WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«С. А. Соболенко. ...»

-- [ Страница 2 ] --

- Как сможшь вылечить, так сможешь и убить. Как сможешь полюбить, так же можешь и убить. Любое действие может убить человека, если слишком полюбишь себя, а убить себя тебе не будет дано. Среди людей себя убивают те, которые слишком себя любят. В Школе полюбивший себя становится демоном. Ученик, имеющий знание, так просто не может умереть, знания держат на земле, поэтому материальная смерть похожа на избавление, настоящей является духовная. Ты можешь легко превратиться в чудовище. Школа даст силу. Какая эта сила, будешь знать только ты. Школа даст возможность стать лекарем, и деньги могут убить тебя. Больные будут поклоняться и возносить, а здоровые... Есть ли вообще такие? Но самое страшное, ученик, - Ням вздохнул, - ты можешь стать мужем всех жен на свете. А это страшнее денег.

Жалость пронзит сердце, ты захочешь спасти каждую, а она захочет только тебя.

Это страшнее чем смерть. Это - жизнь с желанием, опасная ступень, одна из ступеней силы, ступень узкая и неустойчивая. Когда идешь по ступеням, то нужно не забывать: в начале ступени силы и знания, это только потом - сила и знание объединяются. Если оступиться, можно упасть в несуществующее поклонение.

Вот такие испытания, а если идти дальше, может, дойдешь и окунешься в Океан Любви.

В эти главы впрессована вся жизнь и первая книга “Рецепт от безумия”. Но разве можно не вспомнить самых дорогих людей в жизни: Учителя и мастера, давших жизнь? Разве была бы без них загадочная Чуйская долина?

- Тебя интересуют женщины, - усмехнулся Ням, - и поэтому запомни:

человек отличается от животного тем, что только он один может принести себя в жертву во имя кого-то или чего-то. Только он один имеет страх перед тем, что способен сделать больно ближнему.

Я вздрогнул и увидел перед глазами четкую картину. Это было прямо в центре серого города. Большая течкующая сука-дворняжка отгоняла от себя кобелей. Она даже рвала, не подпуская к себе, здоровенного, откуда-то сорвавшегося кобеля. Судя по болтающемуся ошейнику, он был чей-то и породистый. Было еще штук пять разномастных. Сука злобно бросалась на них и подобострастно приседала, заискивая перед маленьким кобельком. Он был никакой, да еще и на трех лапах. Все не мог достать высокую суку, а она вилась перед ним, преданно смотрела в глаза, стараясь лизнуть в морду. Я ярко увидел это, как на чудесном экране. Помню, что тогда в далеком городе обратил на это внимание, но ничего не понял. А сейчас, сидя перед Учителем, внезапно сильно захотелось понять, - почему же животное так зазывало маленького, ничтожного, трехлапого кобелька, пренебрегая сильными и красивыми? Видение пропало, и я поднял глаза на Учителя. Он улыбался:

- Я объясню тебе, - не размыкая губ, ответил Ням. – Животное живет законами - они называются инстинкты. Самое сложное - это определение: чем человек отличается от животного. Таких определений несколько. Чем больше ты найдешь этих определений, тем выше уровень твоего мастерства. Животное никогда не пожертвует своей жизнью во имя своих детенышей. Потому что гибель его означает гибель детенышей, и только лишь человек...

Эта сука знала, чувствовала глубоким, животным чутьем, что от трехлапого будут здоровые щенки. Она чувствовала на запах его здоровье, а ей нужны щенки, которые выживут. И только лишь человеческая женщина, зная, что может быть беда, способна полюбить даже больного мужчину за его человеческий разум, за идею, которую он несет. Вот уже два отличия, ищи остальные, ученик.

Мне невероятно сильно захотелось снова выпить коньяку. Я понимал, что Андреевич может это не одобрить. Да и вообще, кто знает, о чем думает он, любимый ученик Фу Шина, в этой летящей, клепаной-переклепанной алюминиевой машине. Но выпить хотелось. И тут я вспомнил, кто это все затеял.

Я протянул руку и подергал за ногу сидящего Федора, у которого за выпуклыми очками виднелись потухшие глаза.

- Федор, - прошептал я. - Купи еще коньячку.

Я бил наверняка. Ни Андреевич, ни я никогда ни у кого ничего не просили. Это не принято у людей, которые имеют учеников и относятся к живым школам. Федор вышел из прострации и сунул деньги проходящей стюардессе.

- Ну ты и дракон, - ткнул меня в бок Андреевич.

Моя голова дернулась, и я глазами попал в глаза стюардессе. От этого память снова забросила к Патриарху Няму. Рядом с ним я пробыл коротких три года, три мгновения.

- Надо идти, - сказал он мне, - тебя ждут в твоем доме. Иди, пробуй, только не превратись в демона. Их очень много. Ты будешь встречаться со страшным зверем, который подставляет спину и катает на себе демонов: глупость, жадность, страх, зависть, подлость, обман, предательство, злость, ненависть и беду. Видишь, как много? Смотри, не стань одним из них, ведь тебя вырастила школа Ссаккиссо, и ее божественная шестерка твердая и гибкая, как сталь Небесного меча. Столь же холодная и горячая. В стали Небесного меча спрятаны две силы. Все в мире делится надвое. Сперва три, триединство знают везде. Вспомни: вера, надежда, любовь;

Бог отец, Сын и Святой дух;

знающий, любящий и радостный. Много триединств, но каждое имеет две стороны. Вот здесь и рождается космическая шестерка.

Тогда мне было очень сложно понять все это.

Я рыдал, как женщина, не стесняясь общины и Учителя, сжав в кулаках траву Дальнего Востока, уткнувшись лицом в его землю.

- Когда можно вернутся? - спрашивал я у Учителя.

- Приедешь домой, - отвечал он, - можешь сразу обратно.

- Ну год, ну два, - сквозь слезы причитал я.

До этого прощания Ням показывал пасть дракона. Я делал движения, повторяя за ним, а перед глазами мелькали лица знакомых людей.

- Ошибки прошлого ранят в самое сердце, - сказал, нагнувшись ко мне, Ням.

И только тогда я понял, что даже ростом не вышел, если ко мне нагнулся кореец. Не вышел и умом, если Патриарх рассказал о русском языке. Я благодарен. Откуда мне было знать по тем временам, что существуют великие русские, постигшие древнюю мудрость. В среднеобразовательной школе об этом забыли рассказать. Но Патриарх был Патриархом.

- Вам не нужны наши традиции. Берите знание, но так, чтобы оно стало вашим. Иди и постарайся не умереть душой.

- Ну год, ну два, - рыдал я, - и я вернусь.

- Конечно, вернешься, ведь у тебя только вторая степень мастерства.

Однообразный поход к Транссибирской магистрали описать невозможно, может, отдельной книгой. Книга о бесконечных сосновых волнах.

... Красивая женщина, какая красивая женщина. “Не надо,” - приказал я себе. Ее глаза медленно вливались в мои. Из голубых превращаясь в синие, приближаясь все ближе и ближе. Пухлые губы приоткрылись:

- Сейчас, - сказала она Федору и, нервно выхватив деньги, убежала.

-Ка-ка-кая-то о-она, - сказал Федор, и его две звезды снова погасли.

- Ну, дракон корейский, - хмыкнул Андреевич. - Гуляй, - и махнул рукой.

Ну вот, Андреич все-таки меня сделал виноватым. В этом его сила.

Рядом, через проход, дремала моя жена. Сколько боли принес я ей! Не умел лгать, а община - отучила вообще. Сколько же боли я принес этой раненой птице.

Никто не понимал меня больше. Она приняла школу, приняла меня, приняла мою боль, мой страх и мою тяжесть и еще толпы учеников, больных, женщин, бесконечно бродящих вокруг со своей женской силой. Она понимала, что со мной нужно разделить тяжесть школы. Не упрекала и не проклинала. Только иногда тихо плакала, покрываясь серебристой паутиной.

Тридцать три года, белая как лунь, верящая, понимающая и любящая.

Редко, но страшно срывающаяся на ненависть. Но ведь и она не без демонов. И втискивались они в нее, не щадя меня, взрывая в ней ошибки моего прошлого.

Боль моя, сидящая напротив, через проход, в противно дребезжащем самолете. Не мог я отказывать женщинам, не мог не стрелять в нежных птиц.

Никто не может так просить, как женщины, и нельзя отказать, нет таких сил, если понимаешь женщину. А они, не понимая себя, думают, что это любовь с первого или какого там взгляда. В любой женщине живет настоящая женщина.

- Я знаю, не ты виноват, любимый, виноват тот, второй. Как хочется, чтобы он быстрее ушел, - так иногда в отчаянии говорила жена.

Мы жили с ней уже много жизней, она все понимала. Объяснять не нужно, но женская, материнская сила порою захлестывала разум. Я боялся, чтобы она не обозлилась. Она боялась, чтобы не обозлился я. Этот страх иногда приносил необъяснимую, упоительную любовь. Внешнее смешивалось со знаниями и с уважением друг к другу. Мне порою казалось, что это божественное состояние.

"Никто тебе не друг, никто тебе не враг, но каждый тебе учитель". Мы были истинными учителями друг для друга, но блаженство иногда переходило в величайшую тяжесть. Сверхмягкое переходит в жесткое, сверхжесткое переходит в мягкое. Это жизнь, которая должна вылиться в Океан Любви, если ошибки прошлого не разорвут сердце, ведь они ранят прямо в него.

Где же стюардесса с белыми волосами, синими глазами, в голубой пилотке, с открытыми дрожащими губами и крошечным вздернутым носиком?

- «Де коняк?» - еле прогундосил Федор.

- Сейчас, - я встал и пошел прямо туда, куда ушли длинные ноги.

В самолете летел первый раз, где что не знал. Впереди, за какой-то занавеской, стояла она и прижимала к груди бутылку. Она дрожала, казалось, самолет передал ей свою вибрацию. Увидев меня, она тяжело задышала, и скрипнув зубами, схватила за руку. В одной ее горячей руке дрожала бутылка, в другой - моя рука.

- Там, в конце, дверь налево, - всхлипнула она.

- Сейчас буду, - ответил я и, тяжело вздохнув, вырвал бутылку.

“Зачем?” - мелькнула мысль. Я собрался уходить, она одним рывком повернула меня к себе, от неожиданности я чуть не выронил коньяк.

- Приди, - умоляюще попросила голубоглазая.

“Как пьяная,” - подумал я.

- Ну через год - два, я приеду снова к вам, - так обещал я общине.

Прошло десять лет. Десять лет непонимания окружающего, непонимания близких и родных, непонимания рвущихся к плоти женщин. Больные, ученики.

Они тоже зачастую не понимали, и только жена всегда рядом.

Истинная Школа - это философия и понимание движения.

Много, очень много нужно понять. Те, которые стремились к Школе, хотели без конца бегать, часами стучать по груше, хотели стать мастерами, даже не вникая как, пренебрегая легендами, порождающими чувства, пренебрегая самими чувствами. Животные, живущие законами, всегда попадающиеся в капкан.

Больные выздоравливали и понимали движение, но процесс был долог. Учить и не лечить невозможно. По закону, построенному людьми, я стал шарлатаном и попал за предзонники, обсыпанные колючей бахромой.

Страшные годы пересылок, тюрем, санчастей и зон. Мир, в котором я родился, снова попытался раздавить меня. Не хочется вспоминать, но куда денешься.

Через десять лет, стоя на коленях, я обнимал ноги Учителя. “Хотя бы не прогнал,” - думал я. А он погладил по голове и удивился, что встретились так быстро, да еще и в этой жизни. Позже японский клан и лабиринт дракона заново перевернули жизнь.

... Я шел с бутылкой коньяка на свое место.

- Пить будем? - спросил у Андреевича.

Мы выпили по стакану. Федор уже не реагировал ни на что. В голове воспоминания наталкивались одно на другое, и я вспомнил, что если встать с кресла и пойти налево до конца, будет еще одна дверь налево.

Длинные ноги, синие глаза, голубая пилотка, с золотыми крылышками на изломе. “In vino - veritas”.

- Запомни, - говорил мне Патриарх, - в лабиринте дракона ты видел горящих женщин, горящую крысу и горящего жертвенного агнца. Стоящую на гранитной книге, с разорванной грудью, жену, сквозь раны которой билось сердце.

Это означает - пришло время рассказать тебе: люди твоего астрологического знака редко доживают даже до двадцати пяти. Овен - первый огненный знак - символ жертвенной воли, первый знак по месяцу. Крыса ты тоже огненная - первый знак по году. Огонь разорвал бы тебя, но школа приняла твое тело и душу. Мужской огонь сжигает женщин, двойной огонь сжигает женщин и может сжечь того, кто его носит в себе. Обрати внимание на жену. Школа спасла тебя и тебе же дала ее.

Гони демонов, иначе потеряешь и себя и даденную. Школа спасла тебя, дала жизнь, так бери же ее.

Я встал, шатаясь, побрел мимо жены прямо и до конца. Туда, где должна быть дверь налево. Где же эта левая дверь? И вот я толкнул ее. Маленькая комнатка. Белый унитаз посредине. Прикрыв дверь, я увидел рядом еще одну дверь, узенькую и неприметную, через такие двери в тюрьме заводили в пенал.

Вспомнилось, как провинился в очередной раз и два здоровенных вышибалы открыли такую дверь и втолкнули в пенал. Подумаешь, даже не карцер, в котором на ледяном полу пролежал десять дней. День летный, день нелетный.

День кормят, день - нет. А тут тепло, только лишь жесткая цементная шуба на стенах. Узенький, душный пенал. Долго стоять, оказывается, очень тяжело, и даже мне, лилипуту, не удалось там присесть, спина упиралась в шубу, коленям было особенно больно. Снова постоял, снова присел. Через время понял, что не могу ни стоять, ни сидеть. А если и могу, то только мгновение. Встал - сел. И надо же такое придумать. Согнув шею и подняв ноги вверх, лег спиной на пол. Блаженство от смены позы. Перележал. Я хрипел, кричал, обдирал голову и руки, не чувствуя онемевших ног, но все же каким-то чудом встал. Через двое суток выпал в открывшуюся дверь. Два здоровенных жлоба взяли за ноги и, протащив по грязному полу, зашвырнули в камеру.

Я толкнул белую дверь, так похожую на вход в тюремный пенал.

ГЛАВА Она сидела, сжавшись в углу крошечного пенала. Этот пенал был белый и гладкий. Колени дрожали, круглые и такие же белые. Она упала на них и прижалась лицом к моему животу. “Высокая девочка,” - подумал я. Голубая пилотка, вздрогнув крылышками, скатилась по спине, волосы рассыпались за ней.

Она ласкала меня, не останавливаясь, мы даже не перемолвились ни словом.

Чудовище, в моем лице, медленно снимало с белой девочки какой-то форменный пиджак, потом оно начало снимать, расстегивая каждую пуговицу, беленькую, со смешным жабо рубашечку, больше снимать было нечего. Я водил пальцем по мягкой шее, по лопаткам и ложбине, бегущей вниз.

- Как неудобно, - думал я, сжимая белые плечи.

Все было такое белое, что физически ощутил черного демона.

Изогнувшись, как сумасшедший дракон, сжал мягкую грудь, маленькие соски, наверное, розовые, твердые и хрупкие. И вдруг она заплакала. Чувства демона снова захлестнули меня.

- Не надо, - перебил я ее. - Знаю, у тебя это первый раз. Такого еще не было, ты не такая. Давай дальше.

Ее горячие слезы капали, обжигая мне бедра. Я не выдержал и, схватив, подбросил длинноногую вверх, грудь мягкой волною ударила по лицу. Теперь она говорила без умолку. Она любила, плакала, рассказывала о своей жизни, оправдывалась, оправдывала кого-то. Демон похоти заткнул мне уши. Впервые я не вслушивался в чужую жизнь, такого со мной еще не было. Она говорила, а я, уйдя в белое тело, растворился в нем. Демоны ликовали. Я понял, что они не покидают меня даже на мгновение, ведь впереди Чуйская долина. Как же должны хотеть они, догнавшие на звере самолет, чтобы я не долетел к великому Фу Шину!

А белая девочка с синими глазами и длинными ногами, такими длинными, что в тот миг я мог поцеловать ее колени, говорила и говорила в мои оглохшие уши и впервые за всю жизнь оглохшее сердце. Мы вздрогнули одновременно. Яростная дрожь по телу - в этом оказались одинаковыми. Я глотнул что-то соленое и понял:

глубоко прокусил губу. Ее вспотевшие колени с визгом тернулись о белую стену и опустились вниз. Гладкие стены без цементной шубы. Форменная юбочка зацепилась за мои пальцы. Белые длинные ноги, круглые бедра. Рука дернулась между ними. “Нет, - метнулось в пьяном мозгу. - Нужно долететь.” Я выскочил из тюремного пенала с белыми стенами, оставив ее, удивленную и перепуганную.

