WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

С. А. Соболенко.

“Прививка от невежества”.

От автора.

“ Прививка от невежества” - это продолжение “Рецепта от Безумия”. Очень хочется, чтобы эти две книги были прочитаны по порядку, хоть и являются полностью самостоятельными произведениями. Жизнь распорядилась так, что я встретил на своем пути хранителей древних знаний. Остались еще такие, несмотря на безумие и невежество окружающих. Но почти не осталось тех, которым можно доверить силу Воинов Света, чтобы она не стала разрушающей. Великие Учителя не теряют надежду. Эти две книги о Них.

Посвящается всем.

ПРОЛОГ Учиться, учиться и учиться… У кого, чему и зачем?

Волна бежит, кажется, бесконечно, но потом, ударяясь о скалы, превращает их в камни и песок. Ураган не щадит ничего. Вода может стать кристаллами снега, о которые в отчаянии разрываешь кожу лица.

Сила - это и есть слабость, слабость - это и есть сила. Горячие, дымящиеся кишки волка на холодных кристаллах. Заяц убивает волка, падая на спину, разрывая ему брюхо задними лапами. Это слишком затянувшаяся погоня, такая же длинная, как бегущая волна, и бесконечная, как повторение наших жизней.

Ненависть переходит в любовь, любовь переходит в ненависть. Тело переходит в болезнь, болезнь уходит из тела. Обычное бесконечное движение жизни.

Великий хаос Космоса, а значит - гармония. Разве не из этого состоит наша жизнь? Или я обманул кого-нибудь?

Может быть, не женщина иногда берет топор дровосека, может быть, не женщина вынашивает под сердцем то, что обязана выносить, ибо для этого приходит в человеческую жизнь? Может быть, не мужчина становиться слабым, как женщина?

Боль порождает удовольствие, а удовольствие порождает боль. Разве не так происходит в жизни? Разве рабство не порождает героев и рабов?

Только лишь смерть порождает смерть и более ничего.

Как разобраться в этом? Как разобраться в том, в чем мы живем, в том, что окружает нас?

Нас окружает Космос, но это не дальние звезды. Ведь мы живем в нем.

Космос - это наши близкие, дети, жены, мужья, матери, собаки, молчаливо и преданно глядящие нам в глаза.

Космос - это изуродованные тела мающихся и страдающих в больницах.

Забудьте о звездах. Космос - это равнодушные врачи, безжалостно ковыряющиеся в кричащем человеке, ваш личный страх и ваша личная радость.

Давайте разберемся в этом. В звездах пусть разбираются мудрецы. В судьбах - прорицатели. Мы, ходящие по земле, выращивающие цветы и овощи, обижающие и непонимающие своих близких, давайте будем разбираться в окружающем, не мудрствуя лукаво. Ведь сказано Учителями: “Мудрый язык - язык глупцов”.

В прошлой книге я писал о месте силы, о лабиринте, проложенном сыновьями Дракона, и снова хочу к ним возвратиться. Не хватит книг, чтобы описать собственную боль. И я попробую описать боль, окружающую нас. Что мне сказали старые иероглифы и старые Учителя. Создатель, Господь, Творец, да называйте Его, как хотите, лишь бы это был Он, а не тот, кто предал Его вместе с нами.

Создатель мудр, он все отдал нам. Но тело - отдал демонам, а тело - это желания. Если мы не победим свое жаждущее тело, которое меняем так же часто, как и старую рубашку, произойдет то, о чем говорили старые иероглифы и Учителя. А они говорят, что в этот раз, в этот земной круговорот, тело, а значит – демоны, побеждают. Лабиринт Дракона сказал о вселенской боли, о наших телах, забывших о невесомом духе. Это так же страшно, как дети, использующие родителей для собственной выгоды.

Земля - огромный организм, взрастивший на себе свою боль. Водный океан - огромный и бесконечный – умирает. Воздушный океан - огромный и бесконечный - умирает. Изуродовав и измучив окружающее, мы, люди, решили все это спасать. Неужели ни разу никто не подумал, что мать Земля спасается всегда сама, уничтожая тех, кто пытается уничтожить ее.

Лабиринт Дракона рассказал мне, что Землю уничтожить невозможно. В этом круговороте жизни люди забыли, что окружающее делится на женское и мужское, забыли или не захотели вспоминать. Люди спешили жить - и все искусственное получилось женским.

Женское: тяжелое, расширяющееся и обволакивающее. Земля почти перестала дышать. Даже продукты, которые мы едим, обработаны тяжелым, кристаллическим, растущим Инь (чтобы не гнило раньше времени и не портилось).

Все в этом мире делится на женское и мужское - Ян и Инь. Все ушло в тяжесть. Все расширяется, обволакивает: дряблые сумасшедшие люди, растекающиеся мужчины, гниющие растущие раны, набухшие, увеличивающиеся сердца.

Что сжимается и уменьшается в этом мире, кроме чести, совести, всех чувств, любви, понимания, поклонения, уважения, страсти? Но ведь это и есть та незыблемая и совершенно незаметная душа. И вы, наивные люди, думаете, что озоновые дыры - дело ваших рук? Вы решили их латать? Смешно. Просто Космос устал от вашего безумия, и Земля в своих прениях с Небом выпросила себе спасение. Солнце - великий Отец, перед ним расступилось небо, и Отец своей мужской силой решил сжечь лишнюю часть Инь. И сказал мне лабиринт Дракона, что на Землю упадет полынная звезда и все реки станут горькими.

Я постараюсь в этой книге снова рассказать, кому будет не страшен Ян и чье тело, чья клетка сможет пропустить, не обжигаясь, лучи великого отца Солнца.

Сколько же будет стоить бутылка минеральной воды и кто сможет пить морскую воду, которой станет вся вода на земле? Мой сильный и жестокий Учитель сделал так, что я это понял. И мне очень больно, когда я пытаюсь достучаться до ваших, люди, глухих сердец. Прочтите эту, вторую книгу до конца, не убивайте хотя бы своих детей. Может быть, они, благодаря вам, останутся жить и поймут великие изменения. Ведь нам Господь отдал эту землю, которую мы уже почти разорвали в клочья.

ГЛАВА Огромное, серое, мокрое поле. Медленно бегут величественные железные птицы, с трудом, но все же взлетают - в радугу, обдавая окружающих тревожным прощальным звуком.

Аэродром... “Борисполь...” Дождь... Не верится, что впереди Чуйская долина, Великий Тянь-Шань и Тибет. Чуйская долина, ты одно из самых удивительных мест в мире. Ты сохранила Тибет для сходящего с ума мира, ты приняла в себя знания тысячелетий, в тебе спрятана, может быть, последняя сила земли. Не верится, что еще совсем немного - и я ступлю на твою священную землю.

Самолеты... Я их всегда не понимал и боялся, как боюсь любых в этом мире машин. И вот приходится лететь - впервые в жизни - над великими горами.

Тяжелое испытание, лишь бы долететь. А разве я имею право не долететь? Разве не мне Великий Дракон дал поручение? Ничего себе порученьице!!! Вот и лечу к первому Патриарху северно-тибетской школы, лечу передать привет. Да, повезло - привет от Учителя Учителю. Ну что ж, попробую, передам как смогу, а хотелось бы передать правильно.

Действительно, иногда думаешь в отчаянии: “Ну, почему же ты, Сережа, не стоишь у токарного станка, не рубишь лес, не копаешь глубокие ямы? Да, не повезло! А как было бы легко и просто!” Такие мысли посещают в моменты отчаяния. Когда такое приходит, то подхожу к зеркалу, пожимаю плечами и улыбаюсь сам себе, на время успокаиваюсь, иногда бываю счастлив.

Дальний Восток. День отвратительный. Холодно. Казалось, вода из реки застыла в воздухе и пьешь ее вместе с дыханием. Влага проходила через одежду, пробиралась сквозь тело. Пограничники чувствовали ее даже костями. Вдруг все одновременно увидели и оцепенели. Солдатам и офицеру показалось, что видят чудо. В длинной крестьянской одежде к ним через реку, по колено в воде, шел седой старик. У старика на руках, обняв его жилистую шею, спала глубоким сном маленькая девочка.

- Возьми, - сказал старик офицеру и протянул ребенка. - Возьми, не бойся.

Она будет еще долго спать.

- Не разговаривай, - снова сказал старик. - Если будешь говорить, мы не успеем помочь детям.

В серых длинных бараках, схватившись за животы и мыча сквозь зубы, маялись солдаты. Дизентерия косила безжалостно. Даже офицер от всего этого плакал по ночам. Наверное, потому что офицер, зараза пока еще щадила его.

Девочка тихо спала, а старик, сняв с пояса мешочек, похожий на кисет, уже что-то заваривал в огромных солдатских котлах. Кого поили насильно, а кто пил сам. В этой приграничной части дизентерию и все болезни забыли надолго. На столько, сколько там пробыл черный Дракон со своей дочерью. Хотя кто она, не знали. Может быть, просто чужая девочка.

Зараза - Мао Дзе Дун. Самая большая боль Востока. По крайней мере, та, которую мы помним. Было их было, пытались авторы выразить боль и мудрость Китая от Троецарствия и до наших дней, но эта - одна из самых больших.

Сумасшедшие хуэнвейбины - просто дети, но Мао им разрешил. А сколько их, таких вождей, и какие будут еще? Озверевшие дети рушили святыни, прикладами деревянных ружей разбивали головы школьных учителей и Шаолиньских. В Тибете и Тянь-Шане, наверное, хватает тайных монастырей. Они смогли бы укрыть маленькую девочку и черного Дракона (одно из монашеских имен Фу Шина), но он ушел с беженцами. Люди бежали из своего дома, Дракон бежал с ними. Его не хватали за руки, его униженно просили, а он взял свою дочку, а может, чужую девочку, и унес в непонятную страну, которая была за невидимым “железным занавесом”. Брели огромные толпы китайцев по колено в воде, по пояс.

Их гнали обратно, в них стреляли русские пограничники, но они шли и шли бесконечными толпами.

Черный Дракон поразил всех. Дракон всегда поражает, поражает в самое сердце. Черного Дракона прятали как могли, чтобы не увидел полковник, но генерал уже целый месяц советовался с ним. Девочка проспала пять дней, проснулась испуганная и успокоилась только тогда, когда увидела высокого худого старика с белыми длинными волосами.

Вот так случилась еще одна большая беда у великого древнего народа.

Были “мудрецы”, которые уходили в скалы, выбирая себе пещеры. Уходя от людей, уходишь от себя. Черный Дракон решил прийти к себе. Для этого нужно было взять на руки девочку и идти навстречу судьбе. А девочка выросла и стала похожей на самую красивую наложницу императора.

… Находка. Город ветров, холода и бандитизма. 1950 год. Портовый бардак. Грязные притоны, которые были всегда. Ножи и пьяная драка. Дерутся за девочку, но она уже не маленькая, она - красавица. Все тот же седой, черный Дракон. Он бредет по кривым темным улицам. Драка прекратилась. Черный Дракон устало оглядел окружающих и усмехнулся, он снова успел спасти свою девочку.

- Красота - дар демонов.

- Отец, - красавица китаянка шагнула ему навстречу.

- Красота - это дар демонов, - по-русски повторил черный Дракон. - Красота – меч, разрубающий жизнь пополам.

С этого портового кабака началась история Кунг-Фу. Мао Цзе Дун украл у своей страны все, что мог. А может, так и надо было, кто знает, кроме Создателя?

Но с черного Дракона началась наша тайная сила. Мастер, Учитель Востока, отдал себя, как должен отдавать.

И я сейчас в этом паршивом, дребезжащем самолете лечу для того, чтобы передать привет от своего Учителя. Мой старый учитель родовой корейской Школы передал привет первому Патриарху северно-тибетской школы.

Я лечу на самолете, у которого дребезжат крылья. Внизу Урал, Уральские горы. Страшно, но не очень. Я знаю, что впереди Тянь-Шань. Старые и высокие горы. Больше не знаю ничего.

Давайте вернемся к черному Дракону и его маленькой девочке. Девочка проснулась, и, куда бы ни ходил черный Дракон, она всегда держалась за его руку.

Пограничникам казалось, нет такой силы, которая могла бы их разорвать. Но тайны Тибета бесконечны. Уже знали все, что старый генерал приезжает к седому Дракону. Дракон и советский генерал - немыслимые чудеса, а говорят, что их не бывает.

Опять влага и опять бредущий по воде человек. За черным Драконом ходили все солдаты, он всегда им что-то рассказывал. Черный Дракон почти не спал и всегда водил за руку маленькую девочку. И вдруг снова - идущий по воде. Девочка забрала руку и отошла в сторону.

Из реки вышел Бай Лунг - Белый Дракон. Глаза Черного и Белого встретились.

Девочка сидела на песке. Хей Лунг сел напротив Бай Лунга, их глаза встретились. Девочка впервые сидела так далеко от своего спасителя. Безумие в очередной раз переполнило нашу землю. Встретились два Патриарха разных Школ. Встретились бы они когда-нибудь в этой жизни? Не знает никто. Но трагедия Срединного государства столкнула их глаза в глаза. Белый дракон и Черный долго сидели, и никто, кроме Создателя, не мог проникнуть в их мысли.

Две разных силы, встретившись, поняли друг друга.

