомая, но мощная Школа!

Жил я тогда, как и сейчас, в однокомнатной квартире, перехитрив всех. На сорок сантиметров по периметру стен сделал столы с дверцами, на стены повесил коллекции бабочек, в которых разбирался, завел себе змей и даже сильного крупного варана из Китая.

Он жил в подвешенном на стене террариуме, большом и удобном. Только появлялись у меня деньги от богатых больных, я сразу покупал то, что было близко к природному движению.

Конечно, можно упрекнуть за то, что я мучил братьев своих меньших, но все же у меня им было гораздо лучше. Да, я виноват, что австралийских лягушек, которых купил у одного, китайского варана, которого забрал у другого, южноамериканских улиток и змей и все остальное не смог выпустить на родине. Как бы я довез их туда? Так и живем до сих пор с этим добрым пучеглазым контрабандным товаром — они, я и жена.

Утро неумолимо. Кто остановит его, когда оно желает быть?

Он сел на мой пол, застеленный татами, с удивлением посмотрел на коллекции, ящики с бабочками и висящие на стенах террариумы. Сколько связано у меня с этими стенами! Веселые строители сдали дом со стенами, в которые не вбивались никакие гвозди.

Стены даже нельзя было просверлить. Кто-то из друзей притащил мне ящик дюбелей. Кле пал я их своим большим молотком, оставшимся по наследству от дедушки. Удивлялся, потому что слышал, кроме специального молотка, похожего на пистолет, заряженного капсюлями, дюбеля не вбиваются никак. Делюсь, я нашел способ: “бах!” —и по шляпку!

Плохо “бах!” — согнул. Ну, а уж если очень плохо, дюбель с кошмарным звоном срывался, ударялся в противоположную стену или в потолок, настойчиво пытаясь воткнуться мне в голову. Я был молод. “Карма!” — говорил я себе. Фиг вам, фиг... Карма? А кто ее делает?

Для кого она? Ох эта карма! Спасибо дюбелям... Пожалели они меня, вместе с кармой, не воткнулись в мою дурную голову!

Он снова улыбнулся и своими требовательными глазами вгляделся в мои. “Ну-ну, — подумал я, — смотри. Ты увидишь, что хочешь”.

В его глазах я почувствовал любовь, ту любовь, которая выражается в ощущении и понимании духа, в невысказанных страданиях, в невыплеснутых чувствах и знании. Все это понимают только те, кому нужно, а нужно тому, кому дано. Его слова были великолепны:

— Чем вы занимаетесь? — спросил он. Ни имени, ни “здравствуйте!” Было понятно, что от всего этого он устал.

— Я иду по Школе и пытаюсь понять то, что окружает меня.

— На чем все это основывается?

— То есть? — нахально спросил я.

— Через какой символ идет это?

— Через символ движения, понимания жесткости — во имя мягкого. Через символ понимания мягкости —во имя жесткости, и смешения того и другого. Разве не из этого состоит окружающее?

То ли от отчаяния, то ли от безнадежности я обнаглел окончательно, переходя на какой-то школьный, но полусофизм.

— Вы занимаетесь кунг фу? — сжались его губы.

— Да, я пытаюсь делать движения в мире хаоса, чтобы понять его.

— Да, хаос — это высшая гармония, — он усмехнулся.

— Так, может, сделаем несколько движений? — с надеждой спросил я.

—Конечно, если вы не боитесь за свои прекрасные террариумы.

— А разве мало места?

— Более чем достаточно!

Учитель, это один из тех технических моментов, когда мне очень жаль, что ты не видел. Мы дрались по высшему классу! Понимали, что разбить нос или пах — это просто.

Мы ведь не были врачами и поэтому любили друг друга, безжалостно пинаясь всеми частями тела и так, и этак, как только могли. Потом, часа через полтора, одновременно рассмеявшись, мокрые и счастливые, успокоились. Да, он был неплох...

— Откуда ж ты такой? — улыбаясь, спросил мастер.

— А как тебя зовут?

— Игорь, — ответил он.

Как хорошо, Учитель, что ты нас не видел потом. Мы напились, как свиньи. Пусть и нельзя это понять, но, наверное, как-нибудь можно оправдать.

Несовместимое не только нужно совмещать, хотя это возможно, несовместимое нужно понять. Крайность — удел сумасшедшего. Мы живем в обществе и потребляем созданное им. И если общество говорит на кого-то, что это дурак, то он дурак действительно.

Поэтому, если не дурак, он создает втайне от общества и пытается не спеша, аккуратно отдать созданное тому, кому это нужно. Это называется оккультизм.

Нельзя увидеть того, чего нет. Но бывает, если увидел, не говори никому. Другие не видят — значит, этого нет. Нельзя увидеть то, чего нет. Можно увидеть то, чего не хотят другие. Вот так получаются сумасшедшие. От этого не уйти. И бросаются они из угла в угол в смирительной комнате на мягкие стены, все равно разбивая свои больные, натруженные, “видящие” головы. Судьба иногда одаривает их качествами “видения”, но кто их понимает?

И бьются они о твердые или мягкие стены. Может, наоборот, может, к слишком добрым людям приходит истина, которую ненавидят другие.

ВЫПИСКА ИЗ УЧЕБНИКА ПО ПСИХИАТРИИ “Вечером была привезена больная. Она плакала, тихо, беззлобно протягивая ко всем руки.

— Люди, люди! — причитала она. — Не делайте плохого... Не обижайте ближних своих. Люди, люди! — умоляла она. — Нужно понять детей. Не вы даны им, а они вам.

Зачем же вы так жестоки?

Больную укололи успокоительным. Утром лечащий врач спросил:

— Как вы попали к нам? Она молчала.

— Так как же вы попали к нам?

— Через дверь, — жалобно глядя, произнесла больная”. Диагноз — маниакально депрессивный психоз”.

Но разве не через дверь пришла она? Разве через окна тащили эту больную, несчастную, “видящую” женщину, отягощенную внезапным и непонятным знанием? Через дверь внесли ее те, кто были слишком разумны.

Мой новый друг Игорь оказался удивительным человеком, у которого хватило сил не попасть в сумасшедший дом. И для того чтобы понять, кто он, необходимо немного погрузиться в прошлое.

Китай — страна чудес. Чудеса на каждом шагу. Все о них знают, и поэтому не буду перечислять подробности, а скажу о главном. Китай — он самый древний, начало начал. Из него вышло все, а значит — самое прекрасное и самое безумное, что только есть на Земле.

Все ценности и все извращения человечеству дал именно он. И, как все самое древнее, он давно начал отживать, дряхлеть и разрушаться. Как у очень дряхлого старца, в мозгу иногда вспыхивает память об истинном и прекрасном. Эта память пробирается сквозь затуманенный разум, сквозь болезни и немощный организм. Особенно когда заводятся страшные разрушающие опухоли. Последнее, что добило окончательно древность. Великая зараза, память о ней не умрет никогда: — Мао Цзедун.

Нельзя упрекать великих мастеров Дао, которые отреагировали на культурную революцию по-своему. Они не боролись. А может быть, так и надо? Может быть, эта борьба была бессмысленной? Путь не-деяния — это великий Путь, если он неизвращенный. Нам сложно понять традиции и само Дао. Но кто будет спорить с великими Учителями? А сколько их погибло из-за Мао и орущей толпы хунвэйбинов? С трудом можно поверить, что не боролись племена уйгуров, дунган, да и сколько там еще этих воинственных племен!

Но, оказывается, по какому-то закону Космоса все это удивительное сокровище в виде знаний и Учителей, которые их несли, вновь расцвело, тайно, на территории нашего родного СССР. Не буду долго рассказывать, как голодные, едва идущие беженцы появлялись на Дальнем Востоке. Но многие, наверное, помнят, как в какую-нибудь приграничную воинскую часть попадали старики с трясущимися руками. Они прекращали страшные эпидемии дизентерии и других болезней, заваривая несколько крошечных пучков травы на огромные солдатские котлы. Кого гнали обратно, кого оставляли при части, а кто и сам исче зал неизвестно куда. Вот такая она была — культурная революция, обокравшая Китай с ног до головы.

Находка. Город ветров и кораблей, алкоголиков и бандитов.

Тысяча девятьсот пятидесятый год. Официальные кабаки в порту и тайные портовые притоны. Прокуренный бардак, орущие пьяные морды. Драки, поножовщина. Девочки, пришедшие добровольно и затянутые силой. Поножовщина идет вовсю. Здоровенные портовые мужики крошат зубы кулаками, размахивают ножами, дерутся за тоненькую молоденькую девушку, испуганно стоящую в углу на заплеванном, забросанном окурками полу. Она дрожит, прижавшись к грязной стене. Вся эта бойня идет за нее, кто первый будет обладать ею, кто растерзает эту девочку. Ее лицо искажено страхом, но если присмотреться, то можно разобрать красивейшую китаянку. Наверное, такими были наложницы древних императоров.

По грязным и кривым портовым улочкам, прикрыв глаза, идет худой, сгорбленный годами длиннобородый старик. Он идет как слепой, но идет уверенно, почти не разбирая дороги.

Драка внезапно прекратилась. Китаянка шагнула от стены, протянув руку.

— Отец, тебя долго не было. Я испугалась, —уже спокойно произнесла она.

На пороге стоял выпрямившийся старик. Его глаза открылись, оглядывая остолбеневшую толпу.

— Красота —это дар демонов! —по-русски произнес он. — Я стар, — продолжал старик. — Это место далеко от нашего дома. А красота — это дар демонов, — старик устало прикрыл глаза. — Сядьте, — повелительно произнес он. Никто даже не пытался спорить.

Это была жуткая сила.

То ли пришло время нам постигать мудрость древних, то ли какая-то часть благодарности за то, что страшная страна приютила мудрость. То ли этого хотел Космос, не знаю, но с грязного кабака началась история кунг-фу в нашей стране. Мне иногда кажется, что для многих людей это было истинное спасение. А если это спасение дал Фу Шин, Великий Учитель тайной секты Шаолиньского монастыря, неизвестно почему ушедший из Китая, — его, конечно, сберегли бы. Но он почему-то ушел...

Конечно, Фу Шин не был очень щедр, и можно себе представить, сколько мальчиков, парней и мужчин прошло через него. Он выбирал и выбирал. А люди объединялись, принимая мудрость древних, развивая свои собственные традиции, пропуская их через ту же мудрость, ведь в настоящей мудрости рождаются традиции. После этого во многих городах России появились тайные общества, несущие в себе целостность мысли и движения. Может быть, я преувеличиваю, но уверен, что лучших спортсменов и лучших врачей в нашей стране дало именно это великое движение кунг-фу. Но без извращений ничего не бывает. И поэтому власти преследовали, как могли, уничтожали, загоняли в лаге ря. И разросшееся, уже ставшее огромным движение потихонечку уменьшалось, уходя все глубже и глубже в подполье. Но остались в нашей стране мастера, легенды о которых доходили и до Китая, и до Вьетнама, и даже до Лаоса с Таиландом.

Вот так, более сорока лет назад великая мудрость тоненьким ручейком пролилась из древнего Востока и разлилась в тайное море по нашей бескрайней стране. И это море сейчас начало потихоньку проступать на поверхность. Об этом можно говорить бесконечно, можно писать книги с тысячами глав. Китайские мастера приживались, начинали общаться друг с другом, иметь своих учеников, обмениваться ими, иметь детей, учить и их. И когда Китай понял, что потерял, было поздно. Так истинная мудрость и знания древних получили новую родину.

Я слушал Игоря и не верил своим ушам. Неужели я не одинок, как собака, в этой стране? Неужели есть люди, которые знают столько, сколько и я, даже больше? Игорь усмехнулся.

— Мой учитель, — сказал он, — это тот, который учился лично у Фу Шина и был одним из лучших и любимых его учеников.

