WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«С. А. Соболенко. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Фэй вытер пот со лба и объяснил Фу Шину, что только так они с невероятной скоростью могли избавиться от генерала. Он знал большое начальство, оно любило сперва приказывать, потом ныть, а потом плакать навзрыд. Это все продолжалось часами, больным Стальное Облако никогда не смел отказывать, но пришлось разработать особую технику приема на лечение.

После чего старый дракон стал снова молчаливым и уставшим, подойдя к женщине, он положил свою страшную драконью лапу, которая легко разбивала камни, на ее затылок и медленно погладил, проведя рукой до поясницы. Две недели Фей ухаживал за ней, как за младшей сестрой, как всегда не произнося ни одного слова. И каждый раз на рассвете, рассыпав звездную пыль, подходил к женщине и гладил своей страшной рукой по голове от темени до поясницы.

Через полторы недели женщина начала вставать и медленно ходить по поляне. Старый дракон незадолго перед приходом генерала взял ее за руку и отвел за черную глыбу, где небольшой водопадик, чуть выше ее роста, разбивался о мелкие, острые камни. Стальное Облако объяснил, что нужно стать на острые камни и подставить под падающую воду темя. Женщина сняла туфли и хотела шагнуть на камни. Старый дракон, схватив ее за руку, потребовал, чтобы она сняла платье. Женщина, испугавшись, широко открыла глаза, замотала головой и, обняв руками грудь, прижалась к скале. Стальное Облако впервые за полторы недели заговорил, с Фу Шинном они говорили языком боя, обычным языком пользовались мало. Старый дракон сперва заговорил, потом захохотал выкрикивая слова, а женщина, прижавшись к скале, от стыда закрыла глаза.

Фэй катался по поляне, дрыгая ногами, как ребенок, он кричал на весь мир, что женщины - это сказочные существа, демоны, пришедшие с неба для того, чтобы извести человеческий род глупостью и всеми чудесами безумия, которые только есть на небе и на земле. Фэй присел возле нее и спросил, что неужели не он эти десять дней кормил ее, ухаживал за ней, переодевал и обмывал.

Он взял ее за руку и снова спросил: она была это или нет? Женщина, выдернув руку, замотала головой в знак несогласия и из закрытых глаз покатились слезы. Старый дракон еще несколько раз спросил, может, она не хочет лечиться дальше или хочет до конца жизни вот так еле ковылять, как больная старая утка.

Женщина вырвалась и неуклюже побежала к ближайшим молодым деревьям.

Стальное Облако, улыбаясь, смотрел ей в след. И когда до леса осталось совсем близко, двумя прыжками, со свистом рассекая воздух, настиг ее схватив за руку.

На этот раз не было такой силы, которая могла бы разжать руку дракона. Он засмеялся ей в лицо. Открыв глаза, женщина впервые в упор посмотрела на него.

Увидев сверкающий глаз и глубокие морщины, которые поперек перерезали тонкие губы, а над ними птичий нос, она снова зарыдала.

Дракон медленно выпустил ее руку, женщина без сил опустилась на колени, быстро вскочив бежать, ударилась о прозрачное стальное облако, опять упала на колени. Старый дракон внимательно и долго разглядывал ее темя, потом потыкав его железным пальцем, спросил: не выздоровела ли она. Одним рывком подняв ее, Фэй потрепал женщину по щеке, объявив, что страх и стыд - это здоровье и жизнь существа по имени женщина, потом оттолкнув ее, он сказал, чтобы та немедленно шла на острые камни под падающую воду. А когда будет с нее достаточно, то он позовет, и, развернувшись, старый дракон, усмехаясь, пошел к ученику.

Она стояла молча, опустив в землю глаза, а рядом мужественный и строгий генерал, при своих солдатах, отплясывал какой-то дикарский танец. Он не плясал так радостно, наверное, ни разу в жизни. Потом хватал жену за плечи, вертел ее как волчок, плакал, смеялся и снова вертел, а рядом стояли молодой Фу Шин и старый дракон, радостно улыбаясь. Фэй качал головой и вздыхал, жалуясь ученику, что уже целый месяц они так не радовались, он посетовал, что люди, наверное, перестали болеть и теперь лишают его единственной радости, которую он так любит. Дракон громко захохотал.

Генерал что-то крикнул и вдруг галопом побежал вниз с горы, солдаты и женщина с удивлением смотрели ему вслед. Женщина, опустив голову, ждала мужа. Прошло какое-то время, генерал появился снова. Он бежал к Стальному Облаку, согнувшись под тяжестью двух чемоданов. Поставив их рядом с драконом, он быстро открыл один. Чемодан был плотно набит скомканными в кучу деньгами.

Старый дракон подмигнул единственным глазом Фу Шину. Вторая часть лечения была самой трудной, отделаться от радостных еще сложнее, чем от несчастных, особенно если они богаты и в одно мгновение поняли, что это богатство - ненужный хлам. Стальное Облако часто жаловался, что, как только люди понимают это, сразу свой хлам пытаются подбросить кому-то другому, убеждая себя, что еще к тому же проявляют щедрость и делают большое дело.

Старый дракон оживился и спросил у Фу Шина, хорошо ли он помнит последний урок о сумасшествии, который преподал ученику три дня назад.

Радостный генерал успокоился, очевидно, вспомнив первую встречу, но сразу же попросил, чтобы взяли деньги. Фэй пощупал плотную бумагу и объявил, что сильно новые и не годятся даже для того, чтобы разжечь огонь. Генерал разозлился и начал доказывать, что это деньги. Старый дракон удивился и спросил: действительно ли это деньги, а то ему показалось, что полный чемодан сухой травы. А то, что травы у них с учеником достаточно, Стальное Облако начал сразу же демонстрировать всем, расхаживая по поляне широко расставив руки.

Генерал подбежал к дракону и, совершенно забыв, с кем имеет дело, изо всех сил тряхнул его за плечи. Старый дракон застонал и, как подкошенный, рухнул на траву, его седые волосы разметались, а тощая бороденка жалобно дрожала.

Генерал сперва испугался, увидев немощного старика, лежащего с заломленной ногой и неестественно вывернутыми руками. Пока он собирался присесть к старику, дракон уже стоял на двух ногах, его лицо было словно вырезано из гранита, а глаз сверкал, как фара генеральского автомобиля. Генерал потребовал прекратить валяние дурака и взять деньги. Дракон поинтересовался зачем? Генерал озверел, брызгая слюной, начал кричать, что Стальное Облако - старый и нищий дурак, у которого нет ничего. Старый дракон поклялся, что в тысячу раз богаче всех генералов Китая и хоть сейчас может сделать ему подарок, который по цене стоит сто таких чемоданов. Разъяренный генерал немедленно потребовал у двух оборванцев обещанный подарок. Стальное Облако попросил подождать одно лишь мгновение. Он вдруг очутился возле стоящей с опущенной головой женщины, одной рукой Фэй оторвал ее от земли и швырнул генералу. Она вырвалась из рук мужа и медленно, легкой походкой начала спускаться с горы.

Генерал подхватил чемодан и побежал вслед за ней, солдаты - за ними. Старый дракон лег на траву и жалобно сказал, что удовольствие - всего три минуты, а неприятностей и хлопот - целый день.

Этим же днем над деревней, голодающей, не одну сотню лет прозябающей в нищете и столько же лет стоящей под горой, на которой ненадолго остановились Фэй с Фу Шином, протрещал маленький самолет. После нескольких кругов в самолете открылась дверь и из нее хлынул бумажный дождь. Такого количества денег не видели все деревни на тысячу километров вокруг. Глядя на это зрелище, Учитель Фэй, Старый дракон, бродячее Стальное Облако, согласился, что крестьянам эти деньги, может быть, и пригодятся, но потом сразу же начал ныть, что проклятая чернь, мало того, и так забитая, запуганная с детства всякими буддами и архатами, теперь будет распространять слухи, что боги подкинули им деньжат. Долго еще сокрушался, ныл и ворчал Фэй. Только Фу Шин задумался:

кто же, если не архат, дал им эти деньги?

Ученики напряженно ждали.

"Как тигр", - подумал Григорий.

Глаза Патриарха Фу Шина медленно открылись. Они были ясные и пронзительные. Один только Гриша не опускал голову перед его взглядом, как другие, потому, что не боялся, а любил Учителя.

Фу Шин был тибетским тигром. Это можно увидеть с первого взгляда:

большой, высокий и такой же тяжелый. Он передвигался, крадучись, слегка склонив голову на бок, примерно также ходил и в жизни. У Учителя были седые волосы, абсолютно тигриные глаза и даже три глубокие борозды на лбу, были гибкие, как у тигра. Тонкая, длинная переносица, крылья носа с широким и плавным вырезом, ничем не примечательный рот на слегка округлом лице, но, когда губы вздрагивали и растягивались в доброй улыбке, все равно чувствовался оскал тигра. Фу Шин, при своих крупных размерах, был необыкновенно легкий и, казалось, едва касался земли, от которой его никто не мог оторвать.

Ученики почувствовали, что у мастера какой-то особенный день или событие. Гриша никому не рассказывал про Зюгая, стеснялся. И поэтому никто не знал о грядущем событии, о том, что в Чуйскую долину приезжает выдающийся мастер вьетнамской школы, независимый боец, прошедший страшную войну, возносимый до небес в своей стране - Зюгай.

Вьетнам - измученная страна, перевернутая вверх дном, сожженные джунгли и поля, которые еще долго не дадут всходов. Страна партизанских боевых школ, в которых практика часто обгоняла теорию.

Зюгай - баловень судьбы. Школа, большое количество учеников. А как им не быть, если даже они достались ему по наследству рода? Полторы тысячи лет, из рода в род, предки Зюгая были личной охраной императора, а значит - сильнейшими бойцами страны, и быть по-другому никак не могло. Он даже во сне никогда не задумывался, быть лучшим или не быть.

Род Зюгая более тысячи лет был таким. Его не сильно любило правительство, особенно за самостоятельность, но священные звания рода и любовь соотечественников надежно защищали молодого бойца, так же, как и его любимая техника орла. Зюгай был слишком самостоятельным, уходя с учениками в пылающие джунгли, они наводили неописуемый ужас на врагов, выставляя самострелы, вылеживая по несколько часов под полутораметровым слоем песка с тростником во рту. Со стороны это казалось берегом реки, заросшим камышом.

Иногда тяжелые машины спускаясь по этому берегу, переходили реки, вычищая все на своем пути. На таком берегу однажды и разбил лагерь отряд зеленых беретов.

Зюгай с учениками, несмотря на смешки некоторых своих, никогда не брали огнестрельного оружия, только кривые широкие ножи, напоминающие орлиный коготь. Той ночью не было шума и не осталось ни единого врага.

Страшная была эта компания учителя с учениками, но и страшное было время.

Может быть, именно такие сыны Вьетнама и решили исход затянувшейся, многолетней войны. Война забирала мастеров, но школы не падали духом, передавая дальше сохраненную и несломленную силу предков. Но и похулиганить Зюгай любил. Правительство быстро забывает своих героев, особенно, если они беспокойные.

Чемпионаты Юго-Восточной Азии, которые проводились во Вьетнаме, правительство запретило. Но что можно запретить самому воинственному народу в мире? Как можно запретить древнему народу обычаи, традиции, культуру и силу - все то, чем он гордится?

Чемпионаты проводились регулярно, даже чаще обычного. Благо, через джунгли, на проводившиеся там же чемпионаты попасть никому не было трудно.

Правила простые: с желающим выступать должны быть два ученика с гробом, чтобы не было лишних забот. Судейская коллегия была из очень серьезных старичков, со строгими глазами и сухими, не по-старчески гибкими телами. Их слушались беспрекословно и с большим уважением. Три Учителя - из Вьетнама, Лаоса, Китая. Эти строгие дедушки давно уже не дрались, не потому, что не могли, почтенный возраст, уже как-то неприлично, да и смысла нет. Им попросту было неинтересно и некого бить, они и так несли на себе серьезную ответственность: следить за старинными ритуалами, не допускать ссор возле священной боевой площадки, тем более, что на ней вполне допускалась смерть. Не потому, что так нужно или, упаси Бог, можно добивать, от такого бы отвернулись все. Впрочем, такого и быть не могло. Но бывает всякое, да и бойцы съезжались серьезные, желая проверить свои, вынесенные из древности, чаще всего родовые школы.

Зюгаю давно предлагали занять почетное место возле святых стариков, но он не хотел. Отчасти - молод, отчасти - подозревал, что не ему, а его высокому роду предложили священное место, а отчасти, что несмотря на его мастерство, еще многие хотели с ним сразиться. Желательно уйти так, чтобы его никто и никогда уже не хотел вызвать на поединок. А так - чего штаны протирать и делать умный вид возле настоящих мудрецов?

Молодой, хотя возраста его не знали, невысокого роста, сухой, даже казавшийся слишком худым, с черными волосами, узкими, еще и прищуренными глазами, небольшим носом и очень тонкими губами. Он был легкий, как перо, которое могло резать, как сталь меча, и бить подобно плети пастуха, от которой лопалась кожа на теле. Видел ли кто-нибудь испуганного орла? Вот такой был Зюгай, которого ждали в ледяной Чуйской долине.

ГЛАВА Фу Шин был в хорошем настроении и на этой тренировке решил побаловать ребят техникой под названием "молодой тигр играет с жертвой".

- Ну что, ребята, - усмехнулся он, - давайте все, только не бояться, нападать по-настоящему. Кто будет халтурить, сразу же накажу.

Далеко не каждому везло видеть технику против нескольких, особенно технику молодого тигра. Все кинулись одновременно. Фу Шина в тот момент не боялся никто, ученики прекрасно знали, когда он может хлопнуть ладонью или сильно толкнуть. Но в тот день Учитель был действительно сильным, играющим тигром. Гриша кинулся первым, пытаясь обмануть. Он выбросил вперед правую руку и в то же мгновение, изменив стойку, левую обрушил на грудь Учителя.

Мягкий уход, - и Фу Шин, схватив тигриной лапой дерзкий кулак, одним движением раскрыл его ладонью и тут же ею встретил в грудь, выскочившего сбоку от Григория следующего ученика. Третий, который рванулся почти одновременно с Гришей, был настолько уверен, что Фу Шин наносит удар Грише, что не увидев Учителя там, где ожидал, всю свою силу выбросил в пустое место и рухнул как подкошенный.

За четвертым и пятым Фу Шину пришлось немного погоняться, правда, у всех пятерых не было никаких шансов, но, оставшись только вдвоем, ученики почувствовали себя совсем неуютно. Остальные, лежа на земле, старались схватить взглядом то, что происходило дальше: вскакивать не было смысла, потому что одним легким прыжком Фу Шин уже был между двумя. Троим, лежащим на земле, было и так понятно, что у одного оторвана рука, у другого - проломлена грудь, а третий сам не смог бы подняться.

Все было по-честному, Учитель к нему даже не коснулся. Ребята увидели, что Учитель слегка развеселился, сделав одному захват, он развернул ученика на месте, приняв его ягодицами увесистый удар, который от души, метясь в Учителя, влепил другой ученик. Фу Шин в хитром и подвижном заломе держал за руку ученика, вращая им во все стороны, как только хотел. Последний, еще не поверженный ученик старался изо всех сил и уже полминуты бегал вокруг Учителя, пытаясь хоть как-то в него попасть. Но что он ни делал, везде мгновенно возникали разные части тела хихикающего, попавшего в мягкий захват и полностью потерявшего контроль над устойчивостью собрата по Школе.

Внезапно вертящийся в захвате обрел жесткую стойку и мягко, с невероятной силой, рукой, которая была в руке Учителя, намертво захватил суетящегося. На этот раз двое учеников и Учитель стояли на месте. Учитель - вросший ногами в землю, они - на цыпочках, в таком захвате, что даже боялись шевельнуться.

Бой закончился. Ученики пали ниц перед великим мастером, а ведь это были взрослые мужчины, старше тридцати, которые прозанимались больше десятка лет у ведущих мастеров мира. Учитель сложил из рук тибетский символ:

кулак силы, упирающийся в стену мудрости и справедливости, сделав поклон в сторону лежащих в пыли мастеров.

День поединков был окончен. Ученики, смущенно отряхивая пыль, пошли мыться за сарайчик, в котором жили. Настроение было не "очень", сегодня никому не удалось оставить хотя бы темного пятнышка на белоснежной рубахе Учителя.

