WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

Сергей Соболенко. Рецепт от безумия. Под ред. В. Стрельникова. - К.: "София", 1998. - 368 с.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА Дорогой мой читатель!

Хочу со всей ответственностью сказать, что в этой книге нет вымысла. И если что-то покажется невероятным и вызовет недоверие, ну что ж...

Все знания о медицине, мировоззрение, философия, которые я попытался изложить, действительно получены мной в корейской общине, которая на протяжении многих тысяч лет отдавала мудрость древних. Еще я пытался понять каждое слово первого патриарха северотибетской школы. Я прожил рядом с ним полгода и только после этого решился дописать до конца книгу, идея которой возникла семнадцать лет назад.

Это будет и достаточно необычное жизнеописание, и трактат по самой древней философии мира, а также много рецептов по травоведению и гомеопатии, которые прошли испытания тысячелетиями. Так посоветовали сделать мне Великие Мастера двух древних школ — корейской и северотибетской. Заранее благодарю за потраченное время.

С. Соболенко ПРОЛОГ По влажной горячей земле, колышущимся осенним цветам и разбросанному по поляне папоротнику, давя все живое на своем пути, двигалось порыкивающее на подъемах мертвенно-зеленого цвета чудище с непонятным и вызывающим названием — вездеход.

Противно фыркнув и выдохнув зловонный дым, оно остановилось в конце поляны перед лесом, возле земляного вала, который когда-то, очень давно, насыпали человеческие руки. А может, и сама природа.

Послышался скрежет — и у лупоглазого вездехода с грохотом открылся люк. Из него осторожно высунулась голова и огляделась вокруг, после чего показался и ее хозяин.

Почесывая спутанные лохмы и кряхтя, человек подошел к краю машины, спрыгнул в цветы.

Это был самый обычный, маленький, неопрятный, непонятного возраста кривоногий кореец.

Вслед за ним, словно из катапульты, вылетело трое широкоплечих красавцев, все как на подбор. Каждый имел по паре тяжеловесных кулаков размером с голову корейца. После началась церемония выхода пятого человека. Все это было похоже на сцену посадки космического корабля, который нагло, по-хозяйски приземлился на легко дышащую и чистую планету.

Пятый был начальником. Все, кроме маленького корейца, протянули руки.

Невероятно, но на всех пассажирах вездехода, кроме корейца, были превосходно сшитые костюмы. Казалось, они недавно вышли из зала заседаний.

Начальник оказался пожилым человеком лет пятидесяти пяти. У него было настолько властное и серьезное лицо, что всем хотелось встать по стойке “смирно”. Этот человек явно привык командовать и решать чьи-то судьбы. Он спокойно, не спеша, воспользовался помощью атлетов.

Он спрыгнул на землю, слегка потянулся, поправил пиджак и внимательно огляделся вокруг.

—Глупо, —удивленно пожал плечами мужчина. —Столько ехать. Я в своей жизни, наверное, никогда так медленно и далеко не ездил. И здесь живут люди? Не верю я во все это.

Все четверо строго оглянулись на переминающегося с ноги на ногу корейца.

Непонятно, кто казался более странным: они или маленький человек с раскосыми глазами, одетый в куртку сталевара и такие же плотные штаны, заправленные в большущие кирзовые сапоги. Кореец от смущения то надевал на голову, то снова снимал большую зимнюю шапку с подвязанными наверх ушами. И было ясно, что эта шапка всегда с ним про запас на случай тяжелой дальневосточной зимы.

— Так что, — старший повернулся к корейцу, — и здесь может кто-то жить?

— Мозесь, мозесь, — испуганно и часто закивал головой человечек. — Осень больцая селовека... Мозесь.

В вездеходе послышался скрежет, и из него выбрался водитель. Он лихо спрыгнул на землю и, запалившись в цветы, тут же захрапел. Какое-то мгновение все тупо смотрели на него.

— Ну! — не выдержав, громко рявкнул старший на корейца. И тот мгновенно исчез, провалившись в высокую зелень. Подождав некоторое время, старший снова пожал плечами и обратилcя к парням, готовым повиноваться каждому его приказу.

— Ну, что теперь? Куда мы приехали? — грозно спросил у них начальник, с усмешкой посмотрев на огромные, сжимающиеся и разжимающиеся кулаки. Такие жалкие и совершенно ненужные на данный момент.

— А если он не вернется? Как мы поедем обратно? Куда? Телохранители жалобно заморгали, так ничего и не ответив. Да и он понимал, что слишком многого хочет от этих ребят.

— Вовка, а ну, дай сигарету— Николаи Николаевич, столько времени не курить?! — поразился один из парней.

Вовка порылся в карманах и протянул сигареты усевшемуся на траве мужчине.

— Неплохо, видно, я тебе плачу, — хмыкнул тот, возвращая ему пачку “Мальборо”.

— Нормально, — смутившись, произнес Вовка.

—Ты бы слетал, —предложил ему старший, —да принес чего-нибудь пожевать.

— Интересно, сколько тут до ближайшего гастронома? —хихикнул другой парень.

— Да, умник! — задумчиво произнес начальник. — Километров этак за тыщу.

Вовка уже вернулся и расстилал на траве скатерть, к которой вполне подходило название “самобранка”. Из карманов, из-за пазухи на нее начало вываливаться все, что было припасено в вездеходе.

— Молодец, и коньяк прихватил... Устал я что-то от всех этих событий, — вздохнул начальник.

Водителя никто не стал будить. Все понимали, во что обошлась ему поездка.

Корейца все еще не было. Это начинало неприятно тревожить. Хотя ночевать все равно пришлось бы в вездеходе.

Один из парней вдруг поперхнулся, указывая куском хлеба куда-то в сторону. Все оглянулись.

— Ух! — шумно выдохнул начальник.

К ним шел высокий, с ясными глазами человек в непонятной длинной одежде. Шел мягко и прямо, ступая неестественно легко.

Это был старец. По ветру развевались длинные белоснежные волосы, а лицо было иссушено солнцем, морозом и не щадящими никого годами.

Старик подошел и, слегка поклонившись, сделал какое то странное движение рукой.

— Здравствуйте, — выдавили из себя все одновременно. И вдруг старший понял, что совершенно бесполезно называть себя, свою фамилию. Он даже не знал, как, зачем они вторглись в эти владения на своей железной машине.

Каждый еще в детстве слышал о том, что существуют где-то загадочные места?

живущие там мудрецы. Николай Николаевич четко понял, что все это правда и что он попал именно в такое место. Но у него была работа и конкретная цель.

Старик подошел к ним:

— Пойдемте, —улыбнулся он Николаю Николаевичу. — Вы приехали по очень важному делу. И мы постараемся решить его.

Первое, что удивило Николая Николаевича, — старик говорил совершенно без акцента. Потом он испытал настоящее потрясение — старик не говорил вообще. Николай Николаевич слышал голос, идущий откуда-то изнутри самого себя. Старик даже не открывал рта. Вдруг стало тепло и спокойно на душе.

“Что же я буду ему объяснять? — думал он. — Ведь это человек из какого-то совершенно иного мира. Откуда ему знать наши проблемы? Да и как он может помочь?” Краем глаза Николай Николаевич увидел, что ребята не отстают, а идут на расстоянии за ними. Это были верные телохранители. С ними Николаю Николаевичу всегда было спокойно, хотя иногда их преданность и раздражала. Сейчас как никогда хотелось остаться наедине с удивительным стариком.

— Вы должны посетить наш дом, — сказал старик. — Но только один, чтобы совсем никого рядом.

— Почему это? — поинтересовался начальник. Ему стало обидно за своих парней.

— Наш дом стоит уже много тысяч лет, — ответил старик. — Если кто-то из них войдет в него, то нам придется уйти навсегда.

— Почему? —поразился Николай Николаевич.

— Потому что вы все не имеете спокойствия. Потому что преувеличиваете свою значимость и верите в нее. Потому что делаете то, чего делать нельзя. Если вы один, то еще, может быть...

— То есть? — не понял начальник.

— Они охраняют то, что сохранить невозможно. Ведь они охраняют вас. Вы считаете, это возможно? Как можно сохранить то, что не в их власти, то, что не принадлежит им? Как можно сохранить то, что принадлежит Космосу? Они ощущают это в душе и очень боятся. В нашем доме не нужен страх. Каждый человек достаточно чувствует свою слабость.

Можно ли спасти человека от смерти, если она решит завладеть им по какой-то причине?

Видел ли кто-нибудь из них смерть, какая она, и что именно они не должны подпустить к вам? А ведь смерть — это не только подстерегающий враг или падающая на вас скала.

Приговор за содеянное может быть исполнен и по-другому. Вам нужно быть очень осторожным. Ведь вы решаете человеческие судьбы, и души людей, которых вы наказали муками или смертью, будут всегда с вами, где бы вы ни были — в том или этом мире. Вам предложили роль судьи, и вы согласились на нее, но это всего лишь роль. Артист на сцене старается играть те роли, которые ему нравятся, но и у него это получается не всегда. Вы выбрали то, что нравится вам, — а вам нравится судить. Вам нравится эта игра. Но вы не учли, что судите тех, кто не играют роли, а просто живут на этой Земле. Судить можно только то, что создал сам. Можно порвать картину, которую написал, но судить хотя бы своего ребенка... Ведь его произвело на свет великое Триединство: мужчина, женщина и Создатель.

“Поразительно! — подумал Николай Николаевич. — Неужели действительно существует какой-то мир знаний, загадочный и почему-то не принятый человечеством?” И вдруг ему вспомнился случай, о котором давно забыл. Воспоминания вспыхнули ярко, как будто все было вчера. Вспомнил своего крошечного сына, который буквально после роддома в руках у него внезапно забился, потом посинел и оцепенев. Было еще много странного и непонятного. Врач смотрел недолго. Он долго что-то объяснял после загадочного слова “младенческое”. Что-то говорил и говорил. Николай Николаевич понял:

врач пытается оправдать свою беспомощность, а потом вдруг услышал:

— Знаете что? Идите к бабке. Я вам адрес дам.

Вспомнилось, что многие ходили к этой бабке. И заговаривала она, безграмотная и неряшливая, страшную болезнь. Еще он вспомнил, как ночью, тихонько, чтобы никто не увидел и не узнал, дворами пробирался к ней.

Стало ясно: то были лишь отблески знания — но они спасали жизнь новорожденным.

И вот он стоит рядом с удивительным человеком, от которого веет силой и спокойствием и которому очень хочется верить.

— У нас в доме чисто, — продолжал старик. — За столько времени одна и другая сторона покинули его. И поэтому он наполнен нашим знанием, тоже имеющим две стороны — добро и зло.

Но в центре все же оно — знание, которое собирается по крупицам, с самыми сильными муками, какие только существуют на Земле.

Потому что, собирая знания, ты сознательно себя отдаешь одной стороне, отрываясь от другой. И порою это очень больно.

С человеком давно произошла беда: он перестал принимать одну сторону. Но ему суждено отдавать себя по своей природе, и он не ведает, что его разрывает с двух сторон.

Человек может изменить свою судьбу. Он выбирает путь и, если выбирает, перестает быть рабом. Человек становится хозяином самого себя. Рабом быть намного легче.

Мы породили две силы, не сумев их уравновесить. И вспыхивает иногда одна сильнее другой, то пугая нас, то радуя. Мы не порождали ни добра, ни зла, хотя многие считают так.

Когда человек осознает это, он начинает понимать: есть законы, и этим законам в мире принадлежит все: дерево растет как растет;

весь мир делится на женское и мужское. И это самый истинный закон, от которого невозможно отречься.

Живые существа порождают подобных. Ветер дует, ручей бежит, Луна тянет к себе море и соки трав из корней по законам великой Вселенной.

Как же случилось, что человек забыл эти законы? Человеческий разум может познавать, совершенствовать законы, но не менять и не отрекаться от них, ибо отречение приводит к тому, с чем вы и приехали ко мне. У всех внутри живет чувство закона. Каждый человек верит: есть нечто сильное, что стоит над всем, то сильное, что может дать не власть, не непобедимость или защищенность, а чувство радости. Радость —это понимание окружающего нас.

— Да, — задумчиво повторил старик, — радость — это океан любви.

Какое-то мгновение он молчал, а потом добавил:

— И вот люди, — а их немного в нашем доме, — стремятся познать окружающее, чтобы стать радостными и донести эту радость другим. Они начинают постигать знания, они начинают идти трудным путем к любви. Знающему далеко до любящего, а любящему — далеко до радостного. Есть еще люди, которые знают, понимают и владеют. Они помнят, что человек — это самое прекрасное на Земле. Люди — крошечные копии Космоса. Каждый несет в себе землю, воду, воздух и огонь.

Старик надолго задумался, потом вздохнул:

— Как все же мало тех, которые владеют этим!

— Да, да, — вдруг вырвалось у начальника. — Все это красиво, кажется жутко правильным, убедительным, хочется верить. Но если вы такие умные, то скажите, что делать нам?

— Вообще-то делать ничего не надо, — спокойно сказал старик. — Сейчас для вас это и есть самое главное действие. Мы можем вам рассказать, Это несложно. Но услышите ли вы, сможете ли взять то, что дадим? Вы пренебрегли знанием мудрых.

— Да кто же эти мудрые? — не выдержав, возмутился Николай Николаевич.

— Мудрые — это те, которым нужен океан любви. Он должен залить все острова и стать единым. Мудрые — это те, кто помогают вам отдать хоть каплю любви в этот океан.

Мудрые — это те, которые в уединении с Космосом, с той силой, которую он посылает всем, но, к несчастью, ее слышат только мудрые. Неслышащий всегда хочет сделаться значимее, сильнее и красивее другого, становясь все безобразней и безобразней.

Николай Николаевич со смущением одернул пиджак.

— Вы хотите остановить войну, — продолжал старик, — и пришли к нам, живущим дальше всех от вашего мира?

— Но нам сказали, что помочь можете только вы, — развел руками начальник.

— Помочь можем. Только что на что мы меняем? Войну на угнетение? И все же человеческая жизнь дана Создателем. В споре рождается ненависть. Истина рождается в истине. Мы поможем вам. Я уверен, что совет будет против смертей. Смерть не рождает ничего, кроме смерти. Рабство же способно породить героев.

— Не верю! Не верю ни единому слову! — вырвалось у начальника. — Вы порочите моих парней, весь мир, а взамен не предлагаете. Может быть, в ваших словах и есть что-то, но если кто-то не понимает, значит — для него нет ничего.

— Хорошо, — ответил старик. — Мы пришли. В конце поляны, — он показал рукой, — к той огромной сосне два дня назад пришел умереть старый волк. Он уже мертв. Пошлите кого-нибудь из своих, — старик кивнул в сторону телохранителей: — Но чтобы не понял зачем.

Николай Николаевич обернулся к парням:

— Эй, Вовка! Сходика к той сосне. Возле нее, что-то мелькнуло. Парень трусцой направился к указанному месту. Через несколько мгновений трава скрыла его. Еще через мгновение раздался нечеловеческий крик и через разные промежутки времени — четыре выстрела.

Вовка выскочил в поту, возбужденный и дрожащий, с пистолетом в руке. Подойдя ближе к Николаю Николаевичу, он подчеркнуто выпрямился, но улыбнулся по-свойски:

— Зверюга там мелькнул. На меня кинулся. Пришлось пристрелить.

В Вовке Николаи Николаевич был уверен больше всех.

— Иди, — махнул рукой начальник.

— Как бы ни были велики глаза у страха, — тихо произнес старик, —но любой младший брат, лежащий на боку, вытянув лапы, ничего, кроме жалости, вызвать не может.

— Я знаю, что вы испытываете, — продолжал старец. — Не думайте. В другой ситуации он не показал бы себя так. Все это означает одно:

Он очень хочет быть сильным, а, значит — предельно слаб. Он не обманул вас. Это не ложь. Это желание силы. Поняв, вы сможете только любить его. Как можно не любить то, что понимаешь? Понимание рождает любовь и стремление помочь, непонимание — страх и ненависть. Вы чуть не начали его бояться. А он достоин любви, он хочет быть для вас сильным, но просто не знает секрета воина. Как можно бояться того, кого понимаешь, как можно напасть на того, кого понимаешь? А если понимаешь ты, значит — понимают и тебя.

Враг перестает быть врагом. Но вы, к сожалению, все понимаете буквально. Вы упростили язык Космоса. Так легче. А все легкое скрывает в себе тяжесть.

— Но как же добиться понимания? — вырвалось у Николая Николаевича.

—Оставайтесь... —улыбнулся старец. —Мы вас научим.