Я чувствовал, что еще немножко, — и у меня будет истерика, держался, как мог, хотелось броситься в объятия этому бородатому сильному человеку, человеку, который буквально спас мою жизнь. “Я не одинок!” —хотелось закричать на весь мир.

Но, переборов себя, я с надеждой спросил:

— А где он? И как можно его увидеть?

— Я завтра еду к нему. Здесь недалеко, километров сто двадцать от города. Хочешь — поехали.

И этим он убил меня наповал!

Я спал почему-то как убитый — первый раз после тюрьмы.

В семь часов утра меня разбудил лопоухий. Чмокнув жену в щеку и одевшись, я выскочил на улицу. Боже мой, там стояли желтые “Жигули”, в них сидел улыбающийся бородатый, и мы покатили в ближайший город на встречу с первым в моей жизни великим украинским мастером кунг-фу. Учеником самого Фу Шина.

По дороге разговаривали без остановки Лопоухий слушал, шевеля изо всех сил ушами Он ехал в первый раз и был счастлив до чертиков. Мне было приятно сознавать, что его Игорь взял за знакомство со мной. Разговаривая в машине, мне вдруг стало особенно больно за свою Школу Что же я расскажу этому мастеру, что покажу? Ведь так мало знаю!

Потом стало стыдно. А на середине пути вообще захотелось выйти из машины. Я поделился этим с Игорем.

—Ну,—усмехнулся он —Терпи. Еще и не такое будет. Сначала ты удачно ступил на Путь, но потом у тебя действительно были тяжелые годы пустоты и одиночества. Терпи, Серый, — посоветовал он — Андреич поймет тебя, поверь мне.

Машина остановилась рядом с Днепром, берег которого полностью зарос кустарником. И, что интересно, в центре зарослей стоял небольшой дом, комнаты на четыре, с разными сарайчиками и небольшими пристройками, а вокруг на берегу изо всех сил росли многоэтажные дома. Мы зашли в заросли, и у меня захватило дух. Я попал на великолепную площадку с тренажерами. Их было много, и некоторые я видел впервые. Площадка была идеально чистая.

— И вот этого. Серый, скоро не будет, снесут дом нашего учителя, построят какую нибудь пятиэтажку. А куда его? Кто знает?

— Давай перекурим? — попросил я.

Мы зашли за площадку. В кустах была небольшая аккуратная лавочка.

— Игорь, мы так с тобой много говорили, а кто он, кем работает? Я совсем забыл, где мы живем.

— Кем работает? Вообще-то во всех цивилизованных странах такие люди как достояние страны получают государственную зарплату, чтобы не было проблем и чтобы со всего мира можно было принимать гостей. Но у нас Ты же знаешь! А работает он в школе учителем физкультуры.

— Ты что! — ахнул я.

— Вот так вот, друг, — усмехнулся мой новый знакомый. Стриженый лопоухий печально кивал головой, слушая нас.

— Ну что, идем? — спросил Игорь.

Я встал, расслабился, потом шумно выдохнул и наконец решился — Пошли!

Comment [3]: Пройдя тренировочную площадку со станками, мимо огромного абрикоса мы подошли к дому, возле которого стоял длинный стол и такие же лавочки, вкопанные в землю.

— Смотри, Серега, — сказал Игорь, — вот за этим столом сидят все, кто может ворваться в нашу загадочную страну. Андреича начали потихоньку признавать ученые, врачи приезжают из разных стран. Но пока еще это тяжело. У него много учеников. Если б не они, то ни ему, ни гостям нечего было бы есть. Разве на зарплату физкультурника прокормишь детей, жену и такую кучу гостей?

— У него еще и дети? — изумился я.

— Да, — подтвердил Игорь. — Целых трое.

— Ну, дает!

— Ну, так мастер!

Игорь подошел к двери и постучал кулаком. Дверь распахнулась, и из нее шагнул крепкий кудрявый мужчина и сжал в объятиях Игоря.

— Ну, здравствуй, бандит! — ласково сказал он.

— Андреич, я тебе подарок привез!

— Да ну! — удивился тот. — Думаю, что не этого лопоухого. Лопоухий засмущался.

— Что за школа? — повернулся ко мне Андреич.

— Корейская, — выпалил я.

— Интересно! Вот чего уж не было давно, так это ее! — Мастер внимательно посмотрел на меня. — И конечно же, не тхэ-квондо. Небось, что-нибудь родовое. Судя по рукам, да?

Я кивнул в ответ головой.

— Школа? — снова спросил он.

— Ссаккиссо.

— Дракон... — задумчиво повторил Андреич. — Так это ж Юнг, Ням! Ничего ж себе подарочек! — потер он ладони. — А ну, пойдем, мальчик! — И он буквально потянул меня на площадку.

В нашей стране люди, относящиеся к кунг-фу, я имею в виду настоящих кунгфуистов, знакомятся так всегда. Они просто невероятно устали от разговоров, от абсурдной философии и человеческой глупости.

— Неплохо! — сказал Андреич. — Но мало. Мало работал с мастерами из рук в руки.

—— Да уж! — кивнул я головой, потирая свои руки. Подвигались мы немного, но у меня было впечатление, что по рукам аккуратно, можно даже сказать, любя, но все же прошлась монтировка.

— Не переживай! — сказал Андреич. — Дам мазь — и к утру ничего не будет.

Руки, медленно пульсируя, превращались в сплошную гематому.

— Слушай, как тебя зовут?

— Сергей, — потирая руки, ответил я.

— Серега, ты ведь дракон, а я тигр. Ты знаешь эту легенду? Когда сразились тигр с драконом, почему никто не победил? Это был единственный бой дракона, где дракон сразился на равных. А вообще-то дракон всех научил: и тигра, и змею, и птицу — да, всех, кто на нашей Земле! Но только тигр обозначился как сила Инь, а дракон — как сила Ян. Ян создал Инь, дракон создал тигра как свою противоположность. Знать эту легенду — это значит знать стихии и законы, по которым они действуют. Учитель рассказывал?

— Нет, — беспомощно пожал я плечами.

— Ну, ничего, расскажет.

— А может, вы? — жалобно попросил я.

—А может, и я, —усмехнулся Андреич. —Ну, а сейчас пошли пить чай. Да, а лопоухого как зовут?

— Саша, — пискнул лопоухий.

— Ну, пошли чай пить, Саша.

Мы зашли в дом.

Там было пусто. Жена и дети были у родственников. Как потом выяснилось, в те моменты, когда Григория Андреевича начинала доставать Советская власть, он своих отправлял подальше. Приходили какие то люди, начиная от участкового и заканчивая непонятными в штатском. Все чего-то нудили, чего-то хотели, разговаривали как-то загадоч но. Но скорее всего, у них была простая задача — завербовать, ведь столько людей вокруг.

Это бывало часто, по несколько раз в год. И каждый раз гости уходили, покачивая, а иногда тряся головой. Им было непонятно, почему невозможно запугать, морально подавить этого на вид простого мужичка, вокруг которого почему-то всегда такая огромная толпа. Посадить, наверное, могли давно. Но, очевидно, чувствовали, что там он будет еще более опасен. Да и толку там от него не будет никакого. Законов Андреич не нарушал, страшного ничего не сотворил, но количество людей вокруг него пугало власти. Не что сейчас беспокоило мастера. В те далекие годы у него в доме произошло удивительное совещание, в котором участвовал и я. Мне начало везти безмерно, наконец-то! Чувствовалось, что жизнь изменилась к лучшему.

Попивая чаек, Игорь наконец-то решился и спросил у Андреича, почему он его так срочно вызвал.

— Дело в том, ребятки, — сказал Григорий Андреич, прихлебывая чай, — что есть тут городок, совсем рядом с нами. И, как вы знаете, на фабрику прибыла большая партия вьетнамцев. Война-то у них кончилась. И кушать стало нечего.

Да, тот период в стране был очень интересным. Многие не понимали, почему появились огромные толпы маленьких узкоглазых людей, которые по двадцать, а то и по тридцать человек бродили из магазина в магазин и скупали все, что могли. Каждый скупал по десятку тазиков, мясорубок, ножниц, мисок — да в общем, всякую мелочь, пугая этим продавцов. Они совершенно не понимали по-русски, были очень говорливы, но говорили шепотом и, тесно прижавшись друг к дружке, ходили, озираясь, по городам.

Очередная ошибка нашей страны, которую она вот так, по-идиотски, бездарно пыталась исправить. Вьетнамцев сперва боялись, потом начали ненавидеть, а потом — просто гонять. И великая древняя страна, страна мудрости и джунглей, бродила по городам, пугаясь больших домов и больших наших людей, став просто “чурками”, как с “любовью” их называли наши соотечественники.

Можно бесконечно рассказывать о подвигах вьетнамского народа, о том, как их никто никогда не мог сломить, о том, что этот маленький народ — самый воинственный народ в мире. Можно рассказывать о войне, она сожгла всю страну, но не поработила ее, о тех уникальных подземных ходах буквально под всем Вьетнамом, благодаря которым партизаны появлялись внезапно. Враги пытали стариков, женщин и детей, но никто не вырвал из них ни слова о подземных ходах. Они молчали, хотя все прекрасно знали, где эти артерии, дающие спасение и ведущие к победе. Две великие страны не смогли уничтожить горящие джунгли. Две страны отступились от них, а потом каждая по-своему замаливала грехи. Наша страна замаливала их особенно оригинально. Вот таким способом.

— Так вот, — продолжал Андреич, — сунулись несчастные каратисты однажды, увидев какого то вьетнамчика, тренирующегося в посадке недалеко от своего общежития. И, если это не сказки, то работает он разводным.

— А как это? — поинтересовался Игорь.

— То-то и оно! Живет он в общежитии, в маленькой комнатенке, но с женой! — Андреич поднял вверх указательный палец. — Уже интересно! С чего бы это — с женой?

Поутру, когда нужно идти на фабрику, высовывает голову из двери и громко кричит в коридор: “На работу!” Собравшись, ему стучат в дверь и говорят, что готовы. Он их отводит на фабрику, а фабрика в пяти метрах. В конце работы забирает.

— Да, хорошая работа — разводной! Мне б такую! — хихикнул Игорь.

— И слушаются, говорят, его — ну прямо как в сказке! — добавил Андреич. — Да, так вот про наших каратистов. Тупоголовые такие! — вздохнул он. — Ничего, кроме как позориться, не умеют.

— Ну, так наглые, у себя дома, — вставил я.

— Пришла толпа, человек десять, и заявила: “Что-то дергаешься ты, чурка, очень.

Давай с каждым по отдельности поработаешь”. Спаррингеры узколобые! А они ж простые, эти вьетнамцы. Да и барьер языковый — ого-го какой! Да и времени, говорит, нету: забирать своих с работы надо. Вот он на свою голову и предложил за счет экономии поработать сразу со всеми.

—Да, Андреич! —протянул Игорь. —Видно, он сильно спешил.

— То-то же! Никого не покалечил. Но катались эти герои, как бублики. В общем, ребята, сейчас придет Гончаренко, он вьетнамский хорошо знает, и мы съездим в общежитие. Больно слухи упорные. Может, что новенькое. Вьетнам — это очень интересно!

— А почему, учитель? — спросил лопоухий.

— А потому, что этой стране некогда расслабляться. И в виде боевого искусства она развивается постоянно. Это не танцы у-шу, Сашок! Это истинное кунг-фу, развивающееся в боевой партизанской обстановке. Вот такие там ребята!

В дверь постучали, Саша вскочил и отворил ее. Я чуть не ахнул. В дверном проеме стоял мужчина лег сорока пяти, небольшого роста и такой же в ширину. Огромная лысая голова. Маленькие звериные глазки сверкали ясным и обжигающим огнем. Здоровенные кулаки мягко свисали по бокам. Они были треугольными и похожими на страшное боевое оружие.