Ночь пришла внезапно, как всегда приходила в долину, разбросав над ней свои огромные цветные звезды. Холод неудержимо расползался, проникая в любые щели и, казалось, даже сквозь камни. Обычное утро, пробежка к чуйскому каналу. У Гриши семена тревоги в груди разрастались все больше и больше. Что-то неизбежное и необычное ощущалось впереди. Вернувшись с пробежки, ученики увидели сидящих на единственном ковре, вынесенном из дому, двух величайших мастеров времен и народов. Совершенно не похожие Фу Шин - старый тигр и Зюгай - орел, вылетевший из еще пылающих войной джунглей Вьетнама.

Зачем эта пятерка мылась в ледяном арыке - было непонятно. Всем одновременно подкосило ноги, ученики лежали перед мастерами. Только что мокрые и чистые, теперь грязные до безобразия. А кто бы смог выдержать и не упасть в небольшом дворике, который за одно утро неожиданно стал редким на земле местом воинской силы.

Из-за дома, весело смеясь, выглядывала чумазая малышня. Больше всех радовался тринадцатилетний Рашид, именно тот, который в будущем сыграет с чеченцами злую шутку.

- Идите отмываться, ребята, - смеясь, сказал Фу Шин. – только снова быстро не вбегайте, а то опять будете грязными.

Ученики поняли, что заходить нужно тихо и расслабленно, кланяясь, с заранее опущенной головой. Иначе, бодро влетая во двор, ударяешься о находившуюся в нем силу, и то, что не устоишь, понятно само собой.

Они снова побежали к чуйскому каналу, а два мастера продолжили прерванную беседу. Зульфия подала плов. Ученики, вернувшись тихонько, по очереди проскользнули во двор и замерли у стены. У них появилась счастливая возможность немного сбоку, но все же смотреть на беседующих мастеров, двух символов разных школ - северной и южной. Не верилось, что эти люди видятся впервые. Кто угодно мог смело сказать, что полулежа за блюдом плова, беседуют два добрых старинных друга. Только лишь тот, что помоложе, едва заметно почтительнее.

Они смеялись, размахивали руками, и ученики, можно сказать, увидели чудо: жена Фу Шина вынесла маленькую фарфоровую бутылочку рисовой водки и чуть больше наперстка, лазурного цвета стаканчики, обвитые золотыми драконами. И всем стало сразу понятно, что рисовая водка наливается в какую-то необыкновенно дорогую для сердца реликвию.

Зюгай надолго замолчал, рассматривая один из пяти тонких стаканчиков из Ляджура, в который были врезаны и плотно притерты драконы из золота. Летящие по лазурному небу золотые драконы - символ радости и праздника, символ самого краткосрочного на земле, ведь радость и праздник такие короткие в нашей жизни.

Зюгай вздохнул и поставил стаканчик возле фарфоровой бутылки. Слегка приподнявшись Фу Шин взял стаканчик в свою большую руку и, улыбнувшись, глубоко засунул его в нагрудный карман Зюгая. Обмен был уже завершен, осталось самое незначительное.

Никто из учеников даже не мог подумать, что Зюгай приехал за Гришей. У ученика пришел срок выбирать школу, две школы готовы были его принять.

Стоящий возле забора и восхищенно косящийся на Учителей, Гриша даже не представлял, что Фу Шин забрал его у Зюгая. Это Зюгай уже знал, когда Зульфия вынесла стаканчики - символ краткосрочного счастья. Отныне Гриша принадлежал Фу Шину и тибетская школа могла обрести в будущем еще одного великого мастера. Кто мог спорить с первым Патриархом северо-тибетской школы - колыбели мудрости и боевого искусства всего мира?

Но все же у Зюгая была надежда - вдруг Гриша выберет его. Стаканчиков у Фу Шина было только пять, они передавались из поколения в поколение. Сколько их было раньше, Фу Шин не знал, но сейчас их осталось четыре и один ученик, в которого он верил.

Фу Шину очень хотелось, чтобы эти четыре стаканчика простояли еще тысячу лет, а ученики приходили сами. Зато гордый Зюгай теперь имел право получить от Патриарха ответ на любой свой вопрос.

Задал ли он этот вопрос? - наверное, знают только двое. Два мастера непринужденно вели беседу до самого вечера, со вкусом, не спеша ели плов, потом пили чай, угощались дыней, иногда пили из маленькой фарфоровой бутылочки, возле которой стояло уже четыре стаканчика. Из-за Тянь-Шаня снова кто-то невидимый бросил в долину черное покрывало ночи, с вышитыми на нем огромными звездами.

Утро началось все той же пробежкой к чуйскому каналу. Гришу беспокойство заполнило до верху. Ледяная вода ничего не изменила, он даже не ощутил ее. Когда прибежали во двор, то все пятеро одновременно остолбенели. На серой стене дома висели два знамени. Первое - по средине золотого поля сплелись в одно целое тигр и дракон, Инь и Ян. Второе - в лазурном небе парил черный орел, Инь и Ян.

Фу Шин стоял в потертой, черной, скупо расшитой золотом парадной тибетской форме Верховного Учителя, оставшейся от Учителя Фэя. Форма тибетского Учителя напоминала обычную крестьянскую одежду, отличаясь только тем, что была великолепно сшита и немного обсыпана золотом. В руках сверкал, непривычной формы, короткий меч, с широким и кривым лезвием.

Зюгай тоже был одет в старинную, длинную, с широкими рукавами черную рубаху, такие же черные, только узкие брюки. Рукава рубахи оканчивались тонкой окантовкой, красной, как кровь, поперек груди была такая же одна тоненькая кровавая полоска. В руках два небольших кинжала - кованые когти орла.

Ученики ринулись в свой сарай, через мгновение они лежали лицом к земле в своих истертых, видавших виды формах. Через какое-то время пятеро учеников одновременно ощутили, что нужно встать. Встав, каждый по очереди сделал низкий школьный поклон двум Учителям. Потом снова по очереди, не делая ни единого лишнего движения, ученики выполнили школьный этикет перед Фу Шином, приветствие и уважение Учителям тибетской школы Небесному и земному. Перед Зюгаем выполнили этикет уважения к земному мастеру и гостю.

После церемонии Учителя сложили свое оружие, каждый под своим школьным знаменем. Фу Шин был удивлен такой привязанности к древним обычаям главы южных школ, хотя и понимал, что молодой мастер, пусть беззлобно, ведь древние традиции во времена земных изменений почти потеряли свою силу, но все же хотел ковырнуть старика.

Фу Шин был доволен собой: всего лишь неделю назад он ощутил желание обучить учеников древней традиции приема гостя. То, что он не сопротивлялся своим желаниям уже много десятилетий, снова спасло школу, она даже не дрогнула. В забытом месте, в священной долине вершилось таинство - с помощью древних законов Космоса, соединенных двумя людьми с чистыми душами, рождался третий, для еще больших страданий в разрушающемся мире.

Люди с удивительными судьбами, герои, хранящие в себе разум земли, терпеливо ждущие много жизней и готовые отдавать знание достойным.

Теперь пришло время боев между учениками. Ребята поняли, что бои должны быть серьезные. Сразу сработала древняя мудрость боевых школ. Гриша понял, что бои будут красивые и серьезные, но в нужный момент каждый из учеников позволит победить себя, не паникуя, без уродливой техники. Ранее враждующие стали единой школой.

Все поняли, если будет и дальше суетливая конкуренция в бою с Гришей и попытка нанести хоть какой-то удар, Гриша не пощадит, как всегда, а жестко победит. Только что родившийся старший ученик тоже понял остальных. Фу Шин улыбался. Даже в прищуренных глазах Зюгая мелькнула любовь.

Четыре боя были короткими. Ребята поняли, что с Гришей нужно работать по очереди. После четвертого боя Зюгай не спеша поклонился ученикам - это была высшая похвала. Фу Шин, в свою очередь, поклонился Зюгаю. Вьетнамец в сторону Фу Шина сделал какой-то жест рукой.

- Гриша, - сказал Учитель, - наш гость захотел поработать с тобой.

Этот момент Андреевич запомнил на всю жизнь. Весь мир покачнулся, в глазах стало темно, как поздним вечером. Он поклонился, еле выпрямившись, изо всех сил стараясь не шататься и еле подняв кулаки, которые показались двухпудовыми гирями, стал в стойку. “Только бы не упасть,” - единственная мысль в голове. Напротив в изящной стойке на одной ноге и, широко расставив руки, стоял многократный чемпион Юго-Восточной Азии, ведущий бой преимущественно в технике орла. Из прищуренных глаз Зюгая вырвался взгляд и обжег Григория. Андреевич помнит, как ничего не поняв, он очень поздно увидел летящий ему навстречу широкий рукав. Реагировать было поздно, край рукава хлестнул по сжатому кулаку, пронзительная боль родилась в кисти, пробежала по руке и ударила в мозг. Схватившись за голову, Андреевич, какое-то мгновение, шатаясь, стоял. Он помнит до сих пор, как умолял себя не упасть.

- Смотри, не упал, - засмеялся рядом стоящий Зюгай, - значит, хороший боец будет.

Фу Шин поклонился ему.

Какое-то время Гриша приходил в себя, потом ученики снова стали перед двумя мастерами. Фу Шин и Зюгай одновременно, повернувшись друг к другу, поклонились, потом поклонились ученикам, которые задрожали, мгновенно покрывшись испариной. Внезапно, с огромной скоростью, в течение нескольких минут Зюгай выполнял технику, которая ученикам не снилась в самых сказочных снах. Раздавались хлопки широкими рукавами, свист открытых ладоней, мелькающие руки невозможно было увидеть. И тут, когда Зюгай внезапно остановился и застыл, глядя вперед, до молодых мастеров дошло, что он всего лишь раз пять касался земли и то только одной ногой.

Через мгновение начал выполнять технику Фу Шин. Большой, высокий, старый тигр сжимался, как пружина, распрямлялся, нанося в разные стороны удары жуткой силы, было слышно, как его кулаки гулко ударяют по воздуху, а сложенная лапой тигра рука рвет его. Ноги были такие же легкие и быстрые, как и руки.

Внезапно движения Учителя стали какие-то рваные, как кадры старого кино, начали пропадать фазы ударов, кулак был виден только в начале и в конце.

Между этими двумя точками движения не были смазаны или почти невидимы.

Между началом и концом не было ничего. Фу Шин продолжал двигаться, его на мгновение не стало, и так же внезапно он появился в нескольких метрах от места, где исчез, потом еще несколько раз. И вдруг исчез на несколько минут, всем показалось, что перед ними соединились мгновение и вечность.

Первым, как гость, обращаясь к Грише, заговорил Зюгай. Он улыбнулся и вдруг, нарушив все традиции, сказал древнюю восточную поговорку: “Был бы ученик,- снова улыбнулся Зюгай, - а Учитель, - он сморщился и махнул рукой, - всегда найдется.” После чего искренне и заразительно рассмеялся.

- Послушай, мальчик, - сказал он, обращаясь к Грише. - по законам Космоса пришло время выбирать школу, которая тебя заберет, сделав своим сыном и будет оберегать. Перед тобой две школы. Нужно сделать продуманный выбор.

Гриша подбежал к Фу Шину и упал на колени:

- Примите, Учитель, - со страхом и надеждой попросил он.

- Ты быстро думаешь, это хорошее качество, - ответил, глядя на него, Фу Шин.

- Поздравляю, мастер, - сказал Зюгай.

И они с Фу Шином поклонились друг другу. Не знаю о чем думал Зюгай, но мне кажется, он часто вспоминает, откуда же Фу Шин знал, что ученик выберет его, ведь отдал уникальную реликвию и ценность, значит - знал. Подарки не забирают, а старые тигры не ошибаются. Может, Зюгай был уверен, что так будет еще тогда, когда в его карман опустился символ кратковременного счастья, а этикеты выполнял, уважая Фу Шина и древние традиции, кто знает?

С того памятного момента у тридцатитрехлетнего Григория Андреевича начался последний этап, который никогда уже не изменится. Его приняла высшая школа жизни.

А ведь Чуйская долина - родина северо-тибетской школы. Тибетская школа - вершина всех школ в мире, древнейшая школа, школа “Тигр-Дракон”, школа Инь-Ян. Тигр и Дракон, тело и дух имели технику всех школ в мире, технику соединения Инь-Ян, соединения легкого с тяжелым, сжимающегося с расширяющимся, вбирающего с отдающим. Но были еще школы корейские, дунганские, уйгурские и киргизские.

Я понял, как будет нелегко. Стало жалко ребят, но предложить им вернуться - означало оскорбить. Я понимал, что здесь обычными диспутами, как на родной Украине, не обойдешься. Вспомнив еще раз о ребятах, меня осенило:

ведь все, что я им говорил, они не принимали всерьез и решили прошвырнуться в увлекательную поездку. Что же делает с людьми невежество! Экскурсия в смерть?

Я вспомнил невежество города, куда менее опасное.

С медиками было легче, их хотя бы можно ставить перед фактом излечения. Пусть не понимали то, что я им вдалбливал, но факт есть факт.

Впрочем, о медицине чуть позже. Зато с религиозными фанатиками был кошмар.

Больше всего вывели из себя евангелисты, ранее они назывались баптистами и протестантами. Евангелисты однажды попались мне на турбазе. Я отдыхал с ребятами летом, после тяжелого города, потока больных и всяких, благодаря свободе появившихся чудотворцев. Мы сидели в домике и вели прекрасную беседу за чашкой зеленого чая. Внезапно раздалась громовая музыка и лес взорвал рок-н-ролл. Голоса радостно и фальшиво начали орать дикие слова: “Спасибо, Иисус, что тебя распяли, спасибо, что ты за нас пострадал.” Мы выбежали из домика и ахнули - они при всем этом еще и лихо отплясывали. Потом самый главный, как оказалось, пастор, вдруг заорал в микрофон:

- Теософия, оккультизм, буддизм и остальные демоны, прочь отсюда!

Это было уже слишком, хотя бы потому, что затрагивало уважаемых мною и ребятами людей: Блаватскую, Рерихов, Андреева, Гумилева и еще многих, самых лучших русскоязычных. Мне, наверное, стоило не спешить, внимательно осмотреться и разобраться, но усталость и желание побыть в тишине взяли свое.

- Послушай, дорогой, - сказал я, отвлекая пастора от микрофона. - У тебя что, монополия на истину?

Он посмотрел на меня абсолютно тупыми и пустыми глазами.

- Почему это ты назвал нас демонами?

- А вы кто? - спросил он.

- Я человек, который пытается понять окружающее, опираясь на древнее знание, которое сохранили мудрецы. Это то, из чего вышла и ваша вера.

- Нет ничего, кроме Иисуса. - заявил евангелист.

- Как, вообще ничего? - удивился я. - А то, что было до христианства.

- Все заблуждение, - заявил лупоглазый пастор. Его прихлебатели злобно смотрели на меня.

- Ого, сколько времени человечество заблуждалось! – удивился я.

- Да, - подтвердил пастор. - Может быть, и к тебе придет когда-нибудь Бог.

- Сам дурак, - разозлился я.

- Это почему же? - удивился пастор.

- Потому что не Бог пришел ко мне, а я к нему.

- Это заблуждение, - заявил лупоглазый, и прихлебатели дружно закивали головами.

- Так вы что, не признаете ничего?

- Ничего, - подтвердил тот, кивнув головой.

- Да-а, - протянул я, - ты даже круче Папы Римского, он и то более терпим.

- Мне бы, пожалуйста, аргументы, - усмехаясь попросил я.

- Какие аргументы? - напыщенно сказал лупоглазый. – Иисус - это как небо, разве небу нужны аргументы? Вот стоит дом, разве ему нужны аргументы?

“Вот это идиот”, - подумал я.

- А Будда тоже как небо и как дом. Так в чем же разница?

- Вот они, заблуждающиеся, смотрите, - он обернулся к окружившим нас людям.

Вся турбаза вышла поглазеть на удивительный диспут. Лупоглазый был непробиваем, его аргументы были изумительны: “Не хочу, потому что не хочу.” Появилось страшное желание заехать ему в лоб, но я продолжал:

- А ведь буддизм признает любую религию, даже христианскую.

- А что буддизм? - заявил лупоглазый. - Буддизм не брезгует ни чем.

- А вы, получается, брезгуете всем, - рассмеялся я.

- И ты когда-нибудь познаешь Бога, - выпучив глаза, он снова уселся на своего любимого конька.

Я понял, что все это бесполезно.

- А теперь, придурок, слушай, - я был почти на пределе. - Если ты славишь Бога, кстати, православный - это тот, кто имеет право славить. Но баптисты, насколько я помню, не мирятся даже с церковным батюшкой, ведь так?

Лупоглазый кивнул головой в знак согласия.

- Так вот, если ты славишь Бога, то запомни: в данный момент ты славишь его на какой-то безграмотной фене, уж никак не на русском языке - это раз. Во вторых, тебе дали право славить, а не оскорблять присутствующих. В-третьих - ты не спросил ни у кого: хотим ли мы слушать эти твои вопли, тем более, что люди приехали в лес отдыхать. И в-четвертых, тебе не повезло, ты влип между боксерами, поэтому собирай манатки и вали как можно быстрее. И не переживай, здесь тоже думают о Боге.