—Ну, у—протянул начальник.

— Вы прикованы к своей значимости, а значимость давно и глубоко вросла в землю,— старик улыбнулся и спросил — Вы посетите наш дом?

— Да, — Николай Николаевич пожал плечами. Но эти парни всегда будут со мной.

И даже я не в силах остановить их Старик улыбнулся и кивнул головой.

— Они очень любят, показывать свою силу. Я с ней поговорю. Они и сила пока еще не вместе.

Старик мягко улыбнулся, внимательно посмотрел на парней. Мурашки забегали по телу Николая Николаевича. Парни встрепенулись и бегом кинулись к вездеходу затем они по очереди заскочили в него, а последний, громыхнув люком, закрылся внутри.

— Так просто? — с удивлением выдохнул начальник.

Вечерело. За разговором время пролетело быстро Старик и Николай Николаевич подошли ко входу, который пронзал насыпь, поросшую соснами Николай Николаевич шел за белой головой старца, которую” четко было видно в темноте тоннеля. Потом вдруг она исчезла. Через несколько шагов пришедший понял, что старик свернул влево. Еще немного — и они попали в большую широкую комнату.

На жесткой соломенной подстилке по обеим сторонам длинного невысокого стола сидели скрестив ноги корейцы. Увидев старика, они вскочили, потом упали на одно колено, упершись левым кулаком в пол, а правую руку протянув вперед, как бы отдавая старику Это были такие же, как старик, внушительные и почтенные люди, но Николай Николаевич увидел и несколько молодых.

Старик сел в торце стола, скрестив ноги. Остальные разместились по бокам Николай Николаевич опустился на свободное место.

Потом подали чай. Все отхлебнули и, поставив чашки на стол, замерли. И вдруг Николай Николаевич услышал обрывки мыслей, похожие на слова “Как прикажете, Учитель” Он понял, что обращаются к старику. И еще — что-то неуловимое. Потом вдруг голос старика, четкий и властный “Опомнитесь, отбросьте действия. Только тогда с этой стороны забьет родник Что скажете?

— Как прикажете, Учитель?

Головы присутствующих опустились. И было еще что-то. Но все смешалось. Резкие звуки, какие то внутренние толчки и боль в висках. Присутствующие встали.

— Езжайте, — сказал старик — Войны не будет. Николай Николаевич сделал несколько шагов и обернулся.

— Послушайте, — сказал он. — А как же недеяние? Что вы говорили о нем?

— Вы все понимаете буквально, — вздохнул старик.

— Что же делать мне? — спросил Николай Николаевич.

— Человек отличается от животного по многим параметрам. Вот одно объяснение, которое сейчас подойдет для вас. Животное живет законами. Оно никогда не сделает большего, чем приказывают ему инстинкты. Не живите, законами — и вас никогда не поймают, как животное. Вы не подвергнете себя гибели.

— Но ведь вы же только что говорили, что законы — самое главное! — чуть ли не закричал начальник.

— Я говорил об истинных законах. Отойдите от законов разума. Прошу вас, — сказал старик. — И не бойтесь законов чувств.

— Прощайте! — ответил начальник, пожимая плечами.

Через некоторое время рык вездехода накрыл вечнозеленые сосны.

— Да, еще не все, — вдруг сказал старик и направился к выходу. Там он столкнулся с Николаем Николаевичем.

— Что делать? — задыхался тот. — Пропал кореец, который указывал нам дорогу.

— Позовите водителя.

Подбежал перепуганный водитель. У него тряслись руки.

— Где искать, где искать?! — без остановки повторял он.

—Его вы не найдете, —ответил старик. —Посмотри, —он тронул водителя за плечо, — видишь вон ту звезду?

—Ну? —спросил водитель. —Они же здесь все одинаковые. Их же —миллионы!

— Вдохни и выдохни, расслабься, —улыбнулся старик. — Она ведь красная.

—Ух! —захлебнулся водитель. —Действительно, красная!

— Держись навстречу ей — и вы будете дома. Поверьте мне — и прощайте!

Николай Николаевич с водителем пошли к вездеходу, старик — к тоннелю. Возле входа, скрючившись, лежало маленькое темное тело.

— Я уже взял тебя, — сказал старик, заходя в тоннель, возле которого тихо плакал маленький кореец. — Успокойся, — сказал еще раз старец. — Я беру тебя в ученики.

Члены общины начали сходиться, неся в руках сухие сосновые ветви. Они даже не подозревали, что же происходило во время всеобщей заготовки дров.

ГЛАВА Видно, пришло время браться за перо, хотя это и очень тяжело. Неужели пришло время? Не верится! Тревожит постоянно мысль:

что это? Может быть, ложное желание открыть кому-то глаза? А впрочем, нет — просто, пришло время.

Я не скрываю, что очень хочу рассказать о дедушке Няме. Началось все это так.

1977 год. Молодой, после одиннадцатого класса вечерней школы, совершенно ничего не умеющий, но способный принести три ведра воды (причем одно — в зубах), выкопать огромную яму и побороться с медведем. По крайней мере, так мне казалось. Я полностью опускаю детали: как удалось молодому разгильдяю, разуверившемуся во всем, устроиться с биофаком в поездку на Дальний Восток подсобным рабочим, после чего он в жизни разуверился еще больше. Попрощавшись с мамой, которая сначала обрушила на голову море проклятий и салатницу, потом долго плакала, бесконечно целовала (папа был где-то далеко, потому как очень серьезный человек), я поехал, причем на полдороги, конечно же, обо всем пожалел.

И вот летний Дальний Восток. Позвольте мне не писать, где именно, поскольку я слишком уважаю дедушку Няма. Какая там Африка или Австралия! Я там не был, но более чем уверен, что даже там нелегко найти лист, которым можно ударить по голове.

Дальневосточные лопухи — это немногое из того, что я сразу запомнил на всю жизнь. Потом я узнал о многих травах и кореньях. Но лопух — огромный, переливающийся и жутко зеленый... Мне кажется, что через какое-то время я понял, что такое лопух, и, когда вас так назовут, не обижайтесь. Значит, вы — огромный, невероятно сильный и красивый.

Я просмотрел множество фильмов и много читал об экспедициях. И теперь до конца жизни буду их ненавидеть.

Короче говоря, вся экспедиция — шесть человек, в том числе и я. И это за триста рублей с вычетом за питание. Мне в палатке иногда снилось, что начальник экспедиции впряг меня в плуг, и я должен безжалостно взрыхлить всю тайгу. Этого, конечно же, я не делал, но главное, что наконец-то понял значение выражения “вшивый интеллигент”. И самое главное, что впоследствии я разобрался: интеллигент — это тот человек, который больше, чем остальные, понимает окружающий его мир.

И все же я был подсобным рабочим, который безжалостно рубил все на дрова, экономя бензин. Если приготовить на дровах — вкуснее. Но есть дерево, ветка, корень, ствол, которым нужно сгореть, отдать себя, а есть — которым нужно жить. А вот начальник — доцент, которому дано было высокое звание “биолог”, означающее “хранитель природы”, — этого не знал.

Думаю, что эти чувства — верю в это — изначально боролись во мне, и поэтому однажды, взяв самое ценное в экспедиции — эмалированное ведро, — я с невыразимой злобой зашвырнул его в реку и пошел сквозь еще живые деревья черт знает куда.

Среди деревьев, среди огромного леса царила пустота. Вообще-то, нет никакой пустоты, и какая она — не знает никто. Любое дерево, любая частица мха, неотделенная от своего корня, любое животное, будь то паразит или дикий лебедь, замыкает на себе великое бесконечное пространство Космоса. И только человек, разумное существо, вроде бы высшее существо, может быть абсолютно пустым, абсолютной пустотой, потому что только он в состоянии не выполнить данное ему Великим Создателем.

Первая встреча. Могла ли она состояться, если на тысячи километров один бесконечный лес и больше ничего? И несчастная рабочая сила в моем лице, натоптав ноги по мхам, лопухам, трескучему хворосту, а порой проваливаясь по колено в мокром березняке, решила пойти назад, пройденным уже путем, и понырять за эмалированным ведром...

“Эм-м-м-м-э хэйк, эм-м-м-м-э хэйк”, — послышалось где-то рядом, и это был человеческий голос. Я обернулся. Маленький, нет, наверное, крошечный человек сидел и мычал над каким-то ростком. По привычке я смотрел на этого человека и пытался понять, кто он. И вдруг понял, что смотреть можно на него, рядом с ним, сквозь него — и это будет абсолютно одинаково. Он не вызывал никаких эмоций. Ему не хотелось противостоять кому то, его бы никогда, наверное, не обидели в большом городе, потому что жесткость и жестокость ударились бы в пустоту. Но это была не та пустота, это была пустота высшая, ибо в это мгновение с ним говорил корень — дитя природы. А ведь жестокость и злость — это горбатое и порой нелюбимое дитя.

Он просто выставил руку — и я остался стоять, не двигаясь. Человек то ли говорил, то ли пел какие-то заунывные слова и гладил землю, под которой был корешок тоненького ростка с серыми незаметными соцветиями. Потом он деревянным ножом обкопал росток и несильным нажатием правой руки медленно перенес корень из земли в левую руку Потом положил его рядом с ямкой, подошел к одному дереву, невероятно сильными руками (это я почувствовал сразу) дернул кору;

подошел к другому — сделал то же. К третьему, к четвертому, стараясь далеко не отходить от ямки, которую выкопал. И, наконец, вдруг на пятом непонятным движением вырвал большой кусок коры.

— Полусилось! — радостно обернувшись, сказал он мне. Корень завернул в оторванную кору. Кору, завернул в тряпку. И все это положил к сердцу, за одежду.

— Ты кто? — спросил он меня. И вот тут я впервые в жизни понял, что попал в неразрешимую ситуацию. Я долго напрягался, пыжился, пытался что-то сказать. Потом, опустив голову, тихо и жалобно ответил:

— Сережа — Холосо, — одобрительно сказал человек. — А это сто?

— Ну... это я, — жалобно произнес разнорабочий.

— Осень холосо, — успокоил меня человек и остался стоять, по доброму улыбаясь и глядя на меня. Мы долго стояли, теперь мне кажется, что вечность.

— Кусать будешь? — спросил он.

— Конечно, — живо согласился я. И еще, самое главное, в тот момент я произнес совершенно случайно фразу, которую должен был произнести. Но глубоко уверен, что меня подтолкнули к этому та ничтожная частица добра, которая осталась во мне, и воспоминания о начальнике, спасибо ему.

— Я хочу быть с вами, — произнес я — Кусать будешь? — улыбаясь, повторил человек.

— Да, да, буду, — закивал я —Поели...

Ox уж это “посли”! Шли мы, шли и шли. И, если бы не этот человек, я готов был упасть в ноги своему начальнику и нырять до глубокой осени за эмалированным ведром.

Я пишу сейчас не о природе Дальнею Востока Я пишу для вас о ценнейшем богатстве — о просветленных человеческих душах, с которыми столкнулся. Но для очень уж рьяных любителей природы я скажу, что шли мы сквозь лет бабочек, они были все белые и небольшие, но в желтых, розовых, красных, черных пятнах и разводах. Порой приходилось отдергивать ногу, чтобы не наступить на огромных жаб, сидящих под лиственницей.

Я не понимал, зачем иду за маленьким, неутомимым, молчаливым, странным человеком. И когда только на третий день он поделился горстью жареной сои, мне стало страшно. Но еще более странным было то, что от этой сои я почувствовал силу. И это — не обман.

И вот на подъеме вверх, прямо в лесу, мы зашли, не сгибая головы, в широкое земляное отверстие, ступили на пол из плотно прилегающих обструганных бревен. Такими же были стены и потолок. По сторонам этого пятнадцатиметрового деревянного тоннеля были небольшие, в полроста, входы через каждые два метра. В конце тоннеля деревянный пол прерывался и прямо на земле стояла металлическая печь. И если все время кормить ее деревом — зимой было очень тепло.

В глубине, возле самой печи, мой новый знакомый стал на колени, не спеша пробормотал несколько фраз. Немного пошелестев и чем-то пошаркав, он зажег светильник, который больше походил на пиалу с огоньком внутри. Светильник стоял на столе высотой сантиметров сорок, который стоял на непонятно как сплетенной и очень жесткой соломе.

Моя голова упиралась в земляной потолок, поэтому я сел, скрестив ноги.

— Юнг, — тихо произнес человек.

Я понял, что это имя, и кивнул головой.

— Тебя я буду спасал осень сильно Ты — мертвая, но тебя мне дать Великий Создатель. Ты есть моя новая лестница.

Потом, немного подумав, он по-детски рассмеялся, покачал головой в знак несогласия с собой:

— Ступень, —поправился Юнг.

“Ничего себе, — подумал я, — “мертвая”. Создатель, какой то... С ума сойти можно.

Допрыгался. Доездился. Куда идти? Где искать родной вонючий город?” Я не помню, сколько проспал. Сильно болели ноги. А когда вспомнил, куда попал, стало не по себе. Была, абсолютная тишина и темнота Пару раз несильно ударившись головой, я вышел в длинный коридор. Потом из него спустился на небольшую поляну.

Там стояло человек сорок. И все, увидев меня, рухнули на колени, низко опустив головы, зачем-то выставив вперед правую ладонь. Остались стоять только мы с Юнгом.

Напуган я был, конечно, до предела, и уже начал подумывать, не рухнуть ли и мне на колени. Но тут Юнг вдруг что-то сказал, резко и коротко. Все встали. Я посмотрел на Юнга, и ноги у меня стали ватными. Никогда в этой жизни мне не было еще так страшно. Передо мной стояла высохшая хищная птица с острым с пронзительными глазами, которые легко могли сбить с ног —это я понял сразу.

— Интелесно? — спросил он, превращаясь в улыбчивого доброго и прозрачного человека.

— Угу, —промычал я. И тут я понял, что никогда мне не вернуться назад, что произошло чудо, о котором мечтает каждый. Но почему такое страшное?..

Снова прозвучала какая-то команда. Все сели, скрестив ноги, перед уже сидящим Юнгом.

— Иди, — сказал он.

Я сел с толпой, которая была одета просто уникально: в фуфайки, летные кожаные куртки, рубашки... И что больше всего меня поразило — одни были одеты тепло, как зимой, другие — обычно, по-летнему.

— Создатель послать больной и мертвый... “А, это обо мне. Интересно, как мертвый может быть больным?” — подумал я.

— Их много, — продолжал Юнг, — он им помогать, когда уйти.

“Для меня старается по-русски”, — подумал я.

Разве знал я тогда, что великая и, может, последняя корейская община хотя бы мной замаливала грех всего умершего человечества, которое, не желая этого, умертвило себя, поспешив жить красиво (как ему казалось) и прогрессивно. Разве мог я знать тогда, что нет восточной культуры и философии, а есть просто знание, которое родилось вместе с людьми.

Мне страшно, что я делил мир на традиции, культуры, национальности. Ну, не виноват Восток, что он самый древний! И что все или почти все началось с него: единение с природой, умение разговаривать с ней, слушать и понимать ее. Да просто быть частью того, из чего мы давно выпали. “Мертвая и больная...” — как страшно говорил Юнг.

И пришли демоны, и покрасили людей в разные цвета. И объединились люди:

красные с красными, черные с черными, желтые с желтыми, белые с белыми И каждые посчитали себя лучшими, чем другие, и решили стать мудрее, чем другие И все дали Космосу свои имена. И все говорили, что они ближе к Нему и Он любит их больше.

Ну, пусть даже так. Но ведь есть люди, которые и вовсе, как они говорят, не хотят ждать милости от природы, а берут, что желают. Как же можно ждать милости от самого себя и у себя же брать?.. Юнг говорил, что это демоны. Какой ужас! Ведь их больше! Как страшно и непонятно было тогда...

Но были проблемы и попроще. Община обслуживала и кормила себя сама. Работали все, кроме нас с Юнгом. Он спокойно заполнял мою пустоту. Но я ощущал, что Юнг очень спешил. Как удивлялся я тогда всему новому! Стихий четыре: земля, вода, воздух, энергия (солнце). Когда они соединяются, происходят страшные катастрофы. И еще, когда они соединяются, происходит жизнь. Ведь мы тоже состоим из этих стихий. А значит, поняв их и овладев ими, мы можем разрушать и создавать. Вот как страшна пустота в человеке. Пустой, мертвый, а значит — ему все равно. Мне стало легко. Я понял, что не замыкаю космическую цепь, я — не частица, а точная копия Космоса. Хотя, может, и частица. Но, Создатель, спасибо Тебе за разум! Я никогда не буду разрушать. Я точно знаю, что такое разум. Это — созидание. И пусть вначале это не судьба и не спасение чего-то, а помощь ближнему хотя бы тем, что умеешь унять его боль.