— Приветик! —улыбаясь, но настороженно глядя то на меня, то на Сашу, произнес мужчина.

— Это Шурик! — Андреич кивнул на лопоухого. — А это родовая Корея.

—Да-а... —протянул незнакомый мужчина жуткого вида.

—— Только знакомиться сегодня, Колюня, ты с ним не будешь! Я уже с ним познакомился. Колюня помрачнел.

— Опоздал! — хмыкнул он. — Ну и как?

— Нормально, — кивнул Андреич. — Ну что, едем, Игорь?

— Вперед! — с готовностью ответил тот. — Сейчас только нашему дракону руки смажу.

И еще пять часов в машине. Я начал уставать. Гудели руки. Шурик дремал.

Гончаренко с Андреичем о чем-то тихо беседовали. Мелькали поля, а в голове был полный сумбур. Все казалось сказочным сном. Я попал в удивительный новый круговорот жизни.

Она сжалилась надо мной.

Грязное общежитие. Пять этажей. Кучки перепуганных маленьких узкоглазых людей, быстро-быстро что-то щебечущих друг другу.

Мне нравилось быть с тремя сильными людьми. У них никогда не было проблем ни с большими коллективами, ни с отдельными людьми. Агрессивно настроенные коллективы перед ними сразу рассасывались, прямо-таки растворялись, а отдельные люди были ласковы и понятливы до чрезвычайности. Очередное чудо — непреклонный страж в общежитии, сидящий на входе, после пары слов Гончаренко бросил свой пост и, радостно улыбаясь, как своим любимым родственникам, повел нас в комнату к загадочному вьетнамцу.

Дверь открыла красавица, которая, как нам показалось, вышла прямо из гонконговского фильма. Ее удивительного нежного акцента не передать, но из пухлых губ, я понял, прозвучало:

— Здравствуйте, проходите!

Мы зашли в крохотную комнату, а страж побежал на свой пост. Нет, все-таки комнатой это нельзя было назвать: слишком она напомнила тюремный карцер, в котором, поджав ноги, на полуторной кровати сидел маленький, но невероятно крепкий вьетнамец с невероятно печальным лицом. Было видно, что он очень устал от подобных визитов.

Как потом нам объяснил Ле Гун, лучше б его побили в той посадке или, может, даже убили! Каждый день толпы аборигенов ходили вокруг общежития с воплями: “Учитель!” — усердно кланялись, увидев его то в окне, то в вестибюле. Бедный Ле Гун боялся выходить уже несколько дней, и его бригада, печально щебеча, выходила и приходила сама. Он понимал, что совершил ошибку и за эту ошибку придется как-то отвечать. Мы для него оказались спасением. Потому что Игорь был первым признанным даже комсомольцами и имел удостоверение по боевому искусству на уровне всесоюзного масштаба. Андреич же пока высовываться попросту не хотел. Это была заря боевого искусства нашей страны.

А пока мы всего лишь вошли к Ле Гуну в комнату, и пропустить, что было дальше, просто невозможно. Вьетнамец вскочил с кровати и совсем с не вьетнамской сдержанностью зажестикулировал руками.

— Не массел я, совсема не массел! И не усителя! Блигадила я! Лабоцяя я! Понимаес?

— жалобно взывал он.

Мы молча стояли, строго, без улыбки глядя на Ле Гуна. В будущем — на нашего самого близкого друга и Учителя.

Но сейчас это был измученный, перепуганный вьетнамец. Эту роль он играл великолепно.

— Холосо! Комната сто два тли. Там массел!

Мы кивнули и, ничего не говоря, пошли в сто двадцать третью комнату.

Подойдя к двери, Гончаренко подмигнул нам и зашел один. За дверью через минуту послышались дикие вопли. Она широко распахнулась, и низко кланяющий вьетнамец с круглыми от ужаса глазами что-то по-вьетнамски доказывал Гончаренко, который ржал, как конь. Все вместе мы снова пошли к Ле Гуну.

В комнате у него вьетнамец, рыдая, бил себя кулаками в грудь и трещал без умолку.

На него было жалко смотреть. Ле Гун махнул рукой, и тот растворился. Сев на пол, мы долго слушали, как Гончаренко свободно, без запинки разговаривает с Ле Гуном по-вьетнамски. Я, конечно, ничего не понимал, так же как и Шурик. Было видно, что Андреич и Игорь понимают, но слабовато.

Пришло время немного расшифровать всю эту историю.

Мы прожили в общежитии несколько дней. Этот маленький напряженный вьетнамец пришел в себя, поняв, кто его окружает, он стал для нас тем, кем должен быть. Свою миссию Ле Гун выполнил полностью. И там, в грязном общежитии с потрескавшимися стенами, я узнал тайну кунг-фу.

Разве есть религии на Земле, идущие от Бога, которые говорят: кради, убивай и разрушай? Разве есть религии, которые учат совершать что-нибудь отвратительное? Почему же любовь к Христу разбилась на тысячи любовий? Почему монахи разных орденов часто вынимали из-под сутан и дряхлых хламид кинжалы и кололи друг друга? Почему каждый любит Христа по-своему и понимает его по-своему?

Древний Будда глядел печально на своих воюющих учеников, а они, чтобы отстоять свое понимание Будды, в бою становились разящими змеями, тиграми, драконами, разрывающими друг друга.

В нашей стране если и говорилось об этом, то очень просто: не могут поделить власть и все хотят быть главными. Каждый судит по себе. Ле Гун объяснил это просто и понятно. Конечно, и без стремления к власти быть не могло. Но все же в основе лежало правильное понимание Создателя.

Люди, которые понимали его по-своему, объединялись, создавая течения и школы, и каждый считал, что он понимает лучше. И каждый искренне верил, что может спасти людей, развив свое учение и отдав его людям. Не власть лежала в основе. Какая власть могла быть у нищих, голодных, странствующих по миру монахов францисканцев? Какая власть могла интересовать сбивавших ноги о камни монахов-даосов? Вера и стремление — вот что толкало на эти трудности. И от понимания этого нам тогда в маленьком общежитии стало страшно, но радостно.

Наша огромная страна потеряла все. Несколько поколений не задумывалось ни о чем. А если и задумывались отдельные люди, то их попросту уничтожали. Но рабство, гласит древняя восточная мудрость, — это самое удивительное состояние. Рабство порождает рабов и великих героев. Слишком наивно и глупо поступили с нами. Не могло это длиться долго. Не могла троица патлатых и бородатых так сразу уничтожить великую святую Троицу. Не могла Библия, выйдя из древних великих Гималаев, так просто уйти, уступив место безумным томам Ленина и “Капитала”. Страшны были эти ладанки на груди у детей в виде пятиконечных звезд с непонятным кукольным образом кучерявенького божка.

Рабство перешло в великую силу, порождая уникальных людей, которые, живя в абсолютной темноте, хватались за китайских мастеров, пришедших с Востока.

Мастера сперва удивлялись, а когда понимали, что не экзотика тянет людей, а тянутся они за крошечным глотком знания, и понимали тогда мастера космический смысл “великой” культурной революции, такой страшной и такой необходимой. И только в этой стране должны были возродиться Великие Знания, одряхлевшие на своей родине, не где нибудь, а именно — в нашей стране, изголодавшейся и уставшей. Вот так культурная революция своей волной через Железный Занавес вынесла самое лучшее, что нужно было погибающей стране.

Все это не было секретом для японских, вьетнамских и лаосских мастеров. Их всегда беспокоила огромная земля без семени знания.

Заволновались мастера живых и сильных шкод кунг-фу. Но не могли они попасть в нашу страну, как удалось это китайцам. И только нам, советским людям, иногда становилось смешно, когда видели, как за одно и то же, абсолютно за одни и те же идеи и знания, воюют мастера разных школ. Они были настолько одинаковы, что мы практически не видели различий. Потому что различия заключались в традициях, а знания, которые мы брали, порождали наши собственные традиции. И быть по-другому не могло. Но все же разница в школах есть. Школы тигра, змеи, птицы — это школы подражательные. А мастера всегда стремились к стихиальным.

Наконец пришло время и вьетнамцев. Они, отвоевавшие столько лет, дошли до того, что за десять алюминиевых тазиков с радостью отдавали любую новенькую трофейную машину. В ней риса не сваришь, да и на сожженной земле его не вырастишь.

Вьетнамцам давали общежития, и за жалкие гроши они работали, где только могли.

Вот так и затесался в очередную партию большой вьетнамский мастер кунг-фу. Он был первый, который должен узнать о состоянии кунг-фу в нашей стране, а самое главное — на какой философии оно базируется. Поэтому простился со своим дедом, меч которого покоился во Всевьетнамском музее. Меч старшего учителя Вьетнама, обожествленного при жизни...

Забыл сказать очень важное. Если кому-то хочется назвать это работой вьетнамской разведки, то, пожалуйста. Государство всегда считалось с мастерами кунг-фу и, не боюсь заявить, слушало то, что предлагали они. Так что Ле Гун отправился в СССР отъедаться и разбираться что к чему.

Но ажиотаж его убил наповал. Кунг-фу, каратэ были настолько популярны через книги и кинофильмы, что он уже собирался назад домой. Мы приехали вовремя. А плачущий вьетнамец — это был тот несчастный, на которого Ле Гун спихнул обязанности мастера, и он с утра до вечера рассказывал аборигенам байки. А тут вдруг Гончаренко, да еще по вьетнамски, с коварными вопросами... Заплачешь, конечно!

Прожили в общежитии мы месяц. Я даже на время забыл о жене. Вьетнамец удивлялся нашим знаниям, периодически с уважением кланяясь Андреичу. Тогда мы и поняли крошечную разницу в стремлении передать знания у корейцев, китайцев и вьетнамцев. И чего им ссориться? Вот так в СССР рождалось великое Вселенское кунг-фу, о котором, как после оказалось, мечтал первый патриарх северной тибетской Школы! Школы, из которой вышло все.

Тибет — колыбель знаний, школ и людей. Но до него из маленькой обшарпанной комнаты было далеко. Не зная ничего этого, мы думали и думали, рассуждая, споря, а порой вступая в жесткие дружеские поединки с Ле Гуном, как внутренние, так и внешние.

Я ехал домой. Карман приятно оттягивал диплом, который позволял спокойно работать тренером. Сбылись мечты. Мне нужно было набирать людей и учить их, учить думать, чувствовать, любить, а уж потом махать кулаками. Я не был полностью уверен в себе, но был счастлив. По крайней мере, мы с женой не будем голодать. Диплом был великолепный — от Академии у шу. Я мог людям давать лечебные системы и оздоравливать.

Я не пользовался медицинскими препаратами, а это означало, что, если аккуратно, не высовываясь, лечить, заваривая травы, трогать меня не будут.

Огромный зал. Сто пятьдесят человек. Я оказался лучше, чем умные комсомольцы.

И слава Богу! У больных были больные друзья, у всех дети. Прав был Учитель: бойся выпустить знания, которые накопил;

Они могут разрушить все —тебя и тех, кому помогаешь. Никогда ничего более тяжелого я не делал. Даже не подозревал, что так тяжело.

Самое безобразное, что есть в нашем мире, — это реклама. И я абсолютно убедился:

рекламируют всегда ненужное. Началась новая эра в моей жизни, тягостная и не слишком приятная. Я стал необходим людям —больным, ищущим и страдающим;

все остальные совершенно не замечали ни Школы, ни идей. Но их было мало. Они были “благополучные”, усмешкой реагируя на происходящее.