- Хочется верить, что у вас, кроме твоей разбитой губы, было еще что-то, - хихикнул Андреевич. - Эх ты, кореец недоделанный. - И он снова мгновенно провалился в сон.

- Анатольевич, - толкнул меня в плечо Федор. - Уральские горы, Урал-река.

- Господа! - не выдержав, заорал я.

В дребезжащем самолете все моментально очнулись.

- Господа, а ведь там, внизу, однажды утонул Чапаев.

Андреевич больно ударил в бок. Я успокоился и заснул.

- Ты скоро должен ехать в свой дом, - вздохнув, сказал Ням. - Может быть, путь тебя вернет обратно. Сейчас я должен объяснить некоторые символы и дать силу, иначе эти три года ты отработал не до конца. Мир входит во временную остановку и разрушение. Женщины начинают любить женщин, мужчины - мужчин, но так должно быть. Уроды не должны порождать уродов. Но женщина любит женщину от отчаяния, нежность сливается с нежностью. Мужчина любит мужчину от уродливости. Я постараюсь сейчас объяснить сложное. В природе самец имеет много самок.

Услышав это, я задрожал. Патриарх отвечал на давно мучившие меня вопросы. Мне не нужно было даже задавать их.

- Возьми троих, - продолжал Ням, - двух женщин и мужчину. Это замыкающийся круг. Мужчина может ласкать каждую по очереди и двоих сразу, они могут ласкать друг друга и вдвоем мужчину. Это порождает здоровых детей.

И в нашем мире становиться все более нормальным, гаремы идут из древности и от Создателя. Замкнется ли круг, если двое мужчин и одна женщина? Может ли мужчина ласкать мужчину? Задумайся, замыкается ли этот круг? И поэтому, сынок, никогда не осуждай двух ласкающих друг друга женщин. Это ненормально, это отчаяние, порожденное отсутствием понимания и ласки, которые нужны так же, как и телесное соединение. Думаю, что об остальном и говорить не стоит.

Я сидел в углу кельи и тихонько плакал. Учитель убрал с меня тяжесть моих добрых, нежных и яростных лягушат. Стало ясно, что ласка - это великое телесное созидание и успокоение, особенно для женщин, которые в этот мир пришли телом и совершают им не только чудеса линий и блаженства, они им созидают. Насколько же мозг женщины и мужчины должен быть разным?

- Да, - подтвердил Ням, - женщина гораздо в большей степени думает тем, чем взращивает, мужчина должен созидать понимание окружающего. Но мужчина... Инь действительно победил на этой планете, но если из Инь и Ян что то побеждает, то это не победа, это смерть для всего. Встань, - приказал Ням, - и иди к себе. Иди и учись, чтобы завершить свою вторую степень.

Когда я зашел в свою келью, то в ужасе застыл на пороге. Тусклый светильник выхватывал из темноты двух нежно ждущих, с распущенными волосами, кореянок. В мужской общине, среди монахов? Значит, так было нужно - и я шагнул к ним навстречу.

Мне снова захотелось выпить. Ну вот, началось. Память выхватила откуда то из глубины новые воспоминания.

Человек, ставший на первую ступень пути, что это? Начало начал - этикет, то главное, из-за чего сильно возмущалась Советская власть. Не может человек все время кланяться, тем более, что советский человек ходит с гордо поднятой головой.

Каждая школа имеет разные этикеты, которые начинаются с поклона Учителю. Я сам удивлялся первые дни в общине: Юнг говорил и показывал движения, а монахи периодически в разнобой вскакивали и делали школьный этикет - два низких поклона и манипуляции руками, которые означали принадлежность к школе Дракона. Из общей толпы монахов вскакивал то один человек, то пять, то десять. Со стороны это казалось смешным. Юнг потом объяснил, что, если слушаешь мастера и понял что-то новое или старое по-новому, нужно выполнять этикет. Многие школы сохраняют свой этикет без изменений по несколько тысяч лет, эти движения открывают доступ к двигательной памяти, убирают все замки и открывают зажатые чакры.

Мастера очень следят за этикетом, за правильностью его исполнения. Без этикета, какие бы знания не давались, они не войдут в того, кто их постигает. Можно поступать хитро, учить, не обманывая, и не научить ничему.

Тогда мне было далеко до поединков, а тем более до работы по станкам. На Востоке не забыли, что существует понимание движения окружающего, не забыли, что масса на ускорение подходит для Ньютоновского яблока и брошенного камня, но ведь человек живой, да еще и разумный. Разум - созидающая и разрушающая непобедимая сила.

Посвященный монах пытается понять бегущую волну, которая так похожа на кнут в руке пастуха, на порыв ветра, на крыло летящей птицы, на ползущую по земле змею, на удар когтистой лапы тигра и, конечно, на дракона, который сам является частотным движением, бегущей волной, соединением всех животных, стихией.

На кончике кнута сверхзвуковая скорость. Что же такое кнут? Мягкий, не имеющий жесткости. Но ведь сверхмягкость порождает жесткость, и поэтому пастух, развлекаясь, может легко срезать тонким кончиком кнута толстые ветви деревьев.

Вот и поставили школы перед собой задачу - найти в воине этот источник силы. Тысячелетиями менялись школы, развиваясь бесконечно в технике, имея свои особенности. Сколько школ - столько и особенностей. Каждая школа по своему подошла к источнику силы, но источник один - Космос. Мастера поняли, что человек - частица Космоса и его точная копия, имеющая внутри себя Землю, Воду, Воздух и Солнце. И если понять то, что несут в себе Земля, Вода, Воздух и Солнце, то можно созидать и разрушать. Разрушение идет первым, созидание только потом. Самый трудный момент пути - пройти через разрушение к созиданию. Многие к созиданию не доходят и разрушают себя и окружающее.

Монах правильно выполняет этикет, а это идеально правильное движение - идеально правильное механическое движение. Только оно в состоянии впустить в тело потоки космической энергии, которые скапливаются сгустком в теле. При правильном движении боец в состоянии отрывать из этого шара частицы и выбрасывать их любой частью тела.

Начало начал - правильное движение. Оно дает внутреннюю силу, правильное движение может выбросить эту силу, и оно же сращивает с Землей.

Мы все стоим на земле, и поэтому вначале нужно научиться стоять на ней так, чтобы не сбили с ног. В этом начале происходят поистине страшные вещи:

начинает расти сила - сила духа и сила тела, добро и зло. Сильное тело хочет сильных ощущений, оно стремится к ним. Сильный дух хочет тоже ощущений, но какие разные эти ощущения! Только достойный способен пройти через испытания Создателя. Демонам отдал он земное тело, а себе взял незримое и прекрасное.

Можно себе представить, что такое школы в больших городах. Школа притягивает огромные силы, но силы слишком разные. Школы становятся опасны в наших душных городах и порой порождают совсем не то, что задумали Великие Учителя.

Добро и Зло в человеке растут одинаково. Но разве темное начало желаний легко отдаст человека? Сильного окружают восторгающиеся слабые, которых становится все больше и больше. Живые школы уходят в глубокую тайну.

Сколько осталось таких мест? Я уверен, что затаились они и набирают огромную силу. Верю: разольется из этих тайных родников, оставшихся еще на земле, Океан Любви. И когда наивному человечеству станет слишком плохо, оно протянет руки с мольбой о помощи.

Я точно знаю: Учителя отдадут свою любовь. Но ведь дать можно только тому, кто хочет и может взять.

Я ощутил внутри тела движение, через мгновение с невероятной силой захотелось снова выпить. “Влез все-таки, зараза,” - подумал я. Демоны жадно хотят вернуть свое, но мне почему-то демон всегда кажется глупым. А может, ошибаюсь? Ведь потом все равно будет стыдно, и ходить с опущенной головой. А может, ему это и нужно? И заставляет часто он совершать нас ошибки, которые бьют по сердцу.

“Не поддавайся,” - сказал я себе. Ох, и силен же этот демон. Сладкой ложью он залез в голову. Казалось, что если выпью еще, то тихо забудусь.

“Неправда, - уговаривал я себя. - Разве огонь можно потушить спиртом?” Огонь разгорится - и не попадешь ты ни в какую Чуйскую долину. “Выпей, - стучало в голове. - Забудься, ведь впереди столько трудностей.” “Ах, Сережа, - с усмешкой подумал я. - Ну почему же ты не слесарь сантехник, желанный для всех, живущий в неведении! И за каждой дверью, где есть сломанный унитаз, тебя ждут такие же желанные, твои законные сто грамм.” Я диктую эти строки, закрыв глаза, так почему-то легче и менее больно.

Глаза не нужно открывать, чтобы увидеть, как, согнувшись в напряженной позе, пишет жена. Это только начало, еще немного - и она будет плакать, я знаю. Знаю еще то, что никогда не пожалеет об этой поездке. Она не плакала там, но ведь она женщина и сейчас ей плакать можно. Позже я позову одного из моих учеников, того, который остался. Вряд ли ему будет легче, но ведь он воин в бесконечной войне - жизни. Ошибки прошлого ранят в самое сердце, и это действительно правда. И только Фу Шин мне открыл секрет, что делать от этой боли.

Самолет дребезжал, демоны терзали желаниями. “Ох, уж этот Федор, - подумал я, чтобы хоть на кого-то свалить. - Счастливый человек в безмятежном, глубоком сне.” Демоны сильно ранят за школу, они лишают сна и жестоко гонят память в измученное тело.

Сперва мы становимся союзниками, обсуждаем жизнь, потом союзник предает, обрушивая всю силу памяти на сердце. Я решил расслабиться и вспомнил, как порой мы становимся смешны. Получив вторую степень мастерства, я так возрадовался, что старушка-гордость сразу прихватила за горло.

Огромный город, ночной и светящийся, шумные потоки людей, ночные рестораны - и среди всего этого я, напыщенный и гордый, приехавший из чистой сосновой страны.

Люди, богатые и бедные. Знание трав дало возможность не умереть от голода, а тут вылечил какого-то богатого - жена отпустила в сверкающий и гремящий ресторан. Действительно, смешная история. Второй ресторан в жизни.

Первый - в восемнадцать лет. Второй перепугал. Свобода сделала свое дело.

Ресторан с закоулками, яркий свет то бьет, то гаснет. Совершенно ничего не видно. Страшно смущаясь, я сперва сжался за огромным столом, но богатый человек был очень весел из-за удачного выздоровления, его состояние тихо вливалось в меня. А старый хитрый демон стер все ненужное ему своим коньячным крылом. Не для этого корейский Патриарх дал силу. Ее безжалостно забрала стерва-похоть, ненасытная оттого, что тупая.

Открыв глаза, я увидел лепной потолок. Рот открыть не удалось, губы склеялись, казалось, навсегда. Но когда увидел, что творится вокруг, обалдел вообще. Огромная комната, такая же огромная кровать в центре, на стенах сплошные зеркала, блестящие тумбочки, мягкие пуфики. Огромный китайский торшер приятно удивил: на нем пели розовые нарисованные птицы.

Рот разлепился сам, когда огляделся вокруг. На огромной кровати, у меня в ногах, наполовину завернувшись в шелковые простыни, бесшумно дыша, спала голая женщина, с красивой грудью и совершенно незнакомая. Вспомнился только длинный стол и радостный богатый человек. Больше ничего вспомнить не получалось.

Дернувшись, я уткнулся во что-то боком, повернувшись вправо, ахнул:

головой, упираясь мне в бок, спала тоненькая, почти ребенок, девушка. Стало все ясно. Я долго был в общине. Три года постоянных тренировок, накопительных дыханий, работы над мужской разрушающей энергией. “Вполне может быть, - подумал я, - что какая-то вольная и сильная женщина, особенно если учесть, что еще и крепко выпившая, могла, не совладав с собой, выкрасть этот сгусток энергии. Конечно же, со мной, ведь мы неразделимы. Его выращивали во мне всей общиной. Верили в меня, а тут обычный алкоголь, занесенный чертом. И вот результат.” Я осторожно подвинул голову тоненькой девочки, она, глубоко вздохнув, не просыпаясь, перевернулась на живот, сбросив с себя простынь. Очень красивая.

Но мне стало стыдно, хотелось закрыть глаза и бежать из чужой комнаты. Что буду говорить, если они проснутся? Какая там любовь - мы даже не знакомы. К такому еще не привык, и, укрывшись с головой, я снова попытался заснуть. Лежа под простыней и лихорадочно думая, что делать, вдруг услышал шаги и легкое женское дыхание. Кто-то не спеша шел к кровати.

- Спите, развратники? - послышался женский голос.

И она резким движением сдернула с меня простыню. Высокая, с большим ртом и рыжими мокрыми волосами, длинными и пушистыми, выпустившими из себя только одно белое блестящее бедро. В эти волосы можно было укутаться. Но стыд сковал меня. Я сжался, смешно закрываясь руками. Перед глазами стояла община, рядом звонко захохотала рыжая красавица. “ Ничего себе, целых три!” подумал я.

- Просыпайтесь, девчонки, - звонко пронеслось по комнате.

Рядом потянулась, сладко вздохнув, тоненькая девочка и, еще не полностью проснувшись, двумя руками притянула меня к себе. Страшно вспомнить, что было потом. Они хохотали, бегали вокруг, жарко обнимали. А я лежал, сжавшись, и думал, что умру от стыда. Не столько, конечно, из-за девочек, а из-за своей беспомощности, из-за отсутствия памяти.

- Но я же говорила вам, девчонки, он какой-то не такой, может, сумасшедший? - Рыжая дернула меня за ухо.

“Какой позор, - подумал я. - Даже не помню имен.” Больше всех потешалась Рыжая, клятвенно заверяя меня, что в пьяном виде я настоящий герой.

Поднесенный стакан выпил с готовностью, зная, что будет легче. “Только полегчает, сразу бежать,” - думал я. Алкоголь медленно входил в мозг.

- Ну что, Рыжая? - успокоившись, сказал я. - Рассказывай все.

Оказывается, так и получилось. Эти три девушки, порождение свободы, были в состоянии позволить себе вольность, вот и позволили. Через какое-то время Рыжая вцепилась губами в моего вытатуированного школьного дракона.

Она тихо стонала, горячо дыша ему в пасть. Я протянул руки и прижал к себе тоненькую девочку с маленькой грудью. Потом оторвавшись от них и уже легко вскочив, разгоряченный и возбужденный, пил прямо из бутылки, стоя у бара. Они, хохоча, вырывали ее, делая каждая по глотку. Необычные силы смешались - сила школы, огромная сила женщин, молодых и жаждущих, мой огонь, разжигаемый алкоголем.

Из чистой общины я вырвался в черные города, попробуй здесь быть мастером второй степени. Хочется верить, что хоть в чем-то не опозорил знания, даденные общиной. Наверное, для того, чтобы не умер от позора, чтобы старушка гордость, одна из самых мерзких старух, не раздавила своей корявой рукой сердце, Учитель дал двух кореянок. Спасибо им, научившим меня быть воином. Эти знания очень пригодились. Похоть разбудила в моем теле мужскую силу. Ян выплескивался толчками, обжигая женщин, визжащих от восторга. Долго еще потом носил на себе следы их острых зубов. Мы даже не заметили, как заснули.

Второе пробуждение было таким же. Ничего, кроме вина и безудержной любви. Мозг затуманился, я совершенно уже не мог соображать, комната плыла перед глазами. Неудержимая энергия выплескивалась сквозь тело. Тело и энергия потеряли контроль друг над другом. Собравшись с последними силами, заставил себя прочесть два заклинания. Читал правильно, слова сочетая с вдохом и выдохом. Тогда впервые четко осознал: во мне два человека. Но главное было не совсем понятно - каким желаю быть.

Сперва сделал вид, что заснул, а через время заставил себя заснуть.

Проснулся первым, шатаясь, старался делать все тихо. Одевшись, выскользнул из дома и с удивлением обнаружил, что за городом, в каком-то лесу. Вот и пришлось идти к дороге, останавливать машины, пугая водителей вопросами: где я и могут ли они отвезти меня в город. Мужчины уезжали сразу, даже не выслушав мои жалобы, их не прельщала моя корейская энергетика. Отчаяние начало сводить тело судорогой. Махнув на все рукой, я сел посреди дороги.

“Никому ничего не нужно,” - схватившись за голову, думал я. Что нужно в городе от сохраненных древностью знаний: не быть больным, вылечиться для того, чтобы жрать снова. Пищевая наркомания в городе поразила меня. Для того, чтобы ощутить вкусовые эмоции, люди нажирались до помутнения в мозгу и, только становилось легче, начинали поглощать снова. Это было одно из самых доступных удовольствий, потом заболевали, приходили ко мне, чтобы вылечиться и продолжать, потом - снова ко мне. Получался какой-то демонический круг.