... Сошли с неба демоны Один дал человеку попробовать молока. Тому понравилось. Второй дал попробовать яйцо. Тоже понравилось. Третий — кусок младшего брата. И тоже понравилось. Стал человек грешен, болезнен и смертен.

Себе я нравился. Похудел килограммов на двадцать — ведь братьев меньших в общине не ели. Как говорил мне однажды, улыбаясь. Юнг:

— Скусал младсего — и до стареете рядом.

Осень пришла совершенно незаметно. Начали топить печь. И я почему-то завшивел.

Когда обнаружил этот печальный факт, молчал, крепился дней пять. На шестой день подошел Юнг.

— Совсем еще Сережа мертвая, — покачал головой он. — На, пожуй, — сунул он мне в руку пучок травы. И проблема была решена.

И еще меня мучило, что мне не давали заниматься тем, что в городе называется кунг-фу. Я наблюдал за работой Юнга и не мог понять, почему два бойца, плавно, совершенно не спеша, удивительно красиво, долго двигаются друг вокруг друга с абсолютно одинаковой скоростью, совсем не нанося ударов. И только через три, а бывало, и через пять минут Юнг касался партнера. И тот, которого коснулись, улыбаясь, кланялся.

Однажды после бури всей общиной притащили сломанное дерево. И каждый старался разбить на дрова ветку потолще. Юнг долго смотрел, улыбаясь. Потом встал.

Община замерла в ожидании. Подойдя к дереву, он постоял несколько секунд.

— Вода, — тихо произнес Юнг и, подняв руку, обрушил ладонь на ствол. Дерево лопнуло пополам. Я понял, почему улыбался и кланялся тот, кого касался Юнг.

— Я очень хочу заниматься! — подбежав к Юнгу, с поклоном выдохнул я. Юнг внимательно смотрел на меня.

— Скажи, зачем это нужно? — смутившись, спросил я.

— Стоб знать, мозесь ли ты вода, земля, воздух, солнце. Насинать осень плехо.

Синий весь.

— А это? — я сымитировал красивые движения.

— Это совсем потом, — засмеялся Юнг. — Снасала рук в рук, чистый быть нада.

Но так как я ничего не понял, то он ткнул пальцем в мою руку. Обжигающая боль ослепила меня.

— Грязна осень, вот и больна, — улыбаясь, объяснил Юнг. — Чистый больна мала.

Однажды зимой я спросил Юнга, что он думает о женщинах. Он, посмотрев на меня, пожал плечами.

— Зенсина, обсина, осень плехо.

Я сказал, что понимаю. Община имеет свою цель, она учит других, живет в аскетизме, но ведь женщин не отрицает. Юнг снова пожал плечами:

— Мусцина — семя, зенсина — земля. Создатель все делить пополам.

Плохой семя садить — плохой росток расти.

Я понял, что для него это просто и ясно. Ведь женщина действительно, в буквальном смысле, все вбирает в себя от мужчины: его мысли, его цель, да и его самого. А если нечего дать? Нечего посадить?

И вдруг я понял самое простое, чего не смог бы понять никогда.

“Она его за муки полюбила, а он ее — за состраданье к ним”. А раньше сострадание я путал даже не знаю с чем. Строки казались глупыми.

Путь, знание — ведь это тоже страдания, пусть радостные, но все же страдания. Я начал вспоминать классиков. Набор был небольшой, но я вспомнил: “Потеряв любовь женщины, можно винить лишь себя”. Ox, как не хватает Юнга с его объяснениями! Нет, не демоны они. Ведь чувствовали это, только до конца не объясняли. Наверное, не могли, а может, и не хотели. Нет, все же без демонов здесь не обошлось...

Мы с Юнгом вышли подышать на мороз. Зимой община затихала. Юнг тренировался, а я хрустел снегом вокруг него, расточая похвалы и восхищаясь. На двух мощных столбах, вкопанных в землю, на цепях висело бревно в два обхвата. Юнг сильно отталкивал его от себя. Бревно далеко отлетало и, вернувшись обратно, мягко оседало в ладонях.

— Вода, — ласково говорил Юнг.

Еще Юнг часто рассказывал о великом Учителе, который давно учил его. Об Учителе Няме.

Великий Учитель пять лет назад ощутил желание уединиться навсегда. Вдали от общины Юнг и еще несколько человек выкопали небольшую землянку с очень узким входом, пол выстлали мхом, на котором тает снег — и в норе становится тепло. И до сих пор человек из общины раз в четыре дня носил горсть сои и оставлял за десять метров от землянки. Учителя не видели пять лет. Но сои не остается.

Юнг показал удивительную вещь: два куска рельса, непонятно откуда взявшегося в этих местах, который Ням, прощаясь, разбил рукой.

— Это солнце, — с трепетом говорил Юнг, поглаживая куски рукой. — Ням лечил больных не травами.

— А чем же? — удивился я.

— Улыбкой, словом, взглядом, — с почтением поклонившись, ответил Юнг.

Няма я увидел летом, когда большая часть общины обновляла деревянные приспособления для занятий воинским искусством: качающиеся на привязи бревна и столбы, ощетинившиеся заостренными жердями...

Все одновременно увидели его — светлоликого седого Старца с чистыми раскосыми глазами.

Великий Учитель, пройдя сквозь оцепеневших людей, подошел к Юнгу. Он обратился к нему без смешного акцента:

— Мальчишка, — спокойно произнес Ням, — когда ты успел стать таким грязным?

Или ты успел полюбить человеческую лесть? Я наивно поверил, что Создатель призвал меня для высшего покоя. Будет ли мне прощение за мое несовершенство и поспешные шаги?..

Юнг стоял, дрожа, как дерево во время бури.

— А может быть, ты начал хранить секреты, которые я более шестидесяти лет с мольбой пытаюсь передать всем, кто рядом? Или ты забыл, что секреты есть только у мертвых? За всю мою жизнь таких как ты, у меня было только трое. А может быть, уже только двое. И то они далеко отсюда.

— Учитель, я полностью раскаиваюсь.

— Раскаяние — это сокрытие. Полное раскаяние — полное сокрытие. Кто словами раскаялся после содеянного, тот попытался скрыть содеянное. А скрывают только черное, светлое — отдают. Истинное раскаяние — это деяние.

Юнг упал на колени, протянув перед собой правую руку. Губы его дрожали. И тут я до конца понял значение этикета: он отдавал руку Учителю. Община все так же стояла в оцепенении.

— Встань, — продолжал Ням, — у нас не так много времени. Его нужно учить. — Он кивнул в мою сторону. — Из рук в руки.

Потом, повернувшись, внимательно заглянул в меня. И вот тут у меня впервые появилось чувство, о котором мне рассказывал Юнг. Не просто догадка или какое-то предчувствие, а четкое, всепоглощающее чувство, буквально ощутимое, даже зримое каким то странным внутренним зрением. Это чувство было сырым и только-только рождалось. В это же мгновение я ощутил, что принадлежу Школе. Принадлежу целиком и полностью двум великим людям.

Я попытаюсь описать это состояние, которое появилось внутри меня и с этого мгновения начало расти и развиваться. Я уверен, что его испытал каждый человек хотя бы раз в жизни.

Я смотрел на Няма и четко его видел. Вдруг он засветился весь изнутри странным светом. Я ощутил всепоглощающие любовь, доброту и спокойствие. От него отделился прозрачный он же, медленно развернулся к Юнгу и стал что-то говорить. Все так же внезапно исчезло. Ням отвел от меня глаза и, повернувшись к Юнгу, сказал...

О Великий Создатель, спасибо Тебе! Это было оно! Пусть слабое, пусть хрупкое и прозрачное, но то, с чего начинается настоящее, то, когда чувствуешь себя в начале мастерства, то, из чего возникает школа, мудрость, любовь. А как можно не любить то, что понимаешь, даже если ростки его ужасны?.. Но ведь Ты понимаешь, какой груз и зачем так страшно искривил их. Люди, поверьте, это не мистика. Зачем нам сейчас уходить так далеко, но, люди, учитесь хоть на мгновение опережать время, хоть немного видеть вперед. Сколь многого бы тогда не случилось? И сколько было бы создано!

И, если честно говорить, наверное, впервые за все время я упал на колено и протянул вперед руку абсолютно спокойно, искренне и с великой любовью.

Я не слышал, о чем они говорили. Я не помнил, сколько стоял так, и только, подняв голову, увидел, что никого рядом нет и все давно разошлись.

И лишь сейчас, когда пишу, я могу сказать (потому что знаю), о чем говорил Ням Юнгу.

Чувство любви и веры вдруг так сильно завладело старым Учителем, что даже я это увидел. Он сказал, что эти пять лет изучал одну из Великих Космических Формул и отдыхал.

Он не боялся оставить общину на Юнга. Ну а когда Ням ощутил, что в общине беда, а потом еще и увидел — какая, — то уж, конечно, пришлось остаться.

Ну а умение смотреть вперед, сквозь время еще долго будет давать мне всего навсего победу в простых житейских делах да обычную победу в поединке. Как же далеко нужно видеть, чтобы совершались большие дела и разлился океан любви! Да к тому же, наверное, одного видения мало. Хотя в тот миг мне казалось, что я почти уже сдвинул с места гору.

Прошло несколько дней. В общине абсолютно ничего не изменилось.

Просто лица у людей стали светлей, счастливее и добрее. Я начал волноваться.

Порой, как мне казалось, ощущал свою ненужность. “Почему же Ням не занимается со мной? — мучился я. — Ведь он сам сказал, что времени у нас не так уж много”.

А Ням собирал уже несколько вечеров вокруг себя людей и негромко, раскачиваясь из стороны в сторону, что-то рассказывал на совершенно непонятном мне языке. Все слушали, затаив дыхание. После чего вставал и показывал очень медленные движения удивительной красоты и гармонии. И даже совершенно непосвященному человеку стало бы ясно, что поворот стопы, колена, головы, а порой даже и пальца несет во всем движении единый, нескончаемый, извивающийся поток.

Еще через несколько таких вечеров меня начали мучить сомнения:

“Да нужно ли все это? Да кто я им такой? Ведь слышал я где-то, что восточные люди никогда не отдадут своего. Просто любят говорить красивые и мудрые слова. Ведь существуют же какие-то секретные книги, манускрипты, которые передаются из рода в род, из поколения в поколение”.

Я смотрел на Няма, раскачивавшегося и говорившего нараспев, а сомнения безжалостно терзали меня.

На следующее утро меня кто-то позвал по имени, тихо и четко. Я даже от этого проснулся. Я встал, посмотрел на спящего Юнга и по коридору вышел на поляну. На месте, вытоптанном ногами тренирующихся, а значит — твердом и без травы, стоял Ням. Он поманил меня рукой. Я тогда даже и не подумал, как же я смог услышать его, как проснулся.

Ведь он всего лишь тихо позвал меня.

У старика в руке была упругая, острая, похожая на указку палка.

— Да, ты прав, непонимание — это самое страшное, — сказал он, когда я подошел.

— Это ненависть, зло, глупость и все то, из-за чего мир еще не превратился в Океан Любви.

Знающему далеко до любящего, а любящему — далеко до радостного, — сказал он, и эти слова пронзили мне сердце.

— Так сказал Конфуций, — улыбнулся Ням. — И люди на разных ступенях пути будут это понимать всегда по-разному, а женщины и мужчины — обязательно по-разному.

Юнг забыл сказать тебе самое главное. Женщина — так ее создала природа — живет только любовью. Любовью к детям, дому, мужчине, окружающему миру. Мужчина живет, кроме любви, еще и идеей. Я имею в виду путь, школу, — вздохнул Ням. — И прежде чем ты возьмешь для себя то, что дает дом: любовь, детей, а значит — женщину, подумай, кто ты.

“Это против природы” — может тебе сейчас показаться. Не спеши, подумай: а вдруг вместо своего одного ты сможешь создать тысячи, а может и больше, счастливых очагов. Но сила, что будет у тебя, — страшна. Ведь сила добра и зла растет одновременно в человеке, только одной он отдает больше, и то не всегда. Ведь так же, как вылечить, ты сможешь и убить.

Подобным образом в миру можно стать мужем всех жен. Это только потом, в великом мастерстве, одна из сил сгорает, и ты становишься единым носителем одной из них — той, которая осталась. Я думаю, ты сейчас понял, что нет светлых и темных школ. Запомни, есть Триединство — добро, зло и человек. И если он понимает это и идет путем знания, то остается только человек. А какой он, знает только он сам.

Мне стало страшно. Начало трясти. Ням погладил меня по голове. Теплая сила и спокойствие разошлись по моему телу...

—Любая книга существует лишь для того, чтобы как можно дальше увести от истины.

— Как? — поразился я.

— Но ведь ни один учитель не написал книги, — пожал плечами Ням. — Писали только их бездарные ученики: кто из-за денег, кто для славы... Да мало ли что там может быть еще?

“Какой ужас! — подумал я. — Почему-то у меня совершенно нет желания спорить с Учителем? А ведь Юнг меня этому научил. Я полностью согласен с Учителем. Да что же это?” — Я злобно выругался про себя и сразу удивился, как давно этого не делал.

— А представляешь, — вдруг усмехнулся Ням, — если б выругался или разозлился я, да еще кулаком по столу, ногой по земле?..

“Э-э... — подумал я, — да так и землетрясеньице могло бы получиться”.

Ням засмеялся. Я это видел впервые. Могу сказать одно — это было красиво. И тут до меня дошло (правда, почему-то поздно), что он свободно слышит МОИ МЫСЛИ.

— Ты соглашаешься со мной потому, — сказал Ням, — что я пользуюсь законами природы, а они для всех одинаковы, кем бы мы ни были — людьми или животными. Только я их знаю, а вот многие забыли. Вот и получается, что я всегда буду прав. Можешь не сомневаться. Вот скажи мне, чем человек отличается от животного?

Ну уж нет! Я не ляпнул: “Разумом!” Юнг меня тоже кое-чему научил. Сразу — вопрос: “А что такое разум?” Ну, а дальше — бесконечная глупость.

— Правильно, —похвалил Ням.

“Господи! — подумал я. — Да как же мне думать?” —Думай спокойно, —посоветовал Ням.

— Может быть, люди не знают законов, а животные знают?..

— Ну, не обижай людей. Я ведь знаю. Юнг тоже знает, просто он молод и не совсем чист, и порой ошибается, а значит, имеет желания для себя. А животные не знают законов, им не нужно их знать, они просто по ним живут.

Я поклонился два раза, вдруг вспомнив этикет и перед кем стою.

— Ну, может, этим?

— Было бы странно и обидно. Они и не знают, а мы забыли, — сказал Ням.

— Учитель, я понимаю, что убить трубой завода воздух, птиц и бабочек — это менее разумно, чем взять в клюв ветку, отломить палочку, ею вытащить червячка (ведь клювом его не достать) и съесть.

— Юнг показывал? — опять усмехнулся Ням.

Я кивнул головой и еще два раза поклонился. Поклон Верховному Учителю и поклон земному. Ведь теперь по закону общины Учителем снова стал Ням. Юнгу теперь нужно было кланяться один раз и называть Мастером. Это нас очень сблизило. Только потом я понял, что это нужно было Няму, ведь так учить было и легче, и быстрей.

— Человек от животного отличается тем — запомни, ученик, — Ням назвал меня так впервые и сделал мне легкий поклон, — что только он способен пожертвовать собой во имя кого-то или чего-то! Поэтому человек сложил столько красивых песен и легенд о верности животных. Мать-волчица будет до последнего защищать волчат, но если поймет, что ей грозит смерть, она бросит своих детей. Если погибнет волчица — погибнут и они. Если она будет жить — она родит еще много таких же.

— Инстинкт самосохранения, — мудро изрек я.

— Да, — сказал Ням, — они полностью доверились ему. И только человек не содрогается перед смертью, потому что путь открыл ему бесконечность. Но взамен человек обрел еще больший страх.

— Больший? — вырвалось у меня.

— Да, — ответил Ням, — страх сделать ближнему больно. Я понял, почему ученики падали перед Учителями на колени. Это не просто почтение к Учителю, это сила истины, идущая от него, сбивала с ног и прижимала к земле.