В те времена страна была больше обеспокоена грядущими переменами, поэтому власти практически махнули рукой на всевозможные течения. Спать приходилось по два три часа в неделю, постоянно ожидая, что все-таки придут люди в штатском и погрузят в “воронок”. Но этого не происходило. Приходили другие, приезжали издалека. И днем, и ночью стучались в квартиру, требуя, умоляя: “Если вы можете помочь, значит, вы должны!” Деньги было брать невозможно, приходилось трудиться. Когда ты что-то можешь, тяжелее всего смотреть в глаза больному, который надеется и просит. Легко ли взять у такого деньги?

Спасибо залу. Он кормил, кормил слабо, но все таки… У Игоря тренировки заканчивались немного раньше. Он приходил ко мне, кланялся залу, тихонько садился рядом с одним и тем же вопросом:

— Ну, как. Серый, тяжело? — Я устало усмехался в ответ.

Без помощи телевидения, газет и каких-либо объявлений больные начали приезжать отовсюду, со всей огромной страны. Я понял, как мало могу. Лечил по принципу ощущений и тех продуктов, которыми люди могли питаться. Но этого было очень мало Большего я не мог, потому что не знал. Начало свободы давало возможность съездить к Учителю. Ехать было необходимо, но больные, появившиеся ученики держали не менее крепко, чем когда то держала тюрьма. Ученики у Ученика! Как это было похоже, слепой ведет слепых! Но им было нужно все это. И я отдавал, как мог. А они брали, как могли.

Приезжающие ко мне верили, что я чудесный лекарь, ждали чуда. Первое разочарование наступало тогда, когда они меня лицезрели — молодого и полного сил, а не трясущегося старика. Потом второе разочарование приходило, когда больные выслушивали, что нужно им делать. Нужно было менять свой образ жизни, долго пить горький отвар трав, питаться по-другому. Многих раздражало это, иные уходили с недовольным видом. Но были и такие, готовые грызть камни. Ведь каждый человек —это индивидуальность. Я, к сожалению, не мог раздавать волшебные пилюли и не лечил прикосновением рук. Сколько раз зарекался, что лечить буду только безнадежных, но приходили и другие, ныли, а когда им объяснял все, ныли еще больше.

Так мы с женой обрастали невероятными мистическими сплетнями. Слабые люди любят молоть языком. И убедились мы с женой, что он действительно без костей. Если бы не моя жена, которая научилась мастерски составлять травы! Больных она, практически, взяла на себя. Что было бы со мной? Не знаю...

Женщина — это великая сила. Помня об этом, я не могу не кланяться тебе. Великая сила! Ничто не может так созидать и разрушать, как женщина.

ГЛАВА После тренировки. Одиннадцать часов вечера. Даже не стук В дверь поскреблись.

В последнее время мы жили нервно и чутко. Если и есть в этом мире люди, которые спокойно сидят за дверью, когда в нее стучат или звонят, то это не мы.

С годами терпеть стало невозможно. Татьяна без лишних вопросов открыла дверь. В квартиру неуклюже, однобоко кланяясь, зашла женщина лет сорока, держа за руку маленькую девочку. За той — паровозиком — трое детей. Она минуту молчала, а потом заплакала. В левой руке у женщины был зажат средних размеров мешок.

— Вот, смотрите, — сквозь слезы сказала она, вытряхивая из мешка кучу денег.

Много бумажек — и все по рублю!

— Что это? — ахнула жена, схватившись за сердце.

— А это мне, — заходясь еще больше слезами, отвечала женщина, — всем домом собирали. У нас много подъездов. И с каждой квартиры — по рублю. Видите? Мне есть чем платить. Только помогите! Вот так я мог заработать “большие деньги”!

— Рассказывайте, — строго потребовал я.

А Татьяна трясущимися руками быстро-быстро запихивала мятые рубли обратно в мешок.

История такова. Я знал, как лечатся многие болезни. Но я уже знал один из законов природы: не нужно ставить диагноз. Диагноз — это направленное лечение, которое, конечно же, никогда никого не приводило к здоровью. На Земле не так уж много продуктов мужского происхождения, а тем более, что сейчас все продукты подвержены обработке Мужские теряют свою силу Ян. И в связи с этим можно смело сказать, что “янистых” продуктов, то есть мужских, практически не осталось. Их нужно вычислять и понимать. В те времена понятия Инь-Ян стали просачиваться в нашу официальную медицину. Были даже умные профессора, которые написали на эту тему несколько статей, но они половину переписали из древних непонятных трактатов, а другая половина — собственные измышления.

Инь — это обволакивающее, вбирающее в себя, увеличивающее. Ян — это сжатое, стремящееся вперед, выталкивающее. Много ли сейчас осталось болезней, при которых органы, суставы, ткани уменьшаются? Все переходит только в плюс-ткань, в женское.

Сколько болезней, где процесс идет на уменьшение, сжатие и тому подобное?

Бывает, когда после длительного воспаления или увеличения органы высыхают, но это уже другое.

Чем страдает сейчас человечество? Увеличением суставов, увеличением сердца, печени, почек, плюс-ткани, то есть раковыми заболеваниями, ожирением, язвами, увеличивающимися, захватывающими все большие и большие объемы. Увеличением веса.

Человечество растет, рыхлеет, дряблеет, гниет.

Вот вам и Инь — натуральный и искусственный. Человечество погрязло в Инь. Так получилось. Все придуманное, все искусственное, начиная от зловонного черного дыма, заканчивая обработанными продуктами, — все это Инь. Посмотрите на наших мужчин. Разве не Инь они? Толстозадые, слабые и дряблые! Все просто. Нужно только хорошо понимать, где Инь, а где Ян. И тогда нетрудно все расставить по местам. Только, конечно, если этого захочет сам больной. Трудиться — это тоже состояние Ян. Легче лежать на кровати. Но даже в движении можно окутать себя состоянием Инь, превратиться в разрастающийся, неправильно развивающийся зародыш, который вырастет не во что-то нормальное, а в дряблое и никчемное создание!

А чтобы было понятно, я скажу об Инь и Ян со стороны человеческой природы. В двух словах.

Инь и Ян имеют огромное количество значений, но вот главное и простое. Земля и семя. Женщина и мужчина. Женское — это влагалище. Более женского, наверное, уже не придумаешь. Оно вбирает в себя, обволакивает, в себе взращивает и увеличивает. А что может быть более мужским, чем фаллос? Он стремится вперед, проталкивая и выталкивая на своем пути.

Но понятнее всего о женском и мужском могу рассказать на примере своей жены.

Когда был в местах лишения свободы, Татьяна работала на заводе, в насквозь продуваемых цехах. И заработала воспаление тройничного нерва. А это значит — невероятные боли, и правая сторона лица в два раза больше, чем левая;

опухоль твердая, как камень. У этих больных практически никогда не возвращается первоначальный облик. Не буду долго говорить о том, как я испугался и малодушно повел жену к врачам. Они так долго рассуждали, что повергли меня в панику. Инфекционное это или еще что-то? А один добрый врач, молодой мужчина, посоветовал разводиться и бежать.

Инъ-Ян. Один из самых сильных Ян — зеленый чай с морской солью. Самый сильный Инь — имбирь. Я решил воспользоваться законом природы. Кормил жену мало на протяжении двадцати пяти дней почти исключительно рисом и морковкой, немного подсолнечного масла. Это значит, в организме присутствовал в основном Ян. Из концент рированной настойки имбиря на правую сторону лица ставил примочки. Женское расширяющее разжижило, как бы растопило отвердевший гной, а постоянное употребление супер-Ян в виде зеленого чая с морской солью выталкивало гной, который должен был разъесть, как объяснили мудрые врачи, все на своем пути и войти в мозг. Значит, Инь размягчил. Ян вытолкнул! И из маленькой дырочки в углу глаза начал выходить толщиной со спичку столб гноя. Потом на правой щеке открылись две дырочки, из них тоже пошел размягченный, но все-таки твердый гной. Вот самый классический пример женского и мужского для спасения человеческой жизни.

Если хорошо вдуматься, вместо того чтобы пробивать дыры в легких и выкачивать гной через катетер, подобным способом, то есть правильным сочетанием Инь-Ян, можно беспрепятственно выгнать слизь из легких через естественные отверстия в организме.

Так вот, моя больная.

Можно начать как в сказке. Жила-была семья. Муж, жена, четверо детей. Жили, трудились, тянулись, как могли. Все было хорошо.

В народе это заболевание называется подагра. Им мучаются десятилетиями. И ничего! Плачут, скрипят зубами, подолгу не могут встать с кровати, но все же встают. А тут... Случай был редким.

Суставы являются естественными мельницами организма. Кровь несет в себе шлаки и кристаллы, которые размалываются в единственном месте — суставах. И я совершенно не знаю, почему иногда шлаков такое большое количество, что суставы не в состоянии их размолоть. Советую врачам не искать, отчего так много появляется шлаков, и не думать, почему суставы не в состоянии их перемолоть, а помогать больному избавиться от боли.

Вначале начинают воспаляться и болеть суставы. Болеть сильно, по ночам доводя человека до крика. Потом центральная нервная система выходит из положения как может.

Чтобы человек не мучился, потому что это невыносимо, мозг делает суставы неподвижными, и они растут, чудовищно увеличиваясь в размерах. Но главное — не болят! Представьте женщину, у которой все пальцы уже год не гнутся, кисти рук неимоверно увеличились и закостенели. Не гнутся локти, гнется только одно колено и немного позвоночник. При этом боль неимоверная. Чем это кончается? Человек будет полностью обездвижен. В этом состоянии боли прекращаются. Потом заливается мозг. В таком состоянии больной может лежать долго. Через определенное время затихает, изуродованный, зашлакованный. А результат этого — муж в ужасе убежал. Он пытался лечить жену, но как — не знал никто.

Все усердно пытались поставить диагноз, отчего и почему. Я не обвиняю этого мужчину.

Зрелище действительно страшное.

Может, кто то способен и на большее. Может быть… Но женщина живет до сих пор.

То, что начало застывать, не застыло. Я не сделал ее полностью здоровой. С трудом она растит своих детей. Пусть не гнется вся, но живет без боли и без дальнейшего ухудшения состояния. Она счастлива.

Дочитайте написанное до конца. Может быть, и вы сможете понять, как помогать таким людям, как помогать хотя бы своим близким И мне, наивному, кажется, что мир в лице наших близких и родных обретет большую силу.

До первой трагедии оставалось совсем немного. Было очень хлопотно, но это была работа. Впрочем, любая работа — если к ней относишься со всей душой — забирает много сил. Но дает новое, ни с чем не сравнимое состояние.

Я вселил, наверное, не совсем здоровую уверенность в своих учеников. Один из таких умников подошел и спросил, можно ли принять роды у жены на дому.

— Как? — не понял я.

— Вы понимаете, — выпятил грудь он, — вот уже два месяца я хожу на курсы, по три раза в неделю нам показывают, как принимать роды.

— Что за курсы?! — ужаснулся я. — Какие роды?! Мне казалось, что он бредит.

— Ну, есть такие курсы, — продолжал вундеркинд. — Называются “Роды на дому”.

Два месяца нам все объясняют и показывают по видику. А потом каждый принимает роды у своей жены.

“Ни фига ж себе демократия! — мелькнуло у меня в голове. — Ни фига ж себе курсы!” — Это как? — выдавил я.

— Ну, кооператив такой, — ответил ученичок.

— Ни черта ж себе кооператив! — пробормотал я.

— Да! — Он снова гордо выпятил грудь. Очевидно, люди совершенно озверели, если в таких кооперативах, задуривая голову, тянут деньги! У меня не было слов. Как объяснить этому напыщенному, самовлюбленному уроду, что и он, и эти кооперативщики, которые “недорого берут”, просто сошли с ума?

— Послушай! — Я не выдержал и, схватив его за шиворот, несколько раз встряхнул.