Вся турбаза дружно зааплодировала. Евангелисты свернулись в одно мгновение. Только лишь позже я узнал, что это было по-настоящему. Хитрый наркоман, отсидевший срок за наркотики, выйдя из зоны, понял, что жизнь очень сложная и сильно изменилась в последнее время. Он долго маялся, и вдруг его осенило. Лупоглазый пошел в появившиеся у нас в городе американские общества евангелистов. Рассказал свою страшную историю и то, что уверовал. Хотя еще тогда по его зрачкам я определил - вряд ли, и все время ждал, что после призыва славить Бога он прогундосит вечно наркоманское: “в натуре”.

Ему помогли, и он закрутил мозги всей улице, на которой жил в поселке.

Вот и появились первые пятнадцать обожателей, которые начали кормить его салом. Крутил он их по-зоновски умно. В тот раз был его первый выезд на люди, нашел куда приехать, ведь на турбазах отдыхают. Они снимали этот выезд на видео, очевидно, для отчета. Да, подпортили мы им тогда с ребятами.

Следующее столкновение было с автокефальной церковью. Действительно, огромное количество всяких уродов вьются вокруг учения Христа. Скопцы, чтобы быть ближе к Нему, отрезающие себе половые органы, святее, видите ли, они станут. Мормоны, заводящие себе несколько жен: видите ли, за Иисусом ходило много женщин. Ох, и расплодилось на нашей матушке-земле. Даже не знаю, как все это назвать. Уже тогда это все раздражало до боли, и только после беседы с Фу Шином я успокоился.

Так вот, автокефальная церковь. Я и еще несколько ребят сидели в офисе у Федора. Прекрасная кухня, красивая мебель. Мы пили чай из ажурных чашек и умничали о чем-то возвышенном. Дверь с матовыми стеклами отворилась, и Федор пропустил вперед двух мужичков с блаженно-хитрыми физиономиями. Они как-то жалостливо посмотрели на нас.

- Вот, отцы, - без вступления начал умный Федор, - сидит наш психолог, - он указал пальцем на меня.

Два мужичка с четками мне слегка поклонились.

- Он решает, кому выдавать деньги, а кому - нет. В нашей фирме с Сергеем Анатольевичем очень считаются.

- Я думаю, - начал один из отцов, когда все уселись, - выслушав, молодой человек не посмеет отказать.

“Ну да, черта с два, - подумал я. - Тут и так из Федора чуть не зубами для школы деньги вытаскиваешь, тем более, что недавно он купил спортинвентарь. Мало того, что тренируется, познавая несуществующие секреты, так еще себе и комедию заказал. Ну что же, пусть спонсор радуется, лишь бы спонсировал.” - Если святые отцы убедят, обещаю, что деньги выдам, - пообещал я.

Святые отцы усмехнулись и с жалостью посмотрели на всех нас. “Куда же ты денешься?” - засветилось в их глазах. “Размечтались”, - подумал я.

Диспут начинался. Но что рождается в споре? В споре рождается ненависть. Вот она и родилась. Один из священников подал другому какую-то толстую брошюрку, цветную и глянцевую.

- Смотрите, молодой человек, - начал священник, кладя на стол брошюру.

На ней был изображен красавец Иисус, сильно смахивающий на секс символ. “Опять американцы,” - подумал я.

- Вы ведь против абортов, - продолжал святой отец, - убийства дитя в материнской утробе?

Эх, святой отец, если бы ты знал, дорогой, сколько я за свою врачебную практику сталкивался с этим кошмаром! Будучи травником от корейской родовой общины, я усвоил самое главное: секреты есть только у мертвых и тех, у кого нет ничего. Лечащий, который болен сам, подлежит смертной казни. Вылечить нельзя только двоих: того, кто не хочет, думаю, понятно почему, и мертвого, ведь ему это уже не нужно. И еще лечащий должен определять сам, что такое созидание и разрушение, а значит - добро и зло. Сколько женщин, молоденьких, молодых и не очень, рыдали, хватая меня за руки, а то и за ноги, умоляя дать траву для срыва беременности. Убивать в утробе - это огромный грех, но эти женщины рыдали и клялись, что у них нет возможности содержать ребенка и нет даже денег на аборт и что, если я не помогу, они либо наложат на себя руки, либо убьют уже родившегося ребенка. И решать приходилось мне. Я с усмешкой посмотрел на святых отцов.

- Конечно, против, - ответил я.

- Так вот... - продолжали отцы.

Брошюрка открылась - и за ликом Христовым, я чуть не вскочил со стула, на фотографии - таз, в котором лежал разорванный зародыш. Священник перевернул еще страницу: рука врача держала крошечные, но достаточно четко оформленные ножку и ручку зародыша. “Вот суки,” - подумал я про себя.

- Ну, что вы скажете, молодой человек, правда страшно?

Действительно, было так страшно, что святого отца хотелось треснуть стулом по башке.

- Мы хотим взять деньги для того, чтобы как можно больше издать таких брошюр.

Злость во мне закипала, как вулкан. “Нет, - сказал я себе. - Держись.” - Видите, - продолжал святой отец, - разве можно отказать церкви?

- Хорошо, - медленно и с расстановкой выдавил я. – Ответьте мне, почему такой страшный способ борьбы против абортов вы выбрали? Может, вместо этих кровавых фотографий, которые, как мне кажется, способны плодить только извращенцев и садистов, стоит прибегнуть к Евангелию, к каким-то собраниям, ну может, еще к чему-то, но не так же.

Я беспомощно развел руками, стало противно до тошноты. Святые отцы снисходительно улыбнулись.

- Молодой человек, - продолжил тот, который молчал, – мы живем в реальном мире, вокруг сейчас все воспринимают все буквально и поэтому необходимо демонстрировать правду.

- Да, хорошенькая правда, - вздохнул я.

- Что поделать, - священники печально вздохнули и развели руками.

“Ну отцы, держите, - решил я. - Вот вам логика, которая даже не присутствует в ваших умных головах.” - Хорошо, я дам вам деньги.

У Федора от удивления поднялись брови и неестественно ярко засверкали очки.

- Но у меня к вам одна просьба.

Отцы закивали умными головами.

- Какая? - осведомились они.

- Дайте слово, что вы выпустите еще одну брошюру после этой, поверьте, не менее полезную.

- Конечно, - улыбнулись они.

- Вы ведь против гомосексуализма? - спросил я.

Святые отцы поморщились и дружно закивали головами. Они были действительно тупые и поэтому до сих пор ничего не поняли.

- Значит так, следующая брошюра: вот такой же прекрасный образ Христа, - я указал пальцем на бородатого Сильвестра Сталлоне.

Отцы с готовностью закивали головами.

- А за Христом, сразу, на следующей странице, мы ведь живем в реальном мире, поэтому - один мужик реально пользует другого. Желательно, чтобы четко и во всей красе, главное - не упустить ни одной детали. Ну так что, даете слово?

У святых отцов отвисли челюсти. Сперва отцы потемнели, потом позеленели. А когда поняли, что денег не видать, как своих ушей, побледнели.

Потом вдруг вскочили с места, один не выдержал и схватив своей хилой лапкой чашку с чаем кинул ее мне в голову. Куда уж ему попасть, ведь он этому не тренировался.

- Сидеть! - рявкнул я.

Они хлопнулись обратно на стулья.

- Смотрите, - обратился я к ребятам, - они проповедуют ненасилие и любовь. Вот их ненасилие, - я ткнул пальцем в осколки чашки на полу. - Я же учу вас бою, вместе с тем спокойно и мирно беседую. Ведь правильное слово своей силой подобно небесному мечу. Так что, отцы, может, применить к вам действие?

Тем более, что этим я занимаюсь уже давно, представьте, как это будет страшно и больно.

Двое просителей приклеились к стульям, дрожа и потея.

- Поэтому, ребята, запомните еще раз: движение тела, техника боя - для просветления разума и души. А теперь - вон отсюда! - обратился я к отцам.

Они ломанулись к двери, как нашкодившие жирные коты.

- Эй, брошюрку забыли! - крикнул я и вышвырнул мерзкий журнальчик в окно.

- Ну, ты и даешь, - Федор развел руками и аккуратно вышел из кухни, бесшумно прикрыв дверь.

Не знаю, может, был и не прав. Ни в коем случае не хочу сказать, что не встречал прекрасных и умных христиан. Просто наш невежественный мир слишком засорился всякой дрянью и заразил меня. Сколько бессонных ночей и мучений принесли эти новые духовные течения, мне, молодому, приехавшему от учителя, как тогда казалось, спасать мир.

Школьные законы основаны на элементарных логических построениях и законах природы. Но люди отказались от логики, им совершенно не интересны законы природы, которую почти полностью уничтожили. Получалась какая-то необъяснимая пугающая мистика. Я держал в руках бесценное сокровище, которое всем необходимо, но оно было не видимо. Разве мог я тогда понять, как много нужно сделать, чтобы кто-то разглядел доверенное Учителем сокровище. И поэтому древнейшие законы философии, которые создавали тысячелетиями для понимания окружающего, я, напыщенный и обиженный на весь мир, вбивал в рамки софизма, упиваясь победами над местными божками.

По ночам часто просыпался с криком от безжалостных снов, заводивших в черный тупик. А рядом, целуя в страхе мои глаза, сидела знающая истину, совсем не удивляясь ей, моя жена, прощающая любую боль, безжалостно и небрежно причиненную мной. Она знала, понимала и верила, становясь женщиной, которая хочет помочь близкому. Это было и мое прощение, и первая ступень пути, которую я так долго искал, забыв посмотреть на жену, которая была рядом.

Действительно, можно проглядеть истину, родившуюся перед глазами. Любящая жертвовала собой во имя призрачного пути, к которому я так рвался, она верила в меня и поэтому уже стояла в начале его.

Понимала ли она? Да и зачем понимать то, что идет от Бога. Это было в ней, и она, не мудрствуя лукаво, отдавала себя, как и должно женщине. Наверное, демоны тогда уже начинали бояться меня из-за того, что рядом рождалась такая женщина. Она становилась человеком, которого Бог создал по своему подобию.

Понимал ли я это? Нет. Я мучился и искал, тыкаясь, как глупый кутенок, возле первой ступени, ведущей к Истине, о которой мне столько рассказывал Ням.

Женщина первая поняла школу, данную Учителем. Она отошла от животного, поборов страх, жадность и желание выжить, злобу и подошла к человеку, научившись жертвовать во имя кого-то, то, на что не способен никто, кроме человека. И это был я, озабоченный надуманными проблемами, жалеющий только себя, витающий в облаках, ищущий неизвестно где.

Женщина пережила и эту боль. Вот такие они, женщины, и других не бывает, потому что всегда с нами и видят нас такими, какие мы есть. Наши женщины никогда не предают нас, но наше безумие и ошибки способны влиться в них. Мы сильны, но так небрежны, и убиваем свой путь в начале, на который женщина всегда ступает первая, жена и мать. Так решил Господь, потому что сила всегда начинается со слабости.

Ошибки прошлого ранят в самое сердце, но я верю Няму с Фу Шином. Они откроют секрет единственной школы, той, первой, которую подарил людям Создатель. Ошибки прошлого растают в прошлом. Я верю, я очень этого хочу, с ошибками не быть мастерству. Но есть ли безгрешные в нашем мире? Вот он, ваш неумелый ученик, который всегда сумеет уйти вовремя, только дайте знак, не убивая последнего, что осталось, - той капли гордости, которая так еще пригодится в этой жизни. Ведь два Учителя - Кореи и Тибета - могут помочь одному сумасшедшему, но жаждущему ученику. Разве они отказывали кому-то?

Тем более, что он понял свои ошибки, ошибки прошлого. Как хочется, чтобы это понял еще кто-нибудь и чтобы больше никогда не писались такие страшные книги.

Если что-то любишь - боишься потерять. И как однажды сказал Учитель: "Не нужно бояться и терять, нужно любить."

- Ну-ну, Андреевич, что же дальше? - встрепенувшись, спросил я.

- А что дальше, слушай внимательно: у Учителя пятнадцать детей. Что-то он в последнее время разошелся. Самому младшему два года.

- Ух, - я даже хрюкнул.

- Слушай, - перебил Андреевич. - Сколько у него братьев и когда кто приехал, я еще не понял, но есть один - старший.

- Хух, - снова выдохнул я.

- Рашид, старший сын, женат, трое детей. Старшая дочь Фатима, замужем, четверо детей. И вообще здесь шестеро детей - почти позор, очень мало. Еще появился какой-то дядя, разберешься сам. В общем, здесь родственников целая куча, так что Серый - дерзай. Я увижусь с Учителем и сразу уеду, дел дома много, а вы с Татьяной - вперед. Да, еще запомни, - Андреевич второй раз в жизни погрозил мне пальцем, - с женщинами аккуратно, а лучше вообще никак. Помни, что твой Учитель говорил. Ну, и привет передашь от него, если получится.

- Да уж, - вздохнул я.

- И запомни еще: тяжелое это место, школы воевать начинают, при этом входя в большую силу. Да и мастеров здесь, как собак нерезаных. Поэтому, Серый, дыши, тренируйся. Боюсь я за тебя.

- Ладно, - махнул я рукой.

- Я думаю, ты все понял.

И Андреевич, упав на кан, мгновенно уснул, а я поплелся искать Татьяну.

ГЛАВА Перед дверью, ведущей на лестницу, что-то остановило. Я развернулся, влез на кан и, обойдя глубоко спящего Андреевича, уткнулся лбом в стекло крайнего окна. Зеленый орех, раскинувший свои ветви выше второго этажа, надежно скрывал меня. Я начал внимательно изучать двор. Две новые машины.

Все те же длинные столы, за ними - вяло жующие ребята, снующие женщины. За столами не видно Татьяны, зато несколько незнакомых людей. “Наверное, родственники”, - подумал я. Но больше всего внимание обратил на себя сидящий за столом, пьющий чай кореец. Он был явно из воинского сословия. Такой человек не мог заниматься земледелием или торговлей. Внимательно приглядевшись, понял, что к тому же из высшего сословия. Он был моего роста, его тело притягивало взгляд.

Можно было подумать, что под рубашкой у него на голое тело была наброшена толстая, с крупной ячейкой рыбачья сеть, хотя сам казался худым. Я собрал все свое мужество, глубоко вдохнул, выдохнул и, спрыгнув с кана, медленно и небрежно начал спускаться по крутой лестнице. Соскочив с последней ступеньки и объявив всем: “Салям,” я направил взгляд в сторону корейца и сразу столкнулся с его глазами. Отставив пиалу, он поднялся и, улыбаясь, подошел ко мне. Мы пожали друг другу руки.

- Ким, - представился он.

“Ага, - подумал я. - Все вы Кимы”. Я прекрасно знал: для того, чтобы добиться настоящего имени, да еще и у воина, нужно много потрудиться, а так на всю жизнь останется он для тебя Кимом.

Голливуд и Гонг-Конг много потеряли. С такой физиономией, как у Кима, можно было играть предводителя ниндзя. В общем, я был удивлен, увидев в первую же серьезную встречу такого классического корейца. Все-таки род занятий из поколения в поколение откладывает на лица неизгладимую печать.

- Ну что, давай познакомимся, - предложил он с легким акцентом. - Ты, Сергей, - продолжал Ким, - и останешься здесь надолго. Кстати, Гриша уже успел натворить.

- Что? - испуганно спросил я, представляя, какое наследство оставляет мне Андреевич.

- Поедем ко мне, расскажу, - и Ким направился к серой машине. Ехали недолго - минут пятнадцать, оставляя за собой длинный, уходящий в раскаленное небо шлейф пыли. Сзади нас, наверное, не смогла бы ехать ни одна машина. “И как они здесь ездят?” - подумал я. По извилистой грунтовой дороге на очень большой скорости Ким лихо проскочил между несколькими верблюдами.

Это уже был другой поселок.

- Здесь живут корейцы, - объяснил мой новый приятель.

Небольшой двухэтажный домик был похож на игрушечный или только что сошедший с картинки. Недавно выкрашенный зеленый забор утопал в такой же яркой зелени. Из калитки выбежали штук пять миниатюрных корейчат и с радостным писком повисли на Киме. Во дворе нас встретила очень красивая жена Кима.

- Принеси чай, - попросил азиат.

Стайка ребятишек упорхнула вслед за матерью.

- Пойдем, - сказал Ким, - покажу тебе свою слабость.