— Не надо, — остановил меня Ням, — слушай. Знаешь, а ведь у любого животного самка выбирает самца — молодого, сильного, красивого. Животным чутьем природы она отдает себя здоровому, чтобы получить здоровое, сильное потомство. И, Создатель! — Ням поднял руки над головой. — Только человеческая женщина может полюбить убогого, слабого и больного, иметь от него детей, зная заранее, что, видимо, всю жизнь будет рыдать над ними. Но она должна помнить законы природы, не делать больно ближним и может за это получить здоровых детей. Ну, в общем, это любовь, мальчик, —и Ням снова тихо и радостно засмеялся.

Было еще очень много разных бесед. Звездные знаки, черное небо. Я учился как мог.

Я поглощал законы пути каждой своей клеткой. Мне казалось, что только стоит приехать домой и все объяснить, рассказать — и все сразу поймут меня. Скажу правду, я ждал этого дня. Я сын своей матери и друг круглолицых, бесшабашных, забывших законы природы людей. Я приду и помогу вам. Ведь как же без вас?

Однажды Ням острой палкой начертил круг.

— Это Земля.

На нем поставил точку.

— Это Знание. Началось здесь. Просто больше было негде. Вот и теперь идет.

Проходит Восток. На Востоке задержалось надолго. Запад — нет, слишком никак. Вот вы и возьмете. Это будет вашим единственным спасением. Не нужен будет язык, и наш этикет, и культура. Вам нужно будет знание. Все остальное родится само и у вас.

Это было за год до того, как я попрощался с общиной. Однажды Ням жестом подозвал меня к себе. В его лице было что-то необычное. А рядом лежало дерево, сваленное бурей.

— Помнишь те вечера, когда я говорил нараспев непонятным языком, а потом, двигаясь, подражал Дракону, постепенно становясь им?

—Помню, Учитель, —два раза поклонился я. —Только это был не язык. — Я смиренно сложил руки. — То были звуки Космоса. Просто я тогда еще не ощущал все колебания.

Ням одобрительно кивнул.

— Повтори это. — И он показал несколько плавных и медленных движений.

Я повторил их, как мне показалось, точно И вдруг меня пронзила жалость к начальнику экспедиции, к тому, с кого все началось. Что же будет ему? Ведь столько лет назад с концами пропал человек.

— Ошибки прошлого безжалостны, они ранят в самое сердце, — развел руками Ням.

— Вспомнишь еще и не такое. Ведь эти движения дают силу, а значит — страх за людей и любовь. Но этот случай забудь. Там о тебе недолго вспоминали. Разнорабочий...

— Списали, значит, — хмыкнул я.

— Жаль их, не поняли незлого, неглупого пацана. Ты повторил правильно, — сказал Ням. — Ты приобрел память на движения, а значит, понял законы Космоса, которые вокруг нас И он снова проделал несколько небыстрых новых движений Я насчитал ровно семь огромных отбитых ветвей. И почему-то вспомнил мать.

—Повтори, —приказал Ням.

Я поклонился два раза и повторил.

Через двенадцать месяцев я попрощался с общиной.

— Ненадолго, ненадолго, — не сдерживая рыданий, повторял я — Год, ну, два, и я снова к вам, ведь я знаю, как вас найти Ням подошел с рюкзаком, в одну руку сунул его, в другую — на цепочке — потускневшего от времени, извивающегося в потоке воздуха маленького золотого дракона.

Я шел не оглядываясь. Потом обернулся и упал на колени, прижавшись лицом к траве — Я скоро вернусь к вам! — крикнул я, вскочив.

— Конечно, вернешься, — сказал тихо Ням, кивнув головой — Ведь у тебя только вторая степень мастерства.

ГЛАВА Ox, я и наивный!.. А глупый!.. И самое поразительное, что считал себя мудрым и ученым.

Мой Учитель, конечно, все это знал. И был бесконечно прав, что бросил меня обратно в бушующий мир.

Скажи он тогда, что будет тяжело, — о, с каким азартом я возражал бы. Обязательно бы доказывал, что выжил в этом суровом и непонятном мире, в котором пробыл три года, а еду туда, где все просто и ясно. Я ощущал себя чуть ли не гением, который спасет цивилизацию.

Так я ехал, гордый и уверенный, с удивительного и понятного курорта по великой Транссибирской магистрали в мир, который перемалывал вместе с костями еще и не таких умников. Самое главное, что писать нечего о том, как добирался. Никто меня не останавливал, никто мной не интересовался. Как будто судьба нежно подталкивала, чтобы все кошмары именно дома грохнулись на голову. Наверное, для того, чтобы четко ощутил, каким я был до и каким стал после.

Я действительно благополучно прибыл прямо домой. До сих пор это кажется мистикой. Как можно проехать в нашей стране такое расстояние без документов? Хотя именно в этой стране — стране крайностей — есть такая возможность. У нас никогда особенно не интересовались полностью опустившимися “бичами” (скатившимися труболетами), а именно таковым внешне я был на первый, второй и третий взгляд.

И вот лифт трещит, своей вибрацией отдаваясь прямо в сердце. Еще несколько этажей и — моя милая, любимая, единственная мама.

В каком-то полувменяемом состоянии тянусь к звонку. Дверь мгновенно открывается... А может быть, так показалось?..

— Мама, мама, мама!.. — бросаюсь я к ней. Щелчок, хлопок, темно в глазах, и подсобный рабочий медленно, скользя спиной по стене, опускается вниз.

Не скажу, что моя мама была слабым человеком. Она, конечно, не раздавала оплеухи налево и направо. Но было бы странно, если бы сейчас этого не случилось. Обросший, худой и грязный “бич” (труболет), видно, до предела возмутил бедную женщину.

Дверь захлопнулась. Я сидел, взявшись за голову, печально усмехаясь невероятно прозаическому началу.

Раньше я не мог понять свою мать. Наши отношения всегда были совершенной загадкой. Она иногда казалась мне странной, но была удивительной женщиной.

Сейчас-то, конечно, легко рассуждать, когда знаешь, что мать по месяцу рождения — “Рыба”, а по году — “Дракон”. Рыба видит все по-своему сквозь толщу воды. Уж поверьте, сквозь воду — все по-другому, не так, как у остальных. Ну, а Дракон — это сила, стремление и неиссякаемая энергия.

Ох и настрадался я от этого! Моя мать успокоилась бы только тогда (а для нее это было пределом), когда я стал бы героем соцтруда. Меньшего она не желала. А мне, к сожалению, трудиться не хотелось.

Прости меня, мама, но я точно знаю, что мой бедный пала со страшной силой в тебя влюбился, вернее, в твою красоту. Он не ведал о твоей жизнестойкости, твоей ярости, твоих высоких стремлениях. Он видел только твои красивые глаза и удивительную улыбку, которая до сих пор смущает мужчин, не махнувших на себя рукой. А потом он с такой же страшной силой улепетывал (другого слова не подберешь), оставив все, начиная от носков и заканчивая единственным сыном.

Бедный папа, ну почему же в твоей жизни не встретился дедушка Ням? Тебе бы не нужно было бегать к другой женщине, послабей. И опускать глаза перед все тем же единственным сыном.

Будучи спортсменом, штангистом — человеком, побеждающим металл, — ты не смог победить маленькую, чуть больше метра пятидесяти женщину, которую безумно любил и, наверное, любишь сейчас. Почему я так говорю? Да потому что знаю один секрет мать до сих пор любит тебя. Я даже знаю почему. Потому что ей было шестнадцать, а тебе — семнадцать. И ты был первый. А это уже правильное начало. Вот только тебе никто не объяснил вовремя, что с этим делать. Каким бы там Драконом или Рыбой она ни была — это не важно. Просто ты не был ведущим. И это не твоя вина.

Вот еще одна, казалось бы, безвыходная ситуация. Но это только лишь “казалось бы”. Конечно, мне легко рассуждать сейчас. Милые, родные мои, простите за то, что я так смело рассуждаю теперь. Но знайте — дети даются для испытания. Очень большой грех, если вы не ведете их в жизни. Какое там ведете! Вы их даже не понимаете-Есть старость, а есть мудрость. Старость страшна. Она сидит на скамейках, беззубая, отвратительная, шамкающая, осуждающая все, дряхло хихикающая над всеми, затхлая и ненужная. Мудрость же — спасение. Она помогает юным, молодым, малознающим;

она растит, она сильная, не дряблая и не толстая. Мудрость не разлагается даже в самый последний момент и умирает со счастливой улыбкой на губах. Ох, как хочется такой мудрости!..

За дверью послышался шорох и вопль Святодуха. Я сразу пришел в себя. И вдруг понял, что я — это не я. Господи, что делать? Для всех в этом мире три года — не срок. Для окружающих никакой я не Мастер, а вторая степень какой-то там общины вообще ничего не значит. Я даже не знаю, каким языком и образами говорить мне в этой жизни. Все истинно близкое и родное, вся мудрость общины — все показалось далеким и расплывчатым. Стало одиноко и страшно...

До того, как уехать далеко, я какое-то время прожил отдельно от всех, в полуразваленной квартирке, оставшейся после бабушки. И когда мы не виделись долго с матерью, ее ярость и эмоции, поднявшись до самого верха, захлестывали меня вместе с развалюхой.

Мама, купив что-нибудь вкусное, шла на расправу с сыном. Добрая, интеллигентная женщина, переполнившись эмоциями, становилась демоном и как всегда неожиданно появлялась с сумкой на пороге.

— Здоров, подлец! — рявкала она и переступала порог, помахивая тяжелой сумкой.

В тот раз были яблоки...

— Где ты шляешься? У меня дважды останавливалась печень, а скорая приезжала три раза, — с необыкновенной мощью в голосе и легко перебрасывая сумку из руки в руку, объявила она. — Я только отошла — и сразу тащусь к тебе. Вдруг что с моим мальчиком?..

А ты сидишь здесь с друзьями и что-то жрешь.

Друзей я опускаю вообще, ибо в тот момент они забирались чуть ли не под стол, не выдерживая мощи водяного супердракона.

— Я сдохну, а ты не будешь знать, где моя могила! — закричала она, переходя на плач и одновременно швыряя в меня сумку с яблоками. И я не всегда успевал уворачиваться, как в этот раз. Обычный приход мамы, к которой я приходил еще реже. “Что же делать? — подумал я. — Ведь они-то не изменились, а мои изменения ничтожно малы перед окружающей мощью”.

За дверью опять рявкнул Святодух, и я вспомнил его явление в нашу жизнь...

Я сидел у себя в комнате и опять что-то ел. Слава Богу, был один. А ел я почти всегда, потому что свою большую оболочку надо было усиленно тянуть по жизни. В дверь робко постучали. И я увидел вошедшую маму. Кусок застрял в горле.

—Здравствуй, сынок, —нежно, почти шепотом, миролюбиво улыбаясь, сказала она.

Поверьте, это был удар. И я подавился. Она долго спасала меня, усердно стуча по спине. До этого могла вылечить одним ударом.

— Сереженька, мне нужно поговорить с тобой. Ну, не смотрн на меня такими безумными глазами, — попросила мать. Я задрожал от ужаса.

— Что случилось, ма? — спросил я.

— Все нормально, сынок, — ответила мать и в первый раз не стукнула, а погладила меня по голове.

—Ну-ну, мама, —продолжал дрожать я.

— Сынок, что ты скажешь, если я выйду замуж?.. Все стало на свои места. Я не был мальчиком-паинькой, да и особенно культурным. Поэтому, грохнув кулаком по столу, заржал, как сытый конь. И тут же испугался опять. Мать подняла на меня свои неестественно мягкие глаза и тихо сказала:

— Какой ты у меня некультурный...

Это было действительно странно. У меня всегда было такое впечатление, что папа, убегая от нас, всем мужчинам рассказал о страшной маме. Поэтому они всегда боялись даже одного ее взгляда. Кстати, после этого я понял, что мой папа был не из слабаков. Мама была красавицей настоящей, но больше не рисковал никто...

—Кто он? —прохрипел я.

— У него удивительное имя, — закатив глаза, мелодично пропела мама. — Его зовут Георгий Серафимович Святодух.

Я никогда не был религиозен, но меня охватил священный трепет. Представилось нечто нежное, даже прозрачное, необыкновенно мягкое, обволакивающее, несущее в нашу семью покой, смирение и спасение. Георгий Серафимович Святодух... Это ж надо!

— Он — удивительный мужчина, нежный, он понимает меня, — в трансе продолжала мама: — А какой умный!.. Сереженька!.. — Мама поцеловала меня в лоб. — Приходи завтра днем. Георгий Серафимович хочет посмотреть на тебя.

Она попрощалась и выплыла за дверь, как облако. А говорят: чудес не бывает!

В двенадцать ноль-ноль я стоял перед дверью... Перед этой, возле которой сейчас сидел. Обычно я звонил так, что мама никогда не сомневалась, кто это. В тот приход позвонил только два раза.

— Наверное, сын, — услышал я, и дверь отворилась.

— Заходи, — чарующе улыбнулась мама. И я с трепетом шагнул в неизвестное.

И вдруг из гостиной трехкомнатной квартиры раздался (я не преувеличиваю) утробный рев.

— Ну-ну, — задребезжали стекла в окнах. — Ну-ну, покажи мне своего сынулю.

“Бежать!” — мелькнула у меня первая мысль.

— Заходи-заходи, — нежно подталкивала меня мать в комнату. Я зашел в гостиную и увидел. Прости меня, Серафимыч, хотя я тебя очень люблю и уважаю, но это правда.

Увидел нечто ужасно огромное, похожее на гориллу, которая легко могла бы разорвать слона. Моя мама, которая сразу стала жалкой и крошечной, засеменила к тебе, села рядышком, наполовину утопив свою красивую голову в твоем мохнатом плече, а я стоял по стойке “смирно” и, открыв рот, смотрел...

В понимании моей мамы это и был сверхмужчина. Настоящий красавец. Я не спорил.

Серафимыч зажал мою пухлую лапку в своем кулачище. Вставать ему было не нужно, он дотянулся до меня и так, да и роста, хоть он и сидел, был со мной одного. Я почему-то уверен, что меня он про себя называл, конечно незло, но шпендиком.

— Ну, Серега, отдашь мне свою мать? — пророкотал он. “Ха! — подумал я. — Есть ли на этом свете человек, который что-нибудь тебе не отдаст?” — Сереженька, — пропищала из-под плеча моего двоюродного папочки мама, — Георгий Серафимович тридцать лет проработал на корабле, в машинном отделении. Даже в Китае был.

“При чем здесь Китай?” — подумал я, но понял происхождение утробного рокота, который должен был перекрывать стук машины.

Сила победила силу. Эго не значит, что зажила моя мама в гармонии и счастье. Она продолжала воевать. От меня отцепилась — так, лишь иногда наседала, для профилактики.

Они воевали теперь вдвоем. Со мной она всегда побеждала, что было ей неинтересно.

Я тогда еще не понимал, что женщина всегда хочет быть побежденной человеком, которого любит и которому отдает себя. Она хочет, чтобы ее победил (конечно, не кулаками) тот, кто рядом. А сейчас понимаю — Серафимыч спас ей жизнь. Еще тогда замечал: мать аккуратно, чтоб он не догадался, выходила на конфликт. Потом внимательно и долго вслушивалась в дребезжание стекол, в утробный рокот и ненадолго успокаивалась. До следующего сомнения и тревоги.

Мне кажется, что уже тогда я начал догадываться: в мире есть какой-то закон, какой то особенный маленький секрет в отношениях людей. Бедные мои папа и мама, а ведь вы так любили друг друга! Знаю, знаю... Покойная бабушка рассказывала: мама где-то работала, а этаж был четвертый... Так вот, папуля забирался на тополь, серебристый, пирамидальный...

Растут у нас такие высокие... Забирался только для того, чтобы увидеть в окно маму. Может, я и не прав, ну, не полез бы Святодух туда! Позвал бы снизу. Сто процентов, что дозвался бы. А что еще нужно было маме?..

Я все еще сидел возле двери и пытался вспомнить звездные знаки Серафимыча. И вдруг вспомнил. Быстренько сосчитав по гексаграмме, я усмехнулся: очень образно он был там выведен. Последняя фраза в определении была такова: “Бойся ударов гориллы во всем”.

“Как раз для мамы”, — подумал я.

Из-за двери вдруг неприятно дохнуло агрессией. Я инстинктивно стал лицом к ней.

Три года не ощущал агрессии, да и сама она была сейчас какая-то интересная и, как вдруг стало ясно, приходила раньше того, кто агрессивен. Дверь резко отворилась. Серафимыч был на пределе и поэтому — очень смешной. Хотя в своей ярости он был прав... Я понял, что остановить его словами не успею. Мама испуганно выглядывала из-под руки Святодуха.