Вот и пришло то время, когда дунганин сел напротив уйгура для осознания обрушившейся на знание земли трагедии. Они поняли без слов, что накопившиеся знания готовы разлиться по многострадальной Земле. Пришло время. Даже враждующие племена, самые воинственные в Китае, поняли, что знание, зародившееся в какой-то точке на круглой планете, не может бесконечно стоять на месте.

Начиналась самая великая война - война за планету. Армагеддон, неудержимо переходящий в апокалипсис. Ведь война между светом и тьмой всегда приводит к чему-то. Пришло время - и Китай выплеснул в мир то, что копил тысячелетиями. Может быть, великая страна слишком берегла свои секреты - ведь секреты есть только у мертвых и у того, у кого нет ничего. Так говорят мудрецы. А может, раньше было еще не время, как знать...

Я верю, что так и должно быть. Мир рождает крайности, а значит - борьбу.

Что было бы в этом мире без борьбы? Но борьба бывает разная.

Сейчас, как мне кажется, мы живем в самой безумной борьбе. Боремся не за что-то, а за выживание на нашей зелено-голубой планете, уже покрытой огромными черными пятнами, безжалостно разъедающими ее вместе с человеческими мозгами. Что же наделали мы, умные люди, не уберегли чудесный подарок Создателя! Но ведь Он почему-то поверил нам.

Два Патриарха одновременно встали и, поклонившись друг другу, разошлись, может быть, навсегда.

Девочка снова подбежала к дракону и крепко схватила его за руку. Только старый генерал, наверное, что-то понял. Меньше всего ему хотелось потерять седого дракона. Но как удержать землю, воду, воздух и солнце? Даже все генералы в мире не смогли б удержать летящего дракона.

Черного Дракона просили всей частью. Он не оставил учеников, - не было времени. И приграничная часть Дальнего Востока осиротела на тайного Тибетского мастера. Он взял девочку за руку и вместе с ней поклонился солдатам и старому генералу. Черный Дракон растворился за “железном занавесом”. Вот так и началось рождение боевого искусства в нашей стране.

… Я лечу в дребезжащем самолете и вспоминаю то, о чем мне рассказал Григорий Андреевич. А сейчас о нем.

Черный Дракон Фу Шин растворился на Дальнем Востоке. Появились друзья, ученики. Фу Шин не просто отдавал свои знания. Нет Китая, нет “железного занавеса”, ничего нет. Есть просто люди, а демоны их взяли и покрасили, растянули или округлили глаза. Фу Шин, я ведь долетел до него, сказал удивительную вещь. Первый Патриарх северо-тибетской школы сказал просто: “Есть вселенские знания, и нужно прекращать делить людей на цвет и на традиции. Может быть, тогда наша земля не сойдет с ума.” Вселенское свободное время - вселенское Кунг-Фу, так говорилось в “Розе Мира”, написанной русским Мастером, и так говорил китайский Патриарх. Рядом со мной, откинувшись в кресле, дремлет, пролетая над Уральскими горами, Григорий Андреевич.

Крупный, красивый мужчина, с коротко подстриженными, немного вьющимися волосами. Мы бросили с ним все: учеников, больных, свои спортзалы - и, взяв семнадцать человек, я - своих, он - своих, летим в легендарную колыбель мудрости - Чуйскую долину. Через проход, в кресле, тихонько дремлет моя жена Татьяна. Последние ее слова ударили меня в самое сердце: “Никогда и никуда я больше не отпущу тебя. Пойми, - она схватила меня за руки, - я устала бесконечно ждать - то с зоны, то с Дальнего Востока. Я устала считать твои новые шрамы и теперь еду с тобой, куда бы не забросила тебя жизнь".

До священной долины мы прожили вместе целых восемнадцать лет, а ей всего лишь тридцать три, чудесный возраст. Восемнадцать лет мы лечили больных, и как только я приезжал от своего Учителя, сразу делился с ней знаниями. Лишь через время, когда уже было поздно, понял, что женщина должна только любить. Я сам дал ей в руки топор дровосека. Но был бы я без нее, сохранились бы знания, что было бы?

В тридцать три года - ни ребенка, ни спокойной жизни из-за больных и учеников. Только лишь знание медицины и совершенно седые волосы. Не это ли - топор дровосека в руках у любимой и хрупкой женщины? Ах, если бы я знал раньше. Но тогда был молод и самонадеян. Нужен был друг и помощник, вот и получил, но вместе с тем еще получил нескончаемую боль и в этой и в будущих жизнях. Ошибки прошлого - ранят в самое сердце. Я просил ее: “ Погоди, ведь Чуйская долина не курорт.” - Дождешься от тебя курорта, - усмехнулась она и положила свою седую голову мне на грудь.

Разве возможно спорить с ней, спорить с ее силой. Я опоздал, пропустил то время, когда жена перестала быть женой, а стала Школьным мастером. Сколько же Чуйская долина принесет ей новой боли!

Но сейчас хочу продолжить о Григории Андреиче, о самом близком ученике великого Фу Шина, Патриарха северо-тибетской школы, Черного Дракона, ушедшего с Дальнего Востока, держа за руку маленькую девочку. Во всем мире такие люди, как Григорий Андреевич, считаются достоянием страны и получают хотя бы какие-то деньги, чтобы принимать гостей и огромное количество учеников. Трое детей и работа учителем физкультуры - все это доводило меня до истерики. Хотелось кусать себя не только за локти, а за самое сердце. Но Григорий Андреевич, человек имеющий стальные руки, овладевший внутренним и внешним состоянием, с улыбкой несильно трепал меня по плечу (оно болело потом дня два). “Прорвемся, Серега”, - вздыхал он.

И прорывался сквозь непонимание властей, неприкрытую ненависть ментов, а потом шел в свой техникум преподавать физкультуру. Дети любили его.

Скольких он остановил, скольким не дал погибнуть от безумных мыслей, от неизбежных болезней и от прямой дороги в тюрьму! Многие питомцы его предавали - ведь они были воспитаны нашей безумной страной, которая учила лишь воровать и как-то выживать. О благодарности ученики даже и не слышали.

А как можно было думать о благодарности, если неблагодарность они впитали с молоком матери?

В свои пятнадцать лет Григорий Андреевич хулиганил, как и все трудные подростки. Но случилось то, что должно было случиться: он встретился с офицером из Окинавы. Тут-то и началось удивительное общение подростка хулигана и мастера старого окинавского каратэ.

Андреевич рассказывал, как холодной зимой в свирепой неравной драке, когда стало ясно, что вряд ли спасешься, его кто-то схватил за шиворот и легко выдернул из-под навалившихся тел. А когда открыл заплывшие, кровавые глаза, то увидел небольшого, худенького, немолодого человека и никого больше. “Узбек”, - подумал Андреич. И думал так целый год, встречаясь с ним по несколько раз в неделю.

Городок был небольшой, и Андреич всегда спешил в назначенное место - и зимой, и летом. За что-то полюбил его японец. Встречи были под открытым небом, в разных местах, в основном на берегу реки. Японец-узбек, наверное, очень сильно рисковал, особенно по тем временам, ведь это было время крепкого "железного занавеса”. Они любили друг друга. Японец отдавал свои сокровенные знания, а мальчик Гриша брал их, и не как-нибудь, а душой. Наверное, потому офицер и отдавал.

О каратэ в те времена не слышал никто. И об острове Окинава, наверное, мало кто знал. А когда закончился для шестнадцатилетнего Гриши год счастья души и тела (ведь душа с телом живут вместе), он узнал, что трепетно ждал не узбека, а настоящего самурая.

Андреич рассказывал: снится ему почти каждую ночь то страшное расставание. Когда он, шестнадцатилетний, нагнул голову и, рыдая, уткнулся лицом в грудь маленькому японцу. А тот, усмехаясь, тихо рассказывал о древнем острове, о гордых самураях и о том, что многое не успел передать дерзкому украинскому пареньку. После этого прощания они больше не виделись никогда.

Но даже через тридцать лет Андреич верит, что увидятся.

… В маленькой японской деревушке жила семья. Детей было несколько, но один из них отличался прекрасным даром: мальчик все время резал нэцкэ.

Крошечные фигурки, которые в Японии ценились всегда. Их перебрасывали через пояс кимоно как противовес кошелька или просто для красоты. Миниатюрная скульптура и Япония всегда были одним целым. Отец не мог спокойно смотреть на вырезанные сыном фигурки. И однажды, хоть это и было нелегко, он решил отдать своего мальчугана легендарному резчику, который жил очень далеко.

- Ты ведь хочешь резать фигурки? - пытливо спросил отец у сына.

- Я хочу их резать всю жизнь, - с радостью ответил ребенок.

Отец по рассказам знал, что великий резчик славится прескверным характером и буквально мучает своих учеников, заставляя много работать по хозяйству, при этом колотя их бамбуковой палкой и часто делая это без особых причин. И все же отец решился. В одну руку он взял холщовый мешочек с рисовыми лепешками, бросив на них лучшую работу сына, другой рукой обнял свое единственное чадо, и они двинулись в дальний путь.

День был ясный и голубой. Ночь они провели в маленькой уютной пещере, сварили чай и закусили его лепешками. Оба очень волновались, а под вечер следующего дня увидели вдали большой, но простой дом мастера. Он утопал в скалах и зелени. Небольшое озерцо, стоявшее рядом, отражало в себе голубое небо.

- Здравствуйте, мастер, - отец с сыном поклонились.

Резчик сидел на гладком камне и, не глядя на них, что-то сердито строгал.

- Ну, чего пришли? - скрипучим, недовольным голосом спросил он.

Отец засмущался такому приему и, пожав плечами, ответил:

- Да вот, сына своего хочу отдать вам в ученики.

- Ну, и зачем он мне? - снова сварливо проскрипел мастер.

- Вырезает он хорошо, - совсем смутился отец.

- А ну-ка покажи.

Отец порылся в мешке и достал, как ему казалось, самую лучшую работу сына. Это был маленький, вырезанный из корня вишни парящий орел. Отец гордился каждым тщательно вырезанным пером и устремленным вперед взглядом.

Мастер одним движением вырвал у него из рук фигурку.

- Долго ковырялся, - усмехнулся он. И вдруг, размахнувшись, зашвырнул ее далеко в камни, а потом внимательно, с усмешкой, посмотрел отцу в глаза:

- Ты хочешь, чтобы он учился? - спросил резчик.

Отец, ничего не ответив, с возмущением подошел к толстому сопливому мальчишке, который что-то усердно ковырял ножом. Он вырвал из его рук фигурку и всмотрелся. На ладони лежал маленький барсучонок - тануки. То самое незлобное, но вредное существо, которое, по японской легенде, любит ночью прятаться в кустах или за камнями на обочине дороги, раздувая свой и без того толстый живот. Барсук барабанит по нему лапами, пугая и сбивая с дороги одиноких путников. Он был какой-то кривенький, кособокий, одна лапа длиннее другой, но выбросить фигурку в пыль у отца почему-то не хватило сил. Старый мастер встал и подошел к нему.

- Покажи,- сказал он, забирая тануки. - Опять спешишь, - сердито крикнул мастер и вдруг ударил сопливого мальчишку, неизвестно откуда появившейся бамбуковой палкой по спине. У того слезы и сопли потекли еще больше.

- Сказал, не спеши, - и мастер нэцкэ швырнул к ногам мальчишки его работу, которую он тут же схватил и спрятал в своей порванной одежде.

- Покажи, – попросил у толстого мальчишки еще не состоявшийся ученик.

Но тот, шмыгая носом, куда-то убежал. И только тут отец увидел, что уже глубокий вечер и надвигается гроза.

- Завтра поговорим,- услышал отец голос мастера.- Твой будет спать со всеми дармоедами, а ты - в мастерской. Сейчас будет большая гроза, а я и так устал, да и старый уже, - тяжело вздохнул резчик.

Возражать смысла не было, тем более, что приближалась грозовая ночь.

Стало обидно, что мастер не предложил даже чая. И вдруг он с удивлением увидел, что его сын радостно щебечет в толпе учеников.

- Грязные оборванцы, - сказал про себя отец.

- А ну, быстро сдать работы, - мастер хлопнул в ладоши.

Один из мальчишек начал собирать фигурки в тряпку. “Наверное, их старший”, - подумал отец. Мастер забрал работы учеников и занес их в небольшой сарайчик.

- Иди, - сказал он отцу. - Там есть циновка.

Через какое-то время начал хлестать дождь и от сверкающих молний надолго становилось светло. Отцу не спалось. “Экий старый лис,- думал он о мастере.- Смотри, чародей, легенды о нем ходят, а старик просто мучает мальцов.

Нет, все-таки что-то было в этом барсучонке.” Он размотал тряпку, в которой лежали работы учеников. В ней были наполовину сделанные фигурки. Только барсучонок был уже полностью вырезан, кривобокий, с лапами разной длины. Он взял его в руки и поднес к глазам, чтобы лучше рассмотреть. Внезапно мужчине стало жутко, он вздохнул и решил, что показалось. Но тануки снова задвигал носом, замигал крошечными глазками и изо всех сил, пыхтя, начал упираться лапками в держащие его пальцы.

- Противный мальчишка, - жалобно пропищал тануки.- Он так спешил, что сделал меня совсем некрасивым. Вот пойду и начну в эту грозу барабанить у дороги и напугаю даже монаха, если он будет идти.