— Ты когда-нибудь видел огромную лужу крови? Может, знаешь, как она пахнет? Запах крови, сынок... —Я снова встряхнул его. — Ты нюхал ее, сволочь! — вырвалось у меня. — Или ты знаешь, что делать, если будет кровотечение? Что будешь делать ты, если твоя жена, мать твоего будущего ребенка, который еще не вышел из нее, начнет истекать кровью? Не грохнешься ли ты в обморок?

— Но ведь нам все объясняли… — Иди отсюда! Я запрещаю тебе! Запомни, усвой, схавай, врубись, как можешь. Я запрещаю тебе!

И понял, что говорить с ним бесполезно. Я оттолкнул его от себя и, развернувшись, пошел в другой конец зала.

Огромный зал. Сто пятьдесят человек, триста глаз, столько же ушей. Я чувствую себя виноватым. Но кто же знал, что человечество породит такие кооперативы, которые только показывают по видео, без запаха, без звука, без прикосновения. Мир начал переворачиваться с ног на голову. Я всегда буду чувствовать себя виноватым в том, что случилось.

Прошло время. Сколько прошло, не помню. Тренировка была в разгаре. Я ненадолго заскочил в тренерскую. Следом сразу же зашел он.

— Учитель!

Я вздрогнул от этого слова, как от удара.

— Мне нужно с вами поговорить. У меня проблемы. С трудом в перепуганной физиономии можно было узнать нахального юнца.

— Да. — Я внимательно начал вслушиваться в него.

— Вы понимаете, я все-таки сделал.

— Что? — спросил я.

— В общем, мы родили.

— Кто это “мы”?

— Ну, это... — Он засмущался. — Жена моя. Уже прошло время, а ей все плохо и плохо. И запах от нее какой то странный... Вы знаете, как будто гниение. А ребенок, в общем, нормальный.

Он начал успокаиваться и уверенней смотреть на меня.

Я не гнал его, и он начал по-свойски улыбаться.

— Я ведь знаю, — продолжала наглая морда, — вы самый прекрасный врач. Я столько слышал! И, конечно же, —в довершение улыбнулся он, — самый лучший гинеколог в мире.

На мгновение я перестал себя контролировать “Какая сука!” — мелькнуло в голове Ткнув его ладонью в грудь и оглушив, выволок в зал. Все опешили. Сто пятьдесят человек остолбенели, глядя на нас.

— Смотрите, — громко сказал я, швырнув его на пол. — Перед вами сидит обыкновенный убийца. Вот он, — я указал пальцем, — принимал роды у своей жены. Он насмотрелся на экране телевизора, как это нужно делать. Он получил документ в каком то кооперативе. А если бы его не было, этот подонок никогда бы не осмелился принять роды у своей жены. Этот документ ограждал его от ответственности. Если что — было на кого свернуть. Любил ли он свою жену и ребенка, которого принимал? Вот они — те страшные амбиции, о которых я вам рассказывал Когда есть оправдание, можно совершить любое преступление. А здесь оправдание документальное: случись что, виноват вроде как и не он!

А получится —правильно — ГЕРОЙ! И жена будет всегда скромно улыбаться, глядя преданными глазами на своего “героя”, который, в сущности, преступник, совершающий действия на “авось”. Авось получится! Не получилось! Куда он пришел! Он пришел к нам в зал. Ко мне. Клянусь вам, ребята, я отговаривал, запретил это делать. Не знаю, чем помочь.

Никогда не принимал роды и никогда ни с чем подобным не сталкивался. Я даже не смотрел этих видеофильмов. И только что этот подлец заискивающе говорил, что я прекрасный доктор и великий гинеколог. Вот оно — отчаяние! Понятно без объяснений, что его гонят изо всех больниц, когда спрашивают, где рожала жена. Никто не берет на себя ответственности. Да и кому она нужна в нашей стране! “Рожала дома — дома и лечите”, — отвечают, наверное, так?

Я пнул юнца в бок Он судорожно закивал в знак согласия.

—Ты говоришь, я прекрасный гинеколог! Да, я гинеколог. Сейчас ввезут в зал гинекологическое кресло, и я начну заниматься своей повседневной работой.

Парень сидел на полу, молча глотая слезы.

— Не знаю, что делать, — обратился я к залу и к нему. И вдруг почувствовал себя виноватым. Виноватым перед всем миром, перед ним и перед его несчастной женой. “Бедная девочка! — подумал я — Если ты выживешь, то тебе же быть с ним!” — Пошел вон!

И я, развернувшись, зашел в тренерскую. Потом туда зашла моя жена.

— Пойдем домой. Уже прошел час после тренировки, — тихо сказала она.

Мы вышли из зала, толпа ребят стояла молча. Не глядя на них, я побрел домой, а следом, не задавая вопросов, шел самый близкий человек. Когда нужно, она могла быть молчаливой. За это я буду благодарен ей всегда.

Две тренировки прошли без меня. Думаю, что нашлась замена. Уже тогда начали появляться добрые и преданные ребята, в лучшем пони мании этих слов. Несколько дней не спалось вообще. Не было даже дерганого сна. Не было ничего. Лежал, тупо уставившись в потолок, и вспоминал Общину. “Нужно ехать!” — мысль терзала безжалостно. Но больше всего пугала другая: “Почему же я не еду?!” Не пускали, наверное, те, кому был нужен.

Несколько дней я не реагировал на звонки. Жена понимала меня и не подходила к двери. Три дня полного молчания, давящей боли. Три дня мучений за совершенное не мной.

“А может, все-таки я?> — эта мысль не давала покоя.

Стук в дверь становился все настойчивей и настойчивей. Мне захотелось открыть. В коридоре заклацал замок. Понимание без слов было не в первый раз Этим жена меня не удивляла.

— Здравствуйте! — услышал я Подняв глаза, увидел мужика с огромными кулаками.

“Боксер!” — мелькнуло в голове.

— Говорите, — попросил я, даже не встав. Да, были курьезные случаи. Как говорят классики, это было бы очень смешно, если б не было так печально.

Первая больная, при воспоминании о которой я становлюсь гордым и надуваюсь как индюк.

Рассеянный склероз. Сколько об этом сказано и написано! По моим непроверенным данным где то в Америке какой то миллионер (откуда мне знать правду?! — но все же приятно!) оставил завещание, гласящее, что, если найдется человек, который вылечит рассеянный склероз, ему ставят золотой бюст и вручают миллион. Не каких нибудь там тугриков, а долларов! Вот уж не помешали бы! А бюст могут оставить себе. Зачем грабить Америку?

Она была жена боксера. Он мужественный человек. Полюбил женщину, у которой болезнь уже поселилась внутри. Хотел ребенка, несмотря ни на что. Сохранились сильные мужчины, слава Создателю, на нашей Земле!

Мой прекрасный боксер завел ее под руки. Женщина была на костылях. Это очень страшно. Я сел. Из больших красивых глаз медленно катились крупные слезы.

— Послушай, — спросил я, — чего ты хочешь?

Слезы покатились быстрей, и, всхлипнув, она прошептала:

— Хочу пройтись на шпильках!

Невинное желание при рассеянном склерозе! Я усмехнулся.

И пошли длительные ее мучения. Женщина была сильная, готовая на все. Приехала с мужем издалека. Объяснял два дня подряд, как нужно питаться, делал травы на целый год, твердил, что лучше быть при мне. Она говорила, что у нее работа, и обещала делать все, без запиночки, без малейшей ошибки. Я поверил. На целый год были составлены сборы трав, даны системы дыхания, пробуждающие чакры и даже кундалини —пробуждение “Великого Змея”.

Они приезжали еще несколько раз. Через год женщина влетела в мой дом, радостная, на своих долгожданных шпильках и, конечно, полностью истыкала мой борцовский ковер, с таким трудом раздобытый. Я на нее наорал, а потом мы долго смеялись. Свирепый боксер залил шампанским весь дом.

Я даже испугался, что австралийские лягушки не выдержат в своем микробассейне шипучую смесь, но все обошлось. Потом ребята объявили, что через несколько месяцев у них будет ребенок. Прошел еще год. И на своем пороге я увидел похорошевшую, крепкую, стройную женщину. Она, счастливо улыбаясь, держала на руках румяную полугодовалую девочку. А боксер, мрачно насупившись, захотел поговорить со мной наедине. Я был потрясен.

Какая странная штука жизнь! Она любила мужа, она боролась со своей болезнью.

Это была очень сильная, необыкновенно сильная женщина. Есть достаток. Есть прекрасный муж, ребенок. Живи! Но борьба вошла в ее жизнь очень прочно. Ей нужно было бороться.

Хроническая нехватка борьбы. Ведь столько лет бороться с рассеянным склерозом...

— Она умница, — сердито бубнил боксер. — Но случилось какое-то безумие. Все время чем-то недовольна. Может, с психикой что-то. Может, еще как поможешь? Пойми, — вздохнул он. —Ну, все ей не так! Ну, не было такого раньше! Что делать?

На боксера было жалко смотреть. По одному виду здоровенного мужика становилось понятно, что он просто боится попросить сделать так, чтоб жена хоть немного снова заболела. Хотя бы немного шаталась. Это было написано на его выпуклом лбу.

Подобного потом будет еще много. Будут приходить мужья жен, которые похудели и стали красавицами. Они будут всерьез просить, чтобы сделать жен прежними. Будут отчаявшиеся жены, у которых выздоровевшие мужья стали бегать на сторону. Но что поделаешь?

Лечить человека только телесно —это не лечить его совсем! Не осознавал еще своих действий я до конца. Да и сил бы никаких не хватило. Впрочем, настоящим лечением это нельзя было назвать. Сделанное наполовину — это хуже, чем не сделанное вообще.

Глядя на боксера, я ощутил такую вину, что стало не по себе. Но ведь это — здоровая семья, здоровый ребенок. Значит, все хорошо. А результат какой получился...

Я решительно встал и, взяв его за руку, потянул в комнату. В комнате сидела здоровая, красивая, розовощекая женщина с малышкой на руках. Та весело сопела, теребя ее за пальцы.

И я сделал то, чего делать нельзя. Слишком слабый я был и уставший.

— Слушай, красавица, где твои костыли? Она удивленно захлопала глазами.

— Дома остались, — сказала, пожав плечами.

— А хочешь, я верну тебя на них?

— Нет-нет! — вдруг крикнула она.

— А это просто! — Я сделал страшное лицо. — Захочу — и верну! Женщина верила мне безмерно. Она потеряла дар речи и только отчаянно трясла головой.

— Смотри! — Я погрозил ей пальцем, как маленькому ребенку. — Муж скажет — и верну! Так что не выбрасывай их! А теперь — слышите, стучат? Там таких, как вы, — куча!

А троих я уже вернул обратно — кого на палку, кого на костыли!

— Не надо! — Она обрела дар речи.

— Тогда идите отсюда и здоровыми не возвращайтесь никогда!

Женщина, прижав ребенка к груди, буквально ломанулась на выход. А сзади, подмигнув мне и хмыкая, шел боксер. Больше их я не видел никогда.

Жизнь перестала щадить меня. И тогда я столкнулся с психологией детей. После стало понятно, что необходимо бежать к Учителю.

Дети — маленькие чудовища, которых создали большие чудовища-взрослые.

Во время очередной тренировки в кабинет постучали. После моего “да?” — дверь отворилась, вошла высокая красивая женщина лет сорока.

— Я, наверное, к вам? — мягко улыбаясь, спросила она. За время работы с людьми я совсем забыл о красивых женщинах. А может, просто красивые женщины в этот период не попадались? Это была, наверное, самая красивая моя больная. Красиво она делала все.

Мы пили кофе в ее небольшой двухкомнатной квартире, и я, кивая с умным видом, внимательно слушал ее.