— Ну что, сынок? — рявкнул он и кинулся на меня. Ну, уж чему-чему, а этому меня хорошо научили. Мой двоюродный папуля хотел схватить меня и задавить сразу. Но вместо меня схватил воздух, а так как опереться на воздух у него не хватило мастерства, то Серафимыч, конечно же, по всем законам природы рухнул на пол. Впрочем, что для него было это падение? Тем более, я ему не помогал, а просто отошел в сторону. Вскочил он так легко, что я удивился. Покраснев от смущения, Серафимыч снова двинулся вперед. За дверью засопели возбужденные соседи.

—Прекрати, Серафимыч! —воскликнул я.

— Я тебе щас дам Серафимыча, — засопел он. И вот тут я совершил непростительную ошибку. Нельзя было этого делать. Святодух теперь всегда будет меня бояться, что ни объясняй. Я схватил его левой за две руки, а сам повернулся к матери.

— Ма, это я, — пробормотал жалкий и гонимый сын. — Смотри, ма, — я отодвинул край фуфайки и поднял рубаху. На правом боку у меня большой рваный шрам с детства.

Мать ахнула, увидев вытатуированного дракона. В левой руке у меня, противно вереща, трепыхался Серафимыч.

И вдруг со страшным криком “Сын!” мать бросилась ко мне на шею.

— Сколько же горя я тебе принес! — вырвалось из сердца. Мать целовала меня, заливаясь слезами.

— Ну, пусти, — собрав силы, снова пророкотал Серафимыч, и я разжал руку.

Святодух лихо отработал свой проигрыш, вызвав у нас восхищение, — занес обоих на руках в квартиру.

— Вот до чего доводят отчаяние, разлука и горе, — задумчиво, для себя все объяснил Серафимыч. — Ай-яй-яй, горе с разлукой, — повторял он.

А когда мы с матерью оторвались друг от друга, то увидели его сидящим на полу.

Добрый Святодух, pacтpoгавшись, смотрел на нас, держа руки в тазике с холодной водой.

Видно, я перестарался.

— Ах ты. Боже мой! — всплеснула руками мама.

И вдруг я увидел, что она снова стала мамой, как будто и не было разлуки. В глазах засветились искры непостижимой энергии, всегда пугавшей меня с детства.

Только моя мама (я в этом глубоко уверен) могла одним вздохом, одним восклицанием изменить всем настроение в противоположную сторону. Она в самые неловкие моменты появлялась вовремя, и что бы ни было, ее восклицания разряжали любую обстановку.

— Ах ты, Боже мой! Худенький ты мой, маленький... Кушать, быстрее кушать!

Серафимыч с готовностью ухнул и встал с пола.

— Бедный мой, бедный, — причитала мама. — Все потом расскажешь, все потом...

Ты же Бог знает на кого похож, — нараспев причитала она, на ходу щипая меня.

“Ни в чем не изменилась, — радостно думал я, — даже такой гигант, как Святодух, полностью не укротил кипучую энергию моей мамы”.

Открылся холодильник — и через мгновение кухонный стол был похож на поле битвы, по которому кусками и в разных позах были распластаны младшие братья. У меня затряслись ноги. Я отвык от этого зрелища. Рядом, рухнув на табуретку, захрустел чьими-то костями Серафимыч. В то мгновение я окончательно понял: один мир сменился другим.

Много было совершено ошибок. Но то, что я сделал тогда, было единственно правильным. Тогда еще мое сердце было в общине.

“Что же делать? — думал я. — Как объяснять? Ведь это же безумие... Три года не есть ничего подобного, три года обретать здоровье и силу, очищать нервы, мышцы, научиться мгновенно сокращать и расслаблять их...” От убийства отвыкаешь быстро. Какая разница, убиваешь ли ты, либо поощряешь его, поедая убитого?

Как же вовремя я остановился и не убил свою бедную маму этими объяснениями.

Передо мной выпала удивительная дилемма: съесть уже убитого кем-то либо самому убить свою мать.

Я вспомнил общину. Что же будет, если я начну сейчас все объяснять? Даже самым ясным, самым убедительным языком женщине, которая считала, что потеряла сына;

женщине, которая живет пониманием, что основная радость и здоровье — это еда;

женщине, которая не убивает своего сына, — откуда ей это знать? — а кормит, отдавая самое лучшее.

И нет больше для нее счастья, счастья матери, чем смотреть на чавкающее, сопящее за столом чадо.

Я содрогнулся. А ведь мог бы этого не понять. Мог сделать непоправимую глупость в первый же день. И я зачавкал, радостно и возбужденно, будучи глубоко уверенным, что все младшие братья меня за это простят.

Моя мама, глотая слезы радости, была абсолютно уверена, что доставляет мне величайшее удовольствие. Как же мы любили тогда друг друга! Она знала, что совершает доброе и правильное. И я знал, что совершаю подвиг. Это был редкий момент, когда мы вдвоем одновременно были счастливы. Может быть, даже единственный раз в жизни.

Но любое состояние не может длиться долго. И я поплелся в ванную, отяжелевший, отупевший, с трудом представляя, что буду рассказывать потом.

О прогресс! У тебя есть свои плюсы. Я плескался в собственной грязи, пуская пузыри, делая воду то горячее, то холоднее, страшно удивляясь этим способностям носатого крана. А еще больше удивлялся тому, как всего лишь за три года все это отошло от меня, многого не понимая в свой первый домашний день.

Когда я вышел из ванной, то к искреннему удивлению услышал радостное мамино объявление: “А сейчас — чай!” “Действительно, так всегда и было, — подумал я. — А что будет теперь? Бедный ты, Сережа!” — думал я, пьянея от липкого сладкого чая, еле ворочая языком от набившейся в рот плюшки. Было такое впечатление, словно я проглотил груду камней, которые, оборвав все внутренности, дошли до колен. Ноги стали тяжелые, ватные. Мозг сжалился надо мной, услышал: “Иди, родной, поспи...” Едва дотащившись к кровати, провалился в пустоту.

Пробуждение было неописуемое! Перед этим снилась какая-то чушь, и все время одно и то же: кто-то маленький и противный, пока я медленно поднимал руку (это был поединок), ухитрялся несколько раз ударить меня в нос. Но самый сильный удар был в живот. И так повторялось бесконечно...

Открыв глаза, я увидел здоровенную хрустальную люстру и понял, что она обязательно сейчас на меня упадет. Потом вздрогнул, закрыл глаза и заплакал. Так горько и страшно плакал последний раз, наверное, в детстве. Я даже не пытался сдерживаться. На второй день, еще никого не увидев, даже не начав жить снова в том мире, в котором не был всего лишь три года, я плакал, мне было больно: болел позвоночник, желудок, болело все...

И тогда я наконец-то понял, в какой странный и безумный мир попал.

Увидел наперед, ощутил, что со мной будет дальше. Совсем не понимал, что делать и как жить. Знал только одно: этот мир не такой, как я. За короткий срок он стал чужим. Мне не хотелось жить по глупому блуждающему беззаконию, где женщины стали мужчинами, а мужчины не знают этого. Где едят больше, чем им нужно. Где боль называется насыщением.

Где любовью можно убить. Где убивают и искренне радуются этому, думая, что делают добро.

В общем, мне было больно и страшно. И это пробуждение я запомнил навсегда.

Когда проснулся, мать уже хлопотала на кухне. Я встал, скрипнув кроватью. Мать спокойно зашла в комнату, без стука, без вопроса. Я содрогнулся. Мелькнула мысль: “Вот и началось...” — Ну что, милый, пора завтракать. И ты все расскажешь, — улыбаясь, объявила громким голосом она.

Стол был таким же, как и до сна. Я сел за него, налил чай, в котором было столько сахара, что он мог сойти за клей для бумаги.

— Не могу, ма, — сказал я, отодвинув чашку. — По-моему, вчера отравился... — Это была моя первая глупость.

— Не может быть! — возмутилась мать. — Что ты говоришь! Все было свежее.

—Да нет, ма, —поправился я. — Просто эти три года я ел немножко меньше и не так жирно.

— Бедненький, — запричитала мать, — если бы ты знал, а какая я больная...

И тут мать взгромоздилась на своего любимого конька. Я затронул самую излюбленную ее тему. Конечно, ее нельзя было назвать здоровой женщиной. Она была действительно больная. Но как же мама могла об этом рассказывать! Она наслаждалась, перебирая каждую колику, каждый прострел в позвоночнике, каждую боль, которую называла то режущей, то тянущей, то давящей.

“Интересно, — подумал я, — как мать удивится в свое время, узнав, что легко быть здоровой и молодой!” Я тогда еще не понимал, что столкнулся еще с одной, не менее сильной, не менее глубокой школой. Намного позже разобрался: если забрать у нее все болезни и изощренную, наперченную, подслащенную еду, она просто сойдет с ума. Что останется у нее и еще у тысяч таких же? Что у них останется? Взрослые дети? Глупые мужья? Смешно, но это не сочетается с хорошим здоровьем. Бедные женщины, простите нас, что мы, “ведущие”, сделали для вас и из вас. Мы, мужчины, ради которых и для которых вы появляетесь на свет.

Что дали мы вам, кроме болезней, убогих детей, которым наплевать сначала на нас, а потом — и на вас? Так что же мы дали вам, кроме абортов и ненависти к нам? Почему вы нас должны любить, не изменять нам? И как страшен ваш девиз: “А жить то с кем-то надо!” А эти слова: “С этим плохо, а с другим, может быть, еще хуже будет!” Где взять такую силу голоса, чтобы прокричать на весь мир: “Простите, женщины, мы —yбoгиe!” Я сейчас открою один секрет, поскольку прошло много времени с того момента, тяжелого пробуждения под хрустальной люстрой... У меня нет друзей среди мужчин. Может быть, я не прав, но ведь я не Учитель. Я просто знаю, почему дружу с женщинами. Мне сейчас нужно изложить один из законов Космоса, передать слова дедушки Няма: “В этом мире все стало подвергаться изменению, гиблому и неизбежному, потому что имя его — деградация. Так вот, женщина деградирует меньше всего: природа. Космос дали ей самую большую силу. Женщина зачинает, вынашивает и рожает. И любое изменение в ней было бы трагедией”.

Есть удивительная сила в слове “женщина”. Эта сила показала себя в вере в дом, семью, мужа (если только в него можно верить), в детей. Женщина творила чудеса, отдавая себя тому, в кого верила и от кого хотела иметь детей. Не надейтесь, герои мужчины, что вы имеете хоть малейшее право, оттопырив губу, осуждать женщин. Я дам вам хороший совет:

когда увидите то, что вам неприятно в ней, то, что вызывает у вас негодование или даже отвращение, — подойдите к зеркалу и внимательно посмотрите на себя. И поэтому я кланяюсь перед тобой, женщина. И целую тебе ноги. Я преклоняюсь перед тобой, женское начало, за то, что ты не сошло еще с ума, увидев то, что породило.

Тут мое сознание вернуло меня к действительности Я с радостью заметил, что могу не слышать того, чего не хочу, но не теряю ход событий и смысл.

— Рассказывай, рассказывай, — несколько раз попросила мать.

Не хочется описывать ту чушь, которую я рассказывал. Мои ответы на вопросы матери. Наверное, я действительно сердцем был еще в общине. Не знаю даже, почему тогда так удачно оберегал мать. Мать слушала, ахала, охала. Но была еще самая неприятная проблема: почему я совсем не привез денег. И вот тут я наплел.

Ах, бедная мама, если бы ты знала, какое богатство я привез. Богатство, которое могло порождать взрывы и трагедии, делать людей счастливыми и несчастными. Братство, которое могло возвысить меня и убить. Да, богатство, которое почти убило меня, по моей же глупости. Оставив кусочек живой ткани для возрождения. И, может быть, для возвышения.

Только давайте сразу разберемся, что же такое возвышение. Давайте вспомним общину... Возвышение — это хотя бы чем-то, но помочь ближнему. Это огромная высота. И я даже сейчас, когда пишу, не совсем уверен, что помог кому-то, потому что помощь —это изменение чьего-то жизненного пути. Страшное слово. Не избавить кого-нибудь от болезней, не заживить чью-то рану, а изменить жизненный путь, хотя бы чуть-чуть. И здесь ошибка должна быть исключена.

Я был слишком возбужден разговором с матерью и своими мыслями, особенно внутренним состоянием. Я обратил внимание, что умею говорить одновременно с кем-то и с общиной. Это радовало.

А деньги, конечно же, украли —Ну, еще бы! —возмутилась мать. —Ты всегда был бестолковым!

И сразу же нажелала столько на голову укравшего, что мне стало страшно, и я пожалел о лжи.

У меня появилось сильное желание в самые страшные моменты говорить о себе “он”.

И вот он был отпущен из дому, в субботу. В первый раз за столько времени — выбритый, чисто одетый. Благо было лето. Мать сразу же позаботилась об одежде.

Он вышел, прошелся к остановке. Прекрасное состояние: впервые в жизни он никуда не спешил. Огляделся вокруг и радостно заметил, что свободно читает людей, видит их насквозь, легко понимает, они ему кажутся прозрачными. Ему даже казалось, что он понимает чужие мысли.

Это была еще одна ошибка.

Он забыл одно: человеческое существо —это личность, сформировавшая и закрепившая своим человеческим цементом собственные желания, которые со временем сама не может разрушить, даже если очень хочет. Их может разрушить только мудрый вместе с тем, кто готов это сделать. Желания, которые человек по своему неведению считает истиной. Впрочем, это и можно назвать истиной, но истиной личной.

И шел мастер второй степени, создавая весьма вредную иллюзию, которая переходила в такую же только что созревшую собственную истину.

Мудрая община, я кланяюсь тебе!

Жестокий дедушка Ням, кланяюсь за то, что ты даже не пытался объяснить это.

Такого не смог бы сделать даже ты и твой Учигель. Я должен был сам решить эту задачу.

Задачу жизни, в которой решение правильное — это сама жизнь, неправильное — смерть. И, слава Богу, среднего здесь не дано. Путь и Школа, все рассуждения —это иллюзия.

Существуют только “да” или “нет”, которые стоят на фундаменте “почему”. А ответ на это “почему” —это уже Истина.

Впрочем, тогда вырвавшийся на привычную волю ученик не думал ни о чем, не рассуждал слишком много. Он упивался своей ложной властью и пониманием мира.

Община промолчала о том, что вторая ступень — это ступень смерти от собственной руки. Да разве он бы поверил?

Наверное, тяжело посылать своего воспитанника на смерть. А воспитанник шел, улыбаясь, оглядываясь вокруг, уверенный в своей силе, все больше и больше погружаясь в иллюзию. Все больше становясь слабым и ничтожным.

Вдохнув полной грудью, я подумал: “Куда направиться?” Был субботний день, но я знал место, где местные каратисты усердно набивали руки. Чем и занимался вместе с ними до общины. Стремительно погружающийся в иллюзию, направился в спортзал. Первое, на что я обратил внимание в троллейбусе (это поразило), — любая женщина, которая случайно бросала на меня взгляд, долгое время не могла его отвести. А мужчины инстинктивно подбирали животы, расправляя плечи. Но молодой и наглый мастер быстро ответил себе, почему это происходит. И не вспомнилась фраза, которую сказал Ням: “Как ты можешь вылечить, так можешь и убить. И еще ты можешь стать мужем всех женщин на свете. Бойся этого, ученик”. Но это было сказано всего лишь один раз и вскользь.

И ученик дедушки Няма спокойно отметил про себя, что, конечно же, за счет питания, упражнений, дыханий его ничтожное количество Ян увеличилось. Ax, милые женщины, как чувствуете вы своей страшной женской силой, что отсюда могут произойти здоровые дети! Вы готовы пойти на все, чтобы получить здоровых детей. Путаете свои сильные материнские инстинкты с любовью... А может быть, эго и есть любовь? Может, не так уж и плох был этот ученик? Ведь он действительно мог дать нечто большее, хотя и далеко не все то, что вам нужно. Ведь самка гонит самца, когда он заболевает физически.

Женщина отталкивает мужчину, когда тот заболевает разумом, теряя путь, в который она верила.

Но тут я услышал в полупустом троллейбусе удивительный разговор, который вернул на какое-то время в мир действительности.

Сидела женщина лет сорока, ее сын лет пятнадцати, рядом мужчина, лысый и толстый. Женщина и мужчина оживленно разговаривали, а ребенок напряженно, втянув голову в плечи, слушал.