И тут отец вдруг заметил, что многие фигурки были доделаны. Ему так показалось из-за барсучонка. Но ведь незря? Ведь в эту волшебную грозу ожил только он один.

А я-то думал, что такое бывает только в сказках. Так вот какой он, великий учитель резки! Может быть, и фигурки моего сына оживут, чтобы убедить еще одного неверующего, непонимающего и слишком щадящего свое чадо? Я заберу своего сына только тогда, когда пожелает Учитель. Даже если ему будет очень трудно и он будет проситься домой.

Дверь со скрипом отворилась и в сарайчик с горячим чаем вошел старый резчик.

- Эх, вы, родители,- нараспев, качая головой, протянул мастер. - Все вам чудеса подавай, забыли, как были детьми и сами делали их. Пей, - он протянул чашку. - И пошли спать в дом.

… Эту легенду, не объясняя смысла, подарил Андреевичу, уезжая на Окинаву, потомок самурайского рода и его первый Учитель Ямазаки. Легенд было рассказано много, но эту Андреевич любил особенно. Ямазаки зажег в груди у Григория Андреевича негасимую любовь к Востоку. И, как вспоминает Андреевич, он совсем не пытался возвысить Страну Восходящего Солнца. Японец отдал самое светлое из существующего на Востоке.

Уже тогда у Андреевича зародилось стремление к всемирному Кунг-Фу, к тому кунг-фу, о котором мечтал Фу Шин. Андреевич свято хранил и развивал духовную и телесную силу, которая непонятным чудом, тонким ручейком потекла к нему в сердце с острова Окинава. Каких только загадок не было в нашей многострадальной стране! И только через несколько лет он встретился с Фу Шином, который был удивлен прекрасными знаниями совсем не восточного парня.

В то далекое время в нашей стране прочно пустили корни, в связи с культурной революцией, школы китайского боевого искусства. Тигры сходились с журавлями в смертельных боях, пытаясь их схватить когтистыми лапами, журавли уходили в сторону, взмахивая и разрезая воздух крыльями. Змеи обвивались вокруг драконов, а те пытались разорвать их. У нас, за “железным занавесом”, это ушло в еще большую тайну и в еще большую жестокость. Власти преследовали боевые школы, а они возрождались, меняя свои традиции, потому что прижились в другой стране. А новая земля дает новые традиции, близкие к окружающему. И только лишь знание остается знанием.

Советский Союз начал приобретать в лице некоторых своих граждан великих мастеров кунг-фу. Даже Китай уже не мог похвастаться таким уровнем в своей стране. И Китай вздрогнул, поняв в одно прекрасное время, что потерял, но было слишком поздно.

Забегая вперед, могу сказать одно: когда наша демократия дала возможность измученным прятанием по подвалам ребятам выехать в Китай, то в Срединном государстве попросту ахнули, признавшись честно, что таких боев у них не видели давным - давно. Может быть, и остались тайные мастера, но где они - не знает никто. А нынешняя молодежь в Китае - это хранители традиций и стилей. И могут они красиво станцевать тигром или змеей, но таких жестких боев, которые показали им наши ребята, не видели никогда. Даже сам знаменитый Чак Норрис, который привез команду за бывший “железный занавес”, пожав плечами, сказал, что не хочет везти домой трупы, и прекратил на этом дружеские поединки.

Вот в такой стране мы живем. И как говорил мой старый корейский Учитель из тайной общины, затерявшейся в глубине дальневосточной тайги, защищенной сосновыми волнами: "Только рабство может породить рабов и героев". А разве не в рабстве жили мы?

У Андреевича было много Учителей, давших ему мировое Кунг-Фу. Фу Шин на его пути оказался последним. Потом, через время, когда полностью погасла вьетнамская война, мастера вьетнамских школ заволновались. И с полубесплатными голодными вьетнамскими рабочими начали потихонечку прибывать за “железный занавес” лучшие бойцы воинственного Вьетнама. Они волновались, что китайская философия и китайские школы будут иметь слишком большое влияние на нашу огромную страну. Но это оказалось не так. В большой стране с большими страданиями могут прижиться только истинные знания, порождающие собственные традиции.

… К сегуну, начальнику охраны императора Японии, долгое время мечтал попасть молодой парень. Потому что сегун прославился своей непобедимой школой меча. Для тех, кто не знает, хочу объяснить, что этот начальник был не из тех начальников и генералов, которых мы хорошо знаем. Мало найдется современного воинского начальства, которое хоть пару раз смогло бы отжаться от пола. Они сейчас в основном пугают солдат хриплыми пропитыми голосами и огромными животами.

В Стране Восходящего Солнца сегун всегда был самым сильным воином, сильным до такой степени, что во время тренировок гонял своих подопечных боевым мечом, нанося удары плашмя. Все сегуны, существовавшие за историю императорской Японии, были великими мастерами боевого искусства.

Молодому человеку повезло, и он наконец-то добрался до лучшего мастера Японии, который любил прогуливаться один в саду. Упав перед ним на колени, юноша начал умолять взять его в ученики. Сегун, отойдя на шаг, согласно кивнул и сказал, что с удовольствием обучит его своей технике меча, но ему интересно, какой техникой владеет молодой мастер. Юноша в страхе отпрянул и снова упал на колени.

- Я никогда не брал в руки меч, - ответил он.

- Зачем вы скрываете свой стиль? - удивился сегун.

- Клянусь вам, - взмолился юноша, - что никогда не держал меча в руках.

- Я верю вам, - ответил мастер. - Обещаю научить вас, но я не привык ошибаться, поэтому вставайте и расскажите подробно о своей жизни.

Они сели рядом и юноша с почтением начал рассказывать:

- Помню, когда я был совсем маленьким, все время плакал и хотел только одного - есть. Чтоб я не плакал, мать меня водила за руку и рассказывала, что живем мы в прекрасной стране, красивой и радостной. Но в мире никогда не бывают только счастливые, сытые и богатые люди.

- В этой жизни, - говорила мать, - нам выпало голодать и быть бедными, в следующей - мы будем сыты, богаты и счастливы. Поэтому не бойся умереть, потому что смерть - это начало следующей, счастливой жизни. И тогда, Учитель, - юноша с почтением поклонился, - я понял свою мать и перестал бояться смерти. Я больше не плакал, когда ложился спать голодным, и искренне радовался, когда удавалось поесть. Недавно я похоронил свою мать с сыновьим почтением, она ушла в другую, более счастливую жизнь. Я не плакал, я был рад за нее, а после решил заняться мужским делом.

Сегун встал и с улыбкой поклонился юноше.

- Я не ошибся, - произнес он. - Вы действительно уже давно мастер боя, только не знаете об этом. Ведь я обучаю учеников боевой технике и владению всепобеждающего меча именно для того, чтобы они потеряли страх перед смертью. Потому, что состояния смерти действительно не существует, есть только переход из одной жизни в другую. И если эта жизнь прожита достойно, то следующая будет еще достойней. Ваша матушка сделала из вас настоящего мужчину. Я могу лишь немного довершить сделанное ею.

… Босяцкое детство Григория Андреевича эту легенду впитало в себя полностью. Что можно сказать о японцах и о Японии вообще? Об этом нужно писать отдельную книгу. Поэтому я хочу напомнить, что многие американские юристы после войны с Японией отказались судить японцев как военных преступников, хотя они совершали, в нашем понимании, немыслимые преступления, уничтожая военнопленных в концлагерях, экспериментируя над ними. Юристы ужаснулись, абсолютно не разобравшись в отношении японцев к жизни и смерти. И многим было невыносимо смотреть на гордых и улыбающихся перед казнью военных преступников.

Одна из самых загадочных стран нашего мира - Страна Восходящего Солнца, понявшая жизнь и смерть совершенно по-своему. Может быть, такое состояние духа и нужно было в тот момент шестнадцатилетнему Грише. Может, и выжил благодаря вошедшей в него необъяснимой силе Окинавского офицера.

Вот так и родился в нашей стране один из выдающихся воинов, ученик Фу Шина. Об Андреевиче можно писать бесконечно, я часто буду возвращаться к своему другу и Учителю. К человеку, который повез меня для передачи обычного поклона от великого корейского мастера Няма к Патриарху Фу Шину. К мастеру, благодаря которому я продолжаю свой путь.

ГЛАВА Теперь мне необходимо писать о себе. Конечно же, это самое трудное. Если писатель говорит, что нет вдохновения, не верьте. Это он пугается ошибок прошлого - ведь настоящее родилось в этих ошибках. Наверное, бывают моменты, когда не хватает сил. Вспышками ярких молний память выбивает из рук перья. Я не считаю себя писателем, но уверен, что каждый, кто пишет, не столько хочет открыть кому-то глаза, сколько берет на себя смелость исповедоваться перед многими. Ошибки прошлого ранят в самое сердце.

Нужна ли кому-нибудь эта исповедь? Чувствую, что поступаю глупо: это - очень слабая попытка смягчить ошибки прошлого. Но все же верю, что, глупо спасая себя, помогаю другим. Разве узнал бы кто-нибудь о тайной корейской общине, о первом Патриархе, о Чуйской долине?

Очень тяжело писать о себе, поэтому часто не выдерживаю и говорю "он".

Понимаю, что глупо, но он преклоняется перед теми людьми, о которых пишет.

Он кланяется им низко в ноги. Своим учителям, ученикам, друзьям и самым тяжелым ошибкам прошлого. Своим подстреленным в лет и кровь нежным, белым птицам-женщинам.

Я родился почти сорок лет назад, в бандитском районе, на окраине города, где еще давно, до революции, появилась невидимая граница, перерезав его пополам. Эти две половины упорно ненавидели друг друга, изо всех сил сражаясь.

Ох, и неспокойное было место! В ход шли дробовики и ножи, самопалы и дубины. Участковые менялись часто, они редко уходили на пенсию - в основном на инвалидность или в гроб. Поэтому я до четырнадцати лет не выходил со двора, в котором царила уникальная атмосфера. Интеллигентные родители. Мама, безумно любившая папу. Папа, не меньше любивший себя. Он был спортсменом, и спорт, как это часто бывает, зародил в нем любовь к соревнованиям, к редким, но очень мощным спортивным запоям и женщинам. Мама боготворила папу, а он становился все равнодушнее и равнодушнее к своей семье.

Бабушка, точно так же истерически боявшаяся и любящая дедушку - здоровенного двухметрового бегемота, который не боялся ничего. Дедуля работал каким-то начальником на заводе, дома каждый день пил горькую с друзьями, изгаляясь над всеми, страшно веселясь от того факта, что все родственники гораздо ниже его плеча. Напившись, он устраивал для себя концерты. Ведь двор, усаженный хризантемами и окруженный мощным забором, так же, как и огромный дом, были его собственностью. Поэтому он занимался экзотическим построением, расставляя всех по росту: папа, мама, бабушка, а уж потом несчастный я.

- Ну что, пигмеи?! - рявкал дедушка. - И в кого вы такие? А ты, - обращался он ко мне, как всегда выдавая мощный шалобон, от которого целый день гудела голова. - Был бы девкой, может, и любил бы. А так еще один урод.

И, махнув рукой, он, пьяно качаясь, уходил в дом в обнимку со своей рыжей любовницей и гогочущими друзьями.

Да, приходится вспоминать самое тяжелое - изуродованное детство.

Обычно мы еще долго стояли возле ненавистной клумбы с белыми хризантемами, боясь разойтись, - вдруг выйдет дедушка пострелять по воронам или воробьям из своей любимой двустволки.

Малый рост, слабость и дряблость сделали из меня перепуганное животное, единственное спасение находящее в книжках.

Благородные книжные герои тоже сделали свое дело.

Мать рыдала в подушку, дожидаясь отца из затянувшихся спортивных командировок. Бабушка вечно готовила деликатесы, в страхе дожидаясь дедушку.

А я ходил между сливовых и вишневых деревьев, вокруг любимой дедушкиной клумбы, представляя себя Маугли, а обшарпанную дворнягу-суку, которую все называли почему-то Тузиком, представлял великим волчьим вожаком. Вряд ли это принесло мне что-то хорошее.

Потом, познакомившись со знаменитым героем Даниэля Дэфо, я начал играть в него. Это было проще, потому что двор всегда был пустынный, и только сука Тузик меняла свое имя, становясь другом Пятницей. Один лишь дедушка почти не менял свой образ, становясь то Шер Ханом, то злобным людоедом. Я всегда побеждал его, мысленно, конечно.

Вот так старая, добрая литература иногда вывихивает мозги, если читается в безумных дворах. И кем только Тузик не была в своей жизни! Она, бедняга, была даже Джульбарсом. Я очень рано научился читать, это единственное, что успела сделать мать.

Призрачный папа рано начал стираться в памяти. Он был удивительным человеком. Разве мог я знать тогда, что существуют люди с редкими астрологическими знаками. Оказывается, есть мужчины, которые созданы природой только для того, чтобы жить идеей. У мужчин всегда должна быть на первом месте идея. Благодаря этому держится любовь и семья. Но есть такие, так называемые эзотерические знаки, которые развиваются только сами, и ничего более для них не существует. Откуда было знать это моей маме? Безумно влюбившейся в красавца спортсмена. Да и он соблазнился красивой, в свое время тоненькой девушкой. Как жаль, что не было рядом людей (откуда они могли в то время взяться), которые смогли бы объяснить элементарную астрологию.