Вплотную к дому стояло какое-то непонятное строение, стеклянное, чем-то похожее на миниатюрную обсерваторию. Когда мы подошли к открытой двери, в нос ударил тяжелый аромат, показалось, что он заполнил меня всего. Ким пропустил вперед. Перешагнув через порог я ахнул - это был розарий. Меня окружали розовые кусты, непохожие на друг друга, прекрасные каждый по своему.

В нескольких метрах перед собой я увидел куст с черными цветами. Не знаю почему, но при виде этого зрелища внутри пробежала непонятная дрожь. Я шел по тонкой тропинке между кустами, забыв обо всем на свете. Каждый куст благоухал отдельно, можно было от одной волны запаха переходить к другой.

Непередаваемые, странные чувства заполняли меня изнутри, восхищение, страх и умиление смешались во что-то непонятное. Через какое-то время вспомнил, что не один, а когда обернулся, увидел сияющее лицо Кима. Я был очень благодарен ему, что он не начал объяснять сорта роз и говорить непонятные и умные слова.

Наверное, чтобы создать такое чудо, нужно быть большим мастером.

- Спасибо, - искренне поблагодарил я его.

- Так вот, - начал прерванную беседу Ким, - не выдержал твой Андреевич, да и влез в уйгурскую тренировку. Впрочем, они тоже, - чуть ли не на виду у всей улицы тренировались, нарушая законы и выставляя себя напоказ. Вот и довыставлялись, пока через забор твой Гриша не спросил, знают ли они Фу Шина и о том, где находятся. А что им было отвечать, если стоит на дороге незнакомый, да еще и русский? Вот и послали они его по-русски как можно дальше. Ну, а уж когда Григорий ответил им тибетским вызовом на поединок, они и вовсе удивились. Но ведь не откажешься. Правда, особого конфликта не было, и когда пришел учитель уйгур и разобрался, почему четверо его учеников лежат, схватившись за разные части тела и воют, то сразу же добавил им. Мудро поступил, иначе от поединка с Григорием было бы не отвертеться. Передал поклон Фу Шину, подружился с Гришей, выразил радость, что к великому Учителю приехал достойный ученик. Можешь себе представить, какая это радость была.

Вот так наш Гриша после десятилетней разлуки напомнил о себе.

Ким не выдержал своей строгой речи и улыбнулся.

- Ну, рассказывай, - предложил он мне.

- Что рассказывать? - я пожал плечами.

- Как что, - удивился он. - Школу свою.

- Школа корейская.

- Ну, - Ким внимательно посмотрел мне в глаза.

- Да, - кивнул я, - дальневосточная.

- Ого, - удивился Ким, - туда просто так не попадают. Ну, а лабиринт? - и кореец вопросительно снова посмотрел на меня.

- Да, - подтвердил я, - в лабиринте Дракона был.

- И понял, что нужно двигаться к Тибету? - спросил он.

- Понял, - подтвердил я. - Андреевич объяснил, и Учитель. Учитель даже передал привет Фу Шину.

- Это значит Ням, - задумчиво произнес кореец. - Только вот что-то не похож ты на того, кто был в лабиринте. Впрочем, Учитель разберется что к чему.

Я смутился:

- Пойми, тяжело было, город отбирает много сил. Несколько упражнений завалил, - честно признался я, - вот и вид, наверное, не очень.

Кореец внимательно всмотрелся в меня:

- Не столько, наверное, упражнений завалил, сколько женщинам не отказывал, а? - усмехнулся он.

Я жалобно кивнул головой.

- А впрочем, блоков достаточно много. Если хочешь, один могу снять.

- Хочу, - с готовностью ответил я.

- Смотри, - Ким указал на узкий коврик, лежащий в глубине, среди розовых кустов. - Давай туда.

Я нагнулся и, пройдя под кустами, присел на серый коврик.

- Ложись, - Ким нагнулся надо мной. - Не думай ни о чем, я тебе помогу. Не бойся, сюда не войдет никто. Выход из тела знаешь? - спросил он.

Я кивнул головой.

- Выходи, помогу и направлю.

И я почувствовал, как его палец прикоснулся ко лбу и замер. Я несколько раз вдохнул и полностью расслабился. Учитель давал свой способ выхода из тела.

- Для того, чтобы выйти из тела, необходимо начать умирать, - сказал Ням.

- Когда от кончиков пальцев ног вы умрете до самой макушки, вы покинете свое тело. Этого не стоит бояться - смерть ложная, но она освобождает вас. Из остановившегося тела гораздо легче выйти. Внутреннее движение перестает мешать, вы теряете звуки тела. Для вас его не будет существовать - малая смерть, так называется это. Главное не бояться, - тем более я полностью подготовил вас к этому.

- А как умирать, Учитель? - спросил я. - Ведь никто из нас не умирал никогда.

- Да нет, - улыбнулся Ням. - Вы умираете по несколько раз в день, не обращая на это внимания. Вспоминайте состояние руки или ноги, которую отлежали, когда кровь отхлынула и ваша рука не чувствует боли и не слушается.

Можете даже специально отлежать, чтобы восстановить это в памяти. Вот так от кончиков пальцев до макушки отмирает все тело, органы, застывает кровь, умирает все, кроме вашего сознания, которое остается в теле, но оно вас уже не держит. Разъединение произойдет гораздо легче, вы просто медленно подниметесь и выйдете из мертвого тела. Но предупреждаю: не бойтесь этого состояния, вы не умертвите себя. Сложнее всего это будет сделать с сердцем, с ним спорный вопрос. Лучше всего позволить одному ему тихонечко биться в груди. Оно не будет мешать и держать вас особенно сильно, как тело. Нужно искать и не бояться.

Не бойтесь ошибаться в действии, бойтесь бездействия, - Ням кивнул, встал и вышел из кельи, оставив нас наедине со своими мыслями.

Перед глазами мелькали пестрые картины, что-либо разобрать было не возможно. Я внимательно всматривался - и опять ничего.

По длинному коридору, застеленному толстой кровавой дорожкой, в длинном сюртуке, скособочившись и припадая на правую ногу, шел незнакомый мне человек. Потолок был высокий, на расшитом золотом пуфике лежало платье, которое казалось твердым, с высоким надорванным кружевным воротником.

Рядом валялись разбросанные карты. Человек приближался к двери, белой и потертой, с ажурной, литой ручкой. Не постучавшись, он отворил ее. В следующей комнате, у большого овального зеркала, опираясь на бюро с огромным количеством маленьких ящичков, зеркальных дверок, склонив голову, сидела женщина с растрепанными волосами.

- Что, мамка, - плохо? - хриплым с надрывом голосом, в котором сквозила насмешка, спросил человек.

Женщина глубоко вздохнула и, развернувшись к вошедшему, нечаянно сбросила рукой десяток баночек с мазями и притираниями. На ней была несвежая, чем-то залитая кружевная ночная рубашка. Женщина была немолодая, толстоватая и неряшливая. Изящные длинные пальцы кончались тонкими полосками грязи под ногтями.

- А, пришел, - низким грудным голосом сказала она, попыталась встать и завалилась снова в свое широкое кресло. - Плохо мне, - жалобно пробормотала она, схватившись двумя руками за голову.

- Водку меньше жрать нужно, матушка, - оскалился в улыбке только что зашедший. - Царица ты или девка какая?

- Да уж лучше девкой гулящей быть, чем с вами иродами маяться, - застонала она, с силой стискивая виски. – Слушай, опять зашел ко мне и не остановил никто?

- А кто же меня остановит? - хмыкнул нежданный гость. – Может, есть у тебя такие?

- Вот потому-то с тобой и связалась, нехристь проклятущий.

Мужчина, запрокинув голову назад, захохотал, его смех напомнил мне хриплый клекот орла. Она оторвала руки от головы и уставилась на смеющегося.

Когда тот замолк, то сразу же уставился на нее.

- Тьфу, черт окаянный, глаза бы мои тебя не видели, - она снова схватилась за виски.

У меня появилась возможность рассмотреть его лицо: раскосые, ввалившиеся глаза на морщинистом, изрезанном шрамами черепе, несколько раз сломанный, орлиный нос, черные, без седины, длинные волосы, стриженная челка над изогнутыми дугой бровями.

- Ну так что, мамка, - снова прохрипел он.

- Слушай, Баскак, ну хоть на твою орду я рассчитывать могу? - не меняя позу, спросила царица. - Ведь Баскак по-вашему - это дерзкий и первый.

- Все знаешь, мамка, - усмехнулся человек. - Не Баскак уже я, а, как ты изволила выразиться, Баскаков, - и он снова по-орлиному засмеялся. - И не орда,- давно прошли те времена.

- Да согласна я, согласна, - протянула женщина, сдавливая виски.

- А если кто при дворе смеяться будет...

Царица с удивлением посмотрела на него.

- Да кто же над тобой потешиться осмелится?

- А ежели кто при дворе смеяться будет...

- Да делай что хочешь, - махнула она рукой. - Знаю, что второй раз не насмехнется.

- А это тебе, мамка.

Женщина вздрогнула в ожидании. Он залез рукой за пазуху, порывшись, вытащил невероятных размеров бриллиант и, выпустив из руки, покатил его по небольшому столику, стоящему рядом. Похмелья не стало в миг, глаза жадно засверкали. Она кинулась к бриллианту и заграбастала его обеими руками.

Странный человек снова громко захохотал, успокоившись, он на какое-то время задумался.

- Ух, женщины, - вырвалось у него, - непонятные существа, дочери демонов. Вам даже царской власти мало и не знаете, что алмазы собирают души их умерших владельцев, миллионы душ гранями втягивают. Вот вы и чувствуете это, - и еще раз хохотнув, человек, так легко расстающийся с огромными алмазами, вышел, пнув дверь ногой.

За колоннами прятались перепуганные лакеи.

Перед глазами опять запестрело, я пытался сосредоточиться на том, что видел, но не получилось. Чувствовал, что теряю что-то важное, но ничего поделать не мог, и вдруг, в одно мгновение, бегущая пестрота остановилась.

Небольшая комната и люди. В центре сидел тибетский лама, рядом стоял шела. По знаку ламы он переворачивал страницы, напротив ламы сидел человек, что-то тщательно записывая под его диктовку. Лама иногда надолго задумывался, все терпеливо ждали. Чуть далее, на стуле, сидел царский офицер, а недалеко от него, поближе к ламе, опустив головы, застыв в каком-то неведомом мне этикете, на коленях стояли два человека с длинными, черными волосами.

- Фух, - вздохнул писавший человек, положил ручку и, распрямившись, потянулся.

И тут, к своему удивлению, я узнал великого переводчика Джуд-Ши Бадмаева. Он встал, потянулся еще раз и подошел к одному из сидящих на коленях:

- Ну что, Баскаков, - он хлопнул его по плечу, - знаешь, с чего начинал твой прадед, старый бандит Баскак? Как-нибудь расскажу. Охрана наша, - усмехнулся врач, почтительно поклонившись сидящему напротив ламе. - С этими ничего не страшно...

Больше, как ни старался, только черный экран. Я начал приходить в себя.

Рядом сидел Ким...

Мы вышли в огород, по земле были рассыпаны огромные желтые дыни. Я ходил, вдыхая сладкий запах, глубоко задумавшись над увиденным. Очень мало, но все же начало было положено. Ни один историк не смог бы рассказать больше, чем собственные глаза, умеющие смотреть в прошлое. У большинства моих родственников фамилия Баскаков, родная и привычная, не будила ничего. Просто фамилия. Гордость и тревога поселились в моем сердце. Стало понятно, что в долину попал не случайно.

- Семьдесят пять метров, глубоко, - я услышал голос Кима, подняв глаза увидел, что он хлопает по колонке над скважиной.

- Да, - продолжал Ким, - это не у вас на Украине, где через каждые полшага вода.

Я пришел в себя и огляделся. Огород, уходящий в предгорья, за огородом вдали виднелся маленький, игрушечный домик, выполненный тщательно, в традиции северного Тибета. Страх внезапно кольнул меня в грудь, я ощутил, что в этом домике существует какая-то загадка. “Итак, слишком большая нагрузка сегодня”, - подумал я и решил отключиться от притягивающего к себе домика.

Навстречу нам по узкой дорожке шла жена Кима.

- Чуть не забыл, - произнес он и быстрым шагом направился к ней.

Возле дома, суетясь и покрикивая друг на друга, сыновья Фу Шина загружали черепицу в небольшой китайский грузовичок.

- Ну что, - подошла к нам Зульфия. - Ты можешь мне ответить: где мой старый черт и что он собирается с этой бандой делать?

- Я же сказал, - спокойно ответил Ким, - примерно через неделю приедет из Китая.

- Да знаю я этот ваш Китай, - Зульфия махнула рукой. - А может, он опять там? - и она кивнула в сторону домика, на который я в огороде обратил внимание.

- Не ест, не пьет и торчит в нем по несколько недель.

- Ох, женщины, - вздохнул Ким. - Зачем спрашиваешь, если не веришь?

Пойди и проверь сама.

- Ну да, - смутилась она. - А вдруг там? Чего мешать ему буду?

И она легко впрыгнула в кабину грузовичка, сердито хлопнув дверью. Пока я думал, помогать или не помогать, вся черепица была загружена, и, фыркнув, грузовичок умчался.

- Ну, а теперь, - обратился я к Киму, - расскажи ты.

- Что? - он удивленно поднял брови.

- Все об Учителе.

- Тогда пошли пить чай.

Мы снова зашли в розарий. На низком столике, возле которого лежала красная подстилка, стоял горячий чайник и две пиалы. Ким рассказал незатейливую, но интересную историю.

Немного было посвященных в секрет Фу Шина. Долго колесил Учитель по стране и наконец нашел пристанище, где не выделяясь, можно растить девочку, которую привел из Китая, заниматься школой и воспитывать учеников.

"Чтобы жить тебе во время перемен", - самое страшное китайское проклятие. Много ли стран на нашей земле, которые не созданы из самих перемен? Вот и в Союз в очередной раз пришли они.

И жить бы спокойно Фу Шину, восстанавливаясь после передряг, молодея и набираясь сил, так нет же - потянуло в Китай, тем более, что и там вроде бы все наладилось. Да и у нас демократия разошлась во всю. Вот и решился Фу Шин поехать в Китай, который не видел более тридцати лет. Он даже не предполагал, что из Шаолиня, в котором когда-то был хозяином, давно сделали доходное место для туристов. Плати деньги и можешь жить среди монахов, тренироваться, потом даже справку выдадут, что мастер Шаолиньский. Впрочем, за это и упрекать китайцев нельзя. Бумаги не жалко, да и что такое бумага, ее пока еще хватает, так же, как и риса, из соломы которого делают эту бумагу.

Вот и поехал Фу Шин с гулко бьющимся сердцем в один из Шаолиней. Там и столкнулся с этими чудо-переменами. А когда шел по двору, где китайские монахи тренировались вперемешку с заплатившими европейцами и американцами, то столкнулся с идущим по своим делам Патриархом. Вот тут-то этот Патриарх и узнал Фу Шина, бухнулся с перепугу в ноги, так полдня и провалялся, не вставая.

И что тут началось.

В течение недели понеслись бесконечные обряды, Учитель даже похудевшим обратно приехал. Все умоляли остаться и принять боевой Китай в собственные руки. Учителя и патриархи в один голос заявляли, что права не имеют нести традиции. А Фу Шин усмехнулся, да и уехал обратно, объяснив, что дом, друзья и корни его давно вросли в Чуйскую долину.

А тут и восточная мафия в долину приехала. И начали главы китайской триады умолять, мол, без желтого дракона Дзяо - главы силовой структуры - им никак, и желательно, чтобы дракон был настоящий. Пусть Учитель Фу Шин не сомневается, тот, который занимал его законное место, готов уступить с радостью.

И начался всемирный бардак, мафии разные потекли в долину, люди какие то непонятные. Зато Учитель создал свой центр международного боевого искусства, и в мире его настолько признали, что одна минута лекции Школе приносит большие деньги.

Вот на этом и держатся родственники, приехавшие в долину и вся огромная семья Учителя, не считая всевозможных прихлебателей, неизвестно откуда приезжающих учеников-одиночек и прочих. А толку школе абсолютно никакого.

То ли в связи с демократией, то ли в связи с тем, что мир действительно с ума сходит, в долине Бог знает что творится, любой шайтан ногу сломает.

- Ну что, - улыбнулся Ким, - доходчиво я тебе все объяснил?

- Более чем, - согласился я.

- Так что, если приехал - учись думать.

“ Вот это винегрет,” - подумал я.

- Знаешь, Ким, пойду-ка я к Учителю. Подвозить не нужно, дорогу помню, да тут и не далеко.

- Давай, Сергей, - Ким хлопнул меня по плечу.