Второе удовольствие было для меня вообще непонятным. Мужчины - хотели, но не могли, женщины - хотели, но не могли, потому что не с кем. И тогда женская сила поворачивалась к женской силе. Это пугало потому, что являлось доказательством прямой гибели человечества.

К тому времени, когда сидел посреди дороги, я уже несколько лет пробивался в окружающую меня медицину. В городах она была злобной и денежной, никому не принося облегчения. В институты и больницы пробиться было невозможно, и даже в Минздраве мне посоветовали сидеть спокойно дома, а кого нужно вылечить - пришлют. Невозможно ничего изменить, все удобно текло в уже проложенном русле: никому не нужны серьезные изменения - так много денег вложено в лжемедицину. И поэтому приходили ко мне лечиться врачи со всевозможными научными званиями и, вылечившись (разве мог я им отказать), шли по-своему лечить своих больных. Положение было безвыходным.

Рядом со мной резко затормозила машина. Взвизгнули тормоза, хлопнула дверь, и я поднял голову. Высокие сапоги, очки и прозрачная косынка на голове.

- Что с вами?

“Красивый голос, - подумал я. - Опять попался.” Глаза закрылись сами собой.

Ей это было очень нужно. Домой попал только через три дня. Вот таким был я спасителем заблудшего общества.

Мой громкий смех разбудил Андреевича.

- Ты чего? - спросил он.

- Да так, кое-что вспомнил.

История с таинственным домом окончилась еще забавнее. Жена встретила нормально, я был по-настоящему ей благодарен. Не зря делился знаниями. Жене они дали силу выдержать этот идиотизм, который я искренне называл школой.

Она понимала все происходящее.

Я принял ванну после своих приключений и вышел в прихожую. В дверь позвонили. Жена запустила моего бывшего больного. Он был возбужден и слегка дергался - трава с ресторанами сочетается плохо.

- Представляешь, Серый, - вздрагивая, рассказывал он. - Мы с тобой гуляем, кстати, погуляли неплохо. Да куда же ты делся?

- Да вот, Иванович, - промямлил я. - Все напились. Что оставаться?

- Да это нормально, - похлопал он меня по плечу. - А рядом, Серый, гулял мой друг.

Тут Ивановича тряхнуло, и он перешел на непонятный язык. До этого я воспринимал его, как нормального бизнесмена, но в нашем свободном мире все законы, все понимания, человеческие и нечеловеческие, смешались в огромное клокочущее безумие.

- Вкинься, Серый, - продолжал уважаемый бизнесмен. - Мой кентюха тоскует до беспредела, а сколько дел мы с ним сделали - умотаться можно. Я даже не знал, что за перегородкой гуляет он. Так вот, мой братишка до беспредела влюбился в одну суку, и гуляли они возле нас, через перегородку. Он, эта стерва и еще две недоделанные сучки. Вкинься.

“Ничего себе бизнесмен,” - подумал я. Было такое впечатление, что Иванович недавно вышел из того же лагеря, что и я. Но я то мучился за травы, а за что он, такой правильный и богатый?

- Нет, ну ты врубись, - продолжал Иванович. - Какая конченая сука!

Кентюха цветы ей год таскал, а она рыло воротила. И мало того - пропала со своими лярвами в центре отдыха. Искали мы их несколько дней. Ну, свою трогать он не будет, любит очень. Да все они... - Иванович махнул рукой. - Ну, взяли ее подружку, пошугали, и, ты представляешь, эта стерва раскололась. В ресторане, где гуляли с тобой, они зацепили какого-то барбоса и тащились с ним два дня на даче. Я поклялся кенту: поймаем козла, сам разрежу брюхо, на котором наколота какая-то жаба.

“Ну-у-у, - подумал я, - больных нельзя делать своими друзьями. Иначе то, что не сделали японские кланы на Дальнем Востоке, довершат в городе добрые бизнесмены.” Я снова рассмеялся на весь самолет. На этот раз Андреевич сжал мою руку слишком больно. Забрав ее, я начал бороться с желанием выпить и вспомнил об Андреевиче. Его борьба с алкоголем была не столь безобразна, но по уровню бесконечно выше. Ученик Фу Шина - это серьезно.

Несколько лет назад Андреевич загрустил, и, когда я приехал в очередной раз, он предложил выпить коньяку. У ученика Фу Шина были проблемы с дыхательными упражнениями. В то время Андреевичу хотелось задержать кислород в клетке как можно дольше. Получалось только два с половиной часа.

Вот как выражается тоска советского человека, даже если он большой мастер.

- Эх, Серый, - хлопнул Андреевич меня по плечу. – Давай выпьем коньяку.

Я посмотрел на него:

- Давай, Андреевич.

У меня тоже были свои проблемы: пасть дракона в моих руках заклинивало на поворотах. Где бы ни был ученик Фу Шина, рядом всегда были его ученики.

Милые ученики, если бы вы, а я обращаюсь к вам, умели делать чудеса, примерно такие: при просьбе о коньяке хоть бы раз восстали, ну хотя бы просто убежали.

Нет, вы истинные ученики и поэтому выполняйте все беспрекословно.

Пасть корейского дракона меня замучила окончательно. Мы пили до тех пор пока Андреевича не пробило, но ученик Фу Шина - это очень серьезно, особенно, если учесть загадочную Тибетскую школу - Академию всех школ в мире. Андреевич вдруг как-то сжался, потом, расслабившись, напомнил мне огромного кота, впрочем, все мастера Вьетнама, Китая, Лаоса и Японии именно так его и называли. Стокилограммовый кот на фоне моих шестидесяти пяти. Я испугался.

- А сейчас, Кореец, я покажу тебе окружающее.

До меня вдруг дошло, что в доме нет ни жены, ни троих его детей и, конечно же, ни единого преданного ученика. Они сделали свое дело, но когда стало страшно по-настоящему, исчезли.

Мне отдуваться за всех. “А может, так и нужно? - скользнула мысль в пьяной голове. - Разве может быть по-другому? Да ведь это счастье,” - дошло до меня. Рядом любимый ученик Фу Шина. Пьяный, а разве добьешься от трезвого чего-нибудь?

Ночной город, редкие фонари и огромная, полная луна. Светло и бегущие черные тени.

- Смотри, - сказал Андреевич. - Вот здесь ты есть. – Он шагнул в тень и исчез. - А здесь - нет, - послышался его голос. -Я не сказал ничего нового, правда, Кореец?

Его не было видно, но он был рядом. И вдруг меня кто-то тронул за плечо.

Я шарахнулся - рядом стоял Андреевич.

- Видишь, - сказал он. - Ты понадеялся на тени, а я на Луну. Луна, - глубоко вздохнул он, - глаз спящего дракона. Великий дракон так огромен, что мы видим только его глаз. Когда дракон не спит, глаз открывается, превращаясь в солнце.

Великий Верховный Разрушитель, - Андреевич поклонился Луне, а значит, моему корейскому Патриарху. - Сейчас, пока он спит, я покажу тебе тайну ночи.

Смотри, вон едет машина. И ни одного светофора, все спит. Но перед тем тополем она остановится.

Машина действительно остановилась, и водитель, хлопнув дверью, зашел в тень тополя.

- Видишь, человек? - Андреевич указал в другую сторону. – Он один в ночном городе, он не понимает Луну, деревья и дома. Люди устают в темноте, хотя темнота дает силу и понимание, но только если захочешь. Светлый день расслабляет, хотя он гораздо опаснее. Смотри, человек устал от темноты, сейчас он присядет и обопрется спиной о вон тот горящий фонарь.

Человек с сумкой через несколько шагов опустился на корточки и присел, прислонившись к фонарю. “Что это? - думал я. - Действительно ли Андреевич знает окружающее, а может, он сам заставляет людей делать это, потому что так проще. Или знает окружающее?” Потом Андреевич пропал. То ли в тень шагнул, то ли не знаю куда - его не стало. Я с трудом добрался домой, но то, что выяснилось потом, рассмешило меня до боли в печени. Сколько времени прошло, но легенды по городу ходят до сих пор. Конечно, Андреевич великий мастер и таких гадостей, как я, он уже не совершает.

Но представьте себе, как ученик Фу Шина удивился, когда утром проснулся полностью одетым, да еще и в ботинках, между двух людей на белых простынях. Это была супружеская пара, которая вместе прожила уже двадцать лет.

Андреевич долго извинялся, но они были в невменяемом состоянии, особенно тогда, когда проверили дверь. Она была закрыта, замок абсолютно целый. Так как же туда попал Андреевич? Потом, смущаясь, он рассказал, что это была та девчонка, в которую влюбился в пятом классе.

Меня кто-то тронул за плечо. Самолет. Жена.

- Сережа, Уральск. Давай долетим нормально, - попросила она.

- Я готов. Что стоит лежать в проваленном кресле. Сколько же в нем можно лететь?

- Вставай, - колыхнула жена за плечо.

Жена, кто она? Откуда и будет ли дальше? Вот она, просто есть.

Город Уральск. Татьяна взяла Андреевича, меня и вывела из самолета.

Коньячный черт шатал, затуманивал глаза и мозги. Снова я, Андреевич, Федор, жена и целая толпа мечтающих стать великими мастерами. Татьяна вела меня и Андреевича, ученики вели Федора. Гнилой тоннель. Я был пьян. Уральск помню по гнилому заплесневелому тоннелю.

Тоннель. Корея. Учитель. Первый раз в общине, всего лишь три года.

Потом десять лет непонимания, страха и смеха в черном городе. Жесткость перебила все. Затхлый тоннель Уральска. В моем понимании тоннель - это смысл.

Уральский тоннель напомнил лабиринт.

Три года полного рая, рая знаний, понимания и искренней, человеческой дружбы. Рай - это, оказывается, то место, где каждый абсолютно понимает, кто он и к чему нужно идти. Рай, в котором не препятствуют, а помогают. Удивительное место без загадок, с обычными монахами, понятными, добрыми и простыми.

Светлые лица и грубые от работы руки.

Десять лет, а может, и десять жизней. Разве в хаосе черного города разберешь? Но когда я упал к ногам Учителя, он погладил по голове и сказал, что не ждал так быстро. Действительно повезло. Но кто же он, мой выстраданный Учитель? Знаю, что честен, но понял еще: десять лет на этой земле для него проскользнули мгновением. “Что же он знает? - дрогнуло мое сердце. - Что мои войны в черной неразберихе города?” - понял я. Не знал тогда еще о тайной войне кланов. Откуда было знать, если приехал, обожравшийся любовью окружающих и даже уставший от нее.

ГЛАВА - Ну вот, дорогой, хватит с ума сходить, - Андреевич сильно тряхнул меня за плечо.

Я сидел на лавочке под раскидистым абрикосом, держа за руки чужую женщину, очередную раненую птицу, очередное разочарование. Красивая, нежная и такая ненужная.

К тому времени у меня был снят надзор, да и вообще демократия сняла все, что возможно. Уже несколько лет я тренировал в большом, прекрасном зале и принимал, не прячась, больных. Журналисты смело, а не в тайне, как раньше, приходили в мой дом. Врачи, окончательно плюнув на клятву Гиппократа, которую, впрочем, никогда и не давали, не считая какой-то загадочной клятвы советского врача;

Так вот, эти врачи, совершенно не стесняясь своих званий, лечились у меня. Тот мир, в котором я жил раньше, мир, в котором прятался, раздавая жаждущим знания, мир тайных подвальных сборищ и увлеченных людей покосился, содрогнулся, и рассыпался в пыль. Появилось состояние - “можно все”, а это значит - ничего. На головы хлынула заумная литература, переведенная горе переводчиками. Они, не зная даже собственного языка, переводили все, лишь бы платили. Что переводили, что по смыслу додумывали, вот и появились книги разных “новых гитлерчиков”, всяких колдунов, шаманов, восточных кумирчиков, которых, мне кажется, и в природе не существовало, а просто группа психопатов выдумывала страшные книжки: о жизни и смерти, о какой-то непонятной жизни при жизни - столько чуши, что невозможно и перечислить.

Зато тогда я понял свое тяжелое и одновременно счастливое детство. Среди белых хризантем, в одиночестве, я читал сказочно красивые книги. Конечно, не хватало литературы, читал только то, что разрешал нам “железный занавес”. Но за литературу я ему благодарен. На меня не свалились многотомные романы под названием “Что будет в Америке в 2068 году”. В те времена на меня свалились Пушкин, Лермонтов, Паустовский и Достоевский с Чеховым. Как же мне повезло!

Под огромный раскидистый абрикос меня привело отчаяние, я убежал от кинотеатров, заполненных колдунами, лечащими за один сеанс, от белой, синей, красной и черной магии, которые развелись в изобилии от неизвестно откуда появившихся травников, экстрасенсов, астрологов и т.д. Иногда злоба и зависть терзали мою душу. “Где были они?” - думал я, разбивая в отчаянии кулаки об вкопанный в посадке столб. Где же были они, когда увозил меня за выстраданное знание ментовский воронок? Где были они, когда публично судили, обвиняя меня чуть ли не в смерти Рамзеса II? Где же все это было?

Приходили советоваться и советовать какие-то идиоты, тыкая мне чуть ли не в нос всевозможными документами о трехмесячных курсах травоведения или астрологии. Все приходили ко мне. Я становился каким-то посмешищем, похожим на свадебного генерала. Но Минздрав все равно не признавал, боясь по-прежнему.

Открывались новые кабинеты и вновьявленные иглотерапевты, искренне веря, тыкали больных иглами, даже не подозревая, что эти иглы всего-навсего правильно поставленные антенны, которые проводят через себя окружающее.

Может быть, важно, кто вставляет эти антенны? А вставляли все, кому не лень, совершенно не задумываясь, что, вставляя иглу, можно вставить через нее свою больную печень, свои запоры и рваные ритмы сердца. Вот так и лечили друг друга люди в окружающем меня сумасшедшем мире, в котором наконец то разрешили все, а на самом деле по-черному мудро забрали последнее, последнюю надежду, последние окна в Космос.

Беспокойные люди в беспокойной стране, а ведь рабство действительно порождает рабов и героев, и ошибки прошлого ранят в самое сердце. Хаос действительно порождает гармонию. Безумие порождает безумие так же, как и смерть - смерть.

Есть на земле те состояния, которые не порождают ничего и ни во что не переходят, Учитель называл их недвижимыми состояниями - самыми опасными на земле.

“Нужно бежать к Учителю,” - терзала мысль. Но земные хлопоты затягивали трясиной, слава, передачи по телевизору, обожание женщин, хотя была и серьезная остановка - больные умоляли и не пускали.

- Ну что, Серега? - Андреевич снова встряхнул за плечо. - Тебя ждет Учитель, ты не забыл?

Нежные женские руки выскользнули из моих рук.

- Хватит предавать близких, знаю, что тяжело, но тебе действительно нужно ехать.

Андреевич был как всегда прав.

И я поехал на встречу со своим гранитным лабиринтом. В третий раз - Транссибирская магистраль. Благодаря стараниям нашего русскоязычного учителя Григория Андреевича, я сидел в вагоне, слушая стук колес, не представляя, что ждет в глубине сосновых волн. А демократия докатилась даже туда.

- Да ты с ума сошел! Не верю!

Юнг ударил меня по лицу.

- Неужели не понимаешь, - зло сказал он, - что в том мире, куда ты приехал, все гораздо сильнее, любые колебания отражаются на кристально чистых местах.

Наше правительство вошло в конфликт со своим же народом, и так получилось, что японские кланы соприкоснулись с этим. Страна Восходящего Солнца не прощает обид. И даже если официально - перемирие, тайные школы всегда будут воевать.

Корейцы-лесорубы оказались без работы в связи с тем, что были наняты рабочие-японцы. Получилась довольно-таки серьезная драка, и, когда прокурор округа вмешался, то благодаря главе тайной общины Няму, конфликт был разрешен. Ням утихомирил дальневосточных корейцев, понимая, что война несет за собой только смерть. Но советские корейцы на японских рабочих напали первыми. А что непонятно: нет работы - нечего есть. Японцы не жаловались, они не жалуются никогда, обид не прощают тоже никогда. Вот и обрушился “Черный лепесток лотоса” - тайное японское общество воинских искусств - на корейцев, а я приехал в самый разгар.

Тайная война, невидимая для посторонних глаз. Война среди знающих и понимающих, возникшая из ничего. Не дай Бог слабым попасть в это место. Из-за, казалось бы, обычного конфликта, вышедшего из-за зарплаты и заготовки леса, схлестнулись древние и так уходящие в небытие школы. Японцев сложно понять, но эта великая страна существует, и с этим нужно считаться. В наше время редко школы воюют со школами, но так получилось, что я увидел это.