Если понятно, от чего больно, то больно гораздо меньше, поверьте моему опыту. Ведь она именно для этого и существует, хотя иногда может помочь и больше, но об этом позже. Водолей-змея - запомните на всякий случай этот знак.

Самый скрытный, мистический и ушедший в себя. Из-за этого мать по ночам терзала подушку, обливая ее слезами, и бесконечно ждала своего призрачного и непонятного спортсмена, а он не спеша рос, поднимаясь по ступенькам спорта все выше и выше.

Рос и я, маленькая, бледная, дрожащая от вечного страха, дряблая зверюшка. Потом пришло время школы, жесткой и безжалостной, страх перед которой выбил полностью желание и возможность учиться. Некому было готовить маленького звереныша к трудностям и жестокостям школы - все занимались своими делами. Страдали от любви, от алкоголя, от собственной дурости. Не сложилась моя семья. И если другие дети в школе хоть как-то учились, то я не учился вообще.

Были дети, которые яростно боролись, дрались и царапались, как настоящие звереныши, я не научился даже этому. Потому водила меня мама много лет за руку в школу, которая была совсем рядом. Водила на растерзание более жестоких маленьких людей. Потом к перепуганному зверьку начала не спеша, но уверенно подкрадываться болезнь. Астма - это когда трудно и страшно дышать. И бродил я целыми днями между клумб и деревьев задыхающимся раненым разведчиком, о котором начитался до боли в глазах.

Очень хочется некоторые воспоминания обойти стороной. Но придется все же кое-чего коснуться, хотя бы вскользь, иначе будет просто непонятно, почему маленькому, перепуганному созданию так повезло в этой жизни. Слишком жалкое либо погибает, либо спасается каким-нибудь невероятным чудом. Но до спасения было далеко, и поэтому куда деться от дворов, которые окружали мой печальный двор.

Так получилось, что вокруг жили сплошные дедушкины родственники:

сестры, братья, племянники. Как можно выбросить из памяти дедушку Ваню, какого-то родственника моего родного дедушки? Или дедушку Васю, еще одного родственника? Иногда кажется, что мне особенно повезло. Разве нет?

Закрадываются мысли, что остался бы без Учителя, если б не эти таинственные дворы. Я жил в них до четырнадцати лет, а потом все резко изменилось. Может, поэтому такая странная и рваная память.

Единственная, кто по-настоящему запомнилась, - самая добрая бабушка.

Бабушку Катю не любили все, даже мой дедушка. Но и боялись все. Она никогда не работала на заводе или в конторе, а занималась цветами. Ее называли за глаза спекулянткой. Но я запомнил, как под утро, перечитывая в который раз очередную книгу, увидел работу бабушки. Она была одной из самых лучших цветочниц города. В выходные дни выезжала в центр и ее цветы раскупали мгновенно. Так вот ранним утром, когда небо только серело, я увидел поистине удивительное зрелище. Совсем недавно бабушка Катя вынесла уже проросшие тюльпаны и высадила их в ряды. Как вдруг совершенно неожиданно пошел дождь со снегом. В большом брезентовом балахоне, пока полностью не рассвело, бабушка жгла вокруг тюльпанов костры. Тогда мне это казалось каким-то мистическим актом. А может, так и было? Даже сейчас помню название огромной, выше меня ростом, розовой, слегка подернутой белой паутиной георгины.

- Мадам Самье, - ласково говорила бабушка Катя и гладила потрескавшейся, с въевшейся землей ладонью толстый зеленый ствол цветка.

“Ничего себе спекулянтка”, - думал я. Почему же мой дедушка вместо того, чтобы пить водку, не становится таким богатым спекулянтом? Школа отупила и выбила из колеи окончательно, и поэтому моя издерганная мама начала подумывать об интернате для умственно отсталых. Как же нужно было запугать больное, вечно дрожащее маленькое существо!

Это была новая, только открывшаяся школа, и в нее сразу из других переполненных школ начали отдавать далеко не лучших, с позволения сказать, учеников. Особенно, если учесть сверхбандитский райончик, способный изуродовать еще и не такого интеллигентского выродка.

Наверное, многие помнят, какими были общеобразовательные школы – ни русской литературы, ни украинской, да и вообще ничего. Поэтому и не шла мне в мозги таблица умножения. Никто не объяснил, что и на кого я в этой жизни буду умножать. Зато в интернаты для У.О. отправляли многих, так же, как и в колонии для несовершеннолетних. Только сейчас я понимаю, почему так происходило.

Каждый боялся по-своему. Одни боявшиеся замыкались в себе и, сжавшись внутри, становились почти идиотами. Другие боявшиеся выращивали в себе ненависть и, конечно же, от страха превращались в малолетних преступников. Были и уникумы, которые ухитрялись хоть как-то учиться.

Ну, а какой учитель пойдет в такую школу? Вот и шли никакие - такие же безграмотные, перепуганные и никому ненужные. Я не хочу плохо отзываться о самых первых своих учителях, а что делать?... Ненужные ученики презирали и очень часто даже избивали своих ненужных и неуважаемых учителей. В памяти о детстве у меня возникает только одно: никто никому не был нужен - ни в семье, ни в школе. Лишь мать ждала, рыдая в подушку, хотя тоже уже понимала, что рыдает за любимым, но постепенно становящимся ненужным человеком. Эта любовь медленно и уверенно порождала в ней ненависть. Что может дать мать сыну, если в ней пробуждается слепая ненависть женщины, а рядом ходит ее чадо, так бездарно похожее на любимого? Маленький перепуганный зверек был только внешне похож на отца - его духом, внутренним миром не занимался никто. А мать, не понимая этого, начинала ненавидеть даже собственного сына, такого похожего и непохожего.

Моя семья за своими несуществующими проблемами забыла, что детей мало просто кормить - их нужно создавать. Сами они могут вырасти только во что то невероятное - в основном в искореженных и омерзительных детей хаоса.

Хаос - всегда переходит в гармонию, так же легко, как и гармония в хаос. В нашем мире происходит огромное количество ситуаций и событий. Если их не понять, то и получится хаос. А если понять и пропустить через себя - рождается гармония. Это так же, как мягкое переходит в жесткое, а жесткое - в мягкое.

Нельзя понять себя, если не понято окружающее. Но как мало для этого среднеобразовательной школы! Для этого нужны не обалдевшие педагоги, колотящие младшеклассников линейками по голове и истерически боящиеся старшеклассников. Для этого нужны Учителя, которых в нашем сумасшедшем мире осталось так же мало, как и всего прекрасного.

Мне повезло, - кто-то сжалился. Повезло и Андреевичу. И очень хочется, чтобы повезло вам. Поэтому моя вторая книга о долине Чу для того, чтобы никто больше таких книг не писал. Еще хочется напомнить, что я никогда не считал (думаю со мной такого никогда не случится) себя писателем. Просто мне позволили написать, хотя очень часто Учителя с усмешкой напоминали, что книги пишут только бездарные ученики, - но ведь разрешили. Может, пожалели, но ведь разрешили.

В общем, приходило маленькое затравленное существо из своей проклятой и ненавистной школы, где ученики били учителей, насиловали молоденьких учительниц, издевались над слепыми и пьяными.

Если кто-то не верит, могу повторить: были такие школы, думаю, моя - не единственная. Порой мне кажется, что жил в какой-то сказочной стране.

Удивляюсь, когда слышу слова загадочных патриотов: раньше было лучше. Что было лучше? Возникает вопрос. Почему? Может, лучше потому, что “железный занавес” безжалостно придавил несколько поколений? Или лучше то, что мы воспитывались в презрении к Господу? А презрение к древним святым иконам, и огромной веренице уходящей в тысячелетия, живых святых, которые лечили тела и души страждущих? Святых воинов-монахов, которые побеждали врагов, заслоняя аскетичными телами народ? А может, лучше было без истории, которой действительно никто не знал?

И только сейчас, как говорят, в плохие времена, мы начинаем хоть что то узнавать. Когда ничтожные частицы чудо-знания начинают просачиваться сквозь полурастворившийся “ железный занавес”. Так когда же было лучше?

Тогда, может, когда вместо Библии мы молились на “Капитал” и труды Сталина, а вместо святых Рублевских икон пялились на отъевшиеся, постоянно меняющиеся физиономии временных божков? Когда было лучше?..

Может быть, в момент демонстраций? Однажды родители взяли меня. Я шел перепуганным ребенком и не понимал, почему у меня столько горя и дома, и в школе, а вокруг - радостно орущие, пьяные морды. “Может быть, я самый несчастный? - думал маленький зверек. - Почему же у всех все так хорошо?” Вот какие мысли иногда рождались в умственно отсталых детских головах, зажатых ровненькими клумбами, разбитыми во дворах, окруженными высокими деревянными заборами. И все это в СССР, окруженном “железным занавесом”. И, клянусь, больше ни на какие демонстрации и выборы я в жизни не ходил, за что позже пострадал.

В двадцать лет, приехав из корейской общины, которая дала силу, умение лечить и понимание людей, я нашел девочку, ставшую другом и помощником.

Тогда еще не понимал, что иду рядом с ней уже не одну жизнь. Люди узнали о том, что лечить болезни возможно, они поверили и ринулись в мою семью. Еще хочу напомнить: в те “хорошие времена” медицины никакой не было, потому что не существует соцреалистической медицины, без всякой там мистики и так называемого шарлатанства. Вот тогда меня, шарлатана, и привлекли. Ох, и досталось на суде за нехождение на парады и голосования. Адвокат долго тужился, пытаясь придумать мои положительные качества и вдруг:

- Но ведь он же член профсоюза!

А потом, бедняга, сразу смутился. Билет оказался просрочен, а место работы подозрительное. Я признался во всем, даже в том, что виновен в смерти Рамзеса II. Мудрые судьи не знали, что у древних был закон: “Лечащий кого-то, но будучи сам болен, подлежит смертной казни.” Представьте, сколько бы валялось расстрелянных врачей под стенами больниц. От этого закона никогда никому не уйти. И больной врач только лишь быстрее умирает вместе со своим пациентом.

————————————————————————— Но эти воспоминания - потом, а сейчас перепуганный звереныш шел из школы и его мучила самая главная мысль: чтобы зайти в свой двор, нужно было сделать огромный, чуть ли не в полпоселка крюк. Калитка дедушки Вани совсем рядом - зажмурься и, крепко сжав портфель, на этот раз не забытый в школе, всего-навсего пробеги через двор родственника, главное не наткнись на него.

Дедушка Ваня - герой войны, вечно недовольный всем миром. Что бы он ни делал, где бы ни ковырялся в своем дворе, у него всегда на груди висела самая почетная солдатская награда - медаль “За отвагу”. Зимой она висела на старой фуфайке, летом - болталась на грязной майке. Я был уверен, что даже ночью он не снимает ее.

Удивительный человек моего детства, тем более, что понять ребенку это было невозможно. Я часто сидел под забором, возле помойной ямы и наблюдал за ним в небольшую дыру. Дедушка Ваня был нормальным человеком: рубил дрова, рыл, как крот, в огороде, но когда его взгляд вдруг попадал на медаль, он падал на землю и, долго ползая по-пластунски, что-то резко выкрикивал, кидая далеко вперед любые предметы, попадающиеся под руку - то ли картошку, то ли молоток. Родственники, давно перестав удивляться, на час, я точно засек время, ровно на час - уходили в дом. И так бывало два-три раза в день. Особенно воинственно это смотрелось зимой.

Так мы и жили по разным сторонам забора. Один заканчивал свою неудачную жизнь, другой начинал, также неудачно.

И все же дедушка Ваня меня однажды сильно напугал. Увидев, как я наблюдаю, видно, перепутал с кем-то. Сейчас понимаю, что он хотел взять меня в плен. Можно себе представить, с каким визгом улепетывало маленькое, дряблое создание от перескочившего одним махом высокий забор старого бойца с медалью на груди. В тот раз мне повезло: камень, молоток и еще какие-то предметы пролетели мимо головы. Я еще долго вспоминал бегущего дедушку, кричащего что-то по-немецки. Но желание выжить победило даже дедушку Ваню. Спасибо моему родному деду по папе - выстроенный им туалет был настолько прочным, что выдержал мощные натиски старого разведчика, который изо всех сил лупил по его двери кирпичом.

… Очевидно, дребезжащий самолет на меня как-то особенно подействовал, а может, высота. Но детство, о котором давно не вспоминал, проносилось перед глазами, как на цветном экране. Опять вспомнилась моя добрая двоюродная бабушка Катя, которую за глаза называли спекулянткой. Единственный человек, не давший умереть с голоду мне и матери, когда отец ушел навсегда. Бабушке Кате часто не везло, наверное, из-за доброты. И, конечно, из-за мужа - дедушки Васи. Да и я ее не радовал. Бабушка не имела детей, а дряблый зверек среди множества дворов был самый маленький и ростом и возрастом. Бабушка Катя то ли любила меня, то ли жалела, но это чувство было очень сильное.