Разговор был обычный. Где-то кого-то зарезали, с кого-то живьем содрали кожу, кого-то расчленили, изнасиловали... Ехали долго и разговаривали только об этом. Я, затаив дыхание, слушал их. Женщина рассказывала, с упоением смакуя детали, фальшиво ахая, хлопая себя по жирным бокам. Мужчина тряс головой, соглашаясь с ней, округляя глаза то в полном ужасе, то в удивлении. Я понял: им просто не о чем больше разговаривать. Стало неприятно. Почувствовалось непонятное раздвоение внутри: во мне было два человека. Один — сильный, торжествующий, довольный собой. Другой — жалкий и слабый. Я не знал тогда, что эти двое когда-нибудь должны срастись и получится один. Не радостный, — это слишком высоко, — хотя бы знающий и любящий, что, впрочем, тоже немало. Но эта мысль скользнула и исчезла.

Я услышал голос, возбужденно восклицающий: “Вы представляете! Пополам!

Пополам так и перерезало!” Мужчина сделал круглые глаза и, ахая, качал головой. Вдруг женщина вся как-то сжалась, потом распрямилась, схватила сына за плечи и затрясла его. Тот даже закрыл глаза.

Женщина неподдельно искренне, на высокой ноте закричала:

— Вот так, гад! Вот так, паразит! Родила тебя, выкормила, воспитала... И никуда ты не денешься, гад проклятый, до самой старости... Не до моей, — продолжала она, — а до своей, паразит ты этакий. — Потом, повернувшись к мужчине, продолжила прежним голосом: — Вы представляете?.. А вот еще...

Я сразу провалился в себя. Вот он — истинный ужас наших женщин. У нее нет ничего, кроме этого маленького, убогого, перегнанного ребенка. Она будет цепкими руками, всей своей женской силой удерживать его рядом, пока не умрет сама или не будет убита им же. У нее нет ничего и уже никогда не будет. Она не даст этому юноше создать семью, а если он каким-то чудом и создаст ее, будет разрывать все на куски. Не все такие, но, увы, большинство. И я, все же умея немножечко заглядывать вперед, посмотрел.

Водитель объявил нужную остановку. Я подошел к Горному институту, возле которого сновали тудасюда молодые люди. Они четко разделялись на два лагеря: одни были застенчивы, испуганы и очень неуверенны в себе. То были абитуриенты, люди, мечтающие гордо называться студентами. И другие, те, кто уже гордо назывались студентами. Они ходили между абитуриентами, свысока поглядывая на них. Стало ясно: было очень приятно одним ходить между другими. Давно я не ощущал такой разницы между людьми. И когда зашел в эту толпу, то почувствовал волну замешательства: ни те, ни другие (а для них это было очень важно) не могли отнести меня к какому-либо сословию. Поэтому и те, и другие на всякий случай со мной здоровались, очевидно, принимая за молодого и наглого преподавателя.

Небрежно отвечая на приветствия, самоуверенный ученик знакомой дорогой направился в спортзал. Он был, как всегда, закрыт, но, зная эти маленькие секреты, ученик постучал. Три раза, четко и громко. Дверь отворилась, и я увидел своего старого приятеля, с которым когда-то дружили, ну просто до чертиков.

— Здравствуй, Серый. — Я слегка ткнул его в плотный живот.

— Че надо? — оторопело буркнул он и отодвинулся в сторону. Я опешил, потому что испугать или удивить моего старого дружка было очень тяжело. Ученик с удовлетворением увидел, что его боятся. Он зашел в спортзал. Спортзал был небольшой, для борьбы.

— Боже мой! — воскликнул ученик. — Какие все знакомые лица! Было еще четверо хорошо знакомых ребят.

—Чего закрываемся?

Все скромно молчали. Тогда каратэ начало уже тихонечко подвергаться нападкам.

— Да, ребята, да вы че? Тоже не узнаете меня? Один из них, он был когда-то самым могучим из нас, огромный, стодвадцатикилограммовый Вадик, поскреб затылок.

— По-моему, Серега, — буркнул он, внимательно вглядываясь в меня.

—Точно, Серега, —подтвердил тощий и длинный, которого раньше называли Фонарь. Все опять замолчали.

Зашедший ученик с удовольствием растянул минуту молчания, потом торжественно сказал:

— Ну что. Толстый, по-прежнему всех лупишь? А действительно, как ты при такой толщине так высоко поднимаешь ноги?

Все радостно засмеялись. Напряжение мгновенно улетучилось.

— Серега, приехал! Появился, красавец! Что случилось? Где был? Меня трясли за плечи, хлопали по ним, дергали за уши. Это были старые, добрые друзья детства. Я их любил и верил им. Потом рассказал все. Как мог. Приукрасил, конечно. Рассказывал долго. Они слушали молча и напряженно. Видел, что не верили, качали головами, усмехались. Да и как можно было во все это поверить?

— Послушай, Серега, — наконец перебил меня Толстый. — Ты что? С ума сошел?

Ты же прекрасно знаешь: это все чепуха, сказки для сумасшедших. Подобное рассказывают в каждой секции.

— Конечно, — хихикнул Фонарь, — а потом Толстый лупит всех этих учителей. Что это ты в учителя подался? Сейчас уже на это дело — гонения.

— Поздновато, — буркнул Толстый.

Мне стало обидно. Ведь рассказывал я искренне, да и, наверное, не мог дедушка Ням выпустить в мир совсем уж плохого ученика.

— Ребята, милые, да вы что? Не верите мне?

— Никакие мы тебе не “милые”, — пропищал Фонарь. А Толстый тут же отпустил свою коронную лычку, от которой всегда сутки гудела голова.

Мне стало жутко обидно. Потому что я не просто рассказывал о себе. Я затронул начальные законы Космоса, смысл Школы. Куда же это все провалилось? А, впрочем, почему они должны верить? Ведь подобной чушью в свое время были заполнены все журналы”. И тут стало ясно —до состояния высшего недеяния мне еще слишком далеко.

— Толстый, а хочешь получить? — улыбаясь, спросил я. Это был уже предел. Все радостно заржали.

— Ну, ты совсем с ума сошел, — сказал Толстый. — Опомнись, сынок, — произнес он свою любимую поговорку. — И посмотри, сколько у меня тела.

— Ну, давай-давай, —подзадоривал я.

Тут произошла смешная история. Мы стали друг напротив друга. Уже было видно, что он будет делать. Толстый глубоко вдохнул и не спеша, но со страшной силой хотел лягнуть меня в живот своей столбообразной ногой. Я развернулся спиной и быстро побежал к противоположной стене. Все дружно захохотали.

— Ну и как? — поинтересовался Толстый. — Ты думал: я буду прыгать вокруг тебя?

Нет уж, милый, бой так бой!

Дело в том, что я совершенно отвык от такого откровения в бою. Вообще-то, с самого начала не принято обволакивать сильные и жесткие удары или уходить от них. Их нужно срезать, переходя в залипание, а потом снова срезать.

— Ты подумал? — спросил я у Толстого.

— Слушай, парень. — Я почувствовал, что еще чуть-чуть — и Толстый будет драться серьезно.

— Прошу, прости меня, — опередил я его. — Только ответь: ты так и будешь работать?

— А ты как думал? — хмыкнул он в ответ.

—Давай второй раз, —предложил я. —Ну-ну...

Мы снова поклонились и стали напротив друг друга. И Толстый со страшной силой саданул меня снизу вверх. Я убрал корпус, всего лишь на несколько сантиметров, и удар, естественно, прошел мимо. При этом на пути могучей ноги Толстого я поставил два своих кулака, которые угодили точно в его надкостницу на несколько сантиметров выше подъема.

Удар был сокрушительный.

“Интересно, что будет завтра с его ногой? — подумал я. — Как раз появится возможность проявить себя в медицине”.

Толстый хмыкнул, поставил ногу и, вытаращив глаза, с удивлением посмотрел на меня.

— Еще! — хрипло выдохнул он.

Я пожал плечами и кивнул головой. Толстый изо всех сил саданул меня другой ногой, которая тут же снова наткнулась на два кулака. Это был один из самых мужественных и сильных наших парней, но такого я не ожидал. Хотя знал, что, благодаря своему весу и огромности. Толстый никогда не проигрывал.

— Еще, — уже не сказал, а простонал Толстый.

Я был поражен, но знал — ноги в ход он уже не пустит и, сжалившись над ним, подошел в упор. Толстый изо всех сил попытался садануть меня кулаком в грудь. Я решил позабавиться, пропустил удар, убрав диафрагму вовнутрь, всего лишь на два сантиметра, но удар потерял свою силу. Толстый был потрясен. А я, улыбнувшись, несильно ткнул пальцем в его мощный бицепс. Мой соперник оцепенел и вдруг с тихим стоном повалился на пол.

— Вадик, — кинулся я к нему, хватая его за бицепс. “Куда же я попал?” —думал я.

— Вадим, Вадик, что с рукой?

— Ноги, — еле выдавил он, — Ноги. — И заплакал.

— Что же ты молчал? — тоже чуть не плача спросил я.

— Привык я, до последнего, — мужественно признался Толстый.

— Дурак ты! — махнул я рукой. — Прешь всегда... Прибьют когда-нибудь.

Все так же продолжая лежать, Толстый вдруг спросил:

— Серега, неужели то, что ты говорил, все — правда? Неужели тебе, чертяке, так повезло? Странно, почему тебе? Послушай, — он вдруг сел, — так значит, есть Школы, есть Учителя, есть боевое искусство. Это не чушь киношников? Значит, и Брюс Ли такой в жизни?

Я пожал плечами.

— Я не верю в это чудо! — заорал Толстый. — Я не верю в это счастье! — вопил он, тыкаясь головой в борцовский ковер. — Пацаны! Фонарь! Бейте его, гада! Бейте! Я хочу это видеть со стороны. — Толстый, уже не стесняясь, размазывал слезы и сопли кулаками.

Оживления в коллективе не последовало.

— “Бейте”, — хмыкнул Фонарь. — Один уже бил. И шо теперь?

— Бейте! — кричал Толстый. — Иначе будет, как в том анекдоте: он уедет, а я вам...

Это возымело действие. Почесав под мышкой, вышел Игорек, крепкий, атлетического сложения парнишка. Вид у него был, как у гладиатора, идущего на смерть.

— Да что вы, ребята! — радостно воскликнул я. — Можно и не бить, можно мягко.

— Угу! — промычал Игорек. — Видели.

— Мягко? — переспросил Толстый. — А меня за что?

— Да нет, просто по правилам Школы — сразу мягко нельзя.

— Ну, а теперь можно? — поинтересовался Игорь.

— Конечно, — кивнул я.

Мы стали друг напротив друга, поклонились. Надо отдать должное ребятам: они действительно были мужественными. Игорь ринулся на меня. Я снова чуть отошел в сторону и по ходу ускорил его, подтолкнув одной ладонью под зад, другой — в затылок. И чуть-чуть не рассчитал. Игорь пробежал через весь зал, треснувшись лбом в противоположную стену.

— Это у него “мягко”! — радостно заорал Толстый. Игорь сел на пол, сосредоточенно ощупывая голову.

— И это все, между прочим, сойдет на глаза и на нос. А послезавтра у меня экзамен.

Спасибо, родной, за мягкость.

Толстый бесновался на полу, забыв о своей беде. Он демонстрировал, какой будет нос у Игоря на экзамене, раздувая свой и добавляя к нему кулак.

— Как флюгер! — радостно ржал он, хлопая себя по животу. — Что скажет на это Лариска!

— Ладно, Лариску не трожь, — свирепо блеснул на него глазами Игорь.

— Да, это — любовь, — буркнул Толстый.

— Ну, что будем делать, ребята? — спросил я. — Не будет у вас ни больных ног, ни разбитого носа. Все будет хорошо. Ибо тот, кто умеет разрушать, тот и созидает.

— Да ладно, — произнес один из пацанов. — У меня вон сосед за стенкой все время разрушает что-нибудь у жены. И, кроме двух пацанов, еще ничего не создал.

— Заткнись, придурок, — грозно сказал Толстый, — и слушай мастера. Он дело говорит. Рассказывай, Сережа.

И я вновь пустился в свой долгий рассказ, уже ничего не приукрашивая. Но было неприятно: пока еще ничего не родилось, просто сила победила силу. Я сразу вывалил все, что мог, и замолчал. Ребята молчали тоже. Первым опять не выдержал Толстый.

— Сережа, ну, неужели все это — правда? — снова взмолился он. — И лечить ты умеешь? Интересно! Ты хочешь сказать, что завтра у этого, — он кивнул в сторону Игоря, — на месте носа не будет флюгера? Интересно! Не верится! И я не буду неделю мучиться с ногами? И вместе с тем, —продолжал Толстый, —от факта никуда не денешься... Мы все дрыгали ногами года два. Ты уехал — мы еще три года дрыгали ногами, как и остальные в этом городе. А ты приехал стройным и красивым. И лупишь нас, как не знаю кого. И философия какая-то удивительная. Да и законы... Хочется спорить, но что-то останавливает.

Послушай, Сережа, а мы тоже так сможем?

— Ребята! — торжественно произнес я. — Поймите самое главное:

мы много махали ногами и руками, но это не идет дальше соревнований среднего уровня. Движения нужно понять. Нельзя нарабатывать удары и всякие серии, потому что в бою наработанное не получится никогда. Поэтому и получается бой двух разъяренных быков. Поверьте, на это противно смотреть. Да вы знаете и сами. Нужно понять беспрерывное, безостановочное движение. Ведь в Космосе движется все, не останавливаясь ни на мгновение.

— Да, — почесал затылок Игорь. — Что-то не очень понятно.

— Ничего, поймем, — уверенно сказал Толстый — Он понял —и мы поймем!

— Ну, что? — сказал я — Поехали лечиться?

Все дружно согласились После недолгих сборов троллейбус не спеша повез всех ко мне домой Мама стерпела это нашествие Тем более что старую квартиру, как она мне сказала, я уже потерял.

Что можно сказать о лечении? С ногами оказалось менее сложно, чем с головой Я снял опухоль травами, которые прихватил с собой, но это была голова. И боюсь, что многое загнал вовнутрь. Игорю потом трудно было сдавать экзамены, и он жалел, что не было синяков и отеков было плохо, а пожаловаться не на что. Все это заставило меня сильно задуматься.

ГЛАВА Удивительная, прекрасная страна Корея Страна ясных рассветов, страна прохлады, мерцающих снегов, прозрачных водопадов. Синие скалы окутаны зеленой свежестью. И, как все удивительное и прекрасное, она очень маленькая и беззащитная. В ней живут маленькие, добрые и тоже беззащитные люди. Осматривал Великий Создатель все то, что сотворил, и вдруг увидел огромные скалы — черные и безжизненные Он старался, когда создавал Землю, — все делил пополам. И на Земле все, от мала до велика, было разделено на женское и мужское. Немало удивился Создатель как не усмотрел он эти безжизненные скалы. Как не увидел мертвую тиши ну, которую нарушали только ветры. И ни былинки. Мешали демоны.

А он, Великий, так старался сделать все удивительным и красивым. Хотя уже тогда понял, что демоны всегда будут мешать. Чему только они уже не научили людей, таких юных и доверчивых. Сколько черных пятен они набросали на его Земле, которую он создавал золотой и радостной. И выкатилась слеза любви из правого ока Создателя, ока нежного, любящею, созидающего. И появилась сказочная страна Корея с улыбающимися маленькими счастливыми людьми.

Долго ли так жили в сказочной стране. Ибо напустили демоны страшных и огромных кочевников на сказочную страну Корею. И понравились им голубые водопады, мерцающие снега и маленькие женщины сказочной страны.

Не могли мужчины уберечь своих жен. Мало их было, и не слишком они были сильны. А их улыбающиеся жены уже улыбались воинам, отняв этим у своих мужей последние силы Уж слишком прекрасной была эта страна. С богатыми горными пастбищами и улыбающимися людьми. Много любви вложил Создатель, когда он сотворил все это Застыла покоренная страна, застыли водопады в изумлении. Все сжалось и покорилось силе И только был в одной семье, порабощенной варварами, сын улыбающейся матери Странный сын, непокоренный. Когда исполнилось ему семнадцать лет, назвала его мать счастливым именем легендарного дракона Ссаккиссо.

Не играл он на свирели, не кланялся воинам, а все скитался в горах. Верил он, что кто-то более сильный должен помочь его народу. Часто высоко в горах он обращался к небу.

Иногда гневно, иногда с мольбами. Даже во сне обращался он к застывшей синеве, которая казалась ему сильнее юр. И обрел он силу, проводя годы в молитвах. Так что услышали его небеса. Но первыми услышали его демоны, летавшие над горами.