- Ну, не верю, понимаешь? - говорил я Юнгу. - Знаю, читал. Но какой “Лепесток черного лотоса” в конце двадцатого века?

Юнг снова ударил меня.

- Если приехал, - сказал он, - либо уезжай, либо учись. Учитель принял тебя, значит, верит, и поэтому мы будем вдвоем. Учись и как можно быстрее, иначе будет поздно. Учитель взял тебя учеником, я, мастер, тоже взял тебя.

Выветривай свои мозги, дыши соснами, будь аккуратен. Через несколько дней я снова приду. Вспомни, чему Учитель и я учили, подыши на свои звезды, пока будь спокоен, ты далеко от боевых действий. Но помни: можешь умереть, даже не поняв от чего, умереть, не заметив. - Юнг усмехнулся и, кивнув на прощание, вышел из небольшой землянки, в которой он оставил мне еды на несколько дней.

Вслед Юнгу я выполнил этикет. Наконец-то начало доходить, что один в крепкой, теплой, черной монашеской одежде. В одиночестве начал медленно подкрадываться страх перед неизвестным и страх за собственную жизнь. Вот такая была вторая поездка, непонятная и непредсказуемая. Древние сказки оживали, внутри у меня пробуждался незнакомый первобытный страх и желание выжить, сохранив Школу...

Эти воспоминания оказались большой силой, алкоголь выветрился мгновенно, и я увидел, что вся группа сидит на лавках в большом туннеле. Он был выложен белым и голубым кафелем, вдоль стены пестрели коммерческие киоски.

Справа на лавке сидел Андреевич, слева жена. Андреевич глубоко ушел в себя. О чем он думал? Жена как-то недоверчиво рассматривала сидящего напротив Федора и веселившихся вокруг него ребят. Самолет заправлялся где-то вверху на взлетном поле.

“Что-то они слишком веселые”, - подумал я и, переведя взгляд на жену, снова провалился в память.

... Три дня в одиночестве. Скупая монашеская пища не спеша приводила мозги в порядок. Дыхание на свое созвездие восстанавливало силу воина, потерянную за годы безумия в тревожном городе. Сила и спокойствие наполняли кровь. Я вспомнил, что уезжал десять лет назад со второй степенью мастерства.

Что будет сейчас? Кто я? Стало понятно - сосновые волны вместе с Учителем объяснят это.

Юнг вернулся через несколько дней. Вернулся не один, а с маленьким кривоногим корейцем Кимом. Они принесли многочисленные записи и незнакомые иероглифы. В течение месяца Юнг то приходил, то уходил. Он учил нас, а мы спешили учиться. Юнг ничего не рассказывал о событиях, он приходил по ночам уставший, но спать было некогда. Он учил и снова куда-то уходил.

Передвижения Юнга были только по ночам.

- Ночь в войне - это сила, - говорил Юнг. - День нужен миру. День расслабляет, солнце делает счастливым.

Однажды, делая дыхание, сидя на кристально чистом снегу, я попал душой в какую-то удивительную дилемму. Наверное, постоянно шляющийся за мной демон притащил ее. Мысли были обрывочные, поэтому раздражали еще больше, чем четкие, занесенные все тем же демоном. На огромной чаше весов вдруг закачались знания и жизнь, жизнь в городе, уважение, любовь женщин, радости и удобства. Жена возникла внезапно. Весы закачались стремительно и, казалось, безостановочно: имею ли право рисковать той, которая любит, оставленными учениками, больными, ждущими помощи. Я глубоко вздохнул и, как показалось, успокоился раз и навсегда. В мозгу ярко вспыхнуло: “ Кому нужны знания не до конца? Кому нужна незаконченная школа, недолеченные из-за нехватки мастерства больные? Да и жена без этой поездки, наверное, скоро перестала бы уважать. Итак, была страшная остановка - на десять лет. В этой остановке была и моя вина. Я чуть не превратил живую школу в мертвую.” От этой мысли содрогнулся. Я отличаюсь от животного и, если нужно, пожертвую собой во имя знания. Единственный по-настоящему человек в этой жизни, который держит, - это жена. Мать и отец устроены в жизни, я давно им не нужен. Жена поймет, ведь семнадцать лет жизни вместе, в одной школе, не проходят впустую. Она как сможет, так и будет жить и лечить дальше. Я умею жертвовать собой и этим отличаюсь от животных. Впервые мой разум вплотную столкнулся с законом Космоса. Я отличаюсь от животного, я твердо решил это, держась руками за священные записи родовой школы.

И вот я учил корейца. Новый ученик Ким помогал мне разобраться в себе.

После этого мне невероятно сильно захотелось овладеть тысячелистником - самым сложным и загадочным местом на теле у человека. С самого рождения темя заявляет о себе. Матери пугаются его мягкости. Но потом о нем забывают, а ведь это алмазный тысячелистник. Я видел, как расслабляются Учитель или Юнг, сделав несколько простых дыхательных упражнений.

Тысячелистник - место, через которое человек способен принимать знания напрямую из Космоса. Космос многосложен и многослоен. Если хотите, можете представить слой, который заполнен знаниями земли, но чтобы он не отталкивался от алмазного тысячелистника, нужно быть чистым, при этом абсолютно поняв, что такое чистота. А значит, пройти логическую шестерку, по которой я пытался впоследствии дать отчет Фу Шину.

Я с радостью снова объясню эту шестерку на следующих страницах.

Забытая и непонятая космическая азбука, простая, как все главное в этом мире.

Учитель рассказал о прошлых жизнях и о том, кто я. Как потерялась и была раздавлена фамилия Баскаков при Советской власти. Фамилия и род, о котором я ничего не знал. Чужая фамилия - это тоже ошибки прошлого, нужно беречь память о самом главном. Я рылся в библиотеках и почти ничего не нашел.” А как же историки? - думал я. - Что выдумывают они? Откуда все берут? Кто приказывает писать историю?” Тяжелые мысли. А ведь когда-то человечество владело даденным Богом алмазным тысячелистником. Им человечество общалось с Создателем напрямую. Главный орган восприятия Создатель решил зачем-то закрыть от нас. Наверное, понятно зачем, даже без объяснений.

- Сегодня идем к Учителю, - тяжело дыша, сказал только что зашедший Юнг.

Он был уставший, но необычно торжественный. Я посчитал нужным промолчать, чувствовал, что вопросы ни к чему. Мы пошли ночью, сквозь непонятные тени и блеск разноцветных звезд. Тени лежали на сосновых волнах и, казалось, волнуются вместе с ними. Пар от дыхания растворялся над головой. И тут я увидел, что Юнг не хрустит снегом и над ним нет пара. Я внутренне почувствовал приказ. Мы сели на снег по-школьному. Мне часто попадало от Юнга, когда забывал о главном. Ведь можно, не раскрывая рта, разговаривать и дышать телом. В тайную войну таких ошибок делать нельзя. Мы продышали больше часа, стало ясно, что Ким не готов. “Слава Богу, - подумал я, - получилось. А как же Ким?” - сразу резанула мысль.

“А что ты можешь сделать? - где-то глубоко внутри мозга раздался голос Юнга. - Разве мы можем изменить чью-то судьбу? Нам ли решать степень готовности пожелавшего ступить на путь войны?” Этой ночью мы похоронили Кима. Метательное оружие прилетело из темноты. Больше я не видел ничего, но когда мы с Юнгом спрятались, ненадолго забывшись тревожным сном, я видел открывающийся, пульсирующий лотос с короткими мечами вместо лепестков. Никакого движения, не было даже теней, но страх отошел. Следующей ночью мы шли уже вдвоем.

Первый мой бой вспоминать тяжело. Выпускать из себя смерть очень сложно, даже во имя школы.

Ням стоял в стороне, рядом незнакомые мастера. По приказу Учителя мы уже стояли долго, очевидно, он знал, что произойдет. Вот и произошло. Мой первый бой. Ритуал перед боем был кратким. Я видел таких людей впервые. Очень короткие, широкие, то ли мечи, то ли ножи. “Зачем?” - мелькнуло в голове. А нож быстро приближался. День, все обострилось до предела, снег стал крупными кристаллами, солнце, казалось, разбилось на тысячи частей. Внезапное нападение, я чувствовал только нож, перед глазами вдруг все исчезло, только нож, короткий и неживой. Животный страх сковал все тело. Меч полоснул меня по животу, разрезав плотную ткань, кровь горячо стекала по бедрам. Я отпрянул назад, меч прошел рядом с головой, я снова отпрыгнул назад и упал, ударившись о ставший почему-то твердым снег. Но вдруг понял, что дышу неправильно. Это я увидел в глазах стоявшего Юнга. Мастера не двигались с места, стало ясно, ждут от меня какого-то действия. Я крикнул, но это был крик страха, и вдруг задышал клеткой, движения стали четче, почувствовал, что скорость изменилась. Глянул на правую руку, почти не удивился - блестящая от чешуи, когтистая лапа дракона. Я бросил ее вперед, мой удар пришелся по черепу человека, держащего короткий меч. Он рухнул как подкошенный, потом я увидел, что Юнг стоит еще над двумя трупами.

Подбежав к Учителю, я упал на колени.

Так я окунулся в черную сеть войны, пройдя испытание смертью. Не спрашивал, почему японцев ждали, почему их было трое, был благодарен Юнгу, что взял на себя двоих. Этой ночью я спал вместе с мастерами. Было понятно, что впереди ждет что-то необыкновенное, дающее силу и школу. Из европейцев я был не один.

- Так нужно, - сказал Учитель. - Ты у нас не один. Мы вшестером должны идти. Серьезная война, - вдруг сказал Учитель.

А когда стемнело, он повел за собой в неизвестное меня, Югая, Кима, Сашу, Игоря и Юру. Перед встречей со святыней мы сели в долгую медитацию на целый день. Когда стемнело, подошли к последней землянке, где все переоделись в непривычную для школы одежду: очень широкие штаны, длинную рубаху до колен, костюм черного цвета, широкий белый пояс вокруг талии, материал очень толстый и теплый, на ноги натянули плотную кожаную обувь, больше похожую на высокие носки. Я понял, что впереди то, о чем мечтал всю жизнь.

Наверное, одно из тайных мест школы. Стало радостно, что достиг этой чести и чистоты.

Под зелеными волнами на земле стояли огромные, в два человеческих роста, каменные кубы. Они были разных размеров и напоминали выросшую из земли гранитную друзу. Она была огромных размеров. Кристаллы из гранита - это показалось невиданным чудом. Между кристаллами было много щелей, но ту единственную, в которую нужно было протиснуться, знал только Учитель.

Дротики засвистели внезапно, вновь появились люди в черном. Я увидел, как дротик воткнулся в левое плечо Учителя, еще несколько штук в грудь. Бой был долгий и жестокий. Нападение на Учителя родило во мне соединение стихий.

“Учитель,” - билась одна мысль мозгу и сердце. Я убивал и радовался незабываемое чувство. Радовался, что отдаю жизнь за школу.

- Ты умеешь жертвовать, - говорил я себе, размахивая блестящими от чешуи когтистыми руками.

Руки превратились в пасть дракона, разрушающую все на своем пути. Бой закончился внезапно, а я стоял, широко раскрыв глаза, и в ужасе смотрел на жертву, которая корчилась в предсмертной агонии. Подошедший Юнг одним движением погасил в ней оставшуюся жизнь.

- Ты не привык к этому, брат, - понимающе кивнул он головой. - Но ты молодец.

Сердце внезапно изо всех сил рванулось в груди. “Учитель!” - мысль чуть не разорвала мозг. Дротики, попавшие в грудь, висели, как колючки, зацепившись за одежду. Из Няма выплескивались волны силы, еще не успокоившиеся после боя. В левом плече глубоко засело японское оружие. Одним движением он его выдернул и, зажав рану рукой, десять раз глубоко вдохнул и выдохнул. Одежда присохла к ране. Потом он подошел к Саше и приложил руку к раненой груди, ткань присохла мгновенно.

- Пусть будет так, - сказал Ням. - Опасность миновала. Из общин, - вздохнул Ням, - я остался последним, кто помнит это место. Сила Ссаккиссо находится здесь. - Он обвел рукой стоящие впереди камни. - Еще в горах Кореи и Тибета. Вы всегда сможете найти это место, если пронесете в себе чистоту.

... Поймал волк оленя и, свалив на землю, приготовился перекусить артерию.

- Волк, - взмолился олень, - ведь ты всю жизнь убиваешь. Как же покажешься перед Богом? Не отнимай у меня жизнь!

Волк отпустил оленя. Три дня слова оленя не выходили из башки серого.

Три дня он думал, жрал траву и блевал. Не выдержал и снова пошел убивать.

Пришло время оленю, предстал он перед Богом и, поклонившись, скромно спросил:

- Куда мне, Господи, - в ад или в рай?

- В ад, конечно, - ответил Господь.

- Почему? - поразился олень. - Не убивал никого, травой всю жизнь питался. А волка куда?

- В рай, конечно, - ответил Господь.

- А волка за что? - еще больше изумился олень.

- А что волк? - улыбнулся Господь. - Три дня мучился, против себя пошел, травой объедался, а ты спокойно траву поедал, с удовольствием, ни разу не задумавшись, сколько малых жизней букашек на ней погубил.

... В щель мы вошли правым плечом вперед. Грудь и спину сдавил гранит, полная темнота, холод пронизывал насквозь. Примерно километр. Как же шел Саша, раненный в грудь? Что будет, если он потеряет сознание? И он потерял его, когда выпал вслед за нами в широкий коридор. Упражнение для ясности в темноте открыло нам глаза, и мы снова пошли за Учителем.

- Этот лабиринт проложили сыновья Дракона, - услышал я голос Учителя внутри себя. - Они были необычными людьми.

По более широкому тоннелю, по моим подсчетам, прошли километров пятнадцать. Потом огромный гранитный зал, он был квадратный. Каждая стена - метров пятьдесят. Выйдя на средину, все замерли, пораженные невиданным зрелищем. На правой и левой стенах было по три входа. Впереди, под огромным барельефом Дракона, самый большой вход.

- Идите, - Ням указал каждому его вход. - Мы будем здесь пять суток без еды и без воды.

И Учитель пошел вперед, во вход под Драконом. То, что я увидел в своей зале, должен был пересказать Фу Шину. Это стало ясно в подвале Уральска, выложенном белым и голубым кафелем. Это казалось непосильной задачей. Будет ли слушать меня тибетский Патриарх? А если и выслушает, что скажет?

Жена вывела из глубокой задумчивости.

- Все, заправились, - сказала она.

Все дружно двинулись к самолету. Впереди Алма-Ата.

Иллюминаторы потемнели, последнее, что в них было видно - Уральские горы, черные под белым снегом, ни на что не похожие, ничего не напоминающие.

Глядя сверху на них, понял, что горы для меня чужие. Острые вершины, казалось, притягивали самолет, пугали своей непостижимостью и хаотическим нагромождением. Неравномерно лежащий снег, разная высота и неприятное ощущение, что самолет мягко упадет между острыми скалами, завязнув в снегу. И будем мы бесконечно ждать помощи. Отогнав глупые мысли, я наконец-то заснул.

Сон, черный и пустой, принес небольшое облегчение.

- Алма-Ата, - прошептала мне в ухо жена.

Все встали и пошли на выход. На лицах было написано ожидание, и только один Федор шел с опухшей головой, с трудом приоткрыв слипшиеся за очками глаза. Я взглядом прощался со стюардессой, она мне улыбнулась грустной улыбкой. Спасибо ей за улыбку, стало менее больно.

Большой красивый аэропорт. Столица Казахстана, страна огромных земель, пустынь, ветров, загадочных людей и не устающих ни в бурю, ни в жару кораблей пустыни - косматых верблюдов. В аэропорту все оказалось просто, когда милиция уже начала присматриваться к непонятной группе людей, подошел человек с европейской внешностью.

- Вы к Учителю? - спросил он у Андреевича, безошибочно угадав главного.

Все радостно оживились. Андреевич утвердительно кивнул головой.

Спустившись по большой лестнице и обернувшись последний раз на огромное красивое здание, мы погрузили себя и свой багаж в новенький “Икарус”. Он должен был нас отвезти к Фу Шину. Осталось шесть часов - и тайны Чуйской долины начнут открываться, каждому по-своему. В автобусе я снова заснул, проснулся на рассвете и только тогда начал понимать, в какое место силы меня забросила жизнь.