Следующая история будет мучать меня до конца жизни. Сын дедушки Вани все же решил жениться. И как положено - три дня свадьбы. Мои родственники не были бедными. Три дня веселья, море людей и океан самогона. Дедушка Вася тоже был из другого мира. Ниже бабушки Кати на целую голову, но шире всех знакомых и соответствующие кулаки. На войне он не был из-за какой-то болезни.

Тихий, пугающий всех своей робостью, но, когда выпивал, даже дедушка Ваня прятался от него.

Помню случай, когда пьяный дедушка Вася пришел в гости к моему дедушке, пройдя сквозь забор, ограждающий клумбу с белыми хризантемами и даже не заметил. Мой дедушка его не боялся, но мужа своей сестры почему-то уважал.

Свадьбу гуляли. Я тихонечко сидел на краешке лавочки за детским столом.

Детей было много, и кое-кто попивал самогон, им не мешали. А я, наевшись, смотрел на гуляющих и любовался своей красивой, молодой бабушкой Катей, безостановочно хлопотавшей, уносившей пустые тарелки и прибегавшей с полными.

- Эх, хороша у тебя жена, - сказал какой-то незнакомый мужик, мрачно сидящему за столом дедушке Васе.

- Хороша, - подтвердил тот, вставая и выпивая очередной стакан. – Катя, иди сюда! - крякнув после стакана, позвал дедушка Вася. – Да, очень хороша, - подтвердил он и погладил подошедшую жену по плечу. - Забирай.

И дедушка с размаху саданул бабушку в челюсть. Бабушка даже не охнула, а когда пришла в себя и открыла рот, чтобы дать заглянуть в него участковому врачу, который тоже гулял на свадьбе, то выяснилось - двойной перелом челюсти.

Первый раз в жизни страх откатился в сторону и на меня накатила ослепляющая ярость. Хилый зверек решился отомстить. Этой же ночью, пробравшись во двор дедушки Васи, перед сараем, где он хранил свой инструмент, я натянул крепкую и толстую медную проволоку. Утром с переломом ноги увезли бабушку Катю. Ну зачем моя бабушка со сломанной челюстью на рассвете пошла в дедушкин сарай? Может, за топором для него? Наверное, я спаситель - это и успокаивает.

Все дети себя чувствуют глубоко несчастными, творя при этом невероятные вещи, которые пугают даже взрослых. А может, мне это только кажется и они действительно несчастны из-за нашего непонимания? Слишком часто мы попрекаем их тем, что должны давать абсолютно бескорыстно. Почему забываем, что даны они нам для испытания по закону великого Космоса? Почему забываем, что мы подвержены необыкновенно сильному животному стремлению продолжать и отстаивать свой род?

Мы забываем об этом и, когда появляется самое дорогое в жизни, начинаем упрекать его даже за еду и ночлег, совершенно забывая, что мучающее нас чадо родилось и растет в другое время. Окружающий мир меняется с невероятной скоростью, в нем постоянно появляется что-то новое. А мы, родители, не понимаем или просто не хотим понять этого. Мне не повезло еще больше, с самого начала жизнь обрушилась беспощадно на тело и душу маленького звереныша.

… Самолет вдруг громко задребезжал, затрясся и начал падать. Страх ударил в голову, а потом в пятки. Я получил мощный толчок в бок и открыл глаза.

- Успокойся, Серый, так должно быть - обычная воздушная яма, - и Андреевич снова закрыл глаза. Так не пугался давно. Может, в корейской общине?

Нет, там была борьба за Школу. Что ж - снова детство.

Вот наконец и настало то время, когда напряжение между отцом и матерью выросло до предела. Загадочный папа вытянул из мамы все силы. К тому времени он работал заведующим кафедрой физвоспитания, карьера стремительно поднималась вверх. Отец приходил редко, уже откровенно пренебрегая нами. А мать медленно и упорно превращалась в истеричку, ослепленную ненавистью и любовью. Она уже не водила меня за руку в школу, а полумертвая, приходя с работы, валилась на свою кровать с растерзанной подушкой.

Две комнатки. Обычный сарай. Часто просыпался по ночам от капающей на меня с потолка воды. Если капает с потолка - значит дождь.

Мать похудела и почернела, она ничего не ела и даже перестала ходить на работу. А я бродил по кухне, хрупая по белым осколкам разбитой посуды. Вот и пришла полная свобода: теперь мне можно выходить со двора, не ходить в школу и делать все, что угодно. Маленький зверек стал нужен только самому себе.

Опомнитесь, родители, и не повторяйтесь, за это не будет спокойствия ни в том, ни в этом мире!

И только лишь бабушка Катя часто сидела возле матери, положив перед кроватью завернутую в газету еду. Сперва она кормила меня, а потом сидела возле матери, держа ее за руку и беззвучно плача.

Но была у меня в жизни еще и невероятно смешная история. В четырнадцать лет я не знал, чем отличается мужчина от женщины и откуда берутся подобные мне. Ведь спросить было не у кого.

Мой первый детский испуг был огромен и чист. Битая посуда, которую мать не убирала уже несколько дней, на этот раз захрустела особенно сильно - по ней шел мой отец. Человек, никогда не повышающий голоса и не показывающий эмоций. Он забрал меня в спортивный лагерь, наверное, замаливая свою вину хотя бы перед вступающей в силу астмой. Никогда я еще не был в лесу, тем более в таком далеком и огромном. Отец рассчитывал, что, может, там в свои четырнадцать лет я перерасту.

Сказав все это матери, он взял меня за руку, посадил в машину какого-то своего друга, и мы поехали в сосновый лес. Ехали по длинным дорогам - начальник спортивного лагеря госуниверситета, а рядом с ним его недоделанный сын. Отца я боялся и уже тогда не любил. Впервые увиденный горизонт переполнил восторгом. Начальник лагеря швырнул меня на попечение студенток, а сам исчез. Первый испуг - до него осталось два дня. Он был до смешного невероятен: два маленьких, тоненьких, пучеглазых поваренка. Через годы я назвал их лягушками. Царевны-лягушки, две сразу, которые вывернули зверенышу мозги наизнанку. Священные царевны-лягушки. Я когда-нибудь придумаю за них молитву. Что было бы без них? Они пришли из сказки, самой невероятной, которую бледный зверек узнал в своей жизни.

Как выразить свою признательность Создателю? Как найти этих сказочных большеротых существ, которые покинули меня навсегда? Они были тонкие и прозрачные, невероятно сильные и жадные к тому, что считали своим. Две юные женщины, смело взявшие по топору дровосека в свои белые руки. Кто же заставил их сделать это? Мне иногда со страхом кажется, что они были отданы в жертву маленькому зверьку. Не слишком ли огромная жертва? (Две прекрасные девочки, которые никогда не будут рожать, потому что не хотят этого). Как часто они мне снятся, и во сне я ненавижу и проклинаю себя, а потом, просыпаясь, начинаю выдумывать оправдания, чтобы успокоиться.

Они - не жертвы, просто Создатель сжалился надо мной и создал их из солнечных лучей, лесной паутины и одуряющего запаха хвои.

Ох, уж эти две маленькие царевны-лягушки! Я рассказываю сам себе о них невероятные сказки и верю в них. Лягушата во снах возвращают меня в детство, о котором не имею права забывать никогда. Где же вы, печаль моя, боль, счастье и спасение? Я кланяюсь вам, я преклоняюсь перед вами, я верю, что вы не оставите меня хотя бы в памяти и в тревожных снах.

Откуда же берутся женщины, которые не любят мужчин ни душой, ни телом? Почему женщина выбирает себе женщину? Я очень жалею, что тогда не спросил у лягушат. Сейчас мне и так все понятно, но насколько бы в этой жизни стал сильнее, если б спросил у них. Я уверен: лягушата не утаили бы от меня ничего. Но мне, одинокому и затравленному, в том далеком детстве было все равно. Но почему две маленькие лесбиянки совершили это со мной? Может, они были действительно космические пришельцы? А может, тупость и невежество, которые полностью обволокли нынешних мужчин, сотворили такое?

Женщина - ты одна из величайших сил в мире, ты создаешь и, если не рожаешь детей, то спасаешь уже рожденных. Это я знаю точно.

Женщина - созидающая так же, как и земля, великий космический Инь.

Как бы ни изуродовало тебя человечество, ты, женщина, все равно непобедима.

Исчезает на земле мужское семя, становясь слабым и никчемным, порождая в тебе уродливых детей. А ты, женщина, маясь и обливаясь слезами, в гиблом одиночестве растишь их как можешь. Тебе нельзя уродоваться и гнить. Иначе разве сможешь ты зачать, выносить, родить и хоть как-то воспитать? Изменяться можем мы - надутые и невежественные мужчины, уже наполовину потерявшие свое лицо, давно не несущие никакой идеи. Ты на это не имеешь права, иначе на тебе закончится все.

Ночью в горячем хвойном лесу, поддавшись каким-то немыслимым, но безгранично великим женским инстинктам, то ли от жалости, то ли от мудрости два маленьких лягушонка срывали с перепуганного звереныша одежду, а он сидел, ничего не понимая, и испуганно дрожал.

- Мальчик наш, - захлебывающимся шепотом повторяли они. - Мальчик наш… Огромная сила была в этом захлебывающемся приглушенном шепоте. Они выпили вместе с горькими слезами мое уходящее детство, мои болезни и мой страх.

- Мальчик наш… Я раз и навсегда понял, что в этой жизни теперь по-настоящему буду боятся только их. Горячие губы, дрожащие лапки, душистая, упоительная волна, ставшие мягкими, сухие и колючие хвойные иглы.

Как они нашли друг друга? Как же должен был обидеть их окружающий мир, красивых, тоненьких девочек! Сколько ласки и женской силы они отдали мне, маленькому и несчастному.

Мозги навыворот. Я полюбил их, я рвался к ним, как никогда и ни к кому за всю жизнь. Даже сейчас люблю маленьких, тоненьких, почти прозрачных, большеротых и пучеглазых. Действительно, мое столкновение с женским было огромным и невероятно чистым. В мои четырнадцать лет в мой изуродованный мир спустились два тонких белых ангела.

Нежность, мягкость и красота без мужественности и силы – так и получилось триединство. Пугающее, но не безобразное. Оно было правдивое, а правда - это Бог. Представьте Бога без правды. Веру, надежду, любовь - без правды. Сколько бы силы возвратилось на землю с ожившей правдой! Будьте правдивы в обычных отношениях друг с другом!

В лабиринте дракона Учитель открыл мне правду, но об этом позже. Сейчас нужно вернуться к маленькому зверьку, который в одно мгновение превратился не в мудрого и взрослого, а в озлобленного, сильного зверя, ненавидящего все и всех, кроме своих лягушат.

Мы шли в ночной лагерь по трескучему сосняку и были очень счастливы.

Потом через несколько дней я потерял лягушат навсегда. Вот и вся история моего беззащитного детства, после которого пришла юность - сильная и яростная.

Прощайте лягушата! Но если захотите появиться, я жду вас всегда. Чего вы так испугались, что внезапно бросили все: кухню, лагерь и меня? Я не осуждаю вас, значит, так было нужно.

Новый этап в жизни такой же идиотский, как и жизнь до него. Ненависть, неконтролируемая и без страха, - что может быть отвратительней. Школа глупости, я в ней промучился семь лет. Восьмой год мучилась она, и у меня не было жалости.

Лягушата покинули меня. Не предали, а покинули. “Так нужно, - думал я, заливаясь своим уже не детским горем. - Да, значит так надо.” И я озлобился на людей. Бесстрашно и жестоко. Общаться не хотелось ни с кем. Все короткое лето было в моем полном распоряжении.

Оказывается, есть дикие цветы, а не только “Мадам Самье” и белые хризантемы. На цветах огромное количество жизней. Есть деревья и травы, есть мудрые жуки, с важными усами и сильным, кусучим ртом. Есть змеи и лягушки, кричащие и красиво поющие птицы. Есть тайный мир, не книжный, а живой. Как поздно я узнал об этом! Я наблюдал за незнакомым и таинственным миром, впитывая его в себя каждой клеточкой тела, всей душой.

Оказывается, есть чудеса. Дворняжка, охранявшая лагерь, виляла хвостом, испуганно облизывая мне руки, а ведь я не сделал ей ничего - ни хорошего, ни плохого. Жук, которого я усердно пытался напугать - дул на него, засыпал песком, сшибал пальцем, все равно не убегал, вырывался, когда я отпускал его, и катил дальше свой тяжелый навозный шар. “Кто же умнее? - думал я. - И в чем заключается разум? Для чего собака мне лижет руки? Для чего жук катит свой шар?” Глядя на голубой мир, я понял: меня обманывали все - и взрослые и дети.

И я их миру объявил бессмысленную войну.

Добро и зло родились в даосской легенде, которую рассказал мне Фу Шин, доброй, наивной и простой, как все главное в этом мире.

Старый монах прошел все испытания молитвами, дыханием, голодом и холодом. Он считал, что победил демонов и решил в своей жизни совершить последнее. Собрав благовония и взяв маленькое изваяние своего Будды, он пошел к самому дальнему и высокому, священному монастырю древности. Фигурка Будды давно стала с ним единым. Путь был тяжелый, все время вверх. И вот наконец священное место. Из последних сил пройден коридор. Вот она - священная стена. Монах выбрал нишу и поставил в нее Будду, свое Я. Он считал:

еще немного - и будет высшее просветление. В других нишах тоже стояли Будды.