— Чего ты хочешь? — спросили они у него.

— Силы! —воскликнул он.

— Но ты и так сильный, — удивились демоны, — неужели хочешь быть еще сильнее?

—Силы, —повторил Ссаккиссо, —чтобы разрушать... Испугались демоны, поджали хвосты, упали перед Создателем. Сказали:

— Помоги, Создатель. Сказали:

— Сидит в горах сильный воин. Сказали:

— Боимся мы его.

Усмехнулся Создатель — впервые демоны силу его признали — и грозно окликнул он.

— Как имя твое? И чего хочешь ты?

— Счастья хочу я народу своему. Радости. И имя мое, как у Великого Дракона — Ссаккиссо.

И увидел вдруг Создатель, что демоны опять обмануть его захотели. И выпала у него из левого глаза слеза холодная, яростная, как сталь небесного меча, как холод высокого водопада. И упала слеза на лицо Ссаккиссо, и прозрел он навсегда.

Спустясь с гор, собрал Ссаккиссо мужчин, сказав, что видел Создателя и знает, как спасти их жен и детей.

Засмеялись мужчины, не поверили. И в гневе расколол Великий Дракон каменную глыбу. И поверили навсегда ему мужчины.

А прозрел Дракон высшим видением:

— Слишком добрые мы были, с любовью жили, жен своих любили, братьев меньших радостно поедали, и защищать себя не научились.

И собрал он самых сильных мужчин, и очистили они свою кровь от страха. И наполнили они свою кровь силою земли, силой сверкающих водопадов, холодом горных ураганов и огнем слепящего Солнца. Пили они воду, дышали они Солнцем, и стали они воинами — холодными, как снег, сжигающими, как Солнце. И стали они свободны силою своею, жестокостью своею. И замаливают до сих пор грехи любви, черной, демонической. И жены их полюбили за это. И смеялись они, когда радовались. И молчали, когда плакать нужно было...

Дошла эта сила и память о верховном Драконе по имени Ссаккиссо до наших времен. Далеко дошла. Трудно она всегда давалась. Настоящая она, эта сила, издалека и из большого отчаяния и горя вышла.

Все ненастоящее умирает. А тут, гляди, через тысячелетия прошла. Да вот подзабылась всеми. А ведь секреты Создатель раскрыл удивительные и настоящие. Только опять демоны затуманили...

Может быть, кто-нибудь туман тот да разгонит?..

В воскресенье вечером моя милая мама подошла ко мне и напомнила, что кто не работает — тот не ест. И чтобы я подумал об учебе:

может, поступать куда-нибудь на вечерний придется. А то, что люди подумают...

— Я всю жизнь работала, спину гнула, так что давай, милый, в понедельник утречком восстанови паспорт и устраивайся куда-нибудь на работу получше.

Легко сказать — получше! Двадцать лет — а ничегошеньки не умею делать. Да и не хотелось тогда этого.

Ситуация, честно говоря, была ужасная: каратэ, рукопашный бой милиция как-то аккуратно и незаметно прибрала в свои руки, со страшной силой осуждая раболепие, которое сквозило в этикете. “Советский человек не может кланяться! — аргументировала милиция.

— Да и вообще ему свойственно ходить с гордо поднятой головой!” Вздохнув и опустив голову, я пошел у нее — милиции — вымаливать себе второй паспорт, так как первый был уже утерян навсегда, раздумывая по дороге: “Какой же дурак, для того, чтобы стать хулиганом или дать кому-то в морду, будет тратить годы, чтобы сделать это в стиле тигра либо дракона или змеи? Не проще ли взять обычный молоток? И эффективней, и быстрее. А то пока научишься примерно с такой силой бить, так и охота к хулиганству отпадет”.

Тернистый путь привел меня к начальнику паспортного стола. Просунув голову в дверную щель, я увидел гигантских размеров майора, который почему-то при виде меня громогласно захохотал. Сквозь хохот я услышал сдавленное “Обождите!”, закрыл дверь и, понуро усевшись на обшарпанный стул, задумался. Вокруг меня была толпа людей в милицейской форме, которые сновали туда-сюда, из кабинета в кабинет, откуда периодически громогласно раздавался хохот странного майора.

Из приглушенных разговоров милиционеров я узнал, что начальником паспортного стола майор стал совсем недавно. А перевели его туда по инвалидности из какого-то очень серьезного отдела.

Я начал понимать причину смеха. Видно, преступники здорово поработали в свое время.

Тут из двери выскочил как ошпаренный молодой милиционерик.

—Заходи! —писклявым, но грозным голосом сказал он и побежал куда-то дальше.

Я зашел в кабинет. Майор увидел меня и снова захохотал.

— Ну что? — грозно сказал он. — Все рассказывай, — потом, опомнившись и как-то странно хихикнув, вдруг печально спросил: — Ну, чего тебе?

— Да вот, паспорт потерял...

Боже! Что здесь началось! Как будто я —не живой человек или как будто я этот паспорт закопал где-то специально. Когда майор узнал, что уже прошло три года, он даже радостно потер ладони.

— Ну, рассказывай, — приказал он.

И я рассказал. Он долго слушал, потом вдруг понял, что я —бесполезный вариант, махнул рукой и, накатав на бумажке какую-то записку, заклеив и расписавшись, подал ее мне:

— Второй этаж, тридцать восьмая комната.

Я кивнул головой и вышел.

Постучав в комнату, я отдал записку. Какая-то женщина распечатала ее, взглянув — усмехнулась. И тут началось самое страшное. Мне не нужно было принести справку только от дедушки Няма. Очевидно, потому что майор в его существование не поверил. Нужна была даже справка, что я действительно являюсь сыном своей матери, и ее почему-то должен был выдать начальник ЖЭКа. Он же должен был выдать справку, что моя мать согласна прописать меня у себя.

Начальник ЖЭКа удивился, но послал меня за матерью. Мать клятвенно уверила его, что я ее сын, и расписалась под тем, что согласна меня прописать у себя. Но начальник ЖЭКа сказал, что прописать он может только в том случае, если я устроюсь на работу. Я целую неделю бродил по городу и нашел идиотское, но все же подходившее мне место работы. Но там мне сказали, что без прописки принять меня на работу не могут.

И тут я понял, отчего хохотал майор. Похохотав немного в одиночку, я пошел к майору. Там у него мы похохотали вдвоем. Нахохотавшись вволю, майор сказал, что, если я в ближайшие три месяца не устроюсь на работу, меня посадят за тунеядство. Потом майор уже хохотал один. Мне было не до смеха. Потом я ему сказал: “Ну, вы же начальник паспортного стола...” На что он мне ответил: “Ну и что?” Оказывается, есть безвыходные положения.

В тридцать восьмой комнате я поинтересовался, сколько же мне дадут. Мне сказали, что я могу отделаться штрафом. Тогда я поинтересовался, где же взять деньги. “Деньги? — спросила грозного вида женщина в лейтенантской форме. — Деньги у нас зарабатывают честным путем”. С чем я согласился, сказав ей, что готов хоть сейчас, но не дают. “Неправда, тунеядец!” — Она грохнула кулаком по столу, гневно сверкнув на меня глазами. Я пожал плечами и побрел домой.

Впрочем, справки я уже собрал почти все. Была даже такая, что я не болен сифилисом. И о том, что у меня нет собаки, чтобы я потом не подал прошение на расширение жилплощади.

Я пришел к маме и долго рассказывал ей и Серафимычу о неразрешимых проблемах.

Я был готов уже прощаться, но тут великий маг и чародей — а он им оказался! — Серафимыч упорхнул к соседям звонить по телефону.

На следующее утро хохочущий майор выдал мне паспорт с пропиской.

—Держи, комсомолец! —хохоча, сказал он.

После этих слов я понял, что у Серафимыча какая-то тайная связь с комсомольцами.

Может быть, даже с комсомольскими вожаками. В общем, я опять лишний раз ощутил свою несостоятельность.

—Так вот, —сказал карлик свирепого вида, дико вращая глазами... Я — маленького роста, страдаю от этого, чуть-чуть. Себя считаю лилипутом, но уж если кто ниже меня, то это должен быть карлик. Мой же начальник был грозным карликом.

— Ты, — сказал он мне, — прошел у нас уже месячные курсы и технику безопасности. И я... Понимаешь? Я, — свирепо рявкнул он, — доверяю тебе компрессор!

Слышишь? Компрессор!

Мой начальник завел меня в средних размеров здание, в котором была одна огромная комната. В центре стояло чудовище. Металлическое, с блестящими трубками, похожее на паука, все промасленное. Это и был компрессор.

— Ну, ровно в восемь. — Мой патрон ткнул пальцем в висящие на стене часы, зловеще хмыкнул и ушел. И я остался наедине с чудовищем, о существовании которого узнал только месяц назад. Ровно в восемь я должен был нажать черную кнопку, и оно должно было ожить.

Чудовище своей огромной глоткой всасывало воздух со двора, каким-то чудом сдавливало его внутри своего брюха и тонкой струей посылало в трубу, которая то под землей, то сверху пробегала из цеха в цех. От нее шли крепкие шланги, и там уже люди для разных целей выпускали тугую струю воздуха.

Я с ужасом ждал восьми, еще не осознавая, что страшнее — мой начальник или это чудовище. Очевидно, он не такой и плохой, мой начальник, просто из-за того, что очень маленький, хочет казаться хотя бы страшным.

Ровно в восемь я нажал кнопку. Чудовище ухнуло, ахнуло и... заработало. Я должен был следить за уровнем масла, достаточностью охлаждения, отключаться на обед и включаться вместе с ним.

Машина набирала мощь. И вдруг с одной стороны потекло масло, с другой — забила струйка воды. Стрелки давления так страшно забегали, струя воды из блестящей трубы ударила сильнее. Я быстро выключил чудовище. Как я боялся его тогда, в первый раз, хоть и был разрядник-компрессорщик.

“Ну вот! Первый день — и авария”, — мелькнуло у меня в голове. Я стоял, уставившись на своего подопечного, не зная, что делать. Дверь внезапно отворилась, и вбежал мой свирепый начальник.

— Ты что! — истошно вопил он. — Включай! Мы же охлаждаем! Я стоял. Карлик включил компрессор, потом схватил меня за брючный пояс спецодежды и втащил в крошечную каморку, где стоял топчан, старый и истертый, видимо много десятилетий передававшийся по наследству. Я даже представил усатого дореволюционного компрессорщика в форменной фуражке, который чинно возлежал на нем.

— Идиот! — вопил разъяренный начальник. — Мы же на том конце охлаждаем! Они же сгорят! — махнул он куда-то рукой, продолжая бесноваться.

— Кто “они”? — с ужасом спросил я.

— Формочки, — злобно прошипел он.

— Какие формочки? — ужаснулся я.

— Какие-какие! Для печенья, — шипел злобный карлик.

— Для какого? — в ужасе снова спросил я.

— Для того, которое ты жрешь!

— Я не жру, — жалобно произнес насмерть запуганный компрессорщик. И вдруг мне стало ясно: я стою здесь, дрожу, обливаюсь потом, рискую жизнью из-за какого-то печенья, которое и едой-то не назовешь.

— Я читал! — вдруг заорал я. — Я знаю, что бывает, когда взрывается компрессор!

— Формочки сгорят... Понимаешь? — наступал на меня карлик. И вдруг я почувствовал неудержимое желание врезать ему в ухо. А вместо этого я проорал:

— У нас же авария! Мы сейчас все взлетим!

— Куда? — карлик повертел пальцем у виска.

— В стратосферу! — не выдержал я.

И тут вдруг карлик обиделся. Стратосфера была для него слишком непостижима.

— Стрелки барометра упали! — орал я. — Охлаждение водяное прорвало! Масло течет! Вызывайте бригаду! Тут уж карлик совсем изумился.

— Формочки сгорят, понимаешь? — уже тихо спросил он. — Манометр упал — постучи пальчиком — стрелочка зацепилась. Водичка течет — тряпочкой подотри. Масло течет — долей.

И вдруг я в его глазах ясно и четко прочел — у меня это иногда спонтанно получалось — видно, уж он искренне удивился. “Кого еще найдешь за сто двадцать рублей?” — ярко вспыхнула у него мысль. Я опять понял, что стал каким-то странным человеком. Не тут и не в общине. А неужели есть третье?

Карлик пожал плечами. Подойдя к двери, он обернулся ко мне, приложил палец к виску и покрутил им. Перед тем как выйти, сказал:

— Формочки, понимаешь? — и хлопнул дверью. А ведь меня не было всего лишь три года!

То, что эта металлическая гадина гремит, я понял минут через пятнадцать. У меня не было ни единой частички тела, которая бы не дребезжала. Барабанные перепонки гремели, как резонаторы у лягушки. И перед самым обедом я вдруг поразился: я четко услышал, как компрессор идеально правильно (я все мучился, не мог понять, что это) выстукивает “Калинку”. Когда же до обеда осталось несколько минут и я молился на висящие часы, то понял, что здесь что-то не то, потому что ну никак компрессор не мог знать мотив моей любимой корейской народной песни. И тут понял, что я — ничтожество, что никакие меди тации, никакая релаксация, никакие респираторные упражнения не могут побороть жуткий хаотический шум компрессора, в котором я уже начал различать грозные окрики Серафимыча. Я понял, что схожу с ума. И эти наушники, которые мне выдал карлик, грязные и набитые ватой, очевидно тоже доставшиеся по наследству, — детская игрушка.

Я тупо смотрел на часы с диким удивлением, что уже пять минут обеда, а он все гудит. Я дошел до того, что ждал, пока он выключится. Дверь с треском отворилась. На этот раз карлик казался невменяемым. Он нажал красную кнопку, и компрессор умолк.

— Ты что?! — жутко вопил он. — Теперь охлаждаемся мы, а то сгорим! Как формочки!

Больше мой начальник не появлялся. Я благополучно запусти своего монстра после обеда и, постоянно подтирая за ним воду и масло, предавался печальным размышлениям.

Вроде бы ехал спасать всех сразу, а вот уже сколько времени ничего не делаю.

Конечно, легко в общине. Они там все знают, чего хотят. Да нет же, и ребята мои вроде бы хотели. Только какое-то непонятное было это хотение. Я не скажу, чтобы они были глупые или слишком воинственные. Ведь они хотели познать истинную школу. Тут до меня дошло, что они познают то, что хотят познать. Но ведь откуда они могут знать, что им нужно хотеть? Или, может быть, я не авторитет? Наверное, скорее всего, это так. Видно, они все еще не могут привыкнуть, что мне нужно верить, что я уже совсем другой. Остался я в их памяти таким же разгильдяем, как и они. Тогда что же мне матери говорить, которая стирала мои пеленки, вытирала нос? Как ей помочь? Будет ли она вообще меня слушать? Кто я для нее?

Я был почти в отчаянии. Ну, приходил я к своим ребятам пару раз домой. Мне там было не с кем и не о чем говорить. Меня не интересовали их проблемы. Я чувствовал, что они тяготятся мной, а их родители меня даже боятся. Когда я пытался своим ребятам рассказывать о законах Школы, о Космосе, травах, лечении — да, в общем, о Школе, о том, с чего начинали со мной, то они пожимали плечами и требовали движений, движений, движений. Я чувствовал, что их родители меня боятся и даже ненавидят, каким то смутным чувством ощущая опасность для своего внутреннего спокойствия и взаимопонимания, которое, как им казалось, установилось с детьми. Это был какой то животный страх, в котором я решил разобраться И все же у меня хватало работы. Нужно было по-новому определить этот мир.

Определить самому, основываясь на Великих Законах, которые мне подарила община.

Нужно было подобрать ключи к сердцам человеческим. Ключ Истины. Но я не знал, с чего начать.

Я расслабился, начал делать дыхание и постарался использовать время и работу для Школы. Поэтому, поставив два ведра на некотором расстоянии друг от друга, держа в одной руке тряпку для масла, в другой — для воды, я плавно скользил по кафельному полу, то становясь на одну ногу, то на другую. Левой рукой я скользил по компрессору, с него на пол, с пола — снова на компрессор, потом выжимал тряпку в ведро для масла. Выжимать тряпку я помогал себе локтем правой руки, в которой держал тряпку для воды. И так скользя между ведрами, я собирал воду и масло. После очередного сложного пируэта, который развернул меня градусов на сто пятьдесят, я увидел застывшего в изумлении моего начальника. Он молчал. Я глянул на часы и выключил компрессор. Мы молча постояли еще чуть-чуть.

— Завтра придешь? — спросил начальник. Я пожал плечами.

— Конечно...

— Ну-ну, — сказал он и вышел.