Махнув рукой, я вышел со двора и побрел по пыльной дороге. Пожухлая трава, сухие, незнакомые кусты. Куда же я попал? Водоворот мнений. Мир, в котором я находился, разбился на загадочные островки. Дети Учителя воспринимали окружающее по-своему, мои ребята - по-своему, Андреевич - тоже по-другому. Моя жена, с которой уже давно не разговаривал, наверное, тоже по другому, не как все. Жена Учителя смотрела на все со своей стороны, Ким со своей. Киргизы, дунгане, уйгуры, корейцы - с ума сойти можно. А те, которые приезжали к Учителю со всего мира, что у них были за взгляды, какое понимание происходящего?

Многогранный мир, сконцентрированный в крошечной Чуйской долине.

Мне сильно захотелось узнать, что думает по этому поводу сам Фу Шин. Казалось, что попал в самое запутанное место в мире, а может, так оно и было. А я уже начал успокаиваться после второй поездки к Учителю Няму. Может, стоило отдохнуть и не спешить в Чуйскую долину? Ведь дома ждали ученики, уважение, больные, которые с обожанием, открыв рот, смотрели на меня. Но я не сомневался, что Ням был прав, объясняя о ступени врачевания, как о самой страшной, затягивающей в стоячее болото. А ведь именно стояние на месте является стремительным падением вниз. Да и разве смог бы когда-нибудь еще раз так легко попасть в долину, тем более, что внутри меня рвалось наружу невысказанное приветствие от Учителя к Учителю. Лишь бы хватило сил высказать, лишь бы Фу Шин выслушал.

Я шел по пыльной дороге, сплевывал пыль, а она уже обильно трещала на зубах, безжалостно порошила глаза. Я дышал пылью чуйской конопли и пылью чуйской дороги, но все равно был безгранично счастлив. Эта пыль казалась мне сладкой по сравнению с черной пылью далеких городов. Дорога привела меня к тому месту, где через арык были брошены две железобетонные плиты.

Дом Учителя. По громким голосам, которые были слышны вокруг, я понял, что Учителя по-прежнему нет. Да и обещал он быть только лишь через неделю.

Андреевич спал. Татьяна была неизвестно где, а смотреть на скучающие и сонные физиономии ребят хотелось не очень. Ноги сами повели во двор Рашида. У меня появилась возможность посмотреть на все трезвыми глазами, без окутавшего мозг конопляного дыма.

Двор был пустынным, над ним плотная крыша из винограда, настолько заросшего, что даже не пропускала сквозь себя яркое азиатское солнце. В центре этой зеленой крыши тоскливо свисала хилая, так и не созревшая гроздь.

- Рашид, - громко позвал я.

И тут обнаружил, что дверь в уже знакомую летнюю кухню была настежь открыта. Зайдя в нее, я увидел лежащего Рашида, который стеклянными глазами тупо глядел вперед и явно ничего не видел. Возле него стоял поднос с изюмом и пиала с давно остывшим чаем.

- А, Сергей, салям, - он чуть кивнул головой. - Проходи.

Рашид, пошарив пальцами, из-под края подноса вытащил папиросу.

- Давай взорвем, - предложил он.

- Нет, не хочется, - поморщился я.

- Не-а, один не осилю, давай вдвоем.

- Давай, - решился я.

Когда папиросу выкурили, Рашид оживился.

- Хочешь, покажу двор, - предложил он. - Как только братишка женится, сразу с женой и детьми здесь жить будем.

Мы вышли во двор.

- Слушай, а что это виноград у тебя такой?

- А, ну его, - махнул рукой Рашид. - Земля совсем плохая, ничего не дает.

“Ничего себе, - подумал я, - земля средней Азии ему плохая, земля - выращивающая дыни размером с Рашида”. Мы вышли из-под зеленой виноградной крыши. За углом дома стоял огромный японский джип.

- Ну как? - спросил Рашид, похлопав его рукой.

- Отлично, - кивнул я головой.

- Отцу подарил чемпион по каким-то прыжкам. Учитель показал как дышать нужно, чтобы прыгать далеко. Вот и подарок.

Я снова согласно кивнул головой. За джипом начинался убогий огород.

- Сам ухаживаю, - сказал Рашид.

По огороду было разбросано несколько персиковых деревьев. Азиатские персики, которые должны иметь крупные плоды, сплошь заросли чем-то похожим на невиданного сорта сливу. Некоторые ветки, сломавшись, лежали на земле, все было дикое, как в лесу. У меня появилось подозрение, что виноград и персики были не подрезаны, не столько из-за лени, а по незнанию.

- А чего же персики такие маленькие? - поинтересовался я.

- Земля тут какая-то плохая, - вздохнув, сказал Рашид.

“Чем же тут они целыми днями занимаются?” - подумал я. И вдруг ощутил неудержимое желание лечь прямо под персик. “Вот этим видно и занимаются”, - понял я. Весь мир стал выпуклым и заискрился. Рашид развернулся и, ничего не говоря, зашел за угол дома. Я сел под персик и провалился в себя.

Сколько просидел - не помню, но когда медленно поднялся и зашел за угол, столкнулся со старыми знакомыми. Один из сыновей Учителя, ничего не говоря, протянул мне папиросу. Не думая, я снова затянулся. Младший из братьев взяв веник и, глубоко вздохнув, начал подметать двор старшего. Традиции Востока брали свое. Мы тупо уставились на младшего, медленно совершающего плавные движения стертым об асфальт веником. Старший затянул какую-то заунывную дунганскую песню, остальные подхватили. Я медленно, не попрощавшись, выплыл со двора.

Вечерело. Скоро, и как всегда внезапно, должна была нагрянуть ночь.

Голодный и расстроенный, я поплелся через двор на второй этаж. На кане с учениками сидел Андреевич, вгрызаясь в сочный кусок дыни. Дыня действительно была больше похожа на ананас, спелый и, выражаясь по-восточному, - как надо.

Татьяны снова не было. Это начинало беспокоить.

- О, Серега, - увидев меня, сказал Андреевич. - А где Татьяна?

Я пожал плечами.

- Думаю, с ней все нормально, - обнадежил меня Андреевич. - Значит так, ребята, - сказал он, вытерев полотенцем с губ липкий сок. - Сегодня до самого сна вспоминаем технику. Я думаю, вы уже пришли в себя. Больше работая, быстрее приспособитесь к климату. Это был первый шок, который уже должен пройти.

На кане зашевелился Федор:

- Григорий Андреевич, - жалобно попросил он. - Можно я буду записывать технику? Что зарисую, что запишу, что вы объясните.

Андреевич улыбнулся:

- Я и права-то скрывать не имею. Тем более, Федор, вы ведь с нами.

- Конечно, - засуетился тот.

И неизвестно откуда в его руках появилась толстенная коричневая тетрадь.

- Но, - Андреевич поднял палец, - хочу снова напомнить всем: если техника лежит мертвым грузом, она давит на того, кто взял ее, а это опасно.

- Нет, нет. Все буду делать, - поспешно заявил Федор.

И это тот, кто выучил всего лишь две формы корейской школы. “Да, много у нас еще будет неприятностей”, - решил я. И тут началось невероятное.

- А сейчас, - сказал Андреевич, - чтобы вы немного пришли в себя, я попробую вас вдохновить - покажу разные техники. Смотрите на движения, делать буду не спеша. А самое главное - поймайте состояние, ибо ничего, важнее его, никто пока не придумал.

- Птица, - объявил Андреевич, став на одну ногу, он развел руки.

Мне стало немного смешно. Я порылся в памяти и вспомнил пеликана, с ним еще можно было бы сравнить Андреевича. И вот тяжелая, мощная птица, все же смахивающая на тигра или большого кота, медленно и плавно задвигалась, поражая техникой переходов. Казалось, еще немного - и Андреевич медленно взлетит над нами. Федор что-то тщательно строчил в тетради.

Ох, уж эти спонсоры с боевыми наклонностями! И я, и Андреевич перед поездкой объясняли ему, что книги невинны и не опасны: ведь дыхания с задержками там не объясняются, в них описывается обычная физзарядка. Что тогда завладело бедным Федором? Непонятно. Он ломал тренировку, останавливал Андреевича, спрашивал, записывал, снова спрашивал. Глаза за толстыми стеклами алчно блестели. Все это было похоже на какой-то психоз. А Федор писал и писал. Писал дракона, молодого тигра и старого. Он бы писал, наверное, еще долго, но Андреевич остановил его рвение.

- Все, Федор, - объявил он, - больше объяснять права не имею. Честно говоря, сомневаюсь, что вы будете выполнять это.

Я сомневался тоже. Федор аж захлебнулся, доказывая, что у него масса времени и перед сном и после сна. А уж в офисе, он поклялся, что будет закрываться на целый час и отрабатывать, отрабатывать - до полного изнеможения. “Зачем он поехал? - подумал я. - Неужели ему мало того, что он богатый?” Он постоянно у меня выспрашивал о травах, записывал несколько лет подряд, еще до поездки. А я постоянно долбил ему, что излишние знания ни к чему хорошему не приведут. Он клялся, что все это только лишь для семьи и самых близких людей. И так было понятно, что Федор не собирался открывать медицинского кабинета. Разве смог бы тогда заниматься своим основным бизнесом?

Андреевич показывал технику, а Федор мыслями глубоко ушел в свою коричневую тетрадь.

- Вот так, ребятки, - Андреевич остановился. - Тем более, что Учитель по приезду будет принимать экзамен. Серегины, - он кивнул в мою сторону, - пусть выучат хотя бы по паре форм тибетской школы. Ну, а вы, - он обратился к своим, - оттачивайте родную школу.

Холодная ночь, к которой уже начали привыкать, убаюкала нас под теплыми одеялами.

ГЛАВА Меня кто-то тряс за руку, я открыл глаза. Татьяна с Андреевичем ждали, пока проснусь.

- Ну, - еле продрав глаза, сказал я. В долине уже давно все забыли, как глаза открываются нормально.

- Так, - Татьяна повернулась к ребятам. - Я пришла позвать вас на чай.

Поэтому давайте, вперед.

- Ну, - с нетерпением снова сказали мы с Андреевичем, когда остались втроем.

- Что ну? - Татьяна была раздражена. - С вами же торчать здесь не будешь, тем более женщины - отдельно от мужчин. Вот и пришлось примкнуть к ним, - она многозначительно хмыкнула. - А там полный бардак, особенно сейчас, когда Учителя нет. Азия - Татьяна снова хмыкнула, - центр мудрости. Познакомилась я со всеми. В принципе, девчонки хорошие, послушные. Командует Зульфия, и пашут они, как невменяемые. Я даже вас ненавидеть начинаю, сильная половина наша. Но что интересно, не видела никогда таких счастливых женщин, особенно у нас. Только выпадает свободная секунда - танцы, веселье, даже непонятно, чему радуются. Достается, конечно, больше всех будущей жене второго брата, но ничего, тоже радуется. Не знаю, может, у них за нерадостное состояние убивают?

Непонятно многое, мудростью и не пахнет. Едят все подряд, такие толстые. И это в доме Учителя! Больных половина! Ничего не понимаю, - Татьяна пожала плечами. - Но что самое интересное, Учителя так все и называют - Учитель.

Странно, когда дочь говорит: “Вот приедет Учитель и задаст этим гашишоедам”, - имея в виду братьев. Без Учителя им здесь малина, это я поняла. Приедет - многое изменится. А вообще - ничего не понимаю, абсолютно, - и она снова развела руками.

Я посмотрел на озабоченное лицо Татьяны, на серьезное лицо Андреевича и заметил у него опухший палец.

Каждый все понимал по-своему.

Я упал на кан и безудержно захохотал. В тот момент наконец-то понял, что попал в серьезнейший переплет, наверное, самый серьезный в своей жизни.

- Ну все, - махнул рукой Андреевич, - идемте жевать.

- Идите, - сказала Татьяна. - Я возьму кое-что из вещей. Тем более - женщины едят на кухне.

Подкрепившись, мы все снова собрались на кане.

- Ну что, ребята. Нужно помочь Учителю. Начнем с арыка, - Андреевич почесал затылок. - Весь мусор вытащить нужно, в общем, очистить, - и, глянув на помрачневшие физиономии, сказал. - Ну ведь хоть еду отработать нужно? А ты, Анатольевич, бери Татьяну и шуруйте на ближайший базар, посмотрите, как там на счет трав и что здесь за травы.

Именно в тот момент со стороны ребят я увидел плохо прикрытую у кого зависть, а у кого и ненависть. Но ведь каждый должен делать то, что может. Кто чистить арык и пилить засохшее дерево на дрова, которое, кстати, на вес золота.

Кругом ведь камни и горы с редко натыканными деревьями. Я понял Андреевича.

Придя в себя мы должны хоть что-то сделать до приезда Учителя. Как лечащий, я не удивлялся, давно уже знал, что близких лечить нельзя, поэтому в доме много больных.

- Ну что, ребята, - Андреевич встал с кана, – давайте чистить арык, а я с Татьяной и Серым пройдусь на базар.

- И я, - оживился Федор.

Андреевич кивнул, и мы втроем пошли искать Татьяну. Спустившись вниз, мы нерешительно топтались возле кухни.

- Давай, Серега, иди, твоя ведь жена.

- Ну да, - сказал я. - Мужчине разве можно на кухню заходить?

- Тебе же жена русским языком сказала, что уже нет тех традиций.

- А может вы, Андреевич? - жалобно попросил я.

Кухня была под вторым этажом, на котором мы жили. Только сейчас до меня дошло, почему у нас на верху в некоторых местах горячий пол. Я зашел в дверь первого этажа. Слева - высокий кан, на кане - несколько маленьких столиков, в углу - огромный телевизор, такого я еще никогда не видел. Перед каном большой кухонный стол, а с правой стороны - дверь на кухню. Я открыл ее и сделал шаг вперед. Оживление моментально исчезло. Все замолчав, вопросительно смотрели на меня. В центре, в окружении женщин, сидела Татьяна.

- Здравствуйте, - сказал я.

- Здрасьте, здрасьте, - из-под стола вылезла маленькая Джисгуль.

То, что это она, я не усомнился ни на мгновение.

- Никуда я тебе ее не отдам. - и Джисгуль положила Татьяне руки на плечи.

- Зайчик, - смутился я.

- Сам ты, Серега, - зайчик, - заявило маленькое чудовище. - Вот приедет батяня, все про тебя расскажу.

И она точно как Андреевич, погрозила мне пальцем. ”Кошмар, - подумал я.

- Это же она про Учителя так.” Джисгуль вдруг что-то быстро затрещала по дунгански. Вся посуда на кухне задребезжала от женского хохота.

- Ладно, хватит, - тут уже озверел я. - Пошли на базар в травах разбираться, - сказал я Татьяне.

- Я скоро приду, - Татьяна встала и погладила Джисгуль по голове.

- Смотри, - Джисгуль снова погрозила мне пальцем, потом вдруг сощурила и без того узкие глаза, растянула уши, я даже испугался, что оборвутся, и высунула язык.

Вот тут она и попалась. В свое время я практиковал позу льва. Кто знает, тот не сомневается, что это действительно великолепная штука. Поза льва заключается в том, чтобы без напряжения вываливать язык до предела, этим укрепляя горло для последующих дыханий. Я растянул свои уши и вывалил язык.

Женщины ахнули, а невозмутимая Джисгуль с грохотом заскочила обратно под стол.

- Что же ты детей пугаешь? - с возмущением сказала Татьяна.

- Пошли, - грозно повторил я.

- Пока, скоро буду, - Татьяна махнув рукой, вышла из кухни.

Все дороги в Чуйской долине ведут к главной асфальтовой трассе, бесконечно бегущей вдоль Тянь-Шаня. По разным сторонам трассы хатки, на которых висят корявые надписи: уйгурская кухня, дунганская, корейская, пиво, магазин. Проезжающих в машинах азиаты заманивают шашлыками, которые тут же делают, лепешками, еще горячими, которые десятками выносят со дворов.

В тот раз, когда шли к базару, мы еще не понимали, в какую уникальную нищету попали. На окружающее пока смотрели радостными глазами. Выпили по бокальчику пива, которое оказалось омерзительным. “Нормально, - подумали мы. - Откуда же здесь быть пиву, Азия.” Прошли главпочтамт, еще недостроенную мечеть, которую, как потом оказалось, Учитель строил за свои деньги.

Тогда все казалось радужным, только лишь потом, пожив и обжившись, мы были потрясены сказочной нищетой. Украина показалась зажравшейся страной, в которой люди просто нытики и бессмысленные жалобщики. В Чуйской долине были русские районы. Русские обслуживали вокзалы, мотаясь челноками из страны в страну. Чем зарабатывали другие национальности, я так и не понял. Все производства стояли. И ели только то, что могли вырастить на земле. Огромное количество грязных, истощенных детей, родители которых безвозвратно ушли в опий и гашиш.