И жалко стало монаху себя и трудов своих. Он вспомнил, как хотелось есть в ледяных горах, как замерзал и какой долгий путь к священной стене. Старый монах достал из-под одежды свой единственный лист бумаги и, скрутив в трубку, приставил к лицу Будды. С другого конца поджег благовония, на которые потратил последние деньги, больше у него не было ничего.

- Пусть вдыхает только он – мой, выстраданный, - с жалостью подумал монах.

Пришло время забирать Будду и уходить в горы. Отняв от лица трубку, монах увидел, что у его Будды черное лицо. Вот так и родились черные и белые, темные и светлые школы на земле.

Вот это и есть самое главное и личное - личный апокалипсис, который гораздо страшнее того общего, который нам пророчат. Разве не из личного родится он? Вот где, оказывается, мудрость и тот страшный демон - это мы, это каждый из нас.

Фу Шин сказал, что объявивший войну всегда проигрывает. Не желающему воевать войну не объявят. Но это уже даосизм. Учителю было тяжело объяснить мне Дао, самое загадочное течение на Земле, рождающее великих Учителей, воинов, благодаря которым еще держится наша Земля среди звезд, - путь недеяния. Слишком многие путают его с ничегонеделанием.

Недеяние - это когда не вмешиваешься в то, что происходит вокруг, а пытаешься понять происходящее. Поняв, начинаешь понимать себя, а дальше понимаешь свои необходимые действия, свое место на Земле. Но для этого есть космические законы, законы воина, воина телесного и духовного, воина света.

Ведь тело с духом едины. А мы часто пользуемся только лишь чем-то одним.

Какое же это личное и одновременно космическое? Разве Космоса нет в нас или нас нет в Космосе?

Законы воина. Мне пришлось давать по ним полный отчет Патриарху только для того, чтобы он хоть что-то сказал. Сколько таких приезжало к нему.

Патриарх не побоялся открыть себя, а значит, ему было тяжелее всех.

Но сейчас я лечу в самолете и не могу уйти от воспоминаний. Память, наверное, самый главный и опасный дар Создателя.

Больше всех глупый пацан, конечно же, возненавидел женщин. Он не мог понять их. Ведь первое столкновение с лягушатами было искренним и бесхитростным. Изменившемуся в одно мгновение зверенышу казалось, что женщины совсем не такие, как в книгах, и уж конечно не такие, как его волшебные лягушата. Думаю, женщины простят меня за это, простят за тех в кровь израненных птиц, которых я не щадил в своей начинающейся жизни.

Склоняю голову перед ошибками прошлого, склоняю голову перед тобой великая страдалица женщина, нет ничего прекраснее тебя. Потому, что ты умеешь прощать. А если что-то и не нравится мужчинам, то это только потому, что женщины давным-давно живут без них. Земля медленно и уверенно входит вместе с человечеством в состояние Инь. Женское обволакивает все, становясь непобедимым.

В самолете воспоминания детства прервались, и я вспомнил в какую катастрофу мы втянули нашу мать-планету.

Женское - обволакивающее, втягивающее в себя, взращивающее в себе.

Вспомните беременную женщину. Ведь она - Земля, взявшая в себя семя. Но какое семя, есть ли у нее выбор?

Мужское - сильное, стремящееся вперед. Много ли сейчас такого?

Неужели из-за этого мы должны перейти в животное состояние?

Очень похоже, что мусульмане в чем-то были правы, но потом запутались, как и все люди на Земле. В природе один сильный самец забирает себе много самок, но сила человека - в разуме, а разумный не должен и не может быть физически слабым. Неужели мы переходим в животное состояние, неужели только этим можно спасти нашу планету? Где ты, семя земли? Где вы, мужчины, от которых хотят детей, мужчины, перед которыми преклоняются женщины, с радостью вбирая в себя?

Это был один из моих страхов, очень сильных. Учитель, безжалостно глядя в упор на меня, все рассказал. Технический прогресс - это неизвестно куда спешащее человечество. Скорее всего, спешащее к собственному концу. Спешили есть, жить, получать удовольствия. И, как мудрецы не пытались докричаться, никто не понял, что обрабатываемая впрок пища, заводы, создающие ложные удобства, животные, подготовленные на убой, зловонно дышащие машины - это все обволакивающее Инь.

И не виновата ни в чем женщина, потому что Инь этот - искусственный, который в общем-то и создан умными, идущими вперед мужчинами. Они все сделали для собственного удобства, а потом размякли, разжирели, расплылись, утратив свое собственное предназначение, преобретя различные заболевания, конечно же, инистые. Нет ни одной болезни на сжатие, мир воспалился, разрыхлился и загнил. Никто из мудрых людей, наверное, не против прогресса, но все против безумия и невежества.

Еще человечество совершенно забыло о том, что есть физическая любовь, переведя ее в порнографию. А ведь физическая любовь - это избавление от болезней, нормальная психика. И разве не Бог нам приказал соединить тела?

Оглянитесь вокруг и подумайте, можете ли вы это. Что можете создать вы - мужчины, без долгой, упоительной страсти, просто желающие сбросить свое гнилое семя? Задумайтесь над этим, вчитайтесь в эти строки, не пренебрегая ими.

Хотя уже почти не осталось, подчеркиваю - почти, возможности для нашего спасения. Легче всего пренебречь этими страницами. Это действительно легче всего...

И все же женщина вышла из положения как могла. Выход оказался больше похож на безумие и обычное разрушение. А разве может быть что-нибудь другое, если инь умирает без ян, разве может жить только пол-сердца?

Силой души, силой чувств, эмоциями, отчаянием взяла на себя женщина все в этом мире для его спасения. Этой силой она берет распадающегося мужчину и усыновляет, потому что материнские инстинкты - одни из самых сильных на земле, хотя вряд ли спасут что-либо. Создается семья, вернее, черная пародия на нее. Она живет с ним только потому, что жить с кем-то надо.

Женщина - самый великий созидатель материального на земле. Но мир рушится. Она, женщина, живет с нелюбимым, без наслаждения, а рядом - дети, но не такие, каких бы хотела. И женщина постепенно переходит в состояние отчаявшегося мужчины, мужчина - в состояние пустоты. Вот и получается - и не женщина, и не мужчина, и не дети, хотя вообщем-то и любимые.

Здравствуй, апокалипсис! Наверное, сейчас многие, дочитав до этого места, закроют книгу. Что ж, действительно страшно!

ГЛАВА (третий стих тибетского апокалипсиса) И когда черное выйдет за границы, солнце растопит воздух и выбросит из себя на землю горящую полынную звезду. Ударившись об землю, она сделает реки горькими. И станут реки горькими, животные и люди будут пить и не смогут напиться. Травы, цветы и деревья будут пить и не напьются своими кореньями.

Пустынна станет Земля. Неживое все будет на ней. И останется горсть людей, ходящих по ней и живущих на ней. Так Создатель вновь оседлает черного демона, пожравшего все вокруг.

(современный перевод третьего стиха тибетского апокалипсиса) Из-за нарушения баланса продуктов Инь и Ян, основных составных частей на Земле, произойдет химический распад окружающей среды, с последующим разрушением любой жизни на Земле. Химизм Космоса, согласно законам Вселенной, будет восстанавливать баланс, так как по тем же законам: ничего не разрушается, а восстанавливается, переходя в другое состояние. Самым концентрированным Ян, которому подвержена Земля, является Солнце. В связи с изменением и открытием озоновых дыр, в ближайшем будущем лучи, не преломляясь, будут объянивать, т.е. выжигать Землю. Растительность и более высокоорганизованные клетки, до человеческих, будут не в состоянии перерабатывать радиацию Солнца. Одним из главных определений Ян является горечь, и существует большая вероятность, что вся вода объянившись, вкусом и по химическому составу будет аналогична морской. Тибетские древние записи, предсказав за несколько тысячелетий весь процесс будущего химизма, утверждают, что для отдельных людей, при определенных действиях, сугубо реальных, есть возможность продлевать человеческий род в момент глобальных изменений.

(Институт Космоса. Лаборатория 3441/00) После лесных открытий, пугающих и радостных, я снова очутился среди клумб с белыми хризантемами. В страшном гнезде, в котором родился и чуть не превратился в ничто, в пустоту, которая может быть только в человеке, потому что именно он, а не кто-то другой на этой Земле может не выполнить даденное Создателем.

Мать по-прежнему терзала подушку. Я уже начал ненавидеть ее непрекращающийся вой, который разрывал душу. Сидел в своей комнате и удивлялся тому, что действительно ненавижу всех, твердо понимая, что при этом никого не боюсь. Да, квакушки оказались великими волшебницами, даже одуревшая мать - и та поразилась, как за короткий срок, за каких-нибудь три месяца, можно полностью измениться, окрепнуть и потерять страх.

Стадо, оказывается, очень пугливо. За год я замучил школу до предела, бесстрашно борясь с тем, что считал несправедливостью. Оказывается, любой человек - слабый и трусливый, а женщины, девочки - как они тогда были мне отвратительны!

В первый день школы я избил, поцарапал и даже искусал тех, кто раньше издевался надо мной. Девочки, восьмиклассницы и десятиклассницы, оказались действительно мерзкими. Они готовы были часами тискаться по темным углам школы с изменившимся и окрепшим зверенышем. Юные женщины первыми ощутили внезапно появившуюся животную силу.

Разве знал я тогда закон природы? Как мог понять, что женщина способна бросить, буквально отшвырнуть от себя все - благополучие, деньги, мужа и даже детей, - если увидит что-то стремящееся, сильное и искреннее, а значит, соответствующее продолжению рода. Космические законы берут свое, хоть и сильно покорежились за очень короткое время. Мои годы страха и унижения рассыпались, жизнь превратилась в поиск.

Великая сила - женщина, источник жизни для стремящегося мужчины.

Юные девочки своей женской силой сразу поняли меня. Но я не понимал и потому по-звериному осуждал самые священные чувства, которые породило человечество.

Я ненавижу себя за годы непонимания, еще больше ненавижу за годы понимания, потому что долгое время не мог остановиться и ранил прекрасных белокрылых птиц-женщин. Не мог остановиться, упиваясь своей силой. Так пьяный, озверевший охотник стреляет по пролетающим белым лебедям.

Все же не были эти женщины и девочки настолько искренними, как лягушата. А разве могли быть? Мы с лягушатами любили друг друга всего лишь несколько дней, до них о любви я не знал ничего. Они с упоением учили меня, а то, что можно стеснятся, наверное, забыли сказать. И это тоже дало какую-то силу.

Лягушата, царевны-лягушки - специалисты по выворачиванию мозгов. Кто же их послал и для чего? А если бы их не было? Даже страшно подумать!

В этот раз я бил в туалете рыжего кудрявого историка. Бил по голове и головой о стену, а он визжал, как неудачно зарезанная свинья, визжал с руками по швам. Слишком много ненависти было во мне. И тут в мужской туалет с грудным криком ворвалась она. Не кто-нибудь, а та, которую боялись все, боялись и уважали, - наш грозный завуч по внеклассной работе. Она схватила меня за руки и начала разжимать пальцы, обрывая кудри историка.

- Не надо, - жарко шептала она мне в лицо. - Что ты, не надо!

А я, сжав еще сильнее пальцы, залюбовался ею.

- Как твоя фамилия? - вдруг вырвалось у нее из груди.

Историк давно уже замолчал. И тут я не выдержал и засмеялся. Я четко услышал, не знаю, может, даже увидел или ощутил, три дыхания: дыхание сумасшедшего окрепшего зверя, дыхание, наполненное полупрозрачной гадостью - историка и...

- Как твоя фамилия? - снова спросила она. - Ну, отпусти, - вдруг жалобно попросил завуч.

- Послушай, да знаю я, за что ты его, - и она крепко тряхнула мои руки, в которых заболталась голова историка.

Мои ладони скользнули по его волосам и опустились вниз.

- Да знаю, - продолжала она. - Знаю, ударил первоклассника.

Она закатила ему звонкий подзатыльник, и я ощутил то редкое, что иногда выходит из женщины - страх перед чем-то неслучившимся, невысказанным, неумело прикрытое желание, горячее дыхание с каким-то невероятно возбуждающим ароматом, который покрыл даже вонючий школьный туалет.

Я резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Брел домой, не видя дороги, в солнечный осенний день, натыкаясь на готовящиеся ко сну деревья. “Что же это?

- думал я. - Похоже на лягушат, и все же другое.” Завуча боялись. Неужели ученики этой школы могли кого-то боятся? А как можно не боятся плывущую по коридору, пугающе красивую женщину? Немного длинноватый нос, большой рот с очень тонкими губами, уголки которых, казалось, от брезгливости ко всему опущены вниз. А глаза - узкие, заканчивающиеся чуть ли не у висков.

Мне кажется, что страх возникал больше всего из-за ее шеи, длинной, белой, красивой и беззащитной, но как будто ничего не боящейся. Она переходила во все округлое и очень живое. Удивительные руки. Осиная талия, крутые, крупные бедра. Но ведь все это было скрыто от глаз. Знаю, все боялись ее открытой шеи. Глядя вслед плавно плывущей по коридору, с четким стуком тонких каблучков, каждый раз думал: какая же она вся?