Подойдя к человеку по имени Николай, который не спал, потому как был за рулем, я узнал, что уже несколько минут мы едем по Чуйской долине, по единственному и главному шоссе Киргизии. Ребята стали просыпаться, дико озираясь по сторонам. Зрелище было непривычное. Мы ехали по центру одной из крупнейших артерий земли. Справа Тянь-Шань - сплошная, как показалось, стальная гряда, остроконечная, до половины в снегу, такая величественная, что казалось, сам Создатель своей рукой поставил ее. Слева - огромная, непрерывающаяся и тоже бесконечная, земляная гряда. Между ней и Тянь-Шанем было примерно километров тридцать. От обоих предгорий густыми зарослями, на несколько километров, стекала знаменитая чуйская конопля, дающая всему миру больше пятидесяти процентов контрабанды марихуаны. Этого еще никто не знал, не знали даже того, что не каждый может выжить в уникальном месте, над которым стоит плотный, почти густой воздух из-за присутствующей везде зеленой царицы, рассыпающей вокруг себя пыльцу, которая может свести с ума. Все это впереди.

В тот момент всех поразило выходящее из-за священной гряды солнце.

Верхушки Тянь-Шаня окрасились в кровавый цвет, который медленно стекал вниз, окрашивая снег розовым и осветляя черные скалы. Вдруг солнце, брызнув, ударило по глазам, в долине мгновенно случился ясный летний день. Мы еще не знали, что день и ночь приходят внезапно. Долина нас встретила яркими красками, ярким солнцем и не менее яркими переживаниями. Впереди Учитель, живая легенда. Сколько Учителей осталось на нашей многострадальной земле? Кто знает?

Иногда по бокам трассы возникали селения. Когда они заканчивались, появлялись высокие заборы. Они располагались правильными квадратами.

Единственный узкий вход был под аркой. “Кладбища", - понял я. Мы попали в царство мусульман. Это и было особенно трудным. Молодая, поэтому самая агрессивная религия. Молодое всегда жесткое. Сколько их в мире, воинствующих мусульман? Мусульмане - загадочный народ, непостижимый для нас. Жесткость, нормы поведения, введенные в незыблемые рамки, законы рода, гаремы, все чужое и непонятное. Коран в переводе - покорность. Они не хотят чужого, но не дай бог посягнуть на то, что принадлежит им! Но что им принадлежит? Ведь это тоже нужно понять. Селения не были похожи на те, к которым мы привыкли, и от этого сомнения вырастали, вытесняя уверенность.

Андреевич снова начал рассказывать о традициях, которые нужно знать, и о том, чего нарушать никак нельзя.

- А вообще, - продолжал он, - все рассказать невозможно, но есть закон Космоса: необходимо быть обычным человеком, и вы ничего не нарушите.

Мусульмане не любят животных, которые проявляются в человеке, чувствуйте окружающее, уважайте его, уважайте стариков, детей, женщин и самих себя - и ничего необычного не произойдет. Будьте людьми - это то, о чем мы с Серегой, - он положил руку мне на плечо, - вам говорим постоянно.

Автобус свернул с трассы влево и заехал в поселок, прокатившись еще несколько минут, он остановился возле небольшого моста, переброшенного через арык. За ним был большой двор и двухэтажный дом, дом Учителя. “Икарус” дернулся и остановился, открыв двери.

- Ну что ж, - вздохнул Андреевич, - на выход, орлы.

Я схватил рюкзак и первым выскочил, сразу столкнувшись с ней.

Возле остановившегося автобуса рос, мне по глаза, пушистый зеленый куст легендарной чуйской конопли. Сразу ударил в мозг неповторимый запах. Это была наша первая встреча, которая запомнилась навсегда. Пустынный двор, полностью залитый гладким белым бетоном. Из квадратных окон, казалось, ровно вырезанных в нем, вился виноград, поднимаясь вверх и забираясь на стены огромного дома. Из двери вышла красивая женщина. Я сердцем угадал, что это та, легендарная девочка Фу Шина.

- Вон там, - она указала на лестницу, со двора ведущую на второй этаж. - Там место для вас.

Мы взяли свои рюкзаки и, с трудом протиснувшись по узкой лестнице, поднялись на второй этаж. Чистое большое помещение, достаточно места в центре, по периметру стен - застеленный коврами кан. Вот это место, куда приезжают люди со всего мира, то группами, то по одному. Сколько времени они здесь живут? Бывает, за много недель так и не получается увидеться с Учителем, а если и увидятся, то не могут сказать даже слова. Великий Патриарх имеет необъяснимую силу, и если он не хочет, то человек, что бы ни делал, как бы ни напрягался, не может заговорить. Мы верили в то, что были желанны, и в то, что нас звали. Побросав рюкзаки в угол, все упали на кан. И, несмотря на то, что в летнем гостевом помещении было не менее пятидесяти градусов жары, мгновенно уснули. Напряжение, смена климата и летающая в воздухе конопляная пыль дали знать о себе.

Когда проснулся, то сразу вспомнил, где я. Попытался встать и испугался, неизвестно от чего тело одеревенело и не слушалось. Потом дошло, что практически умираю от холода. Вспомнил географию.

- Вот он, резко-континентальный климат, - пронеслось в окоченевшей голове.

С трудом зашевелившись, сел на кан, рядом, мирно посапывая, как ребенок, спал Андреевич. “Действительно мастер,” - удивился я. Остальные не спали: кто лежал скрючившись, кто сидел, удивленно хлопая глазами. “Еще бы, - подумал я, - было градусов под шестьдесят, крыша нагревалась безжалостно. А сейчас? Ну, градусов пятнадцать. Это не просто перепад, а еще и перепад за счет нагревшегося второго этажа.” Казалось, что сейчас минус пятнадцать. На самом деле не менее плюс пятнадцати. Я посчитал перепад и внутренне развеселился: “Так это же сорок градусов. Ничего себе климат!" Начало было весьма ободряющее. На жену было жалко смотреть, тем более, что я понимал: ей все равно придется через какое-то время уйти в гарем.

Кстати, гарем - это не там, где живут жены, а там, где живут все женщины - женская половина.

Андреевич потянулся и тоже сел.

- Интересно, - сказал он, - наш Федор еще жив?

Спонсор, свернувшись в морской узел, спал, громко сопя. Очки скатились с его буйной головушки и, ненужные в этот трагический момент, лежали рядом.

Зная элементарные законы медицины и степени развития тела Федора, я понял, что нам с Андреевичем придется разгибать его силой и приводить в чувство. Так и случилось. В дверь постучали.

- Войдите, - предложил Андреевич.

Дверь скрипнула, и на пороге появился с замызганной мордашкой, в белой тюбетейке, обшитой золотом, маленький китайчонок. Сразу стало понятно, что эту тюбетейку он одел в связи с торжественным случаем, хотя и забыл вытереть нос. Его ведь послали будить вновь прибывших. Он что-то прошепелявил и со смехом убежал, грюкая босыми пятками по деревянным ступенькам. Я вопросительно посмотрел на Андреевича.

- По-моему, чай предложили пить, - сказал он.

- Неплохо бы, - простонал Федор.

Все, слегка сгорбившись, начали спускаться вниз по лестнице. Вид двора поразил: яркий фонарь выхватывал из темноты два длинных стола, на которых была расставлена еда. Рядом человек тридцать черноволосых, с непривычными лицами людей.

- Что это? - шепотом спросил я у Андреевича.

- Да вот, родственники пришли посмотреть, кто приехал.

Сердце упало вниз, гулко ударив по пяткам. Внизу ждали мужчины, в нескольких метрах от них скромно стояла стайка женщин. “Вот это смотрины! - подумал я.- Хоть бы пережить.” - Следите за мной, - шепнул Андреевич. - Ориентируемся на месте.

Когда мы спустились, из толпы мужчин отделился человек. Он слегка поклонился Андреевичу, Андреевич похлопал его по плечу, а тот двумя руками пожал его руку. Я понял, что это должен быть самый главный в доме, а значит, старший сын. Было непонятно одно: сколько же лет Фу Шину и как он ухитрился обзавестись огромной семьей и таким количеством друзей? Впрочем, успокаивал я себя, объяснения еще впереди. Старший сын каждому из нас пожал руку, даже моей жене, очевидно, причисляя ее к совсем другому типу женщин. Он все время повторял два слова: “салям” и “Рашид”, из чего я легко понял, что “салям” - это здравствуйте, а Рашид - имя.

Все собравшиеся сели за стол. Женщины подошли ближе и стали как бы на страже. На столах лежали палочки для еды и стояли большие миски с очень длинными и скользкими макаронами. Как потом выяснилось, коварное блюдо называлось лагман. До меня дошло, что все собрались на обычный веселый концерт. Сколько же сейчас будет подвохов? Хоть бы не опозориться окончательно! Тем более, Рашид сказал, что Учителя не будет несколько дней, он должен приехать из Китая. Хорошо это или плохо, я не понял, но тешил себя надеждой, что ребята не подведут. Тем более увидеть Учителя сразу - это было бы чересчур. Я успокаивал себя, что Учитель именно поэтому задержался в Китае.

Слева от меня сидела жена, справа - Андреевич, а через стол напротив - вялый Федор, тускло поблескивая толстыми линзами очков. Андреевич толкнул меня в бок, я понял этот жест и почувствовал, что необыкновенно хочется есть. От прохлады аппетит разыгрался не на шутку. Я не знал тогда, что он разыгрывается и от чуйского воздуха, ведь покурив конопли, всегда хочется жрать как голодной собаке. В центре стола стояли тарелки с чем-то, напоминающим нашу икру из синеньких. Первой жертвой веселых мусульман оказался гордый Федор. То, что палочками он есть не умеет, было понятно и так. И вот, взяв их, он наляпал на большой кусок лепешки толстый слой этой смеси. И вдруг до меня мгновенно все дошло. Краем глаза я увидел еле сдерживающих смех женщин, они молча толкали и щипали друг друга. Мужчины сидели невозмутимо, лихо выхватывая палочками из тарелок длинные скользкие макароны.

А тем временем Федор уже открыл рот. В тот момент я понял, что это за смесь. Наверное, многие знают тот маленький красный перец, которым на Украине слегка болтают в борще, боясь переборщить. В Азии перец уважают и употребляют в гораздо больших количествах, но далеко не в таких, которые в то мгновение, сидя напротив меня, с голоду спонсор Федор метнул себе в рот. Я решил не останавливать его, пусть потешатся женщины, труженицы гарема. А Федор уже жевал. Андреевич тоже не сильно останавливал его, только слегка качал головой, ожидая, что будет дальше.

Ай да молодец Федор, ай да герой! Не опозорил родную Украину! Не то что не опозорил, а, наверное, напугал до полусмерти все азиатские народы. Федор жеванул уже третий раз, потом четвертый. Мелькнула мысль: может, я ошибся в силе блюда. Федор жевал все медленнее и медленнее, его взгляд потерял осмысленное выражение, выпуклые глаза начали медленно выкатываться, потом я увидел удивительный физиологический феномен, сказали бы - не поверил: очки медленно и густо запотевали. Из начинающей пробивать в белых кудрях лысины, а может, показалось, повалил едва заметный дымок. Этого феномена объяснить себе я не смог.

А Федор все держал и держал марку. В Федоре вдруг проснулась память прошлых жизней: он взял палочки и не спеша, но достаточно лихо принялся закусывать перец лагманом. За его спиной стоял грустный гарем, который так и не получил своего.

Группа с Украины к ним приезжала впервые. Судя по лицам, я понял: мы для них так же непостижимы, как и они для нас. “Отлично, - подумал я. - Может быть, хоть какое-то время будут уважать.” Даже я не предполагал, несмотря на знание медицины, чем это кончится для бедного Федора. После ужина он осипшим голосом объяснял, что сжег и рот, и нос, и даже половину мозгов. А через пару дней оказалось, что и весь зад.

Конечно, ведь перец не перерабатывается в кишечнике. Прямой ожог прямой кишки. Но давайте оставим Федора - ему и так было горько.

Друзья и родственники начали расходиться, знакомство состоялось. Мы вновь побрели на свой второй этаж. Наступала прохладная чуйская ночь.

ГЛАВА Чуйская ночь оказалась не прохладной и даже не холодной. Первая чуйская ночь была ледяной, ломающей безжалостно суставы, растягивающей сухожилия.

Хотелось завернуться в одеяло, прогнуться и упереться в кан затылком и пятками.

Многие так и делали. Отец - Солнце спрятался за Тянь-Шань, и ночью в Чуйской долине царствовал холод. Я спустился со второго этажа. Полная, пугающая не темнота, а чернота, лишь огромные звезды над головой. Казалось, над долиной - не звездная сеть, а какой-то сумасшедший натыкал стоваттные лампочки. Но звезды светили только для себя.

Здесь пригодилась старая корейская школа. Я шел рядом с бегущим вперед арыком, где-то там стоял из красного кирпича туалет. За углом дома кончилась бетонная гладь, и я сразу провалился по пояс в воду. Через мгновение дошло, что это обычная высокая трава. Не холод, наконец понял я, сырость рвала сухожилия, ломала суставы и тревожила старые травмы. Я не стал искать узенькой бетонной дорожки, бегущей к красному домику. Зачем искать, если и так мокрый с ног до головы, будто окунулся в ледяной арык. Тогда я еще не знал, что такое арык.

Маленькие ледяные вены, берущие силу в Тянь-Шане, стекали вниз, разрезая долину вдоль и поперек.

Я медленно брел и вдруг прикоснулся вытянутыми вперед руками к чему то живому и не смог сдержать свой возглас. Что-то мягкое и необыкновенно теплое засмеялось в ухо и нежным голосом с непередаваемым акцентом сказало:

- Три шага вперед.

Легкие шаги мягко зашуршали по бетонной дорожке, исчезая из моих ушей. Три шага - и вытянутыми вперед руками я уткнулся в долгожданный домик.

Когда вернулся, увидел печальное зрелище - радостный Андреевич, его счастливые глаза светились, рассказывал о школах индийской, вьетнамской, тибетской, корейской, рассказывал обо всем, что знал. А рядом сидела моя жена и с верой смотрела на него. И еще на кане сидели озлобленные, завернутые в одеяла, окоченевшие и перепуганные люди. Они сидели, тупо уставившись перед собой.

Почему должно быть по-другому, почему они так решили? Андреевич был счастлив, жена верила, а я понял: мне идти сквозь чужую тупость, непонимание, еще идти через любовь и веру своей жены. А впереди - Фу Шин.

“Ну почему же ты не слесарь-сантехник? Бедный Сережа...” - снова подумал я. Но все же в тот момент от чуйской росы было хорошо и радостно. В том, что сна не дождешься, пока не потеплеет, сомнений не было. Один лишь Федор чмокал и скрипел зубами во сне. Потрогав его лоб, я понял, что высокая температура усыпила спонсора. Так мы и сидели до утра.

Солнце вышло внезапно, к этому нужно было привыкать. Где-то на далекой мечети затянул свою заунывную песню мулла. Сразу стало тепло, одеяла потихонечку сползли, еще немного - и ребята сложили их возле себя. Открыл глаза выспавшийся Федор, нащупав свои очки, нацепил их на нос. Чуйское утро. Тела у всех болели, казалось, что суставы скрипят.

- Ну что, покурим? - предложил Андреевич.

Я кивнул головой.

- Скоро будет чай, - сказал он ребятам, и мы вышли на узкую крутую лестницу.

Двухэтажный дом нуждался в ремонте, хотя был достаточно прочным.

Пройдя бетонированный двор, мы зашли на мостик и прошли над звенящим арыком.

- Куда идем? - спросил я у Андреевича.

- Подальше, - ответил он. - Учитель гоняет за курение.

- Как будто он и так не узнает, - усмехнулся я.

- Так что, коптить у него во дворе?

Я увидел, что Андреевич очень раздражен. Мы достали сигареты и закурили. Вокруг летали незнакомые птицы, я узнал мину - так называемого китайского скворца. Пролетело что-то ярко-зеленое, но рассмотреть не успел. Мы стояли возле пышных, тоже незнакомых кустов - все чужое. Даже воздух был совершенно чужой, прозрачный, с резким, обжигающим запахом. Рядом издавал звуки ручья стремительно бегущий арык.

- Рассказывай, - жестко сказал Андреевич.

И я полностью понял его.

- Да что рассказывать? - пожал я плечами. - Последний раз вы видели Учителя десять лет назад и не в этом месте. Моя жена верит, я не могу не верить, потому что это моя жизнь. Не верить в свою жизнь - глупо. - Я снова пожал плечами. - А ребята только вступают в жизнь. Тут мы и увидим кто, и как, и куда.

Знаю, как они рвались: если бы все поехали, в долине мало было б места. Сделаю все, что могу, ну, а чего не смогу, того не сделаю. Не дрейфь, Андреевич! Одного не могу понять: зачем Фу Шину такие нагрузки? Но, скорее всего, это его жизнь.