Дети не просили, как у нас: “Дядя, дай на хлебушек.” или “Дай денежку.” Дети, покрытые засохшими струпьями от чесотки и Бог его знает какой, азиатской заразы. Не стесняясь, глядели в глаза любому человеку, который что-то ел, ожидая хотя бы куска.

Я не мог себе объяснить, почему в долине не держат курей и куриные яйца чуть ли не на вес золота. Я ломал себе голову, не понимая убогости огородов.

Загадочная земля. Нам, людям издалека, вряд ли понять ее.

И вот базар, на котором все продают и никто ничего не покупает. Рис в долине ценился высоко. Что меня больше всего развеселило: никто не знал о длинном рисе, которым у нас завалены прилавки. Он безвкусный и пахнущий бензином. Рис на базаре был белый, круглый и крупный, по очень высокой цене.

Вся одежда и обувь были китайские. Больше всего поразила высокая цена на еду и низкая на вещи.

Походив по базару, мы поняли, что сейчас, если собрать по карманам у нас деньги, то мы чуть ли не самые богатые люди на базаре. Пройти мимо продающих было очень сложно. Они не просили, а заставляли покупать. Приходилось буквально вырываться из их рук.

Я обратил внимание, что вместо дворняжечьих стай, продавцы отгоняют все тех же грязных и измученных детей. Ничего подобного за всю жизнь мы не видели. Но люди привыкают ко всему, поэтому, кроме нас, никто ничему не удивлялся. Выбрав старуху поопрятней, мы купили по паре сомсов. И тут же отдали набежавшим детям, которые мгновенно их съели и сразу же исчезли. Мы даже не пытались второй раз что-то купить и съесть, было ясно, что это бесполезно. Нищета разъедала страну, как азиатская проказа.

Поменяв доллары на сомы у чумазого киргизенка, который был горд, как все менялы на Востоке, каждый на память купил по две футболки, на которых красовалась надпись: “Манас жолу” и была обозначена карта этого богатырского пути. Еще удивила одна деталь - килограмм риса стоил ощутимо дороже, чем футболки. Все было по-другому. Даже травы были совершенно другие, мы перерыли весь прилавок у старухи уйгурки. Она уже не знала, что думать.

- Смотри, ромашка, - поражалась Татьяна.

Огромных размеров, она была похожа на все, что угодно, но меньше всего - на ромашку.

- Шалфей, - хватал я из кучи пучок и, качая головой, пялился на него.

Рядом стоял Андреевич и улыбался. Он понимал, что придется осмыслить все по-новому, ведь людей нужно лечить теми травами, которые растут вместе с ними, на той же земле, что и они. Старуха удивлялась нашим разговорам, клялась, что сама собирала травы в предгорьях. А мы ругались и спорили с Татьяной, узнавая все новое и новое. Потом старуха толкнула меня в бок, подмигнула и протянула обычный граненый стакан доверху наполненный какой-то травой.

- На, недорого, - снова подмигнула она.

Мы с женой ушли в глубокое изучение этой травы. И так начали спорить, что бабушка даже испугалась. Тут уже не выдержал Андреевич:

- Вы что, травники, совсем с ума сошли. Этой травой здесь торговали всегда.

- Тьфу ты черт, - выругался я. - Да это же конопля!

- Да, да, - радостно закивала бабушка. - Берешь?

Я стоял и широко открытыми глазами, смотрел на полный граненый двухсотпятидесятиграммовый стакан, набитый с прижимом самой высококачественной в мире марихуаной.

- Сколько? - спросил я.

Вышибающий наркотик, мечта всех наркоманов в мире стоил чуть больше стакана семечек. Я почувствовал, как у меня отвисает челюсть.

- Что, плохой? - снова спросила бабушка. - Есть и такой.

Поныряв рукой между травами, она вытащила, чуть меньше биллиардного шара, кусок ручника.

- Если другой нада, пошли, здесь не далеко.

Рядом, уже в открытую, смеялся Андреевич.

- Пошли, - кивнул я головой.

- Фатима! - заорала бабушка. - Посмотри.

Стоящая через прилавок Фатима помахала ей рукой. Сразу за базаром стояла полуразваленная хатка. Когда мы все ввалились в нее, то увидели в углу на тряпках лежащую черную мумию.

- Вставай, собака, - грозно сказала бабушка.

И мы все поняли, что это ее сын. Вот она, неудавшаяся судьба чуйской матери.

- Покупатели пришли.

Мумия зашевелилась и села, оперевшись иссохшими плечами о треснутую сырую стену.

- Смотри, не краду, - злобно зашипела на него старуха.

Порывшись в куче наваленного под стеной тряпья бабушка достала трехлитровую банку до половины заполненную, как показалось, дегтем. Я склонился и понюхал. В голову ударил едкий запах опия.

- Иссыкуля, самая лучшая, - бабушка доверчиво посмотрела каждому из нас в глаза.

Мы купили у нее много трав, так много, что она даже испугалась.

Вот она - Азия, та ее часть, которая вводит в ужас любого человека, отринувшего от себя безумие. Чуйская долина, Иссык-Куль, мудрость древних, человеческая сила. Мягкое порождает жесткое, жесткое порождает мягкое.

Можно ли разделить неразделимое? Безумие порождает мудрость, чрезмерная мудрость порождает безумие. Каждому всегда хватает своего.

Вспомнив, что мудрствование - удел глупцов, и схватив купленую траву, мы быстрым шагом, обогнав бабушку, пошли на базар. Погуляв еще немного, купили лепешек для ребят, пару огромных дынь, бутылку дорогого коньяка и решили зайти в ближайший магазин, чтобы купить закуску. По дороге нас остановили несколько доброжелателей азиатского происхождения.

- К Учителю приехали? Хорошо, - они кивали головой и шли дальше.

А когда зашли в гастроном, чтобы купить закуску, продавщица долго смотрела на нас и вдруг спросила:

- К Учителю приехали?

Мы дружно кивнули головами.

- Бегите отсюда, - прошептала она, нагнувшись через прилавок. - Зиму не переживете.

Мы усмехнулись и, купив копченую рыбу - единственное, что годилось на закуску, вышли из магазина. Андреевич взял меня за плечо и крепко сжал. Он знал, а я начинал понимать, Федор и Татьяна были беспечны. А что Федору? Его ждет большой город и светлый офис с кухней, душем и шикарным кабинетом, в котором он обещал делать тибетскую технику.

Мы пошли выбирать место, где можно расположиться в одиночестве и прийти в себя от пережитого. В стороне от трассы оказалась чудесная поляна в уже осточертевшей конопле.

Я даже не предполагал, что мы прошли туда и обратно по настоящему тибетскому коридору смерти. Наверное, никто не бывает более слеп и наивен, чем человек. Смотреть и не видеть, увидеть и от страха умереть, либо превратиться в полное ничтожество, а может, в героя? Но это уже лирика, которую тоже придумывает человек, самый великий выдумщик на земле.

Коньяк оказался великолепным, горячие лепешки с рыбой тоже, даже гурман Федор на фоне окружающей лирики и природы, которая заключалась во все той же конопле, не погнушался всем этим.

Конопля - она будет сниться мне до конца жизни. Именно она на огромной территории, где жили люди, диктовала свои условия. Даже тот человек, который никак не хотел с ней знаться, был под влиянием, ведь он дышал ею.

Непобедимый алкоголь не властвовал над Чуйской долиной, не потому, что Коран жестко держал мусульман, а потому, что пить в долине было практически невозможно. Летом - слишком жарко, зимой, если кто-то и отваживался пить, то это была целая церемония.

Пить выходили обычно втроем. Один должен быть не пьющий, он только закусывал и оберегал двоих. Даже “сообразим на троих” в Чуйской долине было особенным. Трезвому нужно было благополучно доставить двоих домой.

Представьте себе, как в плюс пятнадцать днем можно расслабиться где нибудь на полянке, все в той же конопле и завалиться спать. А ведь ночью - минус пятнадцать. Вряд ли кто-нибудь поднимется после такого пьяного сна, даже если на следующее утро полностью оттает. Так что пили в основном дома.

Еще я обратил внимание, что если у себя на родине начинал пить, то мог это делать в огромных количествах, почти без вреда для своей головы, но в долине хватало стакана, чтобы стать идиотом.

Одним словом, вдыхание пыльцы и прием алкоголя были слишком большой нагрузкой для любого, независимо от национальности и вероисповедания. Многие опытные курильщики потом мне доказывали, что если прибыть в долину и не курить несколько дней, то становишься дураком, не замечая этого. Поэтому, как говорили они, Советская власть плохо прижилась, так как большинство коммунистов отвергали курение. И чего я только не наслушался за эти полгода, но все-таки какая-то правда во всех росказнях была, тем более, что дыхание Чуйской долины я ощутил на себе. И как мне кажется, не хочу конечно грешить, курили втихаря все, даже дети и женщины.

Несколько месяцев спустя мне повезло подсмотреть очень редкое, по крайней мере для меня, представление. Выйдя в сад, я увидел сморщенное, размерзшееся после ночи яблоко. Раз не допрыгнул, два, третья попытка увенчалась успехом. Голодный и измученный, я прислонился к забору и стал свидетелем интереснейшего спора. Сперва поразило то, что старички, сидевшие в халатах, отогревающиеся на зимнем солнце, кричали и спорили на плохом русском языке. “Почему же на русском?” - мелькнула первая мысль. Потом, приглядевшись, а я уже начал различать, понял, что старики, как и дети, глубоко плевали на распри и, прожив жизнь, каким-то чудом сблизились. А кто аксакалам мог запретить? Они сидели кружком возле догорающего, небольшого костра и ругались, как дети. Пустой, зимний огород, редкие кустики еще не полностью собранного джусая, пестрые халаты, одетые на древних, как мне показалось, за сто лет, стариков. Здесь были все: дунганин, уйгур, киргиз, кореец и еще несколько, я не понял кто. Один из них, самый старый, вдруг высоким фальцетом заорал на другого:

- Твоя деда, - кричал он, - знала Чу? Моя деда – знала! Твоя деда - ничего не знала!

И он потряс суковатой палкой, которая лежала возле него. Остальные радостно засмеялись, и я понял, сейчас будет что-то интересное. Уперевшись лбом в забор я глядел на все это через небольшую щель. Плотные, без щелей заборы были гордостью в Чуйской долине, которая практически не имела дерева.

Плотный забор Учителя открыл мне еще один маленький секрет.

- Будем мазать, - продолжал возмущаться старец.

И тут я понял, что даже многие словечки сленга вышли с Востока.

Старик поднялся, согнувшись и опираясь на палку, поковылял к дому.

Оттуда он вернулся с чайником горячего чая и длинной трубкой.

- Твоя деда знала Чу? - он засмеялся и покрутил перед глазами спорщика трубкой. - Моя деда растила Чу.

Старик, кряхтя, пошарил в кармане и вытащил монету.

- Видишь деньга, твой будет.

Я готов поклясться, что это был царский червонец.

Разошедшийся не на шутку старик из стопки лепешек, лежащей рядом с костром, быстро выхватил одну и, положив на землю монету, накрыл ее лепешкой.

От спорщика лепешка была метрах в двух.

- Твоя будет, - снова повторил старик.

После чего налил в пиалу чая и протянул товарищу. Все с открытыми ртами внимательно смотрели. Тот сделал два глотка и две глубоких затяжки из уже раскуренной трубки. Все в ожидании просидели минуты две.

- Бери свой деньга, - предложил старик.

Сперва спорщик попытался встать. Его тощая, седая бороденка дрожала от напряжения, но он встал.

- Бери, бери твоя деньга, - усмехаясь, подстрекал его товарищ.

Старик медленно и трясясь пошел, но почему-то в противоположную от лепешки сторону. Все дружно засмеялись. Спорщик остановился, собираясь с силами, собравшись, направился к лепешке.

Старики хохотали, как малые дети, потому что аксакал, с напряженным лицом, с трясущимися руками и бородой, в четвертый раз по кругу обходил лепешку. Он даже вспотел. На пятый раз он засмеялся и со всего маху хлопнулся на свой старческий зад.

- Твоя деда Чу знала? Нет, моя деда Чу знала!

“Да, ну и развлечения”, - подумал я.

Мы лежали под осенним азиатским солнцем, а это значит: наше теплое лето. Была лишь одна проблема - непобедимая чуйская конопля. Бархатная азиатская осень. Чуйский бархат, стоящий в воздухе. Им дышали все: Андреевич, я, жена и наш спонсор. Мы ощущали от выпитого, лежа под чуйской коноплей, что-то невероятное.

- Ну что, идем к ребятам? - оживился Андреевич.

Я пришел в себя и толкнул двоих, лежавших рядом. Радостно встав, мы направились к дому Учителя. Пройдя метров сто, наткнулись на небольшую хатёнку, на которой крупными русскими буквами было написано: "Чач-Тарач". Но перед этим "Чач-Тарач" был узкий и глубокий арык. Через арык была переброшена железобетонная плита. “Да, действительно дурдом, - подумал я. - Не доска, не две доски, как у нас, а железобетонная плита.

Моих спутников заинтересовал неокрашенный, заржавевший коммерческий ларек. Андреевич облокотившись на него, начал пугать своим знанием киргизского языка красивую киргизку. А я, отделившись от всех, залюбовался немыслимой вывеской: "Чач-Тарач". Проскочив железобетонную плиту я кинулся к небольшому домику, горя желанием узнать, что означают эти загадочные слова.

Когда подошел к распахнутой двери, из нее выскочила черная тень. Я не обратил внимания, я рвался к загадочным словам, но только ступил на порог, стало ясно - обыкновенная парикмахерская. Из двери завоняло так, как воняет из дверей всех парикмахерских мира.

“Все же много выпили, - мелькнуло в голове. - Разве знал, что еще без желания и накурились, лежа под чуйской коноплей, которая нас осыпала, в мягкую азиатскую осень, своим бархатом.” Разочарованный, я одним движением прошел мостик. От ржавого киоска шла с капающим мороженным в руках та черная тень, которая выскочила из "Чач Тарач". Вдали стояли Андреевич, Татьяна и Федор, почему-то внимательно глядя на меня. И только тут я заметил, что на рыжем, непокрашенном ларьке была большая кривая вывеска. “Абал-Муздак”, - гласила она. И вот шла ко мне черная тень, вышедшая из "Чач-Тарач", несущая в тонких длинных пальцах тающий "Абал-Муздак". Я потерялся. Длинные, иссиня-черные волосы, прямые, как натянутые струны, ровная челка, брови уходящие под нее и глаза - блестящие ныряющие рыбки. Длинный тонкий нос со вздрагивающими крыльями ноздрей, так вздрагивают на все незнакомое крылья птицы. Тонкий большой рот и пальцы со стекающим на них мороженным – "Абал-Муздаком". Может, теперь мой поступок можно хоть как-то оправдать.

Я подошел к ней и схватил за руку.

- Послушай, - сказал я.

Глаза открылись. На Востоке говорят: “Как надо.” Крылья вздрогнули, как и должны были. Даже губы на мгновение разомкнулись. Я потянулся к неизбежному, но Восток...

Толчок тонкой рукой. Арык был действительно очень узкий, а грязи и холодной воды больше, чем нужно. Когда вылез, то через центральную трассу увидел штук шесть аксакалов, которые молча усмехались в мою сторону. Ее уже не было. Федор, Андреевич и жена молча ждали. Я понял, вряд ли дождусь от них поддержки и жалости.

Андреич успокоил меня, выразив надежду, что может близкие Учителя не видели этого зрелища. Сразу же подтвердив мои опасения, что все будут знать все.

Чуйская долина повела нас вперед: меня - грязного и мокрого, Андреевича - знающего, жену - верящую и Федора - готового оттачивать тибетскую технику в офисе.

Несмотря на то, что я полностью отмылся и высох, все уже все знали, а маленькая Джисгуль ждала перед домом. Слухи в долине имели скорость ветра.

Больше всех я боялся ее, была в этом ребенке какая-то необъяснимая сила.

- Ну что, Серега, я тебя предупреждала, - и Джисгуль, подбежав к Татьяне, схватила ее за руку. - Все папане расскажу, и он тебя бороться вызовет. Ты знаешь, что мой папаня - спортсмен и даже мамка слушается его.

У меня от этих слов чуть не остановилось сердце.

"Ну и ребеночек", - подумал я.

Было непонятно, то ли она меня полюбила, то ли возненавидела, но, на первый взгляд, это был действительно искренний ребенок. Поникнув от внезапно нагрянувшей печали, я брел за веселой компанией, представляя, что ждет в дальнейшем, а так как с воображением у меня нормально, то даже не было сил высунуть язык в ответ неугомонной Джисгуль.