Два дня я терпел, в школе была тишина, как будто ничего не случилось. К директору не вызывали, учителя молчали. Одни лишь наглые девчонки пялились да швыряли записки, в которых зазывали к себе домой.

На третий день я не выдержал. Завуч долго не открывала дверь. Через время, она щелкнув замком, предстала передо мной в халате, с мокрыми волосами.

- Проходи, - удивившись, сказала она. Не видя ничего перед собой, я очутился в зале. - Пришел, наверное, извиняться? Ты же понимаешь, что нужно не передо мной? - слова вылетали автоматически, по-школьному.

И вдруг, подняв на меня глаза, она вздрогнула и отступила на шаг. Мокрые волосы, влажный халат. Я чувствовал, что под ним это загадочное тело, которое снится по ночам. Ее узкие глаза были открыты широко, как никогда. Они казались неестественно огромными, такие же черные и блестящие, как мокрые волосы, закрывающие шею и грудь.

- Что тебе надо? - со страхом спросила она и вдруг задрожала.

Звереныш, подняв две руки, собрал волосы и завел их за плечи. Ямка на шее плавно переходила в уходящую под халат ложбину. Не спеша, удивленный собой, я начал расстегивать пуговицу за пуговицей. Голубой халат упал к ее ногам, охватив их волнистым полукругом. Я вздрогнул и отступил на шаг, наверное, большего в этой жизни не увижу никогда. Вот эта сила - понял я, вот почему ее боятся непонятным животным страхом.

Ложбина исчезала между круглых бархатных грудей, которые хотелось подхватить руками и сжать изо всех сил. Их хотелось мучить, казалось, они жили отдельно от нее. Два больших белых хищных животных. Дальше ложбина протекала по тонкой талии и животу.

Круглые, крепкие бедра, но меня притягивали ее колени. Не понимаю почему. Притягательного было много, но колени обладали загадочной силой. Я не знал тогда, что женские колени - для меня главное. Я не выдержал и, опустившись, обнял их.

- Как твоя фамилия? - снова вырвалось у нее. Она стояла, вцепившись мне в волосы, и дрожала.

Внезапно освободившись от своего страха, я медленно встал.

- Молчи, училка, - я с усмешкой своим ртом вцепился в ее надменный рот.

Она оттолкнула меня и отпрянула, потом вдруг с каким-то клокочущим вздохом кинулась ко мне и с силой, схватив за плечи, нагнула, прижав к своему упоительному животу. Через мгновение мы провалились друг в друга прямо на ковре, не добравшись даже до дивана.

Халат снова на ней, такой ненужный и отвратительный, закрывающий красоту, которой кто-то бездумно пользуется.

Она вскочила и наотмашь ударила меня по лицу, раз, два, три, бесконечно.

- Этого не было, понимаешь! - требовала она. - Не было, слышишь? - она приказывала.

Звереныш кивнул головой в знак согласия, оделся и вышел на лестничную клетку через дверь, которую в своем порыве они даже забыли закрыть.

- Вырастешь, поймешь, - услышал он в след.

- Пойму, - согласно кивнул я, слизывая соленые горячие слезы, бегущие по лицу.

Это было первое, что на мгновение размягчило озлобленное сердце. Я еще долго плакал в подъезде, после чего сердце затвердело еще больше.

Мой восьмой класс заканчивался, я оставлял в школе прекрасных женщин, которых презирал, считая бесстыжими и бесчестными. Молодой и наглый болван.

Тешила мысль, что они общаются, разговаривают друг с другом, умничают, а у каждой есть своя тайна. Вот так и общаются, может, и до сих пор. Нежная учительница литературы, добрая учительница биологии и строгий завуч, который чуть не пробудил во мне человеческое. Неважным оказалась педагогом, но я ей прощаю.

Начался новый этап в моей жизни. Нужно устраиваться на работу, в пятнадцать лет что-то делать, как-то приводить в чувства мать и бежать от белых клумб, от издевательств родных, которым мы оказались совершенно не нужны.

Отец перестал появляться вообще, грозный дедушка уже открыто выгонял нас. В свои пятнадцать я решился. Поссорившись со всеми родственниками (кроме бабушки Кати), высказав им все, я затоптал белую клумбу и, забросав в небольшой грузовичок наш нищенский скарб, втащил в него мать. Мы поехали к ее матери в коммуналку. Девятиметровая комната: я, мама, бабушка и ее сестра.

Новый этап в жизни, отвратительная работа и учеба в вечерней школе.

Вечерняя школа хоть иногда развлекала. Больше всего запомнился главный страдалец - угрюмого вида здоровенный мужик, кажется, слесарь. Чем-то он отличился - то ли герой труда, может, в свое время наточил слишком много деталей, перевыполнив все мыслимые и немыслимые планы. Да и кличка у него была смешная.

- Вон, - говорили ученики, - пошла "пятилетка в три дня".

Слесарь ненавидел школу. В свои почти пятьдесят лет он был со мной в одном классе. Завод решил, что ударник труда не имеет права быть неграмотным.

Представляю, как он ругал себя за эти перевыполнения. Приходил он так же редко, как и я, поэтому виделись не часто. Фамилия была у него Иванов, это я запомнил.

Запомнил и урок математики.

- Иванов, - проговорила молоденькая учительница, - что же вы все время молчите, да и мрачный какой-то?

Иванов глянул на нее так, как будто хотел съесть.

- Ну, Иванов? - вопрошала учительница. - Не молчите, прочтите хотя бы то, что я написала на доске.

Лицо у ударника стало настолько свирепым, что молоденькая преподавательница отступила на шаг.

- Ну-ну, читайте, - поощрительно повторила она. Это был наш первый урок. - Читайте, читайте, - снова мило улыбнулась учительница. - Мы ведь должны с вами хоть как-то познакомиться.

Иванов громко заскрипел зубами.

- Я жду, - учительница улыбалась.

Я глянул на Иванова и понял, что он решился. Было видно, что только сила ударника не дает ему расплакаться.

- Щас, прочту, - выдавил он из себя. - Ху, - начал Иванов, - плюс у равняется пять ху.

Учительница схватилась за сердце, никто даже не засмеялся.

- Ну, прочел, - со злобой прошипел Иванов, горько вздохнул и вышел из класса.

Вот такая была моя вечерняя школа.

... - Серый, - Андреевич ткнул меня в бок. Я поймал себя на том, что вспоминаю о детстве и со страхом смотрю на вибрирующее, в заклепках, крыло самолета.

- Андреевич, неужели так и должно быть? - я мотнул головой в сторону иллюминатора. - Неужели так?

- Да, - подтвердил Андреевич. - Иногда так дребезжит.

- И не отвалится?

- Ну, уж чего не знаю, того не знаю, - улыбнулся Андреевич. - Да и чего бояться? Глянь, какие орлы! - имея в виду пацанов, сказал он. - Даже если и оба крыла отвалятся, на одной энергетике вытащат.

Ну, а теперь об орлах. Я только приехал из корейской общины и в общем-то без отдыха приходилось лететь в Чуйскую долину. Андреевич буквально огорошил меня этим.

В дверь постучали так, как стучат только трое людей в этой жизни:

Андреевич, Гончаренко и Игорь. Люди, спасшие меня в трудное время. Я тогда совершенно разуверился хоть в какой-то справедливости. Кунг-фу и все боевые искусства вошли в моду, а это значит - бизнес.

Тогда я первый раз вернулся из корейской общины, которая доверила знания, а это - травы, формы и школу Дракона. Совершенно свихнувшись, я начал лечить людей, за что сразу и пострадал. Придумав хулиганскую статью, советская власть зашвырнула меня на усиленный режим. Пройдя годы этих испытаний освободился. Одно лишь отчаяние и больше ничего.

И вдруг чудесное знакомство. Андреевич - ученик самого Фу Шина, Гончаренко и Игорь. Все учились у мастеров, беря знания из рук в руки, знаменитые, всеми уважаемые. Жизнь пощадила меня. Только благодаря друзьям я смог поехать в общину во второй раз. Мой учитель Ням, прощаясь, с улыбкой сказал, чтобы я передал привет Черному Дракону - Фу Шину.

- Но как? - удивился я.

- Передашь?

- Конечно, Учитель, - я поклонился. Это была моя последняя встреча с Учителем. Ехал домой и все думал: "Как же возможно передать привет великому Тибетскому Патриарху?” Учитель, оказывается, знал все.

- Ну что, Серый, готов ехать? - спросил Андреевич.

И я поехал, взяв с собой жену. После тюрьмы она не любила со мной расставаться. Андреевич, который не видел своего учителя почти десять лет, решился ехать. Фу Шин написал любимому ученику, что школа гибнет, мудрость, глубина и чистота движения переходит в тупое стучание по грушам. И Андреевич решился спасать “Северную корону кунг-фу”. Поэтому мы и летим в дребезжащем самолете. Двадцать человек: восемь человек - моих и восемь - Андреевича.

Еще с нами летит спонсор - важный, в больших тяжелых очках. Даже Андреевич обращается к нему уважительно, на Вы, и к тому же Федор. Все куплено на его деньги. Обычно от наших бизнесменов ничего не дождешься, но этот - правильный, даже читающий умные книги. Строгий, я не знаю, кем он был раньше, до нашей знаменитой демократии, но у него была крепкая хватка жутко гордого комсомольского вожака, глубоко верующего в реальный мистицизм. А может, и в мистический реализм, ведь чужая душа - потемки.

Нам он очень помогал, без него, может быть, ничего бы и не было. Но как бы не было, если он был, - и от этого факта никуда не денешься.

Сильный, строгий, с глубоким голосом, в очках с толстыми стеклами, сверкающими, как две звезды, красивый и не дурак выпить. Федор глубоко проникся идеями школы и ввел их в свою семью неколебимым законом, забыв спросить, нужно ли ей это. Не знаю, как отразилась школа на семье, но он похорошел, помолодел и поздоровел. После чего решил сделать счастливыми своих подчиненных. В общем, хватка была железная. На тренировки ходил редко, но был уверен, что понимает все правильно. Добрейшей души человек.

Однажды на тренировке я своим ребятам сказал, что они никогда не будут бизнесменами и никогда не разбогатеют. Очень многие возмущенно спросили:

“Почему?” - Что же тут непонятного? - удивился я. - Ведь бизнесмены сейчас изо всех сил делают деньги, а вы торчите в душном спортзале и слушаете о душе, о Космосе, оккультизме, а это денег не приносит. Все это приносит тяжесть, потому что знания очень тяжелы сами по себе. И только тогда они приносят радость, когда этими знаниями, приобретенными с трудом, при полном непонимании близких и окружающих, овладеешь настолько, что начнешь облегчать страдания других. Вот тогда действительно добьешься долгожданного состояния. Да не просто это, вдруг не получится. Гораздо проще делать деньги, но у вас нет этого таланта, поэтому вы сидите и, как вам кажется, слушаете возвышенную белиберду. Скоро вас станет гораздо меньше половины, но как мне хочется верить в оставшихся! Потому, что для меня это - смысл жизни, задание, данное Учителем. Вот и лечу ваши больные тела для того, чтобы вы поверили в свою душу. Выздоравливая телом, вы начинаете обращать внимание и на нее.

Мы с Андреевичем ломали голову: где взять деньги и сколько людей везти в Чуйскую долину? Федор встал и сказал, что может отвезти хоть всех, театрально махнув рукой в зал.

И тут начался массовый психоз. Многие собрались бросать семьи, работу и даже учебу. А один сварщик начал слезно объяснять, что ненавидит свой сварочный аппарат. Наверное, насмотрелись ребятки невероятных гонконговских фильмов. Едешь к Учителю, сперва тяжело, ну а потом - чуть ли не круче Самого. Странно, взрослые ребята, тренировались по несколько лет, многие даже в армии были. А тут совсем думать не захотели, объясняй - не объясняй.

Действительно, массовый психоз. Стремление некоторых людей к силе знания - величайшая загадка. Они рвутся к нему слепо, даже не пытаясь осознать свои собственные силы. Все это я могу сравнить только с одним - полупрозрачной бабочкой, которая почему-то не может не сгореть в пламени свечи.

По старой даосской легенде, сгоревшая ночная бабочка превращается в прекрасный дневной цветок. Ошибки прошлого ранят в самое сердце, но сердце приобретает упругость стали или сгорает, как ночная бабочка. Вот что такое знание, и третьего не дано.

Возле моего левого плеча, из прохода, показалась строгая физиономия Федора, который решил лететь с нами и побыть аж две недели:

- Ну что, Анатольевич, может, коньяку выпьем?

Рядом со мной засопел и проснулся Андреевич. Он приподнялся в кресле и, повернувшись к Федору, спросил:

- Вы считаете, что так нужно, Федор?

- Ну, - смутился тот. - Еще лететь и лететь, скукотища.

Напряжение было велико. Мы летели в то место, которое боготворили и которого боялись. Андреевич уже давно не пил. Да и пить мастерам нельзя.

Представьте себе: мастер проработавший не одно десятилетие в Кунг-Фу на лечение и спасение людей. Для демонов и безумия он не подвластен ни в какой степени. О таких демоны разбиваются вдребезги. Но есть одна лазейка: “In vino veritas”. Истина в вине. Истина - потому, что алкоголь вырывает тайное и сокровенное из души человека. Тихоня начинает волочиться за женщинами.