Единственное, что еще хочу сказать, - продолжал я, - будет тяжко. Ребята решили, что это их жизнь, но наша родная демократия перевернула всем мозги. Я сто раз объяснял, что в жизни не так. Да, Андреевич, лихо ты замутил! Взяли мы самых лучших, тех, кто рвался больше всего, тут-то и узнаем, правильно ли питались и так ли делали дыхательные упражнения. В общем, все тут будет видно, да и психика себя проявит: это ведь не дома щеки надувать и корчить из себя мастеров.

- Смотри, философ, - покачал головой Андреевич.

И по его взгляду я понял, что ни черта я не понял. Он махнул рукой, недокуренные сигареты полетели в арык, и мы направились обратно в дом. По двору бегали женщины, накрывая два длинных стола. На выходе из кухни стояла красивая, непонятного возраста женщина, наблюдая за происходящим. Женщины буквально носились галопом, как хоккеисты по площадке. Пестрые халаты, непривычная обувь, я впервые видел дунганские лица. Над этим стоило задуматься.

- Гришенька, - женщина, улыбнувшись, шагнула к нам.

Мы поздоровались с ней.

- Учитель будет недели через полторы.

И все-таки очень сильный акцент, я с трудом разбирал сказанное. “Странно, - мелькнула мысль, - ведь столько лет живут с русскоязычными.” Из дома выбежала стайка детей и с радостным визгом упорхнула за кухню.

- Сергей, - представился женщине я.

- Зульфия, - ответила она. - Завыти сваих цай пыть. - И она, улыбнувшись, зашла в кухню.

Женщины бегали, расставляя тарелки, дети визжали, таская за собой игрушки. Сколько детей и сколько женщин, пересчитать было невозможно, настоящий дурдом. Мы с Андреевичем поднялись на второй этаж.

Разогревшиеся от вступившего в силу солнца, орлы спали глубоким сном. Жена проснулась первой.

- Что мне делать? - спросила она.

- В смысле? - не понял я.

- Но ведь здесь женщины и мужчины отдельно.

- Не знаю, - честно признался я.

- Ладно, разберусь.

Переодевшись, жена пошла вслед за уныло плывущими орлами, которые гуськом спускались по лестнице. Все по очереди умылись в ванной и побрели за стол. В этот раз за столом уже сидели какие-то люди, и до меня дошло, что в огромный двор без ворот может зайти кто угодно и сесть за стол. От еды прогонять в этом доме было не принято. На этот раз женщины сжалились, и на столе появились ложки. В мисках был жирный золотистый плов. Федор снова сел напротив меня. “Что за испытание,” - подумал я. Чуйская долина явно навевала нездоровый аппетит, есть хотелось так, как будто в этой жизни не ел еще ни разу.

Федор корчился, мучился, кривился и вздрагивал, но плов глотал. “Да, вот с кем еще будут трагедии! Ничего, выдержим, ведь тяжелее всего Андреевичу.” Все получили по добавке, и даже Федор, несмотря на свои мучения, проглотил ее.

Напившись горячего чая, еле двигая ногами, все побрели на второй этаж. А Андреевич исчез на два дня. Проснулись к вечеру. Открыв глаза, я увидел, что Федор совещается о чем-то с ребятами.

- Сергей, - обратился он ко мне. - Мы тут решили, что нужно выпить.

Может, быстрее аклиматизируемся.

- Где Андреевич? - спросил я.

- Да он как ушел, до сих пор нету.

- Пейте, - согласился я. - Может, действительно полегчает. Но смотрите, - до меня вдруг дошло, - мы среди мусульман, и, на сколько я знаю, к тем, кто пьет, они относятся очень и очень плохо.

- Мы аккуратно, - заверил меня Федор.

- Ну-ну, только очень, - посоветовал я.

- А сам что, не будешь? - ехидно спросил Федор.

- Еще и как буду.

- Тогда посылаем гонца.

Печальный гонец пропал часа на три. Он объяснил, что магазин рядом, но все туго понимают по-русски. Я обратил внимание, что гонец белобрысый. Кое что становилось понятным. Да, попались, тем более, что это далеко не корейская община, где все ясно и понятно, а Чуйская долина, мусульмане, и по всему этому своим жестоким катком прокатилась Советская власть.

На кане появился огромный пласт сала. “Ничего себе, - подумал я. – Это означает, что один из самых толстых орлов больше не взял ничего.” Огромный - это не преувеличение, размером почти с рюкзак.

- Да, родной, - не выдержал я. - Вот оно, правильное питание, которое подходит к любым экстремальным ситуациям и к любому климату.

- Ну, Анатольевич, - засмущался толстый красавец. - Это же на всякий случай, вдруг трудный момент.

- Который уже наступил, - вставил я.

- Да ладно, - потирая руки, широко улыбался Федор.

Мне кажется, что это сало и спасло на следующий день прямую кишку Федора от особо зверского удара. Как известно, сало облегчает и смазывает, не считая жестких ударов по желудку. Всем разлили по стакану водки, по-нашему, по-украински. Выдохнули, выпили, крякнули и вдохнули салом, дружно зачавкав.

По ступенькам кто-то поднимался. Дверь открылась, и я едва успел накрыть сало одеялом. На пороге стоял Рашид.

- Кто у вас здэсь самы главны?

Андреевича не было, а Федор так сжался, что пришлось встать мне.

- Здэсь водка совсэм ныльзя, понал?

- Понял, понял, - закивал я головой.

- А тэпэр пошлы знакомытца.

“Ну вот, началось,” - подумал я. После этого момента я полностью опускаю идиотский акцент, с которым говорили в Чуйской долине. Почему, позже будет понятно, тем более, что искусственный.

- Как тебя зовут? - спросил Рашид, когда мы спускались по лестнице.

- Сергей, - ответил я.

Так мы и познакомились, крепко пожав друг другу руки.

- Пойдем, с братьями познакомлю.

Рашиду было лет тридцать, впрочем, нам европейцам, даже привычным к общению, всегда тяжело определить возраст азиата. Мы прошли двор, мост и зашли в ближайший дом, в котором жил старший сын, его жена и трое детей.

Аккуратный, чистенький дворик, закатанный асфальтом, над ним - плотной зеленой крышей виноград. За большими домом - маленькая летняя кухня, в ней - стол и кан. На кане сидело трое здоровенных дунган. “Действительно, воинственное племя, - подумал я. - Да и на китайцев не очень похожи.” Дунгане и уйгуры - два самых воинствующих племени в Китае. Мао Дзе Дун боролся с ними как мог, но это было очень непросто. Дунгане и уйгуры всегда воевали между собой, не знаю почему, но неприязнь у них была необыкновенно сильная. Дунгане - древнее соединение арабов и китайцев, огромные люди, ширококостные, высокие и очень крепкие. Племя, давшее миру величайших мастеров-воинов.

Сулейман, Ахмед и Искандер - мы по очереди пожали друг другу руки.

- Давай курнем, - без особых переходов сказал Ахмед. - Знаешь, что это такое?

Уж мне-то не знать! Сколько вылеченных наркоманов числилось за мной!

Они просили, приходя толпами. Нет ни одного наркомана, который бы не мечтал вылечиться.

Запрещая кому что-либо, ты берешь его карму на себя.

От жалости я помогал им и одновременно боролся с невероятным желанием, буквально чувствовал, как демоны за эти благодеяния берут за горло и заставляют хотеть наркотиков. Да, мне ли не знать, что такое гашиш, опий, ЛСД, кокаин и тому подобная дрянь? Имел ли я право не знать, леча людей, изучая психологию и медицину?

Я понял, что начались очередные испытания, тем более, что во мне сидел уже целый стакан водки. Отказаться? В Чуйской долине это, наверное, показалось бы даже не трусостью, а каким-то сопливым малодушием, тем более, насколько я помню, Коран запрещал только алкоголь, да и вообще, откуда я мог помнить Коран.” Вот это попался,” - снова подумал я.

- Почему же не знаю? - ответил я. - Дома покуривал.

- Что, и у вас растет, в Белоруссии? - спросил Сулейман.

Я хотел сказать, что на Украине, а потом подумал: какая ему разница, и, утвердительно кивнув, сказал:

- Растет.

... Канабинол. О нем можно рассказывать бесконечно. К чему это приводит? К пустоте, а пустота может быть только в личности.

Когда-то несколько лет назад ко мне пришла мать ученика. Я тогда тренировал в огромном зале. Она пришла после тренировки, на них я уставал безумно. Я уже пришел домой, жена постелила белые простыни. Наелся каши и выпил МБК, однажды отчим так назвал зеленый чай, который является самым сильным Ян на нашей земле. МБК - моча больного корейца. Мой отчим был стармехом, больше всего ненавидел коммунистов и их систему! Азиатов любил и уважал. Еще бы, пройти Индию, Китай, Японию. Зеленый чай после знакомства со мной он нежно называл МБК. Здоровенный волосатый мужик, одним словом - стармех. Этих людей на кораблях уважают и боятся все. Глотка, которая перекрикивает сердце машины. Когда он говорил, гудели все близстоящие предметы. Только он понимал меня и жалел.

Я напился своего МБК и решил глубоко уйти в сон. Звонок в дверь, на пороге большая, квадратная женщина.

- Вы, вы, - начала нервно говорить она, - вы давали читать моему сыну умные книги.

- Да, был такой грех, и что? - спросил я.

- И вот он читал, читал... - продолжала мать.

- Ну и? - спросил я.

Тогда я еще не написал ни одной книги и опирался на чужие. Да, это была ошибка. Я полностью ее признаю, тем более, что ошибки прошлого ранят в самое сердце.

- Так что же он? - спросил я.

- Он что-то курит, боюсь, чтобы не начал колоться.

- Ну и...

- Вы же педагог, я знаю, вы лечите и воспитываете детей много лет.

- Ну и.. - снова поощрительно повторил я.

- Я боюсь за сына, - тихо сказала женщина.

Сулейман, выражаясь современным языком, затаривал папиросу. У него в пакетике уже были приготовленные кусочки прессованной пыльцы конопли, и не просто прессованной, а прессованной от руки. Среди любителей гашиша это называется ручник. По конопляным шишкам елозят руками, плотная масса - самая дорогая и сильная. В других местах она очень ценится. Здесь, в Чуйской долине, почти ничего не стоит, потому что обычные сухие листья на базаре продавались стаканами вместо семечек.

... - Чего вы боитесь? - спросил я у матери.

- Везде наркоманы с трясущимися руками, - ответила она. – Что будет с мальчиком? Почему даже вы, а ведь я столько слышала хорошего, не можете помочь ему?

Я был очень уставшим, мне захотелось понимания, и, может быть, впервые я решил открыться женщине, имеющей семнадцатилетнего сына.

- Вы знаете, кто я? - спросил я.

- Да, поэтому я вам и отдала сына.

- Слушайте. Это сухая статистика. Восемьдесят процентов обитателей сумасшедшего дома никогда не принимали ни алкоголя, ни наркотиков.

- Так что это? - испуганно спросила женщина.

- Вы мне верите?

- Да, - ответила она.

... Сулейман забил папиросу. Для того, чтобы плотные кусочки чуйского ручника нормально разгорелись, там была крошечная щепотка табака. “ Да, - подумал я. - Сейчас будет настоящее испытание.” Облизав кончик папиросы, он чиркнул зажигалкой.

Учитель, ты мне приказал передать привет Фу Шину. Я плохо понял тебя.

Ты приказал мне пройти через безумный ад, который зажегся в соединении двух культур - самой молодой и самой древней. Адский огонь. Прости, Учитель, я просто не понял тебя. Может быть, когда-нибудь приеду и покаюсь.

... - Это то, - ответил я испуганной матери, - чего мы с вами не в состоянии предотвратить. Но даю вам слово, - я взял ее горячие руки в свои. - Клянусь - это моя жизнь. Буду стараться изо всех сил. Клянусь, это действительно моя жизнь.

Правда, буду стараться.

Она долго и пристально смотрела на меня.

- Знаете, а я ведь читала те книги, которые вы давали моему мальчику.

- Ну и? - опять спросил я.

- Ничего там нет хорошего.

- А сколько вам лет?

Женщина смутилась, опустив глаза.

- Как тебя зовут? - я взял ее за руку.

- Катя, - вздрогнула она.

- А меня Сергей. Знаешь, Катя, я, наверное, младше тебя на пару лет, всего лишь. А ты слышала: глядя в книгу видишь фигу?

Женщина что-то хотела сказать. Я перебил ее.

- Сколько твоему лет?

- Я пойду, - попросилась она, как ребенок.

- Иди, - разрешил я.

Она улыбнулась и вышла, закрыв за собой дверь. Что я еще мог сказать ей?

... В руках у Сулеймана пылала папироса, очередь дошла до меня. Четыре пары глаз уставились на папиросу, дымившуюся в моей руке. Два глубоких вдоха горячего дыма.

Они ждали во мне не кого-то там из Белоруссии, а просто нормального мастера, который приехал к их отцу - великому Учителю. Да и акцента ни у кого не было и быть не могло. Они хранили свой дунганский. Родились здесь все, в стране под названием СССР, где главный язык был русский, вернее, то, что от него осталось, а от него не осталось почти ничего. “Не может быть у них никакого акцента, - понял я после первой затяжки ручника. - Это просто защита от набегающих уродов со всего мира.” После второй я начал понимать очень даже много, но главное то, что Андреевича нет слишком долго. Страх, эйфория, любовь ко всему миру заполнили меня, а впереди, через мгновение, предстояла еще затяжка. Я сделал ее и передал папиросу Ахмеду. Пока она дошла снова ко мне, мыслей пролетело на тысячу лет вперед. Я ярко ощутил, что попал в тот мир, который может легко сожрать меня с костями, даже не заметив этого факта. Теперь папироса почему-то очень долго плыла ко мне.

Сколько еще будет столкновений со знаменитой чуйской коноплей? А Ням? А Фу Шин? А как выбраться из этого? Где Андреевич? Где ребята? Где жена? Где дом Учителя? Как дойти до него? Наверное, дунгане не подхватят меня под руки и не поведут, болезного, на второй этаж. Где моя мать? Где больные?

Ведь я дал им слово, что уехал на пару лет, и еще дал травы и задания. Учитель Ням научил меня лечить тем, что вокруг нас. Он научил, где в окружающем меня есть женское и мужское, все состоит из него. Я оставил дом. Через мгновение понял, что взял жену с собой для собственного спасения. Я и Андреевич, я и жена, я и Ням, я и Фу Шин. Сколько силы, сколько поддержки, сколько счастья!

Стоп, канабинол! Что делает он? Ага, вспомнил: во много раз ускоряет обмен веществ, значит, все нормально. Так, спокойно, что дальше? Тянь-Шань, Чуйская долина, Иссык-Куль. После корейской общины это стало моим. Оно должно поддерживать меня, спасать, давать силы. Почему Андреевич все это называет Тибетом, разве это Тибет? А там Федор, пацаны без присмотра...

Папироса снова, дымя, подплыла ко мне. Я глубоко вдохнул и понял, что получаю удовольствие, настоящее, без страха. Сладкий и горячий дым.

Следующая затяжка была похожа на глоток раскаленного чая, который глотнул не боясь, удивившись, что нет ожога. Горячо и радостно. Ожидание необыкновенного. В то же мгновение вспыхнули сосновые волны, их зелень была необыкновенно сильной, выедающей глаза. Верхушки сосен скребли голубое небо.

Юнг, Ням, лабиринт дракона, раненый брат по общине. “Нет, - подумал я. - Дети Фу Шина помоложе, да и послабей, и игры у них, вообщем-то, детские.

Размечтались.” Смех у меня разрастался в груди, хотелось открыть рот и захохотать на весь мир. Но сосновые волны, мягко колыхнувшись, выплеснули слабость из головы и груди. Мне оставили самое ценное и, как считается, самое сильное - пятка, последняя, самая сильная затяжка, та, которую нужно вдохнуть в себя всю. Не оставишь же ни то и ни се другому. Вот я ее и втянул.

Лабиринт дракона, Ням, Юнг, Андреевич, ученики, жена, мои больные, мать, отец, отчим, зеленый взрыв, снег, махаоны Маака, мертвые бабочки размерами с две ладони, падающие с неба. Упавший цветок возрождается бабочкой, упавшая бабочка возрождается птицей, поющей.. Снова взрыв, на меня пристально смотрят четыре пары глаз.

- Ты пил до этого? - спрашивает Сулейман.

- А что? - улыбнулся я. - И сала кусок съел. Знаю, что колбасу не едите, а вдруг там сало.

- Изучал, профессор, - на чистейшем русском сказал старший брат.

- Знаешь, Рашид, нет. Просто всегда пытался быть человеком. Все не изучишь, нужно чувствовать.