Арык был совсем не вычищен, зато за столом сидели ребята, поедая арбузы и веселясь от рассказа Рашида. Даже меня этот рассказ, несмотря на трагическое состояние, развеселил от души.

После того, как Фу Шина со всеми почестями приняли в Шаолиньском монастыре современного Китая, он решился, с наивностью отца, совершить действие. Не выдержал и слегка вмешался в свободное движение пути.

Вмешательство имело последствия действительно серьезные, тем более, что вмешался сам Фу Шин. Из его сыновей никто не рвался постигать путь, Фу Шин и не смог бы учить - ведь, по древнему закону, своих детей не учат. А может, и не вмешался, может, именно так и должно было быть. Лучше изложить сам факт, потому что он достоин внимания.

Учитель зашел в летнюю кухню, где обычно собирались все сыновья, мне кажется, что в тот момент они должны были упасть в обморок. Но разве Рашид расскажет чистую правду? Фу Шин оглядел своих сыновей и даже удивился, что их так много.

- Ну что, есть среди вас настоящий човаз?(орел - дунг.) Сыновья вскочили и гордо расправили плечи.

- Кто из вас хочет мастером стать?

Представляю, что у них началось в душе.

- Все човазы, Сифу, - ответил старший сын.

- Выбирайте, - продолжал Учитель, - кто из вас на год в Шаолинь учиться поедет.

А что после этого у них начало твориться внутри?

- Вечером с вещами пусть ко мне придет, в Китай поедем.

Не знаю, как они договаривались, но приговорили Искандера. Вот он и ждал в зале для гостей с рюкзаком, который собрала мать. Когда вышел Учитель, он поклонился и выразил свою готовность. А это значит, что был он приговорен к страшному году: сумасшедшие нагрузки, скудное, монашеское питание и бои, бои, сплошные бои.

Братья понимали, что вернется он сильным, конечно, завидовали, но на муки в Шаолинь не хотелось. Спокоен был только один Рашид. Старший брат всегда остается старшим. Мать, как и положено, поплакала, хотя я уверен, что Зульфия была довольна - хоть один из разгильдяев человеком станет. Все родственники попрощались с будущим шаолиньским монахом. Дядя и аксакалы дали напутствующие советы, и Фу Шин повез в Шаолинь нового ученика.

Прошел год. Этот год в семье Учителя отличался тем, что все знали - скоро приедет непобедимый шаолиньский монах, который не кто-нибудь, а кому сын, кому брат или племянник. В теплый осенний день, когда Учитель с полотенцем на плече выходил из дома, навстречу ему со своим рюкзаком, после шаолиньских испытаний шел Искандер.

Во дворе было достаточно много родственников, все радостно готовились к встрече шаолинского монаха, который по обычаям должен вернутся сам ровно через год. Весь двор ахнул, увидев того, которого долго ждали, и того, которому каждый в тайне сочувствовал и завидовал. Зульфия уронила блюдо с пловом.

Учитель, как всегда, был невозмутим.

К нему приближалось что-то похожее на сына, но невероятных размеров!

За это время его одежда увеличилась на несколько размеров. Напротив Учителя стоял Искен, отъевшийся так, что, казалось, из каждой поры на лице вытекает жир.

Толстомордый, сильно потяжелевший, он грустно смотрел в глаза отцу. А что тут непонятного. “От кармы, сынок, - как часто говорят на Востоке, - никуда не денешься.” Когда в шаолиньский монастырь приехал сын самого Патриарха Фу Шина, радости и гордости китайцев не было предела. Его везде приглашали, возили и всем показывали. Целый год праздника и радостных обедов у разных чиновников.

Как будто никто не знает, что невероятно тяжело отказаться от вкусной и жирной еды. Но он был монахом и, как потом клялся, все ночи до единой провел в монастыре.

Зульфия нервно засмеялась и заскочила в кухню. Толстый и потный Искандер стоял, отрешенно опустив голову, готовый принять любое наказание.

Учитель внимательно посмотрел на него и потыкал пальцем в раздувшийся живот.

- Не човаз ты, - вздохнул Фу Шин, – а жирный хуваз.(обезьяна - дунг.) Вот тогда Фу Шин, наверное, впервые разозлился. Учитель ударил сына, правда, сделал это висевим на плече полотенцем и по самому мягкому месту, но все же Искандер рухнул, как подкошенный. Чуйская легенда гласит, что сидеть на этом месте он не мог недели две.

Все от души смеялись над историей чуйского монаха, но я вдруг почувствовал, насколько глубоко понимаю и сына, и отца. Мне показалось, что Учителю было необходимо это сделать, он не мог не знать, что произойдет, но зачем-то сделал. Может, он надеялся, что хоть у одного, самого младшего и угнетаемого всеми, появится желание вернуться другим, но и он не смог отказаться от почестей, идущих от отца.

Задумавшись над услышанным, я зашел на второй этаж, лег на кан и глубоко уснул.

ГЛАВА Проснулся, когда уже было темно. Почувствовал, что начинаю привыкать к тяжелому резко-континентальному климату. Наивный я, хотя откуда было знать какая в Чу зима. Андреевич показывал ребятам технику, только вот духом они были как-то не очень, но деваться было некуда, и все усердно готовились к приезду Учителя и сдаче экзаменов.

Федор, слегка позеленевший, с изменившимися глазами, что-то бодро, даже чересчур, записывал в своей толстой тетради. Она была заполнена уже наполовину. И как я ни объяснял бизнесмену, что мертво лежащие знания - это совсем не то, что увеличивающийся счет в банке, а больше - бомба замедленного действия, все равно для него стремление к накопительству оказалось гораздо выше здравого смысла. Все же каждый должен заниматься своим делом. Но иногда человека невозможно остановить. Очевидно, это его путь, путь разрушения, за что-то даденный свыше.

Учитель Ням все-таки был прав: необходимо, ни во что не вмешиваясь, разобраться в окружающем, потом будет легче разобраться в себе. Это и есть Дао воина. Только здесь я начал кое-что понимать в человеческом винегрете. Ведь там, откуда я приехал, было все ясно: община, монахи и нескончаемые сосновые волны Дальнего Востока.

Я встал с кана и начал с ребятами делать разминку. И тут дверь отворилась, и к нам зашла молодая пара. Молодой человек, лет двадцати с мелочью, и девушка, примерно такого же возраста. Он был великолепно сложен, очень даже спортивного вида, она - тоже ничего, большущая колышущаяся грудь. Молодой человек держал свою голову очень гордо, он подошел к Андреевичу и с хлопком поклонился, изобразив кулак силы, ударившийся в стену мудрости и справедливости. То же самое сделал девушка. Андреевич не выдержал и нервно захохотал. В тот момент, наверное, только я понял истинную причину его смеха.

Молодая парочка переусердствовала в этикете, а звучный хлопок кулака о ладонь всегда означал только одно: поединок насмерть.

- Ну не убить же вы меня хотите, ребята? - отсмеявшись, спросил Андреевич.

- Почему? - удивился светловолосый кудрявый юноша.

После всевозможных объяснений и знакомства начался пересказ невероятной истории. Наверное, даже не стоит называть имени этого молодого человека, потому что в дальнейшем, с моей подачи, его начали называть Первоисточником, а ее - женой Первоисточника.

Он оказался не так уж молод и в глубинке России служил строгим, но справедливым прапорщиком. Не понятно, что вдохновило его на сей подвиг.

Может быть, картины восточных мастеров, имеющие большую силу, а может, те приемы, которым он обучал солдат и которые назывались каратэ. Еще, конечно же, гонконговские фильмы с летающими монахами. В общем, этой заразой он заразил свою молодую жену, с которой только расписался. Вот и решили они найти, а вы знаете какие наши прапорщики упорные, да и вообще советский военный - это сверхвоенный, найти Первоисточник.

Можно представить себе состояние Фу Шина, когда к нему подошел бывший прапорщик, за спиной - молодая жена, и заявил, что ушел из армии, продал в России все, что мог и решил полностью отдаться великому Патриарху.

На кой черт это все было нужно Фу Шину. Но он их поселил у какого-то своего родственника и согласился учить. Когда Андреевич попросил у важного прапорщика показать несколько движений, тот надулся, как индюк, и сказал, что нужно спросить у Учителя, имеет ли он право. Тут уже не выдержал я.

- Слушай, Первоисточник, - я подошел к нему и, сжав кулак, выставил вперед указательный палец. - А мне у Учителя спрашивать не нужно, - и я ткнул его пальцем в центр груди.

Когда Первоисточник встал с пола и вытер сопли, я продолжил с ним беседу.

- Ты хоть понимаешь, кто приехал к твоему Учителю? Хотя еще нужно выяснить, считает ли он тебя учеником. Так вот, к нему приехал старший и единственный ученик - Григорий Андреевич.

Я посмотрел на его тяжело дышащую грудастую жену и, махнув рукой, сел на кан. Потом мы с ужасом смотрели, как он показывает корявые армейские приемы.

- Тебя этому учил Учитель? - спросил я.

- Нет, - ответил Первоисточник.

- Сколько вы здесь живете?

- Полтора года.

- Ну, и что вы делаете?

- Я работаю фотографом, жена помогает.

- Вот придурок, - не выдержал я. - По школе что делаете?

- А, - дошло до Первоисточника. - Три раза в день, - начал он, - мы делаем тибетские прыжки.

- А это что? - ужаснулся я.

- Ну, это из ямы в яму.

Фу Шин сказал им, что нужно вырыть квадратную, пять сантиметров в глубину яму и, выдерживая правильное дыхание, вперед выпрыгивать из нее и назад впрыгивать по сто раз три раза в день. Очень важно быть босиком.

- А жена тоже прыгает? - грозно спросил я.

- Да, но у нее своя яма, - ответил Первоисточник.

Я представил, что твориться с ее грудью в момент этого упражнения, стало тошно.

- И что, полтора года прыгаете?

- Да, - ответил он. - Но каждые полгода увеличиваем глубину на пять сантиметров.

- Ого, уже пятнадцать сантиметров, - похвалил Андреевич.

Вот так получаются человеческие глупости. Есть такое тибетское упражнение, но было ли время у Учителя переучивать корявого прапорщика? А прогнав его, можно было травмировать навсегда. Вот и приходил прапорщик фотограф со своей женой иногда подъесть плова и получить какую-нибудь новую технику, вырывая с мясом и нервами драгоценное время Учителя.

- Ну что ж, - сказал Андреевич, - становитесь с ребятами и учите технику.

Тренировка продолжалась, но уже более активно. Очевидно, шевелящаяся грудь жены Первоисточника вдохновила ребят. Федор все так же усердно что-то строчил в своей толстой тетради.

Я закрыл глаза и лег на кан. Мысли буквально разрывали голову. “Как разобраться во всем этом? - думал я. - Еще даже не прошла неделя, а Чуйская долина обрушила на меня ураган нового и непонятного."

На сколько же страшнее и концентрированнее, чем у меня и Андреевича, была жизнь у Фу Шина? Не легкая, не счастливая, не с пониманием окружающих, а страшная и необъяснимая. Казалось, ни один живой человек не вынес бы такого.

“Зачем это все?” - мучился я. Ночами начали терзать немыслимые кошмары. Просыпаясь по утрам на кане, я иногда жалел, что приехал в сумасшедшую долину, но все равно понимал - нужно пройти этот путь.

“Терпи, - говорил я себе. - Ведь ты еще молод, а дошел уже до такой вершины, скоро увидишь самого Фу Шина.” Но все равно хотелось однажды проснуться и увидеть себя в своей комнате, увешанной коллекциями бабочек, с любимыми змеями, живущими в красивых террариумах.

Чего же мне хотелось? Резать фигурки? Этому научили в корейской общине. Хотелось их выставлять в музее, тренировать в зале, тренироваться самому, лечить больных, которые с восторгом принимали мудрость от меня, умного, сидящего между яркими коллекциями.

“Нет,” - говорил я себе по утру, разминая смерзшиеся сухожилия. “Не правда, - говорил я себе. - Ты хочешь не этого. Этого хочет в тебе тот, другой, изнеженный и капризный."

Душа всегда рвалась в сосновые волны, к Няму, в лабиринт дракона, к началу начал. А тело хотело радости для себя, красивых женщин, вкусной еды, густого вина, обожателей, умеющих говорить великолепные слова, имеющие силу стального клинка. Красивые слова - стальной клинок между лопаток, вонзенный доброжелателями, между лопаток души, при чистом, холеном и размягченном теле.

“Нет, - говорил я себе, стискивая зубы на ледяном кане. - Не попадусь проклятому демону, рассыпающему этот золотой дождь. Дождусь Фу Шина.” Мне хотя бы сказать ему, что Ням кланяется и желает Ученика. Да, того самого, которого имеют в виду, приветствуя друг друга мастера.

Не "здравствуй" говорят они, а: "Ученика тебе". И я уверен, каждый раз мастер вздрагивает всей своей душой.

Ученика тебе - говорит один другому, и сразу представляется молодой, умный, сильный, который радостно берет груз знаний, делит его между собой и Учителем. И мастер уже не один. И мастер знает - жизнь его прожита не зря.

Знает, что не унесет с собой знания в другой мир, где они попросту не нужны, потому что приходят оттуда на землю, чтобы остаться молодому, но дерзкому человечеству.

Время шло, неумолимо приближая встречу с Учителем, которой, как оказалось после, хотели далеко не все. Не потому, что осознали свою ненужность, а потому, что демоны уже влезли в их тела, споря с душами.

Приближалось время безумия и развала. Жаль, что не хватило у многих ума уехать сразу, тем более, благодаря Федору, это было сделать легко: приезд и отъезд он полностью взял на себя. Они не знали, что делать дальше, но уже были убеждены, что Фу Шин - никакой не Учитель, потому что вокруг Учителя все должно быть не так. Я глубоко уверен: как должно быть, они и сами не представляли.

Безумие, гордость, страх, тупость, глупость и невежество летали тогда над нами, задевая своими злыми и беспощадными крыльями, но самое отвратительное было то, что они не пощадили женщину, которая была рядом с нами и не щадила себя во имя Школы. Ненавижу демонов, пожирающих человеческие души.

Следующим утром меня не смогли разбудить. Проснулся поздно и с тяжелой головой. Встряхнувшись, побрел по лестнице вниз. В Чуйской долине стояла самая прекрасная пора - осень. В резко-континентальном климате первые дни осени самые мягкие. Зашел в дом, хотел умыться и первый раз за все время удивился, ведь в эту ванну ходят все, кому не лень. Стирают свои вещи, а ведь дом Учителя. Да, демократия и известность сделали свое дело. В дом мастера начали сползаться невежественные уроды. И, наверное, нет такого закона, чтобы гнать их от себя. Скорее всего, только в наше время и при нашей чудо-свободе могли внаглую лезть в дом великого Учителя. Ни в одном уголке мира такого нет и быть не может. Великий человек в самых отвратительных условиях. Вот они - ростки апокалипсиса, уверенно пробившиеся в драгоценном месте на земле.

Мне вдруг стало понятно, что нужно брать мыло, полотенце, свои грязные шмотки и топать к большому чуйскому каналу для того, чтобы смыть в нем, а уж никак не в доме Учителя, грязь с тела и вещей. Но было поздно, если бы это сделал, все, кроме Андреевича, посчитали бы меня сумасшедшим.

Только тогда я понял свои ошибки: не нужно было брать жену и не нужно было соглашаться брать ребят, а нужно было умолять Андреевича, чтобы он взял только меня. И когда Андреевич шел в ванну, нужно было хватать мыло с полотенцем и бежать к большому чуйскому каналу.

Будь проклят залезший в меня демон тупоумия!

А что Андреевич? Он такой же мастер, как и Фу Шин. Он искренний, а думать должны мы - человеческие дебилы, пытающиеся стать на путь, ведущий к самому себе. Как стать на этот путь, чтобы не ходить вокруг него до конца своей никчемной жизни? Как стать и увидеть куда стал? Как прозреть среди слепых?

Мне вдруг стало понятно, как много Андреевич не объясняет и почему.

Попробуйте рассказать что-нибудь глухому или показать слепому. Не умывшись, я вышел из ванной Учителя.

За столом сидели ребята и что-то доедали. Я сел, подперев голову руками, обратив внимание на двух новых людей. Стряхнув оцепенение, прислушался к тому, что рассказывал один из них. Большеголовый, с серьезной физиономией парень лет двадцати восьми. Еще одна дикая история, с ума сойти можно.