История в общем-то простая. Гордые и красивые женщины всегда тянули как магнитом. А разве может быть по-другому? Женщина, которая не выходит замуж только потому, что нужно, —это уже интересная женщина. Растить ребенка без мужа, конечно, сложно. Но выбирать мужчину для своего ребенка, заведомо зная, что мужа не будет, потому что нет достойных, — это уже загадочно. Нет достойных... Как понять это? Стоило задуматься. И я думал, попивая кофе, от которого уже отвык, слушая интересный рассказ.

Его прервал звонок. Она побежала в коридор. Через мгновение послышался звонкий и жизнерадостный детский голос, и в дверь комнаты заглянула веселая мордочка лет двенад цати. Пропищав: “Здравствуйте!” —пацан убежал в другую комнату.

Потом снова хлопнула входная дверь.

—Это мой сын! —гордо сказала Наташа.

Лучше бы они и не рожали без мужей! Потому что без них получаются слишком страшные чудовища. Однобоко воспитанные однобокой любовью. Нет ничего страшнее в мире половинчатого состояния, но об этом чуть позже.

Моя больная Наташа. Еще в ранней юности испытывала головные боли. Они усиливались и с возрастом перешли в сильные головокружения с потерей координации и душащими рвотами. Где только она не лечилась и кто только ее не лечил! Последнее лекарство, которое я увидел на столе, меня развеселило от души. “Побочными явлениями, — там было написано, — может быть головокружение, головная боль и рвота”. И если таковая случится, необходимо немедленно прекращать принимать лекарство.

После непродолжительной беседы оказалось, что встреча с унитазом у нее происходит раз в пять дней при помощи большой горсти слабительных таблеток.

— Ай-яй-яй! — удивился я. — Такая красивая женщина — и такая глупая! Разве голова растет не оттуда? И разве не в голову бьет то, что гниет и лежит так долго?

Она была очень красивая, и это не слишком меня от нее оттолкнуло. Мы долго смеялись после того, когда она наконец поняла, в чем ее проблема. И то, что мучило всю жизнь, было уничтожено за несколько месяцев. Но уничтожение требовало сил.

Я часто приходил к ней. С ней было интересно. Умная сильная женщина. Это такая редкость. Они без мужей действительно слишком много набираются ума.

Она схватилась за Школу, за медицину. Это был мой первый больной, который согласился выдержать тяжелые испытания. Наталья хотела быть здоровой и очень тянулась ко мне. Опять назревало новое преступление, от которого, казалось, невозможно уйти. Но оно прервалось длительным скандалом, как только мы заговорили о ребенке.

Маленькое, хитрое двенадцатилетнее создание. С печатью равнодушия и поиска постоянной выгоды на противно улыбающейся мордашке.

Наталья рассказала ужасающую историю. По каким-то методикам, я не помню, но явно идиотским, у них были просто пугающие отношения с сыном. Она это рассказывала гордо, как великий педагог. В какой-то книге то ли австрийского, то ли шведского профессора Наталья вычитала, что с детьми необходимо вести себя абсолютно раскованно.

Профессор утверждал (очевидно, он был маньяком), что с детьми нужно вести себя непринужденно с самого рождения. Подчеркиваю — не можно, а нужно переодеваться перед детьми, как, видите ли, делают у них во всех семьях! Бедная Наташа! Она, видимо, не вычитала, в каких. Таким, видите ли, образом дети якобы привыкают к необычному и сразу постигают все. Перед детьми нужно ходить обнаженными, нужно с ними мыться в душе.

Тогда они ничего не скрывают от своих родителей, как и внешне (имеется в виду тело), так и внутренне, рассказывают все, не тая.

Эх, глянуть бы в лицо этому психологу! Он уж куда покруче старика Фрейда. Они постоянно все что-нибудь да путают. Никто вовремя им не объяснил элементарного понимания женского и мужского. Иначе бы никогда не запутались и не написали эту чушь, завязнув в собственных мыслях и желаниях. Нельзя переводить все на секс, хотя и без него тоже никак! Но не все же...

Да, он руководит практически всем в жизни. Но ведь это легко изуродовать. И, наверное, нужно правильно направлять детей. Но уж никак из-за бегания по дому голым не произойдет гармония!

Было у меня с Юнгом несколько коротких бесед на эту тему. Я сделал свои выводы, может и ошибочные, но все же свои. Впрочем, ошибся я вряд ли сильно.

Инь и Ян присутствуют в каждом человеке пятьдесят на пятьдесят. И как страшен должен быть ребенок, выращенный на сто процентов в одной половине! Что же она наделала! Чашка с кофе выпала у меня из рук.

— Как?! — заорал я. — Что ты мелешь, дура!

Она посмотрела на меня с чувством превосходства.

— Я сейчас найду книгу.

— Сидеть! А знаешь ли ты, что такое по Школе стеснение?! Меня, милая моя, учили так. И запомни это! Я свято верю в то, что ты сейчас услышишь. Самая первая и самая яркая эмоция проявляется у ребенка в стеснении. Запомни, — шипел я на нее, — меня учили так.

Если ребенок не стесняется с пяти шести лет и легко может не только при чужих, а даже при своих родителях быть обнаженным, то не вырастет он уже никем. Через стеснение познается мир. Если ты кого-то стесняешься, ты всматриваешься в этого человека и задумываешься, почему стесняешься его. Если ребенок что-то закрывает, чтобы не увидели другие, значит, он эмоционален.

— Нудистка проклятая! — вырвалось у меня. — Твой же сын должен быть абсолютно равнодушным. Этим ты украла у него мир и ощущения. Он сперва должен стесняться своей обнаженности. Ты должна была говорить: смотри, тебя увидит чужая девочка, тебя может увидеть чужой человек, одевайся быстрей. И запомни, дура, — не мог остановиться я — Стесняясь этого, заложенного в самом начале, он начнет стесняться своей неопрятности, он будет задумываться над проступками и стесняться своих неправильных действий. Ты убила в нем все. А ребенок должен со временем научиться стесняться даже своих недостойных мыслей. Что же ты наделала!

Я метался по комнате, а она сидела, величественная, снисходительно глядя на меня.

Я видел, что не верила.

И тут я решил ей все доказать. Жестокий эксперимент, но все-таки так было нужно.

У ребенка уже давно появилось равнодушие, поиск постоянной выгоды, неуважение к окружающим.

— Пойми, ты вырастила маленького монстра! А она сидела в кресле и уже не высокомерно, но все же недоверчиво усмехалась.

— Что ж, будет доказательство, — решился я.

Демон черного эксперимента зашуршал над домом, и дверь собственными ключами открыло маленькое чудовище.

Эксперимент был на основе Школы. Наталья действительно страдала от достаточно сильной болезни. У Витюши голова еще не болела. Но ребенок уже начал мучиться жестокими запорами. Наташа желала своему сыну, как всегда, добра и поэтому лихо, несмотря на мои возражения, пересадила его, как и себя, на правильное питание. Она забыла, что в ребенке, закормленном конфетами и разными деликатесами, не было воли сорокалетней, прожившей нелегкую жизнь женщины.

И, как мы узнали потом после эксперимента, маленькое чудовище ходило по школьным друзьям, по родственникам и жалобно рассказывало, что мама плохо кормит, да и вообще издевается. Поэтому изменения в питании почти никак не отразились на ребенке.

Единственное — дома он маялся, глотая ненавистную кашу, давясь зеленым чаем. Вот уж для кого действительно этот чай был “мочой больного корейца”!

С мамой он никогда не спорил. Да и зачем спорить? Ведь можно обмануть! Дети умеют обманывать строгих и сильно любящих ложной любовью родителей. Для них они выстраивают удивительно крепкие железобетонные стены, о которые разбивается все.

Уже очень рано такие дети учатся сидеть, умно глядя в глаза родным, с абсолютным пониманием кивать головой, отключаясь от всего мира, входя в дьявольскую медитацию, сквозь которую не проходит ни одно нравоучение.

Наверное, строгость и правильность — совсем не ключ к пониманию ребенка, так же как и попытка купить его, пообещать что-то за выполнение определенных действий. Никто на Земле не умеет так приспосабливаться, как маленькие дети. Дети, у которых нет никаких принципов и норм и которые формируются только за счет поступков и отношения к ним взрослых.

Я очень боюсь детей, как всего сложного и непонятного.

— Проходи, Витюня, — позвала мать.

Он приехал от какой то далекой бабушки, которая явно не слишком заботилась о правильном питании А тут уже целых два дня мама правильно кормила!

— Познакомься, вот наш чудесный доктор, — Наталья кивнула в мою сторону годовой В глазах, в глубине веселой мордашки я увидел плохо скрываемую ненависть. Еще бы! Конечно, было за что ненавидеть.

— Здравствуй, Витюша — Я подошел к нему и двумя пальцами потрепал по бледной мордашке — У нас сегодня большой праздник. Твоя мама сделала чистку крови, и мы решили расслабиться — Я играл наверняка —Ты что, малыш, больше любишь пирожное или мороженое?! —улыбаясь, спросил я Глаза хищно блеснули. Противная мордаха облизнулась.

— Пирожное! — пропищало чудовище.

— На! — Я сунул ему в руку деньги. — Лети! Нам с мамой — по два мороженых, а себе — пирожное.

Хищно хрюкнув, Витюня убежал Было видно, что ему очень хочется.

— Ну, и что за эксперимент? — с удивлением спросила Наталья.

— Не спеши, радость моя. Сейчас все узнаешь!

Я знал и был твердо убежден, что именно так и будет — в правильном действии не бывает ошибок. Все происходило, как тогда, в Общине. Прозрачное кино. Все, что будет, быстро пробегало перед глазами до того, как случалось.

Минут через пять дверь отворилась. В комнату вошел Витюша с маслеными от удовольствия глазами. В одной руке он держал два пирожных - “корзинки”, а другой запихивал в рот третье.

— Мама, — спокойно и радостно чвакая, произнес он, — в киоске мороженого нет.

Что-то в последнее время я начал часто срываться. Наверное, надо было срочно уезжать в Общину.

Правой рукой я схватил мальчика за загривок и крепко сжал. Левой долго размазывал оставшиеся “корзинки” по его круглой физиономии. Очевидно, у меня был зверский вид. Наталья, забившись в угол, испуганно молчала. А я, открыв дверь, безжалостно вышвырнул в коридор воющего Витюню.

— А теперь слушай! — грозно рыкнул я. — И не смей перебивать! Ты не обратила внимания, что я специально сказал — пирожное и мороженое. И бежать было нужно в два разных места. Единственное, на чем мог быть прокол, — это если бы вдруг твой красавец захотел и то, и другое. Но он не до такой степени гурман. А теперь давай думать. От подъезда до гастронома метров пятьдесят. В гастрономе большая вероятность купить пирожное. Но иногда бывает и мороженое. Там его, конечно же, не было. А от гастронома до ближайшего ларька с мороженым — метров сто. Очень хочется верить, что он добежал хотя бы до него. Твоему сыну глубоко наплевать, хотя он прекрасно знает, сколько ты голодала, сколько ты не позволяла себе сладкого. В гастрономе, может, и купил бы. Дай Бог, чтобы он добежал до ближайшего ларька! От ближайшего до следующего — ну, может, метров сто. А потом — еще и еще.

Ну, ладно, пусть наплевать на меня! Но ведь ты же мать! Ты заботишься о нем. Ты, как говоришь, знаешь его душу. Ему настолько наплевать, что он даже не додумался: если нет мороженого в гастрономе, хотя бы купить пирожное и нам! Ведь им можно заменить то, чего хотели мы. Но он хотел только для себя.

Где же его чувства? Где эмоции? Где волнение за тебя? Ты понимаешь, что ему наплевать на все? И дай Бог, милая моя, чтобы была донесена до тебя кружка воды в глубокой старости! Читай больше свои книги, умничай, плюй на чувства, на подсознание и на эмоции. Умная ты моя! — Я злобно пнул кресло.