- Ну, Сулейман, - Рашид засмеялся и пожал плечами, - здесь нам не повезло, не подфартило. А представь себе, как вы все нам надоели.

- Знаю, - в лоб ответил я. - Знаю, что остохерели.

Молодые пацаны посмотрели на меня с уважением.

- Да, - хлопнул себя по лбу Ахмед. - А молоко детям? Поедешь с нами, тут недалеко.

- Поеду, - согласился я.

Они встали и вышли из летней кухни. А как встать мне? Я три раза глубоко вздохнул, в четвертый раз задержал воздух на несколько секунд, но встать все равно не смог. Мозг никак не действовал на двигательную систему. Я сконцентрировался и залез вовнутрь себя. “Я помогу себе,” - упорно заставлял я себя. Во мне сидел маленький я и управлял рычагами. “Прямо как в машине,” мелькнула мысль. Встал медленно и так же медленно начал выходить из летней кухни. Одной рукой, внутри себя, я поднимал левую ногу, а затем правую и с трудом переставлял. Выйдя в наступившую темноту, пошел на звуки незнакомой речи. Возле огромных размеров джипа сидело четверо братьев и курили еще одну папиросу.

- Смотри, тагэ (старший брат - дунганский), - обратился Сулейман к Ахмеду. - Вышел. Ну на еще, - и он протянул мне папиросу.

Гордость разыгралась во мне не на шутку, я взял остатки папиросы и одним вдохом убил ее. Братья быстро заговорили друг с другом на незнакомом языке.

Перевода не нужно было - и так ясно, что они не просто удивлены, а даже испуганы. Тагэ сел за руль, остальные братья уселись сзади, уступив мне место рядом с водителем. Чего стоило подняться мне, знал только я внутри себя. Не спеша, с равнодушным лицом я уселся рядом со старшим братом и захлопнул дверь джипа.

... На окраине города в старом Китае жил Учитель, великий мастер боя с стиле пьяницы. Его никогда никто не побеждал, он был мудр и владел силой слова. Учеников было немного, какой бы ни был мастер, а все же пьяница.

Учитель брал к себе неудачников и тех, у кого мало что получалось. Он сидел на лужайке, покрикивал на своих учеников и пил из огромного кувшина, всегда стоящего рядом. Когда кувшин становился пуст, старик нетвердой походкой уходил в дом, вновь наполняя его. Иногда Учитель вставал и показывал технику, техника была удивительной, непобедимой. Ученики обожали его, другие мастера даже не пытались вызвать его на бой. Все хорошо помнили, чем кончаются поединки с пьяным мастером. Но всегда говорили, махнув рукой, что драться с пьяницей не стоит, да и вообще, он просто пьяница.

Однажды к Учителю пришел проситься в ученики один молодой аристократ. Родители на него махнули рукой, и пьяный мастер был последней надеждой. Юноша не мог справиться с пристрастием к алкоголю. “Вот перетерплю, научусь и буду пить, как старый Учитель, посмотрим, что скажут мои родители,” - думал молодой аристократ. Учитель долго смотрел на него и на его подарок: два больших кувшина с вином.

- Ты знаешь, что пьяному учиться нельзя?

- Знаю, - согласно кивнул тот.

Мастер распечатал один кувшин.

- Я не пью такое паршивое вино, - сказал он, одним ударом разбив два кувшина. - Пью только свое.

После тренировки ученики крепко спали, не спал только один, сильно мучаясь с похмелья. Юноша не выдержал и крадучись пошел к месту Учителя на поляне. Большой кувшин притягивал к себе. Трясущимися руками бедняга поднял кувшин и жадно глотнул из него - чистая, родниковая вода. Умник сел и глубоко задумался.

... К чему я вспомнил эту легенду, не знаю. Но тогда, в джипе, стало ясно, сколько смысла, непостижимого и многогранного, в этой старой легенде.

- Держи, Серега! Уже взяли, - услышал я издалека голос старшего брата.

И он мне сунул две трехлитровые банки с молоком, которые я прижал к бокам.

- Братья придут позже, - он захлопнул дверь с моей стороны, и мы поехали.

Машина заехала в открытые ворота и остановилась возле летней кухни, в которой я дегустировал "чуйку".

- Я сейчас к жене заскочу, - сказал Ахмед, - а ты иди и отнеси молоко в дом Учителя, отдашь матери.

Ахмед выпрыгнул из джипа и растворился в темноте.

Чернота. Ярко горит свет в доме у Учителя. Свет ярко горит там, но здесь - абсолютная чернота. Странная Чуйская долина, в ней свет практически растворяется, горит только в одном месте, освещая очень небольшое пространство.

“Так, - подумал я. - Настроиться и тихонько выйти со двора.” Вроде бы вышел.

Арык должен течь в обратную сторону. Я должен идти против течения. Вдруг в голову ударила мысль: “А как же дыхание для видения в темноте?” Аккуратно прижимая к себе две банки, не решаясь их поставить на землю, я задышал. Через несколько минут понял - черта с два что-то получится, и снова пошел.

Остановился, представил, как разбил банки. Стало невесело, пошел снова. Начало доходить, что испытания еще впереди, а это лишь бледная тень. “Жрут там водку с салом, сволочи, а тут приходиться...” - И сразу же споткнулся. Выручила любимая стойка дракона. Почувствовал, что стою одной ногой на довольно таки высоком камне. “Разбросали тут!” - злобно подумал я. И вдруг громко расхохотался.

“Молчать, собака!” - приказал сам себе. “Слава Богу, вот он, мост - брошенные две бетонные плиты через арык.” Пройдя через мост, я зашел в ярко освещенный двор.

Из-за высокой каменной стены свет совершенно не попадал на дорогу.

Двор был полон. Мои орлы сидели за столами и что-то усердно жевали.

Федор толкал какую-то заумную речь. Все замерли, глядя на меня. По выражению лица гарема и удивленным лицам детей и гостей понял, что эта история им слишком знакома, но все были удивлены: видно, не каждый горемыка заходил во двор с целыми банками. Я надулся от гордости, банки чуть не выскользнули из рук. “Стоять!” - мысленно приказал себе. Из кухни вышла мать.

- Ну, что уставились? - грозно рявкнула она.

Подбежав, Зульфия забрала банки, и я сразу испугался. Мне показалось, что из-за легкости оторвусь от земли и полечу к огромным звездам.

- Бедненький Сырожа, - Зульфия покачала головой, а потом, повернувшись, погрозила кулаком во двор. - Вот приедет Учитель, все расскажу.

За столом усердно загремели кто палочками, кто ложками. Гарем по прежнему забегал галопом.

- Мне еще к Ахмеду, - гордо объявил я и повел себя к мостику.

- Смотри, пришел, - с удивлением вытаращив глаза, выдавил из себя Ахмед.

Четверка братьев была поражена.

- А теперь рассказывайте, - я сел, воткнувшись в них взглядом.

- Что рассказывать? - спросил Ахмед.

- Все, - ответил я. - Всю правду.

Они начали рассказывать наперебой печальную историю, вернее, ту ее часть, которую знали, ту ее часть, которая предназначена для них. Их проблемы были самые земные, не имели отношения ни к Школе, ни к философии. Они знали только то время, когда отец уже был признанным Учителем. Время суеты, постоянно приезжающих людей со всего мира.

- Чем дальше, тем хуже, - жаловался Ахмед.

Конечно, я его понимал. Демократия открыла путь к великому Учителю, и посыпались на их головы экскурсии, у которых была только одна цель - поглядеть на Великого Учителя, а их по обычаям нужно садить за стол. Не посадишь - что люди скажут. К ним бы так хоть раз нагрянули. Да и ученички эти то по пятнадцать человек приезжают, то по двадцать. Да еще и приключения всякие привозят, если бы хоть нормальными людьми были, а то просто идиоты. В холодильник лезут, сжирают, гады, все подчистую. За стол лезут грязные, заросшие. То по женской половине бродят, неизвестно откуда взявшиеся. Но там женщины с ними, слава Богу, справляются. А ведь из-за стола не выгонишь, лепешку изо рта забирать не будешь, хоть дети их иногда удачно камнями забрасывают, что с детей возьмешь - святые маленькие люди. Только они могут по неведенью обычай нарушать. Так до того дошло, что если кого выгнать нужно, детям приходится взятки давать.

Младший, по древним обычаям, всегда слушается старших. Но где и в каком писании сказано, что им приказывают выгонять гостей? Вот и получился у малышей современный бизнес, но вот что обидно: есть и такие, которых выгонять нельзя. И таких большинство. Выгонять боязно, вдруг отец узнает. Интересно то, что Фу Шина все дети называли Учителем. В общем, жизнь нелегкая. Легче всех, конечно же, было Рашиду. Женатый, трое детей, свой дом. В дом Учителя он приходил командовать. После женитьбы отдельно жить права не имели. Жена должна год отработать в доме родителей мужа, год - это минимум, а так - до тех пор, пока не женится следующий брат. После Рашида собирался жениться Ахмед.

Так что старший брат скоро становился самостоятельным, а значит - продолжателем рода и уже самым старшим в доме - и своем, и отца. Для Рашида было только два авторитета - отец и мать.

Я вернулся к детям, уж очень была интересная тема. Главарем этой маленькой шайки была шестилетняя Джисгуль, самая младшая дочь Фу Шина.

Внимательно слушая Рашида, я понял, что с Джисгуль нужно подружиться. “Наши дети страшны, какие же должны быть чуйские?” - подумал я. Очень не хотелось попасть под град камней, да и вообще хотелось многое понять.

А братья все рассказывали и рассказывали о своих горестях. Из этих рассказов я не вынес ничего толкового. Но ведь и рассказано толком ничего не было. Может, я не задавал вопросов - а зачем они, ведь все рядом? Может, стоит разобраться самому?

- Да, ребята, а может у вас есть выпить?

- Ничего себе, - ахнул Ахмед.

Рашид выбежал и вернулся с бутылкой. Я медленно налил себе полный стакан какой-то прозрачной жидкости. Ахмед внимательно посмотрел мне в глаза.

- Да, - кивнул он головой. - Сосед попросил, стариков уважать нужно, ноги больные, растирать нужно. Чистый спирт.

“То же самое, наверное, случилось и с Федором,” - тешила только одна мысль, что не будет удара по прямой кишке.

- Пока, - выдохнул я и, махнув рукой, поплыл к выходу.

К мостику дошел благополучно. Во дворе женщины уже давно протерли столы и, сев на лавочки, щебетали друг с другом. Мужчин не было, они отдыхали где-то в другом месте. Я не спеша пошел к лестнице, ведущей на второй этаж. Все внимательно смотрели на меня, даже дети застыли на мгновение. Я понял, что никто из них никогда не видел так четко и прямо идущего человека.

На втором этаже все еще не было Андреевича, зато царило оживление.

Орлы с Федором уже пили китайское пиво.

- Присаживайся, Анатольевич, - и Федор помахал здоровенной, непривычной формы бутылкой. - Пиво будешь?

- Буду, - сказал я и рухнул на кан.

ГЛАВА Утром ярко светило солнце. Все проснулись почти одновременно. Я вылез из-под одеяла и начал разминать суставы, ребята делали то же самое. Самые гибкие из них не могли сделать даже полушпагата. “Да, развиваемся,” - подумал я.

- Когда же все это кончится? Где же Андреевич? – послышался злобный голос из толпы.

- Кончится все это дома, а Андреевич будет скоро, - философски изрек я, скрипнув бедром.

- Чай пить, - раздалось со двора.

Ступеньки загрохотали, и в комнату заскочил с квадратными глазами Андреевич:

- Фу-х, живой.

Он подошел ко мне широкими шагами и крепко обнял.

- Сказали же - чай пить! - Андреевич бросил грозный взгляд в толпу.

Орлы упорхнули, рядом осталась только одна жена.

- Значит так, Андреевич, - сказала она. - Где этот был, - она мотнула головой в мою сторону, - не знаю. И вообще нужно доложить обстановку.

- Что-то случилось? - насторожился Андреевич. - Как вы тут без меня?

- Таня, - послышалось снизу.

- Мать зовет, - сказала Татьяна, окинув нас надменным взглядом, и вышла из комнаты.

- Слушай, Серега, - Андреевич сел на кан.- Ты представляешь, что эти паршивцы сделали? А я их в детстве, поганцев, в кино водил, мороженое покупал.

И Андреевич начал рассказывать. Передавать его словами не хочется: уж очень культурно всегда изъяснялся Андреевич, конечно, с юмором, но тут нужен юмор черный.

К Учителю очень часто приезжают разные группы. По восточным, тем более воинским обычаям, не принимать нельзя. Какое-то время приходилось уступать место для учеников и присматриваться. Но очень часто тупые ученики все чего-то ждут, не понимая, что к ним давно уже присмотрелись. В тот раз, о котором рассказывал Андреевич, приехала свирепая группа из Чечни. На кой им нужна была эта философия и кунг-фу, они сами не знали. Видимо, мало своих проблем. Но приехало двадцать человек - сыновей диких гор. Вот тут и началось...

Рассказываю уже чуйскую легенду, родившуюся совсем недавно. Гордые сыновья гор жили уже третий месяц, даже маленькая Джисгуль со своей большой бандой устала забрасывать их камнями. А что Учителю - он уехал в теплый город Гонконг. И тогда уже совсем плохо стало - сыны гор много ели.

- И что ж они, паршивцы, сделали, - снова зашипел человеколюбивый Андреевич. Старшие сыновья Учителя решили от отчаяния пригласить двух главных курнуть с ними, для этого достали самую страшную чуйку. Курили, на жизнь жаловались и только через какое-то время поняли, что курят вторую папиросу и жалуются друг другу, а тех двоих и в помине нет. Трое суток искали, волновались, уже собирались гарем на поиски запустить. Как вдруг утром те появились. И это же надо, в тот момент, когда Учитель из дому выходил, веселый и отдохнувший после Гонконга.

В то утро у Фу Шина родные могли выпросить что угодно. А тут эти, сыны гор, и где они, бедные, жили все это время, тем более ночи уже ледяные стали, что ели?

И вот стоят перед Учителем уже не ученики, а гости, потому что ученическое время пересидели и автоматически стали гостями. Куда же от них денешься? И вот эти дорогие гости, а на Востоке любой гость дорог, стоят перед хозяином дома, носатые, грязные, покрытые ледяной коркой, исхудавшие и посиневшие. Учитель стоял, как всегда, невозмутимо. Но никакая сила не смогла удержать от хохота весь двор, даже гарем повалился с ног, а маленькая Джисгуль после всего смеялась еще два часа и на чисто русском описывала все случившееся, несмотря на то, что гарем цыкал и грозил кулаками.

Но это не все. Когда те зашли на свой второй этаж, по каким-то своим горным законам - остальные их начали лупить, причем одному порвали рот до ушей. Потом все сразу уехали, забрав с собой брата с порванным ртом. Еще ходят легенды, что тот, у которого рот целый, не был прощен и его иногда местные жители видят, грязного и оборванного, бродящим по предгорьям. Очевидно, он, не получив должной кары, вырвался и убежал. Примерно такую жуткую историю рассказал мне Андреевич.

И тут меня в очередной раз осенило:

- Андреевич, - я всплеснул руками. - Какие дети, какие родственники! Фу Шин же бежал из Китая, вспомни, в каком году. Сколько же ему лет?

- Да ну, - Андреевич махнул рукой. - Родственники понаехали. Как дети делаются, знаешь сам, а лет?.. Так ведь Учитель. Ты что, с ума сошел? - Андреевич подозрительно посмотрел на меня. - Послушай, Сережа, - вкрадчиво сказал он. - Мне тут Зульфия шепнула, что ты попал под чеченский вариант. Это правда?

- Абсолютная, - гордо ответил я.

- Да-а, - мечтательно протянул Андреевич. - И у меня были испытания.

Андреевичу в то далекое время, когда он работал на луковом поле, будучи уже мастером, старшие ученики предложили курнуть. Они еще не знали, кто работает с ними на поле. Андреевич уже месяц гнул спину на луке, ни разу не видел Фу Шина и совершенно не приставал с вопросами о нем. Учитель заинтересовался и послал учеников. Вот они и предложили Андреевичу курнуть.

Как назло, у него это было первый раз в жизни. Поэтому сразу после первой папиросы тянь-шаньская гряда встала вертикально. Старшие ученики, дождавшись этого, торжественно объявили, что ждет Учитель. Но что для Андреевича, настоящего мастера, эта чуйская конопля? Вертикальная гряда осталась за спиной, и он мужественно пошел на встречу с Учителем. Поле, на котором все работали, было вблизи предгорья, за БЧК - большим чуйским каналом.