Пять лет назад к Учителю приехал очередной ученик. У него была кличка Поллюция, как раз из-за той истории, которую он рассказывал. Поллюция был готов лучше, чем Первоисточник, даже намного. И вымолил у Учителя серьезное упражнение. Была одна деталь: за двадцать дней, если идеально выполняешь его, то даже одна ночная поллюция говорит о том, что не готов в себе держать энергию, которую копишь. За эти пять лет Поллюция начинал делать это упражнение раз пятьдесят. Доделывал он его ровно до половины, и после этого в течение недели каждую ночь его мучили поллюции. Посчитайте, сколько же их у него было.

Но самое смешное то, что каждый раз он прибегал и докладывал об этом Фу Шину, после чего жаловался на свои поллюции всем окружающим.

Мало того - он потерял паспорт. Это означало полный крах. Как теперь уедешь домой? Я не выдержал и захохотал на весь двор. Поллюция с печалью и обидой посмотрел на меня.

- Извини, Поллюция, - сказал я ему. - Смеюсь не над твоей бедой.

Встав из-за стола, я прошел двор и железобетонные плиты над арыком. Идя по улице к центральной трассе я не удержался и захохотал снова. В голове прыгала одна и та же дурацкая мысль: “Так вот, кто они, эти загадочные снежные люди, дети снежных гор - Йети, которых так часто видят на Тянь-Шане. Это просто тупоголовые ученики Фу Шина, заросшие и грязные, бегающие по предгорьям и стесняющиеся из-за своей тупости прийти обратно к людям”.

Я снова захохотал, потом заставил себя успокоиться. Чрезмерная веселость вдруг расстроила окончательно, и я побрел к знаменитому БЧК. Глядя на летящую воду, понял, какой серьезный мастер Андреевич. У меня никогда не хватило бы смелости прыгнуть в зажатый железобетонными плитами, стремительный поток, выкури я при этом хоть всю чуйскую коноплю.

Побродив несколько часов возле канала и немного успокоившись, я уже собрался идти обратно, как вдруг наконец-то обратил внимание на Тян-Шань.

Домой к Учителю возвращался в полной черноте. После того, как обратил внимание на великие горы, родная корейская школа вспомнила обо мне.

Правильное дыхание творит чудеса, чернота медленно рассеялась, и передо мной проявился великолепный светлый звездный вечер. Нигде я не видел таких огромных цветных звезд. Если внимательно всматривался в них, земля начинала плавно уходить из-под ног и таинственные черные тени, которые скользят по ночам вокруг идущего, становились четче, напоминая, что ты не один в мире, затаившемся под холодной луной.

Я шел, мечтая о том, как Учитель, посвятив в тайну, подарит упражнение, которое облегчит мне сумасшедшую жизнь. Наивные мысли, рассуждал я, и тут обратил внимание на то, что улыбаюсь и что мне очень хорошо. Горячие слезы радости двумя ручьями стекали по щекам и капали с подбородка, растворяясь в прохладной ночи. На втором этаже все спали. Раздевшись, я укрылся с головой.

- Ишак паршивый, - послышался со двора приглушенный крик Зульфии. - Неужели мало кормлю тебя, что по котлам ночью лазишь.

В ответ послышался знакомый плачущий голос. “Поллюция,” - засыпая, догадался я.

Наутро после завтрака я послал одного из ребят, который занимался ботаникой и садоводством, к Рашиду, для того, чтобы он подрезал виноград и персики. Но тот быстро вернулся, объяснив, что Рашид не поверил рассказу об увеличении урожая на следующий год и не представлял, что такое секатор.

Секатор мы нашли в сарае, который открыла нам Зульфия. Рашида с трудом, но убедили, полностью сбив с толку рассказами о количестве винограда и размерах персиков, которые должны быть.

- Если не веришь, - сказал я, - спроси у Учителя.

Это был мощный аргумент. И юннат начал кромсать виноград, на который Рашид смотрел с жалостью.

- Вай, - сказал он. - Такой тени теперь не будет.

Но выбрал все же обилие винограда. Оставив двух садоводов, я вернулся во двор к Учителю, горя желанием познакомиться поближе с Джисгуль.

Во дворе никого не было. Ребята за домом пилили на дрова огромное сухое дерево. Татьяна где-то затерялась на женской половине. В центре двора Джисгуль бегала с детьми, очевидно, играя в догонялки, при этом развлекая совсем маленьких, еще плохо ходящих карапузов. Все мгновенно окружили меня.

- Ты, Серега, чего ходишь? А ну, покажи язык, – потребовала она.

Я послушно вывалил свой язык.

- Хо, - захлебнулась детвора в восторге и сразу потребовала, чтобы я с ними начал играть.

- Сереж, - послышался знакомый голос.

Я поднял голову и на втором этаже увидел открытое окно. Жена с женщинами, смеясь, смотрели на нас. Они вдруг исчезли, и в окне появилась Зульфия.

- Маманя! - закричала Джисгуль. - А мы тут с Серегой играем.

- Вижу, - ответила мать. - Только не с Серегой, а с дядей Сережей.

- Не-а, - девочка замотала головой. - С Серегой.

Она взяла меня за руку, мы стали друзьями.

Во двор зашел Поллюция и еще какой-то рыжий юноша.

- Шайтан принес, - прошептала Джисгуль.

- Здравствуй, малышка, - улыбнулся Поллюция.

- Сам малышка, дурак, - сердито сказала Джисгуль. – Пойдем, Серега, я тебе поляну свою покажу с цветами.

Она потащила меня за руку, я в нерешительности замер на месте, за нами пошли все, даже карапузы, бодро передвигаясь то на двух ногах, то на четвереньках.

- А эти куда? Им можно? - я указал на малышей.

- Конечно можно, - девочка засмеялась.

Никогда и нигде такого доброго отношения малышей к малышам я не встречал. Тот, кто умел уже бегать, считал своим долгом присматривать за тем, который еще плохо ходил. Несмотря на игры и детские увлечения, внимательнее этих воспитателей я не встречал. Куда там молодым мамашам, которые в разговоре забывают обо всем на свете!

Чудесная поляна, огромные, красные, синие и белые цветы. Стайка необыкновенно искренних и ласковых детей. Волшебная Азия. Никогда, нигде я не видел ничего подобного. Наши дети, на фоне этих, которые жили не разбалованной стайкой, казались озлобленными зверенышами, ненавидящими весь мир.

Джисгуль резким движением задержала малыша, чтобы он не сел на огромного кузнечика, прогнав того ногой.

- Вот дурной, - сказала она. - Совсем жить надоело, что ли.

Тайна чуйских детей, осторожно, как цветок после бури, открывалась передо мной.

Мы валяли дурака, как только могли: играли, кувыркаясь в траве, боролись.

- Ты сильный, как папка, даже сильнее, - сказала Джисгуль.

- Почему? - испугался я.

- Потому, - сказала она, - что папку я борю всегда, а ты меня поборол сегодня два раза.

- Больше не буду, - извинился я.

- А, знаю, - сказала Джисгуль махнув рукой. - Оба вы сильные, притворяетесь. Даже не видите, что я давно уже взрослая.

Дети Азии - одно из самых прекрасных и нежных, что видел я в своей жизни. Дети раскаленной Азии - цветы, выросшие на камнях предгорий и песках пустынь. Дети дикой природы оказались теми детьми, которые даже не могут присниться матерям из черной глотки города.

На поляну вдруг заскочила огромная дворняга и побежала к самому маленькому. Я хотел кинуться наперерез, но было поздно, показалось, что сердце остановилось в груди. Дворняга так усердно лизнула малыша, что чуть не размазала его курносый нос.

- Смотрите, какой хиди (черный - дунг.)? - радостно закричала Джисгуль и, расставив руки, побежала к собаке.

“Все не так”, - в горле появился какой-то ком. Я встал и пошел к дороге.

- Куда, Серега?

- Дела, - я помахал им рукой.

- Если мама спросит, скажи скоро будем.

Я пообещал и пыльной дорогой пошел к дому Учителя. Потом, вдруг вернувшись, снова зашел на поляну.

- Серега, - Джисгуль подбежала ко мне.

- Если сяду здесь в центре, - я указал на место возле красного куста, - и подышу, вы не будете мешать?

- Никто не будет мешать, - удивленно пожала плечами Джисгуль. - Папка всегда дышит и ему никто не мешает.

- Где дышит? - удивился я.

- Да вот как раз тут и дышит, - она показала пальцем на красные кусты.

Мои ноги подкосились, и я опустился на священное место. Дети разбежались, продолжая играть. Через час я брел по пыльной дороге к дому Учителя. Состояние было неописуемое. Наверное, не стоило дышать под кустом, который вобрал в себя силу Патриарха. Но я был счастлив и пьян.

Во дворе Андреевич учил ребят какому-то упражнению, была даже Татьяна. Из всех знакомых мне, не считая только нескольких мастеров, она была самая техничная во всех цигунах и тай-чи, но на этот раз мне не удалось получить удовольствие. Рядом с ней, коряво двигая руками, пытались тоже что-то делать Первоисточник с женой (ее грудь раздражала) и какой-то рыжий незнакомый парень. Поллюция и Федор о чем-то совещались, сидя за столом Федор периодически записывал что-то в тетрадь. Я сел подальше от них, пытаясь понять незнакомую технику, которая сильно отличалась от той, к которой привык. В своей основе все техники имеют единый смысл и, прежде чем делать, необходимо понять, что делаешь.

- Женщина поправляет волосы, - сказал Андреевич и одновременно двумя кистями, внешней стороной, поправил невидимые волосы.

Стало понятно, что это защита сразу от двух боковых ударов.

- Тигр умывается, - снова сказал Андреевич.

Теперь уже по очереди, сперва левой, потом правой кистями с внешней стороны, как бы касаясь к губам, провел руками, - защита от левого и правого удара. Когда Андреевич показывал тигра, он на мгновение становился им.

Это было необычное зрелище, можно было даже увидеть женщину, поправляющую волосы, только уж слишком мощную и большую. Потом пошли леопард и птица, которая напоминала огромного пеликана. У Андреевича прекрасно получалась змея -мощный удав, способный, как мне казалось, раздавить что угодно.

Пустынный двор, залитый белым бетоном, из вырезанных в нем окон к дому тянется молодой виноград. Во дворе только Андреевич и ученики, усердно повторяющие за ним движения. Большой двор окружен высокой каменной стеной.

Вот же он, монастырь северного Тибета! Неужели этого никто не понимает? Единственное место на земле, где осталась чистая, не театрализованная, а боевая техника школы “Тигр-Дракон”.

Глубокие, необъяснимые чувства зародились у меня внутри: боль, радость, тревога, досада на непонимание окружающих и даже, как показалось, из меня начал разливаться океан Любви, воспетый в далеких корейских общинах сыновьями дракона.

Но почему же Ням не приедет сюда? И вдруг мне стало ясно. Его ученики, бойцы и мастера, на своем месте в сосновых волнах, он сюда может приехать только тогда, когда здесь стану нужен я. Это показалось невозможным.

Грусть тяжелым, невидимым облаком окутала меня, а я сидел и смотрел, как ученик Фу Шина показывает Дракона, моего Дракона, в тысячу раз лучше, чем это делаю я. Огромный Дракон, гибкий, как клинок небесного меча, летал по двору, то сжимаясь, то разжимаясь, то стремительно двигаясь вперед, то застывая на месте в сложнейшей позиции. И становилось понятно, что бесполезно подходить к застывшему в необъяснимой позиции дракону. Мало бойцов на земле, которые смогли бы угадать, в какую сторону, развернувшись, направит свои разрушающие то ли лапы, то ли хвост, то ли пасть этот дракон.

Кто-то коснулся моей руки, я вздрогнул и обернулся, рядом сидела Джисгуль. Возле нее остальные дети до самых маленьких карапузов. Я был очень удивлен тем, что дети не шумят и даже слишком серьезно относятся к движениям, которые за свою короткую жизнь уже видели неоднократно. “Наверное, потому что Андреевич их делает идеально, вот и тишина,” - подумал я.

- Знаешь, Серега, - шепотом сказала Джисгуль. - А ведь это папка научил Гришку.

- Знаю, - кивнул головой я.

Мне вдруг истерически захотелось накуриться конопли и хотя бы немного отойти от впечатлений, нахлынувших за последнее время. Вскочив с лавки, я бегом направился в дом к Рашиду. В его дворе было необычное оживление.

Человек десять, все о чем-то горячо спорили на дунганском.

- А вот и он, - радостно объявил Рашид. - Идемте.

Дунгане завалили толпой в летнюю кухню. Когда все уселись, то я обратил внимание, что у Рашида очень смущенный вид.

- Извини, Сергей, - сказал он. - У нас тут такой спор, что чуть не начали тафини (драться - дунг.).

- Ну, а я при чем?

- Понимаешь Сергей, - он опять засмущался. - Я рассказывал, что ты можешь за один раз выпить стакан водки, а мне, - он обиженно надул губы, - хоть бы один поверил. Покажи, а? Будь ляшу (друг - дунг.).

“Вот сейчас и расслаблюсь”, - подумал я. В долине оказывается нельзя слишком хотеть чего-то плохого - сразу материализовывается. Если бы такое происходило с хорошим, вряд ли дождешься. Я обратил внимание, что среди собравшихся было даже несколько аксакалов. В их хитрых глазках светилось недоверие. Мы все сидели по-восточному. Я посмотрел на рядом стоящую синюю пиалу, прикинув на глаз: “Да, грамм двести пятьдесят.” - Ну так наливайте, - я придвинул пиалу к себе.

Все засуетились, громко заговорили, а один из хитрых аксакалов откуда-то вынул бутылку водки.

- Наливайте, - я вытянул руку с пиалой в его сторону.

Старик, свинтив пробку, стал наливать трясущейся рукой. Наполнив пол пиалы, аксакал остановился, глядя на Рашида.

- Еще? - умоляюще спросил он у меня.

- Половины не пью, - ответил я. - Если наливать, то полную.

Я медленно поднес полную пиалу к губам и, выдохнув, выпил ее по украински. Рашид услужливо подал мне кусок баранины.

- Не-а, - сказал я. - Мясо не ем вообще.

И взяв одну изюминку, положил ее себе на язык. Все внимательно смотрели на меня. Посидев пару минут, я вдруг решил поразить дунган, тем более, что водка была китайская и, честно говоря, очень хороша.

- Слушай, Рашид, там ведь еще есть?

- А что? - глаза у старшего брата стали круглыми.

- Да вот, китайцы молодцы, водку вкусную делают. Еще можно?

Все были потрясены, замахали руками, затарахтели, как из пулемета, и без того непонятным языком. Пиала вновь была наполнена до краев. Я выдохнул, выпил, вдохнул через нос и демонстративно положил на язык две изюминки.

Несколько минут стояла абсолютная тишина. Я снова обратился к Рашиду:

- Знаешь, а вообще, я пришел к тебе покурить, что-то очень захотелось.

Если бы у дунган была привычка аплодировать, наверное, в тот миг все так бы и сделали. Но, как истинные мусульмане они схватились за головы и завели свое бесконечное: “Вай, вай.” Рашид не спеша, как истинный победитель, начал забивать папиросу. Вдруг ко мне подошел один из аксакалов и присел рядом.

- Бой знаешь? - спросил он.

- Учил чуть-чуть, - ответил я.

- Где? - снова спросил он, качая головой.

- Далеко, у корейцев, на севере Китая.

- Сюда зачем приехал?

- Учиться у Фу Шина.

- Мало? - удивился старик.

- Конечно, мало, - подтвердил я.

- И мясо не ешь?

- Совсем не ем, - признался я.

- Вай, вай, - старик снова покачал головой. - Мудрость ищешь? - спросил он.

- Ищу, - подтвердил я.

Старик хлопнул меня по плечу, потом повернулся к другому аксакалу:

- Ло ган кун бай, - сказал он товарищу, и тот согласно кивнул головой.

Все дунгане встали и, почтительно попрощавшись, разошлись. Когда мы остались с Рашидом одни, я с опаской поинтересовался: Что же это - "ло ган кун бай”, хотя был почти уверен, что дурак и алкоголик.

- Это очень хорошо, - сказал Рашид. - Они назвали тебя странствующим монахом. Были такие, ходили по миру в поисках знаний. Один такой триста железных посохов стер. Курить будешь? - спросил он.

- Буду, - кивнул я головой.

- Ну, даешь! Действительно - ло ган кун бай.

- Только слышишь, Рашид. Не спорь больше ни с кем.

- Зачем? - удивился он. - Аксакалы видели, кто им не поверит.

Мы выкурили папиросу, и я решил не спеша пойти на свой второй этаж, хотелось надолго заснуть. Я прошел мимо тренирующихся, прогремев по лестнице, упал на кан. Дверь хлопнула, возле меня выросли две фигуры Андреевича и Федора.

- Что же ты делаешь, Серый? - Андреевич покачал головой.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.