Из другой комнаты слышалось повизгивание измазанного кремом Витюши.

— И еще. Если бы не было меня и твое чадо впрыгнуло в комнату и все это объяснило, ты бы ничего не ощутила и не заметила. Задумайся: не от тебя ли, такой чувствительной и понимающей, получился он? А по-моему, ребята, вы один другого стоите.

И я ушел, грохнув дверью.

ГЛАВА На этот раз стук в дверь был особенным. Он отдавался прямо в сердце. Я вскочил и открыл. За порогом, улыбаясь, стоял Игорь, рядом — Андреич, а за ними — свирепый Гончаренко.

— Татьяна! — завопил я. — Встречай! — И кинулся на кухню ставить чайник.

Жена была ошеломлена видом троицы.

— Да-а... — протянула она — Заходите.

Каждый из них поклонился и чмокнул жену в руку.

Они все знали нашу историю и с уважением смотрели на седины молодой женщины.

Когда я забежал в комнату, на правах старшего начал говорить Андреич:

— Слушай, Кореец, — к тому времени так меня называли все, — мы пришли тебе объявить о домашнем аресте.

Андреич любил шутить, но сейчас шутки в его словах не было.

— Как это? — не понял я.

— А так, дорогой, — вмешался Игорь.

Гончаренко сидел посреди комнаты, внимательно нас слушая.

— До тех пор не выйдешь из квартиры, пока не сделаешь отчет.

— Какой? — удивился я.

— Сколько больных я к тебе присылал? — спросил Андреич.

— Ну, не помню, — пожал плечами я.

Тогда слушай, заработавшийся ты наш. Всего пятнадцать. Из них шестеро — раковых. И все здоровы. А это, дружок, значит ты должен сесть, написать отчет о раке и потом запрятать его под подушку. И мы за этим пришли проследить. Ну и, конечно же, с удовольствием послушаем. Вон, Гончаренко у нас любит писать, и писать умеет быстро.

Такие вещи, — Андреич похлопал меня по плечу, — должны быть записаны и лежать под подушкой. Мало ли что будет?. Смотри вперед, Серега. Игорь занимается системами дыхания и лечит, я — иглами, Гончаренко — всем, а с травами, дорогой ты наш, — улыбнулся Андреич, — в нашей банде совсем плохо. Не забывай, пожалуйста, что травы нам дала природа, и они вместе с нами растут на Земле. Все остальное — это только лишь дополнение. Так что, дорогой, тренировки пройдут без тебя. Всех твоих больных до тех пор, пока не напишешь, от двери будут отгонять крыльями орлы — целых двое. Ну, а на тренировку мы уже послали нашего самого лучшего. Не волнуйся, мы тебе даже ручку с бумагой принесли. Так что думай и диктуй. В общем, пиши, писатель.

Все уселись на татами и уставились на меня.

Да, задачка! Одно дело — лечить, чувствовать, думать, прикидывать, какие сделать травы. А тут — отчет, и тем более, Андреич потребовал подойти со стороны традиционной медицины, — без мистики и всякого там оккультизма.

— Не в то время живем, Серый. Да и вообще, чтоб ты знал, необходимо к этому подходить и с той, и с этой стороны. Во всем мире всегда, кроме как у нас, официальная медицина сотрудничает и решает проблемы вместе с “нетрадиционной”. Понимаешь — сотрудничает, а не воюет! А так как мы живем в этом мире, будь добр, для этого мира объясни все. И, Сережа, еще не то время. Ты ведь у нас великий софист Влепи традиционку, —попросил Андреич. —Соедини как-нибудь несоединимое. А потом решим, что с этим делать. Давай, родной!

Я взял лист бумаги, ручку и глубоко задумался.

Я не знал медицины — в том виде, в котором ее предоставляли нашему обществу.

Это одновременно и облегчало, и затрудняло дело. Я верил в Учителя, чувствовал, что его объяснения подойдут всем. И поэтому начал писать.

“Обмен веществ — самый непонятный термин, существующий в медицине. Что ж, попробую объяснить. Мы от начала до конца состоим из крошечных кирпичиков под названием клетки. Клетка имеет подвижную мембрану. В бездействующем состоянии мембрана закрыта, как крышка. Человек принял пищу, организм начал усваивать ее.

Мембраны клеток раскрылись, принимая нужное количество калорий для жизни, а из них сложено все в человеке. Приняв необходимое количество, мембраны закрываются. Ненужное идет в унитаз”.

“Да, —почесал я затылок, —простенькое понимание такого сложного. А, впрочем, — махнул я рукой, — ведь это мое понимание спасло уже шесть раковых. Пусть смеются!” — подумал я. И, махнув рукой, продолжал дальше:

“Но такая работа клетки — мечта. Толстый человек, бывает, ест мало, — а толстый!

Хотя ничего ниоткуда не берется, но все же так происходит потому, что мембрана клетки не закрывается. И усваивается абсолютно все. Худой человек — мембрана закрыта, и калории не могут пробиться сквозь нее. А худой иногда так ест, что толстому и не снилось! Все уходит в унитаз. В общем, как говорят в народе, “переводняк”. Это — обмен веществ, то есть его нарушение.

Если худого или толстого перевести на правильное питание, янистое, и дать попить янистые сборы, то есть пополнить огромную нехватку этой энергии в организме, то вне зависимости оттого, какой человек, — он выздоровеет, придет в норму. Толстый похудеет без всяких жиросжигателей и не обвиснет, как слон после родов, и не наберет снова вес, потому что всю жизнь не будешь голодать или сидеть на диете, а тем более — на жиросжигателях! При таких методах вес возвращается, но только в еще большем количестве.

Вот такая расплата перед центральной нервной системой, которая снова требует своего! Я называю это мертвыми методами, не приносящими ничего, кроме хлопот и расстройства здоровья.

Рак Мы потребляем такое количество калорий, что для их отработки каждому необходимо в день копать как минимум яму длиной метров пять. Так едят наши мужчины, женщины и дети Никто не отрабатывает, но едят все: нахимизированное, пастеризованное, обработанное антибиотиками — чтоб не завонялось раньше времени! Замученная клетка просто не выдерживает. Нервная система мечется, не зная, куда сбросить все лишнее, непережженное. И находит места. Чаще всего это женская грудь, да и вообще половые органы, которые лежат мертвым грузом, практически не выполняя должной функции.

Рыхлый, ослабленный человек не пользуется своими половыми органами в должной мере.

Но страдают не только они.

Лишние калории начинают сжигать клетку. Клетка не умирает — она становится другой, она перестает выполнять свои функции, а лишь усиленно размножается, заставляя другие клетки становиться похожими на нее.

Вот и вся премудрость Сколько я слышал, как наши жалостливые врачи говорят родственникам больного, что его нужно жалеть, ему нужны лучшие продукты, калорийная икра, свежее мясо. Этим, конечно же, приближая больного к концу, закармливая и без того объевшуюся раковую клетку, которая с еще большей силой начинает жить и развиваться. Медики придумали кобальтовую пушку. Это не панацея, не от всякого рака спасает. Но все же… Идея проста:

кобальтовая пушка, специфическая радиация. Если бы у человека был идеальный обмен веществ, как написано выше, то он — дитя Космоса — не боялся бы никакой радиации, потому что клетка способна пропускать ее.

Обгорающий на солнце —это человек, клетка которого не пропускает радиоактивные лучи солнца. Они обжигают клетку, что является показателем слабого здоровья и нарушенного обмена веществ.

Раковая клетка, повторяю, не выполняет функции здоровой клетки, поэтому при обстреле кобальтом разрушается, отторгаясь. Но очень часто бывает, что вместе с ней разрушается и здоровая клетка. И тут бессильны уже все”.

— А по-моему, это бред! — сказал Гончаренко, швырнув в умного меня ручку.

— Бред! — заорал я. — Почему бред?

— Да уж слишком просто!

— Просто? А сколько это “просто” спасло людей? Это ты у нас, Колюня, очень сложный, усложненнейший, так сказать.

—Это я-то усложненнейший? —Гончаренко, набычившись, встал, выставив вперед кулаки.

— Вот и прекрасно! — сказал Андреич. — Сейчас и постукаетесь! Заодно и отдохнете. А то перенапряглись мы все. Постукались.

— Теперь ты пиши! — Гончаренко бросил ручку в Игоря. — Ему то легче. — Он кивнул в мою сторону. — Он только языком треплет.

— А ну, тихо! За работу! — приказал Андреич.

“Почему обжигается здоровая клетка вместе с больной?” —Я долго думал, не помню, сколько часов просидел.

Ребята молчали, ничем не нарушая тишину.

И тут пришла интересная мысль: “А как же эта клетка может не обжигаться, если человек на кобальтовую пушку идет, конечно же, наевшись, и клетка работает изо всех сил.

Но он идет еще напряженный и испуганный, ведь в голове-то паника. Он должен сидеть с напряженны ми мышцами и, стиснув зубы, молиться, чтобы кобальт помог”.

Я на мгновение представил, насколько человек должен быть напряжен, и удивился, как не понимал этого раньше. Да, здоровый больного не поймет так же, как сытый — голодного. Странно, как вообще этот кобальт помогал в таком состоянии.

Значит, проблема кобальта решена!

“Несколько дней больной должен не есть, попивая водичку. Уже клетка да и нервная система загружены не так. Придя в кабинет, он должен встретиться с гипнотизером, который вводит больного в очень легкое гипнотическое состояние, мозг расслабляется, и напряжение снимается полностью. Клетка освобождается. В этом состоянии она обязана пропустить кобальт. А рак... Он будет уничтожен”. Андреич задумался надолго.

— Недурно! — промолвил он. — Ну что ж, так и попробуем сделать. Если получится насчет кобальта, тогда. Серый, ты молодец!

— Но, Андреич, это лишь кобальт. Рак бывает разный.

— Это не кобальт. Серый. Это начало. Пошел второй день нашего общего заточения.

— Еще сможешь? — спросил Григорий Андреич. — Попробуем эту тему добить до конца.

— В смысле, о раке? — поинтересовался —Ну да, все о раке.

— А все-таки ты наглый, — вставил он.

— Ну вот, сначала — “Составляй отчет!”, а теперь — наглый!

— Давай-давай, Сережа! — Андреич махнул рукой. — Ты же знаешь, что самый наглый у нас все равно Гончаренко.

Мы все были на пределе и готовы были поссориться. Готовы —это одно, на самом деле при Андреиче это было невозможно. Если бы поссорились, все вместе подучили бы по ушам.

Третьи сутки мы пили МБК, не общаясь ни с кем. Только иногда мой черный пес скребся в закрытую дверь да жена тихо стучала в нее, подавая в комнату чай.

— А теперь давай о раке вообще, — предложил Андреич.

“Рак. Самая инистая болезнь. Плюс-ткань. Опухоль, которая иногда растет с потрясающей скоростью. Мы живем в определенной среде. И самое нормальное — когда лечимся тем, что эта среда создает. Мы живем в умеренном климате. Об этом никогда нельзя забывать. У нас не растут ни женьшень, ни лимонник и ничего подобного. Но у нас есть не менее сильные травы. В каждом климате есть своя сила, но мы не ценим своего и вечно кидаемся на ненужное для нас чужое.

Трава — это очень большая сила. Но трава, вбитая в таблетки, запрессованная в гранулы, склеенная непонятно чем и обработанная, — это уже совсем не трава. И тем более — трава аптечная, лежащая годами на складах и скошенная косами жестоких пионеров.

Бабушек всегда гоняли. Им не давали собирать травы — единственным, которые в этом разбираются.