Нужно было собираться домой. Я разделся, помылся в маленьком гнилом душике и, снова одевшись в свою повседневную одежду, взял ключ, который мне торжественно доверил начальник — ключ от компрессорной — и который мне суждено было потерять в первый же день вместе с ключом от дома. В общем, это все случалось почти каждый месяц, и, скрипя зубами, начальник и Серафимыч привыкали менять замки. Дома менял Серафимыч, а на работе, после того как я в первый раз поменял замок, их начал менять начальник. И невдомек было моему милому начальнику, что необязательно нужно быть сумасшедшим, чтобы врезать замок в другую сторону. Что для этого всего-навсего нужно быть мастером второй степени, страдающим и не знающим, что делать в жизни дальше.

Бедный мой начальник! Ему было не по себе. Но справка о моей нормальности полностью его обезоружила. Все же я был нормальным и для этого общества, хотя бы по справке, и это укрепляло мою веру в будущее.

Когда я вышел из компрессорной, то вдруг ощутил, что на мгновение потерял сознание. После чего в уши страшно ударила тишина. И это на территории завода!..

Показав пропуск грозному вахтеру, я направился домой. Было далековато, с тремя пересадками. И ни на кого не глядя, я приехал домой. Ключей, конечно же, не было. Дверь открыла мать.

— Ну? — спросила она, когда я зашел в комнату. Я пожал плечами.

— Формочки чуть не сгорели, — ответил я и тут же уснул. И проснулся только на следующее утро. Мать удивленно смотрела на меня.

— Что ж это ты там делаешь на сто двадцать рублей?

— Охлаждаю, — спросонья сказал я.

— Что охлаждаешь?

И тут я с ужасом заметил, что разговор повторяется.

—Формочки...

— Какие? — спросила мать.

—Для печенья...

— Для какого печенья?

И тут я понял, что это — мистика.

— Которое я жру, — вдруг вырвалось у меня.

— Чего? — не поняла мать.

— Ну, в смысле того, которое мы едим, — исправился я.

— Ну? — переспросила мать.

— Ну что “ну”? — чуть не плакал я — мастер, который мечтал убедить мать в идеях Школы и который не мог рассказать даже о формочках для печенья.

— Мы их охлаждаем, — повторился я.

—Чем?

— Воздухом...

— Понятно, — почему-то подозрительно сказала мать. — Ну, а потом?

— Потом охлаждаемся мы.

— Ну, а вас кто охлаждает? — улыбнулась мама.

— Мы охлаждаемся естественным путем, —ответил я по заученному на курсах.

И вдруг в глазах у мамы мелькнуло что-то неуловимо знакомое, как у моего начальника. Я почувствовал, что ухватился за какую-то нить.

— Ну, а ключи? — снова спросила мать. Я жалобно улыбнулся.

— На вот деньги... И вот ключ Серафимыча... Смотри, он сегодня выходной.

Сделаешь дубликат. Ну, а на работу ты думаешь?

— Как?! Уже?! — ужаснулся я.

— Через полчаса выходить.

Было полседьмого утра. Я почувствовал, что мать меня жалеет, по-моему, тоже считая, как начальник и Серафимыч, что я немного не в своем уме.

Я пошел на кухню. Сварил себе кашу, как обычно, с ложкой подсолнечного масла, вспоминая, чего мне это стоило, как тяжело было убедить мать, что я буду питаться именно так. Пока варилась каша — пил зеленый чай, который Серафимыч сокращенно называл МБК, что означало в переводе “моча больного корейца”. Разбитый и больной от компрессорных вибраций, непонятый вообще никем, я с ожесточением жевал свою кашу. И вдруг ясно ощутил, что мне не нужны эти вибрации, не нужно это мучение, не нужен этот начальник, до которого я еще не дорос морально. Я прекрасно понимал: что самое большее, что я могу проесть в месяц — это двадцать рублей. Понял, что у меня огромное количество шмоток, которые моя талантливая мама уже давно перешила. И понял, что вряд ли я все это смогу сносить до конца жизни, а тем более объяснить это своей маме.

— Ого! — буркнул несчастный ученик и вытер кулаком набежавшую слезу. — Что то часто я начал рыдать. Так и вовсе превратишься в плачущего мужчину.

Но от этого дурацкого сравнения не стало легче. Это было начало безвыходного положения.

— Василий Иванович, я потерял ключ, — поздоровался я с начальником.

— Как? Уже? — удивленно спросил он и тут же свирепо заорал кому-то. —Давай, давай! Баллоны пора заносить!

И я вдруг понял, что со мной он говорит нежно и вкрадчиво, как с умалишенным.

— Только не кричите, прошу вас, — сказал я. — Где вы найдете на сто двадцать рублей лучшего?

— Это уж точно, —улыбнулся начальник. — На! — Он сунул мне в руку запечатанный новенький замок. — Компрессорная — объект серьезный, будем менять замки.

Я взял замок, запасной ключ, открыл компрессорную, не глядя на чудовище, запустил его. И, не надевая антикварные наушники, начал врезать замок, который во время обеда Василий Иванович благополучно переставил, ничего не сказав при этом.

Отработал я без приключений. Приключения начались после работы.

“Изготовляем ключи любых образцов, на любые замки советского и импортного производства”, — гласила самоуверенная надпись на обшарпанной будке зеленого цвета. Я постучал, окошко открылось, и из него показалась веселая мордашка южных кровей. Я показал ключ.

— Все сдэлаэм, — сказал сын гор, зажав в кулаке несколько моих рублей. Сделал он действительно все это быстро, минут за тридцать, пока я понуро сидел возле будки.

— Ты гдэ? — послышалось из будки, и горец торжественно вручил мне уже два ключа. В общем, ходил я к нему пять дней подряд. И каждый раз он мне радостно объявлял:

“Все сдэлаэм!” А ключ почему-то не подходил.

И однажды на работе я взял очередной ключ, который не подходил, подпилил, как чувствовал сам, и дома с удивлением обнаружил, что ключ подходит. Я чуть не обзавелся манией величия. Душа загорелась надеждой. Я даже начал представлять, что сижу в этой будке — спокойно, ничего не вибрирует — и точу ключи.

В общем, Серафимыч взялся за мое воспитание.

— Чтобы не ходить так долго к сыну горных вершин — надо было дать ему всего лишь на рубль больше.

— Так что же он молчал, паразит? — сказал я. Серафимыч с удивлением посмотрел на меня.

— Ты откуда? — спросил он.

— Из общины, — буркнул я. — У нас там ключей не было.

— Да, — вздохнул Серафимыч.

И я увидел, что ни в какую общину он не верит. Я обнаружил в себе удивительную вещь: оказывается, я совершенно забыл, чем и как живут люди. Я медленно сбрасывал, разрушал свои иллюзии. Нужно было жить. А может, и не забыл? Может, никогда и не знал?

Я стал вспоминать все по порядку, с того момента, как я себя помню. Серафимыч ушел спать. Мать работала в ночную. Когда я начал вываливать бесчисленные фотографии и альбомы, уже раздавался мощный храп Святодуха. Он чем-то напоминал компрессор. Такой же большой и громкий. Да, у меня кто-то из родственников явно увлекался фотографией. Об этом я даже и не задумывался. На меня смотрели лица отца, матери —юные, потом — молодые. Отец в альбоме оставался молодым. Мать на фотографиях уже старела. Было ясно, что этого человека потеряли. Но как? Я развалился на полу, разложил фотографии и стал вспоминать.

Вот отец, красивый, сильный, молодой. Вот и мать, тоненькая, с большеротой улыбкой. “Смотри, — подумал я, — красивая...” Отец учился в физкультурном институте, на заочном. Нет, сперва на дневном. А мать, боготворя его, тянула нас обоих. Да, бывают такие случаи, когда даже в этом мире женщина боготворит мужчину. А тот, ничуть не смущаясь, пожирает ее. В общем, наша семья была невероятно интеллигентная. Мой дедушка по папе, с бабушкой... Дедушка был начальником на заводе, а бабушка, по-моему, вообще никогда не работала. Основная ее работа была отмахиваться от липнувших к дедушке женщин и при нимать его по вечерам вдребезги пьяного. В общем-то, и эта работа была не из легких.

Может быть, даже не менее сложная, чем заведовать компрессором. Очевидно, из-за того, что дедушка слишком увлекался работой и всем остальным, он совершенно не обращал внимания ни на меня, ни на мою маму, ни на своего сына. Это было как-то странно. Он даже не мучил нас по-родственному. Ему просто никто не был нужен.

Мы жили в поселке, в другом конце города, в маленьком протекающем сарайчике, напротив шикарного монолитного дома дедушки с бабушкой. И когда бы я ни заходил к ним, дедушка царственно восседал на троне с бутылкой водки, кстати, совершенно не будучи никогда пьяным. А бабушка в своем единственном лице изображала любящую толпу придворных. Когда же дедушки не было, бабушка что-то испуганно и шумно всегда шкварила, жарила, парила, тушила, взбивала. Какие уж тут разговоры или воспитание?

Дедушку же я боялся истерически, потому что всякий раз, увидя меня, он восклицал:

— Ха! Была бы девка — обожал! А так — еще один садист растет... Удивительный человек был дедушка. Прекрасно понимая, что он изверг, он с радостью им был. Контактов же с мамой или с отцом он не признавал вообще.

Родня со стороны мамы была тоже занятной. Мама вспоминала, что ее воспитывала няня, ее отец был каким то высокопоставленным политическим деятелем, погибшим на войне. Бабушка, какая-то странная, маленькая и инфантильная, добренькая до жути, только увидев меня, сразу же начинала, ласково улыбаясь, распихивать по карманам рубли, как бы извиняясь за что-то передо мной. И все время говорила:

“Слушай маму, сынок, слушай маму!..” А мама — все время слушала папу, а папа — прислушивался к своим здоровым животным инстинктам, ездил по соревнованиям, бил рекорды, любил женщин — в общем, все интересное. И, конечно же, мама быстро и незаметно вышла из круга этих интересов. Она сидела со мной в гнилой, протекающей ком натке и истерически любила свою иллюзию, которую с нетерпением ждала из очередной поездки. Ну, и иногда лупила меня... За дело, конечно, отводя душу. Ее любовь к отцу достигла абсолютного предела. Она все твердила, что лучше нашего папы нет никого на свете. Папы, которого я редко видел, папы, которого я постепенно начинал ненавидеть. У нее не было подруг, к нам никто не приходил. Еще бы! Вдруг увидят папу! Мать сама создала напряженную, какую-то извращенную атмосферу вокруг себя и меня. Отец приезжал все реже, и в основном — за деньгами. В общем, начало рушиться все. Безвозвратно.

Читать я научился рано. Ну, и стал читать. Гулять мне разрешали только в пределах двора, вокруг которого дедушка когда-то по молодости выстроил здоровенный забор. И ходил я по двору, разговаривая со своими книжными героями, не видя вокруг Себя никого, кроме снующей взад-вперед бабушки, иногда захлебывающегося весельем дедушки, и совсем иногда — призрачного папу, у которого хватало времени только закрыться в маленькой комнате, чтобы поесть, отлежаться и, бурно подавив мамины проблески возмущения, опять надолго исчезнуть.

“Да, воспоминаньица, — подумал я, вернувшись к реальности. — Что же дальше?” И я снова провалился в воспоминания. Помню, что какая-то болезнь. И моя вконец перепуганная мама, задолжавшая всем бабушкам и дедушкам, начала таскать меня по разным докторам, профессорам и колдунам. Одни заглядывали, тыкая металлической ложкой, мне в горло, другие — слушали, то через стетоскоп, то просто с умным видом прикладываясь ухом, третьи —крестили, шепча и выпучивая глаза. А я все худел и худел, превращаясь в маленькую высушенную мумию. Я совершенно отказывался есть. И вдруг моя любящая мама обнаружила, что я ем только сладкое: конфеты, торты и даже просто сахар, отказываясь от всего другого. Откуда маме было знать, что это обычная нехватка кальция?

Что меня просто нужно было кормить мелом. И, как мне сейчас известно, кальций в основном находится в сладком. Но мать все же спасла меня, убив окончательно зубы, обмен веществ и все нервные окончания. Спасла, подкладывая сахар во все, что возможно. Я выжил и перед тем, как идти в первый класс, был похож на маленькую, бледненькую, дрябленькую и жирненькую свинью.

А со школой, в которую я должен был пойти, была вообще интересная история.

Школа стояла на границе двух районов, печально известных “Боржома” и “Амура”, которые еще в дореволюционные времена чего-то не поделили и все время дрались, стрелялись, в общем — ссорились. Веселый был райончик: то вилами проткнут кого-то, то участкового повесят на фонаре. Потому меня и не выпускали гулять за забор. Но ведь все равно выйти когда-нибудь да пришлось бы. Вот я и вышел.

Открылась новая школа. В двух вечно ссорившихся районах школы были переполнены. Поэтому переполненные школы начали радостно отдавать лишних учеников.

Думаю, что не самых лучших. Ну что ж, первые яркие воспоминания детства. Сейчас буду вспоминать. Школа, конечно же, была в своем роде уникальна. По тем временам запретной была литература, запретными — кинофильмы о преступной жизни западной молодежи. Я там не бывал, но я был в своей школе. Но я знаю, я глубоко уверен, что любой преступный лидер молодежи Запада — если бы хоть раз в жизни увидел Ваську-Морду, или Ленчика Хрюню, или, не дай Бог, всеми уважаемого Компота, — он бы понял, этот лидер, что он вовсе и не лидер, а подготовишка. Я до сих пор помню отчаянные вопли учителя физкультуры, которого — я подчеркиваю — восьмиклассники запихнули в тумбочку и выбросили со второго этажа. Я помню нашего историка, маленького краснорожего мужичка, и помню выражение его красной рожи, когда местные “индейцы” вместо копий забрасывали его лампами дневного света. Я очень хорошо еще помню, хотя это и скрывали, что все учителя получали двойные ставки и зарплату техничек. Это был единственный способ их удержать.

И вот, слабенький, закормленный сладкой жареной картошкой и сладкими мясными бульонами, задуренный сладкой литературой: героями, Тимурами, Мальчишами Кибальчишами, Винни-Пухами и правильным Маугли с его справедливой жестокостью, — я, начитанная рохля, без отца, без матери, без деда и бабки попал в беспредельный хаос, не похожий ни на что, пугающий, разбивающий все, что сформировалось, не формирующий сам ничего, кроме страха и унижения. Как могла моя мама-подружка уберечь меня от всего этого? Хоть и водила она меня в школу, которая была от дома в двадцати метрах, за ручку.

Бедная мама! Она так и не смогла стать мамой. Она всегда для меня была только подружкой, которая откровенничала со мной, потому что никого не было рядом, кроме меня, делилась со мной своими женскими чувствами и секретами, спрашивала у меня совета. Мне кажется, что уже тогда я больше понимал и любил женщин. И все же она выхлопотала у нашего директора школы разрешение на то, чтобы, когда все с воем вылетали на переменку, мне можно было оставаться в классе, который проветривали учителя. Впрочем, меня это однажды и спасло...

У нас в школе было довольно-таки много любителей острых ощущений. Одни капали расплавленной пластмассой с крыши на головы проходящим, другие один раз даже ухитрились привязать к единственному унитазу, который был в туалете для учителей, нежную и хрупкую учительницу математики, Так никто и не узнал, что там было еще, потому что на следующий же день она рассчиталась. Но были кадры и покруче. Однажды во время первых уроков они ухитрились с первого по третий этаж — очевидно, их побудил к этому цвет перил школьной лестницы — вымазать эти перила (они, видно, старались целый урок, вымазали тщательно и густо) своим же школьным дерьмом. И когда прогремел звонок и радостная, визжащая публика вывалила на перемену, то в одно мгновение все, особенно младшеклассники, любившие съезжать по этим перилам, были вымазаны с ног до головы.

Всех сразу отпустили отмываться домой. А школа представляла собой ужасный вид, так как прежде чем идти домой отмываться, все тщательно вытирались о стены Особенно ужасал вид стенда, на котором были фотографии самых выдающихся людей школы: спортсменов, отличников и прочих ненавистных личностей.

А я сидел в классе один одинешенек и все пугался наступившей тишины и затянувшейся перемены Меня обижали безбожно, и я все не мог понять почему Я не держу зла на них. Разве можно не обидеть испуганную человекоподобную свинью? Уже тогда начинающую задыхаться от подкрадывающейся астмы. Но врачи успокаивали своим извечным “перерастет” И я, медленно подыхая от страха, перерастал в опустевшей школе.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.