Когда Андреевич подошел к мосту, то понял, что до Учителя может и не дойти, становилось все хуже и хуже. Вертикальная гряда, несмотря на то, что была за спиной, начала вырисовываться впереди. Если б Андреевич знал температуру воды, он никогда бы в жизни, в жаркий день, разгоряченный, после работы в поле, не вздумал бы прыгнуть в проклятый канал. Он долго не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Когда вдохнул, то понял, что не может двинуть ни рукой, ни ногой, не говоря о том, чтобы подплыть к скользкому, выложенному железобетонными плитами берегу, на который все равно не выберешься. А БЧК бежит с гор.

Представьте скорость. Вот так и отнесло на восемь километров от дома Учителя.

“Искупался один,” - подумал Андреевич, когда синий и на половину парализованный, ломая ногти, все-таки вылез.

Учитель внимательно посмотрел на опоздавшего. Вот так и получился лучший ученик Фу Шина.

Когда я рассказал, что было со мной, Андреевич махнул рукой:

- Чепуха, это не водным путем: туда восемь и обратно пешком. Считай, повезло на первый раз, - и он строго погрозил пальцем, заставив меня сделать невинное лицо. - А что Татьяна расскажет? -спросил Андреевич.

- Не знаю, - развел я руками. - Еще не расспросил. Давай, Андреевич, рассказывай, только все, - умоляюще попросил я.

За последние десять лет действительно произошло много изменений: об Учителе узнали, нашлись даже родственники. Приехали, прижились. Мир заволновался, особенно китайцы, они слишком поздно поняли, кого и что потеряли. Для Учителя нашлась работа, его признали все без исключения. Как это удалось Учителю, мне еще предстояло узнать. Но по рассказам Андреевича, Чуйская долина была сверхзагадочными местом.

- Смотри, смотри, Андреевич, - я оборвал его на самом интересном месте. - Неужели попугаи?

- Ты что, с ума сошел? Какие попугаи?

Мы подскочили к окну. За стеклом метрах в двух, на раскидистом орехе, сидели два ярко-зеленых попугая и что-то трещали друг другу.

- Может, сбежали от кого-то? - с сомнением сказал Андреевич. - Хотя, кому они тут нужны? Ну, не знаю, кореец, - так он обращался ко мне, когда был особенно раздражен. - Ты у нас любитель природы, вот и разбирайся. Раньше попугаев я тут никогда не видел. А вообще-то, действительно, попугаи, - он растерянно почесал затылок. - Холодновато здесь для них, даже слишком. Так вот, слушай дальше. - И мы забыли о противно кричащих за окном птицах.

В прошлом веке, после очередного переворота в Китае, под названием восстание китайских боксеров, в Чуйскую долину хлынули уйгуры и дунгане.

Следующий поток из Китая хлынул в разгул уродливого детища Мао Дзе Дуна - Культурной революции. Разные племена не любили друг друга, а Мао не любил и боялся их. Дунган с уйгурами не полюбили и киргизы.

Когда у нас на земле кто-то любил кого-то? Скотоводы с землепашцами вряд ли где дружат, потому что по-разному понимают ценность земли.

Были еще и многострадальные корейцы, судьба разбросала эту нацию по миру давным-давно, последний раз руками обезумевшего Сталина. Хватало обычных китайцев. Каждая азиатская национальность крепко держалась друг друга, вот и получилось несколько воинствующих боевых школ. Вот она какая, Чуйская долина.

Я не перечислил еще несколько наций, тогда уже хватило тех, воюющих между собой, воюющих боевыми школами, тем более школы очень серьезные, как сказал Андреевич. Ему это выяснить было проще простого, пройдясь по поселку, ненавязчиво поглядывая вокруг. А уж настоящего мастера-воина Андреевичу увидеть просто.

Самое главное, чем мой старый товарищ был не на шутку встревожен, - бойцов оказалось гораздо больше, чем он мог предполагать. В большом поселке с дунганским названием Чюнь-тянь (Весна) азиаты жили вперемешку, значит, как знал Андреевич, никто никого не боится. А это в долине являлось опасной ситуацией, почти войной. Скорее всего, уже несколько лет нет порядка и творится черт знает что.

Сразу понятно: СНГ со своей демократией добрался даже в священную Чуйскую долину. Среди классической азиатской разрухи, которая тысячелетиями создавалась, благодаря опию и конопле, на пыльной дороге между бегающими вопящими толпами детей разных национальностей, которые не разделяли взгляды своих отцов, стояли кривые, неумело сваренные железные коммерческие киоски.

Из перекошенных ржавых киосков важно выглядывали азиаты. В одних сидели земледельцы - дунгане, уйгуры, корейцы, в других - потомственные скотоводы:

киргизы и туркмены. А когда Андреевич увидел на железной будке надпись на русском о том, что чумазый кыргизенок принимает любую валюту, он окончательно понял, что священная долина начинает постепенно, как и весь мир, сходить с ума. В долине всегда думали только о земле и не могли поделить только ее. У Андреевича впервые в жизни внезапно заболело сердце, он почувствовал четко и безошибочно: беда может наступить в любой момент.

Первая мысль была о школе. Андреевич знал, что Учитель не передает ее никому. Потом мастером овладела тоска. Он объездил в свое время всю страну, но это место было последним, которое сохранило его мечту - всемирное, истинное кунг-фу. Одно из священных мест на земле умирало на глазах.

Он задумался, что скажет Учитель, ведь они еще не виделись. Впрочем, что скажет святой человек, создавший семью, сохранивший школу, сроднившийся с долиной, пустивший в нее свои мощные родовые корни? Он верил в эту землю, которая в трудное время приютила его и маленькую девочку, единственное, что тогда осталось от далекой родины.

Андреевичу тяжелые мысли не давали покоя, ведь это последний Тибетский Учитель на земле. Неужели и он запутался в мире безумия и невежества? Если так, то это конец. Ведь Андреевич тоже положил свою жизнь на алтарь школы. Всю жизнь лечил людей, делился знаниями, помогал страждущим, как мог. Ему скоро пятьдесят, лучший возраст для мастера. Что он имеет, кроме неприятностей и страха за будущее? Когда идешь по истинному пути, древнему, прошедшему тысячелетия, нельзя обманывать, но правда в нашей стране не давала ничего, кроме боли за своих близких и окружающих их людей. Андреевич шел по пыльной дороге, разглядывая долину, в которой не был более десяти лет.

Почти семнадцать лет назад, тридцать три года – возраст Христа. Много сил, любви, веры и надежды. Чуйская долина также дурманила своим ядовито сладким запахом. Чистому, великолепно тренированному мастеру, прошедшему много боев, дыхательных систем и упражнений, которые не жалея отдавали лучшие мастера мира, не нужно было курить коноплю, ему хватало ее цветения.

Вдыхая его, он любовался величественным Тянь-Шанем.

В тот день у него был двойной праздник: прожит ровно один год у Учителя, а завтра должен приехать Зюгай, сильнейший мастер Вьетнама, последний, который учил Андреевича. Григорий несколько месяцев назад написал ему письмо, - и вдруг ответ. Неужели приедет? Удивительно радостное состояние, но все же какие-то непонятные крупинки страха ощущались в груди. Фу Шин принял и полюбил его, ученики Фу Шина невзлюбили и не приняли. Это часто бывает, когда появляется новый, сильнее и талантливее остальных.

У Учителя маленький дом, как всегда куча мала детей, счастливых, все время бегущих куда-то, кричащих без умолку. Место учеников - длинный, низенький и ветхий сарайчик, в котором они то замерзают, то задыхаются от жары. Но учеников много, они ревностно хранят традиции, преклоняюсь перед Учителем. Чудесные времена, времена запрета на все тайные и непонятные знания. От того они нужны и свято хранятся, от того перед ними и преклоняются, потому что ничего больше нет у стремящихся людей, дрожащих от холода под тонкими старыми одеялами. Ничего во всем мире. Зато сейчас у них есть Тянь Шань, бесконечные предгорья, поля, на которых работают, чтобы была еда, чуйский канал с обжигающей, ледяной, как сталь небесного меча, водой. Того меча, о котором вечерами рассказывает им человек достойный поклонения - седой сифу Фу Шин.

Он обычный дунганин, которых в долине много. Они ходят в гости друг к другу, пьют чай, едят горячий лагман, любят опий и коноплю. Сифу не курит, он только весело смеется, глядя на своих разомлевших друзей. Поваляв еще немного дурака, старые друзья расходятся, и Учитель остается наедине с учениками.

Учитель и ученики - самое древнее и мудрое, что есть в этом мире. Кто такой Фу Шин, знают только те, кому нужно, а если знает кто-то, кому не нужно, он просто молчит.

Учитель остается наедине со своими учениками, он рассказывает о северном Тибете, который совсем рядом. Сифу рассказывает о даосах, загадочных монахах, о бессмертных, живущих по несколько сотен лет, о знаниях, сохраненных с того времени, когда Бессмертные общались с людьми, а люди были чисты, как дети. Ученики слушают, затаив дыхание, Фу Шин рассказывает, входя в удивительное состояние, как бы растворяясь в своих словах, как бы доставая их с уходящего за Тянь-Шань, ближе к таинственному Тибету, солнца.

Учитель мечтал, что придет время и он сможет вновь посетить шаолиньские монастыри, которые знал так же хорошо, как и свой маленький чуйский домик. Рассказывая ученикам о мудром прошлом, он представлял, как снова с крепким посохом взойдет на священные горы Хуа-Шань. Околдованные чудесным рассказом, который продолжался каждый вечер, ученики внимательно смотрели на загадочное лицо Учителя с закрытыми глазами. Григорий всегда первый чувствовал, когда это произойдет, но даже он не знал, что вводит Учителя в состояние перед поединком.

Три раза в неделю Учитель показывал боевую технику. Все с нетерпением и страхом ждали. Учитель всегда видел перед собой то, о чем рассказывал, описывал не спеша и подробно. Лицо Фу Шина внезапно побледнело и, окаменев, стало другим. Григорий это почувствовал на несколько мгновений раньше. Все уже знали, что через несколько минут Фу Шин поднимет их для боя. Что видел Фу Шин?

Учитель вспоминал своего Учителя - старого дракона Фэя, сумасшедшего одноглазого старика, которого боялись все монахи. Боялись потому, что он всегда улыбался и был очень добр. Но никогда еще ни один монах не видел, чтобы улыбка и мягкая походка старого человека были похожи на прозрачную, стальную стену, которая окружала Фэя. На Хуа Шань даосы называли его Стальное Облако.

Самый древний даос, никто не знал, сколько ему лет и сколько он не выходит из своего заточения в глубокой трещине, разрезавшей скалу, называл Фэя - плывущим стальным облаком.

Таинственный мастер действительно был бродягой: ходил по монастырям, скитался в горах, спускался в селения к крестьянам и даже заходил в большие города. У него не было посоха, только истертая, не монашеская, а крестьянская одежда. Фэю везде были рады, он обладал мягким, тихим голосом. В его искренности и доброте никогда не сомневались даже незнакомые люди. К нему тянулись дети, взрослые и старики, и даже собаки всегда таскались за старым драконом, доверяя ему от всей души. Не могли близко подойти только те, кто занимался боевым искусством. Не доходя метра три, любой боец упирался в невидимое стальное облако.

Однажды, когда уже прошло пять лет безуспешных попыток семнадцатилетнего Фу Шина подойти поближе к Фэю, тот рассмеялся и сказал, что это происходит уже много лет: любой, кто пытается с ним начать бой, даже мастера, не могут подойти ближе метра, а те, которые начинают бой внезапно, отбрасываются сталью облака далеко в сторону. Фэй рассказал, что когда умирал его дед, то он отдал своему внуку технику звездной пыли. Потом, похвалив внука за усердные занятия над телом и духом, дед попросил, чтобы двенадцать лет, когда краешек солнца только появляется из-за горизонта, тот выполнял движения, до тех пор, пока оно не оторвется от земли. И в конце дня, когда оно едва коснется краешком горизонта, он должен рассыпать звездную пыль, пока не исчезнет над землей последний луч. Старик объяснил молодому Фэю: если хотя бы раз за двенадцатилетний цикл он опоздает, пусть даже не начинает снова. Потом, помолчав и протянув пергамент внуку, дед попросил прощения за то, что у него больше ничего нет. Напомнил внуку, что их род всегда бедно жил, не нажив в этом мире ни гроша.

После рассказа Фу Шин поинтересовался, кто выбил глаз великому Фэю.

Одноглазый дракон долго смеялся, а потом, вдруг замолчав, серьезно сказал, что это были самые страшные враги человека. Они подстерегли его бегущего в горах и сбросили вниз. Это были молодость и глупость. После чего Фэй еще долго хохотал, потом Фу Шин и Учитель тренировались. Огромным усилием воли, потея, как в самый жаркий день, старый дракон, вобрав в себя стальное облако, учил ученика бою. После чего всегда жаловался, что стал стар и слаб и каждый раз ему сложнее убирать облако.

Фу Шин вспомнил еще одну историю. Когда они с Фэем завтракали на зеленой траве, возле небольшого ручья, из-за камней раздался громкий шум, который нарастал все больше и больше. Фу Шин испугался, а старый дракон, усмехнувшись, сказал, что кто-то опять идет за ним. Поляна была окружена плотным кольцом военных с ружьями. Старый дракон успокоил ученика, объяснив, что люди пришли за милостью и сегодня неприятностей не будет.

Плотное кольцо солдат сжалось, потом разомкнулось. Двое солдат несли носилки, на которых лежала молодая женщина, а рядом шел высокий военный с большими звездами.

Стальное Облако расстроился, даже прослезился, после чего вытер нос рукавом и дал подзатыльник Фу Шину. На днях они спорили о том, что люди, живущие в достатке, не имеют высоких и нежных чувств. Фу Шин промолчал, потому что как раз именно это утверждал сам старый дракон. Стальное Облако радовался как ребенок, хлопая в ладоши, и все время заставлял повторять большого начальника печальную историю и то, как он любит свою жену, чем довел его до полного изнеможения, а потом до предельной злобы.

Старый дракон посетовал, что большой начальник не хочет еще раз рассказать о своих добрых чувствах и пообещал вылечить его жену, которая почему-то перестала ходить и уже много месяцев лежит без движения. Начальник рассказал, как Фэя долго искали, сколько истоптали гор и селений, а тут вдруг повезло. Совсем недалеко, примерно в километре, нашли огромного человека, со сломанными рукой и челюстью, помогли ему, оставили еды и лекарств, а он указал, в какую сторону пошел старый дракон. Фэй честно признался, что это дело его рук, тем более, что этот зазнайка, пока Фэй умолял его не приставать, все время заносчиво рассказывал о какой-то секретной школе дракона. Тогда Стальное Облако и не выдержал, стало обидно, потому что драконом был не кто-нибудь, а именно он. Вот и пришлось треснуть наглеца разочек в челюсть. Разве он виноват, что в тот момент владелец секретной школы решил закрыть ее рукой. И Стальное Облако на всякий случай еще раз покаялся, приняв очень виноватую позу, но потом сразу же поинтересовался, не наговорил ли дракон с поломанной челюстью чего-нибудь плохого про него.

Фу Шину начинало становиться смешно, он видел, что еще немного - и генерал сойдет с ума от болтливости Фэя. Но старый дракон сразу все понял и начал со всей искренностью объяснять генералу, как скучно жить в горах одному, особенно если рядом такой тупой ученик, даже поговорить не с кем. Потом он поинтересовался, как здоровье других родственников генерала и много ли их у него.

Тут генерал засуетился, поблагодарил и сказал, что ему пора уходить. Он протянул свой адрес Фэю, написанный на клочке бумаги и поинтересовался, когда знаменитый врачеватель явится. Старый дракон сказал, что с удовольствием пришел бы, но при всем желании не сможет, так как не умеет читать. Тогда генерал протянул бумажку Фу Шину, чем страшно поразил Фэя, он аж захлопал руками по ляжкам. Генерал с удивлением посмотрел на старика. Фэй покачал головой и удивился, как такой большой начальник не понимает, что если старик не знает грамоты, откуда же молодому ее знать.

Генерал предложил идти прямо сейчас. Фэй отказался и начал объяснять причины, по которым не может отправиться к генералу. Через минуту генерал закричал, схватившись за голову, и объявил, что полностью доверяет старому мастеру и готов делать все, что тот скажет. Фэй сразу же сказал, чтобы они как можно быстрее шли обратно, оставив бедную женщину в покое, а через две недели пусть являются за ней. Потом добавил, что если через две минуты вокруг него не будет полной пустоты, он развернется и спустится в деревню, стоящую сразу под той горой, на которой он сидит со своим учеником. Искренне заверил генерала, что хоть и не разбирается в грамоте, но в голове, Фэй постучал по своей седой макушке, у него есть очень точные часы. Схватившись за свою голову, генерал почти бегом, а за ним все его войско, умчался с поляны.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.