Бабушка и трава. Как бы то ни было, но что сочетание мы впитали с молоком матери. С громкими песнями в сырые и жаркие дни, в полнолуние и новолуние, да когда угодно, когда в голову стрельнет, толпы пионеров в нашей стране заготавливали травы, рвали как хотели и когда хотели. С таким же успехом можно отломать кусок от старого полированного стола и заварить. Эффект тот же! Продуктов Ян во всем мире очень мало, и они бесценны, как драгоценные камни.

Продукты Ян Баранина, индюшатина, дичь. Рыба — судак, сельдь, карп. Кальмары. Фрукты:

яблоки. Ягоды: шелковица, клубника. Крупы — рис, пшено, гречка и пшеница. Овощи — лук, морковь, редис, тыква. Зелень — петрушка, укроп.

И самые сильные, с пятью звездочками, Ян-продукты — это оплодотворенные яйца, морская соль (совершенно отличается от обычной наличием йода и химической формулой), зеленый чай (чай обычный, снятый с куста и высушенный, без прожарки с выделением кофеина — вот и все отличие).

Кому-то покажется, что очень мало этих продуктов, но они не являются диетой, так как на фоне диеты их очень даже много. И если смертельно больные будут пользоваться ими, то будут жить долго.

Травы Ян.

Ромашка, шалфей, полынь, чабрец.

Трав еще меньше. И если вы пользуетесь толстыми тетрадками бабушкиных рецептов, где написано, как лечить тысячи болезней, то это одна из ваших сильнейших ошибок. Сто лет назад совсем не было автомобилей, по крайней мере в таком количестве, не было промышленных отходов. Всего лишь сто лет назад заводы еще не закрасили наше небо.

Реки были чистыми.

Травы имеют свойство сильно аккумулировать в себе окружающее. Трав Ян именно такое количество, которое мы записали. Все остальные — Инь. А Инь, как вы помните, впитывает в себя, вбирает. И поэтому ничего не стоит на месте, все развивается. Так почему же медицина должна оставаться на уровне столетней давности? Просто тогда люди больше интересовались окружающим. В России был великий Бадмаев, тибетский лама, и вся Россия постепенно переходила на лечение трава ми и дыханием. Весь царский дворец усиленно дышал. Дышали даже мужики, приходящие на прием. Россия набирала силу во всем и особенно в лечении своего народа. Этому мешали, но Бадмаев был при дворе. А что произошло потом, знает каждый. Еще позже технический прогресс начал сводить на нет даже работы не имеющего последователей Бадмаева. Они не развивались вместе с техническим прогрессом. Вот так и было уничтожено Октябрьской революцией великое медицинское движение, которое еще тогда начало зарождаться в нашей стране. Может, сейчас наконец что-то и получится.

Слишком недоверчивым скажу — это не все. Существуют системы дыхания, очистки крови и, конечно, соединение продуктов и трав.

После Октябрьской революции...” —Ты смотри, какой диссидент великий! —прервал меня Андреич.

— Жертва Октябрьской революции. Дальше давай.

— Значит, дальше... — Я почесал затылок и стал диктовать.

“Если человек будет правильно сочетать продукты, а именно, рыбу, упомянутую в списке, есть только с овощами, не смешивая с крупами, а крупы варить в пяти-шести частях воды, то уже с этою начнется правильное питание. Крупы ни в коем случае нельзя есть с рыбой, зато можно с любыми овощами. Между тем, что не сочетается, необходимы четыре часа перерыва После еды — два часа не пить! Фрукты и ягоды — как отдельный прием пищи. Каждое утро выпить сто пятьдесят граммов зеленого чая с половиной чайной ложки морской соли, за сорок минут до еды. Со всеми продуктами лавировать, составляя рецепты, но так, чтобы не смешивать несовместимые, потому что в сочетании они вызывают брожение и гниение, которые помогает развиваться плюс ткани. И еще если три раза в день, за сорок минут до еды, заваривать только янистые травы (а такой сбор янистых трав на Востоке называется “драконов чай”) и пить, то это является полной победой над раком. Но не следует забывать, что это — рецепт только от рака и ни от чего более. Для других болезней все это совершенно не подходит.

Еще я хочу рассказать об очистке крови. Ее можно очистить естественным путем, без всяких фильтров, без мучений в больницах Такая очистка будет не менее эффективна, если не более. Очистка крови ускорит выздоровление, но не каждый, особенно очень ослабленный раковый больной, может ее сделать. Хотя абсолютно все зависит от человека. Я глубоко сомневаюсь, что все написанное кого-то убедит. Как доказать, что это не бред сумасшедшего, не знаю. Но вот она, чистка.

У человека существует вход и выход. Вход — он сверху, выход — снизу, так определила природа, и по-другому быть не может Через кишечник за десять дней проходит вся кровь. Желудок переваривает, печень расщепляет и так далее. Но только кишечник с уже обработан ной пищей отдает крови все, что ей нужно. В кишечнике есть реснички — это знают даже школьники. И когда пища попадает в него, реснички выделяют капельки крови.

Кровь уходит в пищу, берет из нее необходимое, а ресничка снова забирает кровь обратно.

Это тот момент, когда мы можем естественным путем поймать всю нашу кровь, до капельки, за десять дней. В кишечнике можно поставить естественный фильтр, который может настолько изменить кровь, что после этой работы необходимо снова проверить ее группу.

Как это ни парадоксально, она может измениться. Но не у всех и не всегда. Если не изменилась, ничего страшного не произошло. Все равно ваша кровь чиста.

Чистка крови Любая крупа должна быть прокалена на сковородке! В течение десяти дней есть рис или пшеничную крупу, желательно, чтобы у вас была гарантия качества и чистоты этих двух круп. Крупу варить в пяти-семи частях воды с морской солью. В день можно съедать только одну столовую ложку подсолнечного масла. Можно добавлять свежий укроп и петрушку. И больше нечего.

Жидкость. В сутки выпивать шестьсот граммов зеленого чая, не больше (на пол литра воды — три столовых ложки чая). Триста граммов нужно выпить со щепоткой морской соли, а триста — несоленого.

Если кому-то это покажется сложным, значит, вы не больны!

Таким образом, если больной правильно будет питаться, не нарушая совмещений, употребляя растительное масло с прожаренным на нем луком (лук, кстати, тоже Ян), то количества калорий будет более чем достаточно. Из всего перечисленного не-Ян — только растительное масло. Но его в сочетании употреблять можно”.

... Я снова начал тренировать в зале. Проблемы больных затягивали все больше и больше. Григорий Андреич уехал к Ле Гуну, по крайней мере так говорили. Для нас он был непостижимо большим мастером и вел достаточно тайную жизнь. Приезжать к нему без приглашения мы отваживались только в крайних случаях, в основном он звонил Игорю, тот шел ко мне, и, посоветовавшись, как себя вести, мы ехали к Андреичу.

В то памятное время, когда он создал мне домашний арест, я столкнулся с настоящим мастерством, которое, честно говоря, напугало меня чуть ли не до полусмерти.

То ли еще будет...

Я знал о способностях людей, но не мог даже подумать, что это может наш старший товарищ Андреич. Мы разговорились о клетке, из которой состоит человек. Андреич, задумавшись на какое-то время, вышел из прострации и похвалил меня.

— А вообще, Серега, есть элементарный тест. Упражнение на выдохе: изо всех сил выдыхаешь из себя воздух. Клетка, конечно же, стремится задержать как можно больше кислорода. И чем больше она задержала, тем здоровей.

— А как проверить? — поинтересовались все мы.

— Да очень просто: выдыхай и терпи, сколько можешь. Гончаренко выдержал тридцать секунд, Игорь — тридцать пять, я — тридцать две.

—Да, ребята, — Андреич сокрушительно покачал головой, — судя по всему, вы пренебрегаете дыханием, а оно —наиглавнейшее! Ребятки, никогда не пренебрегайте дыханием. Дыхание — здоровье клетки, а это все. Если мы возьмем обычного человека, совсем не занимающегося собой, он продержится секунд десять, но этот человек в любой момент может умереть от перегрузки или случайности. Пятнадцать-двадцать секунд — тоже ничто. Своей задержкой дыхания вы доказали, что являетесь полуинвалидами.

Мы завозмущались изо всех сил. На Гончаренко было страшно смотреть. Он махал своими огромными кулаками, что-то доказывая.

— Все, отбой! — сказал Андреич. — Серега, ты полностью закончил о плюс-тканях?

— Как сказать... По крайней мере все, что знал.

— Ну, хорошо. Тогда пошли.

Андреич попросил у моей жены полотенце. День был прохладный, и мы с недоумением прошли километра полтора к оросительному бассейну, стоящему в начале полей с подсолнухами, кукурузой и пшеницей.

Андреич ничего не объяснял. Он шел, усмехаясь. Мы покорно топали следом.

Подойдя к краю бассейна, Андреич начал медленно раздеваться. Мы стояли, обалдевшие.

Вода была грязная и вонючая.

— Андреич, — жалобно попросили мы хором. — Может, не надо. Чего это вы вздумали купаться?

Оставшись в одних трусах в синеньких цветочках, Андреич накинул мне на плечо полотенце.

— А теперь слушайте внимательно! Такие вещи не демонстрируют просто так, потому что это называется факиризм. Но так как вы проявили недоверие, я могу вам показать. Вы тоже имеете свои личные качества, о которых не знаете и которые в нужный момент проявятся. Главное, ребятки, не уйдите в факиризм. Иначе в наших цирках появятся еще три уникальных клоуна. Не ищите в себе скрытых способностей. Но если я вам что-то говорю, будьте добры: верьте!

Андреич скривился, попробовав ногой грязную воду, охнул и, глубоко выдохнув, прыгнул в бассейн. Мы его четко видели. Глубина была небольшая. Схватившись рукой за торчащую из стены бассейна арматуру, Андреич сел по-восточному и затаился.

— Что будем делать, Серый? — в ужасе спросил Игорь.

— А по моему, он рехнулся, — сказал Гончаренко.

— Засекай время! — дошло до меня.

— Да, как нам еще докажешь? — смутился Игорь. — В следующий раз верить будем.

Мы маялись на краю бетонного бассейна уже целый час, но спасать Андреича не пытались четко было видно, что он, скучая, спокойно сидит на дне и держится за арматуру — Интересно, — сказал я — Если он вылезет, то, конечно, замерзнет. А чтоб разогреться, нужно поспарринговать, провести боев этак несколько. С кем же он будет?

— А кто у нас тут больше всех возмущался? — улыбнулся Игорь.

— Ладно, и так тошно, — буркнул Гончаренко, сев на землю.

— Уже полтора часа. — Игорь постучал пальцем по наручным часам.

Еще через полчаса грязная вода всколыхнулась, и по покатой стене выкарабкался Андреич, шумно вдохнув. Мы вытаращались на него, пытаясь увидеть все, что возможно.

Дышал Андреич спокойно, как будто вышел из другой комнаты. Полотенце из чистого превратилось в грязное, но грязь была все равно размазана. Ни слова не говоря, наш учитель оделся на мокрые трусы, и всем стало ясно, что он разозлился.

Ко мне домой шли молча. Каждый думал о своем.

Дома Андреич отмылся, отстирался и лег спать.

— Наверное, мы пойдем, Серый.

—Давайте, ребята — И я завалился спать рядом. После этого прошло много времени, а потом Андреич исчез надолго. И мы с Игорем решились сделать одно невероятное дело, как нам тогда казалось. Мы стали настоящими друзьями, а это иногда расслабляет. А может, и бес попутал.

После долгих совещаний я взял записи, и мы покатились по длинным дорогам на желтых “Жигулях” аж прямо в Минздрав СССР. Мы рисовали себе по дороге невероятное будущее, о том, каким знаменитым я стану, что с первого мгновения (а могут ли сидеть в Минздраве дураки! — конечно, нет) эти умные люди будут восхищаться нами. Мы обязаны сделать переворот в советской медицине. Но почему в советской? Наверное, в мировой!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.