Серьезный, интеллигентный человек с радостным смехом ложится в лужу. Что может произойти с мастером? Ничего не произойдет, кроме неконтролируемой силы. Имея лазейку, демоны делают так, что мастер теряет контроль над собственной силой. А это значит: оторванные ручки автомобилей, вывернутые руки в дружеском рукопожатии. И если, не дай Бог, расслабленного мастера энергетика поведет в сторону и он попадет в стену - испорченная квартира и стену класть заново. Федор так вдохновился поездкой, что совершенно забыл о чуждой ему мистике. Впрочем, как и мы все. Но все же начал это именно он.

Появился коньяк в больших и красивых бутылках. Федор с удивлением обнаружил, что мы с Андреевичем наливаем по полному стакану. Да, для того, чтобы проняло мастера, да еще такого, как Андреевич, необходимо мастерское количество. Поэтому два стакана Андреевича равнялись моему одному. Мой один - четверти Федора. Арифметика была простая, но Федор глубоко задумался. А я, расслабившись и закрыв глаза, ушел в кувыркающиеся воспоминания.

Школа, в которую вложены знания тысячелетий, опасна на столько же, как и личный апокалипсис. Школа внутри берущего ее может взорваться, как ядерная боеголовка.

Вспомнился скорбный случай из моей многолетней практики. Несколько лет назад был у меня ученик. С именами, к сожалению, туго, потому что человека воспринимаю по состоянию, учеников подбирать - огромная сложность, а от ошибок никто не застрахован. Хотя ошибки совершать никто не имеет права.

Я очень четко представил его: чистенький, умненький, сын интеллигентных родителей, серьезно занимающихся историей. Ясные, умные глазки, умение глубоко вдумываться и выражать это уродливым русским языком.

Одним словом “вшивый интеллигент”.

Он был первый, на ком я сорвался. Каждое лето мы с женой вывозили своих ребят в лес. Ставили тренировочные станки, правильно питались, выдерживая законы Инь-Ян. Тоска по корейской общине периодически вдохновляла на сложные поездки. С нами ездили даже очень юные создания, удивляюсь, как родители опускали их.

И вот, пугая местное население, толпа в тридцать человек от железнодорожных путей прошла через село. Мы выбрали великолепный сосняк, рядом была поляна, в центре ее решили поставить станки. Но прежде всего - место, которое должно нас питать. Я предложил старшим ребятам придумать что нибудь для костра. Это было не дикое место, - рядом дорога, колхозные поля, и мне казалось, что приспособить место для костра проще простого. Поэтому несколько человек, по моему совету, пошли искать кирпичи или какие-нибудь железки. Палатки ставили долго, у ребят совсем не было опыта. После часа мытарств я оглянулся на то место, где должна быть кухня. Там сиротливо стояла стайка ребят под предводительством историка.

- Ну, - подошел я к ним.

- Вы знаете, - начал он, - просто не поверите, но ни кирпичей, ни железных полос в округе абсолютно нет.

Может, община повлияла. Но действия окружающих порой казались бредом сумасшедшего.

- Ребята, - не выдержал я, - но это же глупость, мы не в пустыне. Ведь вы ищете именно то, что сказал я: кирпичи, железки. Но я не отдавал приказ. Неужели нет ничего, чтобы можно было приспособить для котла?

- Ну хоть мне вы поверить можете... - мудрый историк развел руками.

- Давайте так, - не выдержал я. - Через десять минут все будет.

- Это абсолютно невозможно, - снова вставил нахальный юнец.

Через пять минут в десяти метрах я наткнулся на обод от колеса трактора. В центре обода была дыра, а вокруг - дыры поменьше, в которые удобно подбрасывать хворост. Большой котел закипел почти мгновенно.

- Да, очень удачное приспособление, - вдруг громко произнес историк. - И обратите внимание, ребята, - он с умным видом оглядел собравшихся. - Так быстро закипело в связи с тем, что ветер не односторонне попадает в обод и получается целенаправленное экранирование огня.

И сразу же получил от меня ладонью в ухо. Я всегда не любил теоретиков и особенно историков.

Так вот что натворил этот историк. Однажды после тренировки он подошел ко мне и рассказал интересную историю. Девочка, любовь, у девочки умная мама, перед которой хочется повыпендриваться. Мама заинтересовалась той системой, которую я преподавал своим ученикам: это питание, дыхание и за счет всего измененное восприятие мира. О системах потом - сейчас печальная история.

Будущая теща историка была очень благополучной женщиной: работа начальника, удачно учащаяся в институте дочь и тихий, толстый, иногда слезающий с дивана муж. Все, о чем может мечтать современная женщина.

Но слишком сильная была она. Заинтересовала ее школа, которой занимался мой недоделанный Геродот. Мало того, еще и увядающая красавица.

Сила женщины в ней победила, она бросилась с головой в дыхания, в питание, даже начала делать энергетические упражнения. В результате через год, помолодев больше, чем на десять лет, и похудев, ей вдруг стало глубоко наплевать на свою работу, она возненавидела толстого мужа, и, как, всякую нормальную женщину, ее потянуло к любви. В результате юный историк с ней и закрутил эту самую любовь. Крутили они ее достаточно долго. Дочка чуть не сошла с ума, а тихий муж по-прежнему лежал на диване. И что поразительно - через год он простил свою сдуревшую жену, приняв обратно. Дочка успокоилась, возненавидев историка. А я вышвырнул его из спортзала и впервые серьезно задумался над знаниями, которые могут оказаться такими опасными.

... - Серый, - ткнул меня в бок Андреевич. - Ну что, еще по коньячку?

У нас за спиной испуганно заблестел очками Федор, наконец-то до него дошло. Федору еще ни разу не везло, он не видел скрытых возможностей мастеров. Мне повезло гораздо больше, рядом со мной был Андреевич, который занимался моим воспитанием, иногда даже чересчур. Мы много говорили о школе и факиризме, который мог проявится в ней, как разъедающая опухоль. Если человек работает по школе, он не должен проявлять или искать в себе какие-то особенные способности. В определенных ситуациях они проявятся сами, это обычно происходит в моменты отчаяния или слабости.

Андреевич рассказывал о том, как клетка на выдохе старается задержать кислород. Это является показателем здоровья, потому что на полном выдохе обычный человек может не дышать от десяти секунд до шестидесяти - это плохой результат. И когда я продержался всего лишь двадцать пять секунд, то посмел выразить недоверие, из-за чего Андреевич, демонстрируя свою здоровую клетку, просидел два часа под водой. Это было сделано для того, чтобы убедить нас, неверующих, а под водой, - чтобы убедились в отсутствии кислорода. Андреевич запросто мог не дышать ртом, но дышать телом. Много удивительного в этом человеке.

Однажды, когда я шел с Андреевичем по городу, через дорогу он увидел пьяного ученика. Андреевич позвал Сашу. Пьяный ученик радостно замахал руками:

- Сейчас, Учитель, возьму коньяк и к вам.

- Саша, - повысил голос Андреевич. - Идем ко мне.

Это было рядом с его домом. Жаркий день, бегущие бесконечной вереницей по расплавленному асфальту машины.

- Сейчас Учитель, - все также радостно замахал руками ученик.

Это был один из лучших и любимых учеников Андреевича.

- Саша, - жестко позвал Андреевич, бросив в него взгляд.

Вдруг раздался визг тормозов. Ближайшая машина, проезжающая мимо, резко затормозила. В нее ударилась следующая и так еще несколько машин. Вот она, неконтролируемая сила. Андреевич опустил глаза и быстро пошел к своему дому, мгновенно протрезвевший Саша кинулся вдогонку. Из машин начали вылазить обалдевшие водители.

Если занимаешься факиризмом, перестаешь быть учеником, становишься факиром, то есть цирковым клоуном. Большие мастера иногда позволяют себе такие демонстрации для убеждения учеников.

Под испуганное сопение Федора мы выпили еще по стакану коньяку, но это была капля в море, только мысли в моей голове побежали несколько беспорядочно. Демоны любят заставлять вспоминать об ошибках прошлого. Я начал вспоминать о том, что привело меня к самому главному в жизни - Учителю.

Это был хаос в высшем своем проявлении, то есть гармония.

... Вечерняя школа не давала никаких знаний, дневная - не успела дать, и я бродил по жизни в поисках хотя бы одной царевны-лягушки, память о которых шла из соснового леса, впитавшего мое детство. Жить без элементарных человеческих знаний было невыносимо. Бабушка имела знакомства, и меня в пятнадцать лет взяли ремонтировать весы в магазинах и на складах. Еще я иногда посещал школу для того, чтобы схватить какую-нибудь понравившуюся девчонку для занятий любовью.

С женщинами у меня были какие-то непонятные отношения. Я испуганно просыпался по ночам в мягкой постели и не мог понять, что это - то ли ненависть, то ли любовь. Но ведь нельзя же всех любить или ненавидеть. Женщины тянулись ко мне и одновременно боялись. В общем, был полный бардак, который, когда я ремонтировал весы, добрые молоденькие продавщицы заливали водкой. После чего транспортировали к себе домой. Я часто просыпался в незнакомых квартирах с незнакомыми женщинами. И так с пятнадцати лет.

Умные книги сделали свое дело, и я решил, бросив все, уехать куда-нибудь подальше. Тем более, что мать наконец-то пришла в себя и нашла мужчину.

Мужчина был великолепный, и я со спокойной совестью мог бросить этот мир, который ничем больше не держал.

Да здравствуют книги! Да здравствует экспедиция! Я решил стать первопроходцем. Мне более чем повезло. По транссибирской магистрали поезд увез слесаря по ремонту весов на Дальний Восток. Я ехал с биофаком в долгую экспедицию. Они чего-то там нашли и решили исследовать. Ох, уж эти биологи, люди, пытающиеся познать окружающую природу, но совершенно не познавшие себя. Они изучали, уничтожая то, что интересует и то, что не интересует. Стреляли по одним редким птицам, чтобы сделать чучела, вылавливали других, чтобы посадить в клетку и наблюдать до тех пор, пока они, помаявшись, не сдохнут.

Мне вспомнилось несколько случаев, с которыми столкнулся в жизни.

Люди с учеными званиями и степенями, но они ничего не поняли, совершенно запутавшись в окружающем. Мало сидеть на лекциях, мало читать их самому, слишком мало даже ездить в экспедиции. Нужно понять то, что видишь, пользуясь законами Космоса, а не какой-то размытой теорией, базирующейся на каком-то столь же непонятном реализме.

В девяностых годах, в начале разгула демократии, Патриарха, к которому я сейчас лечу, начали терроризировать умные бородатые дяди. Оккультизм входил в моду. Оккультизм - это то, что выходит за рамки понимания общества, которые оно же и создало. В течение трех дней бедного Учителя осаждали доктора, профессора и всякие кандидаты. Он, уставший и обалдевший, ходил вдоль чуйского канала, а они почтительно, на расстоянии, но все же наглой толпой топтались возле.

- Что надо? - спросил Фу Шин у одного бородатого и очкастого интеллектуала.

- Вы понимаете, - важно начал тот, - меня очень интересует влияние химизма Полярной звезды на человека.

Учитель тяжело вздохнул.

- Как срет корова? - спокойно спросил он.

Бородатый аж шарахнулся в сторону.

- Ну? - снова спросил патриарх.

- Не знаю, - засмущался профессор.

- Ну, ну, - поощрительно продолжал Учитель.

- Лепешками, - вырвалось у бородатого.

- Правильно, - улыбнулся Учитель. - А коза?

- Горошком, - уже более смело ответил ничего не понимающий бородатый.

- Правильно, - снова улыбнулся Учитель. - А почему?

- Не знаю, - удивленный профессор трагически развел руками.

- Вот видишь, - Фу Шин покачал головой. - А в звезды лезешь.

Со мной происходили интересные истории. Когда я вернулся из общины, то снова столкнулся с глупостью и непониманием людей, которые занимались самым главным: биологией - это то, что вокруг нас, и медициной - это мы сами.

Например, я долго вдалбливал группе медиков, что есть Инь и Ян. С этим они согласились. Ян - это щелочь, Инь - в основном кислота. Почти девяносто процентов женщин не могут забеременеть из-за повышенной кислотности в организме, а те, которые могут забеременеть, чтобы этого не случилось, пользуются кислыми продуктами - лимоном, уксусом. Даже фирменные таблетки являются кислой средой, а значит - концентрированным Инь, который легко убивает сперматозоид. Женщин жестоко оперируют, проводят всевозможные разрушающие чистки. Но почему они должны после этого беременеть, ведь щелочь в организме не повысилась, кислая среда как была, так и осталась?

Следующий мой вопрос был таким: “Что делать?” И тут медики меня просто перепугали.

- Надо взять мужской сперматозоид, - начали они, как будто есть женские, это меня сразу насторожило. - Потом поместить один в пробирку со щелочной средой, другой - с кислотной и выяснить, почему кислота убивает, а щелочь нет.

Прямо как в анекдоте.

Но ведь взятый сперматозоид будет уже не просто сперматозоидом, а сперматозоидом забранным. И зачем что-то выяснять? Вот так у них всегда: десять лет ставят диагноз, потом радостно объявляют, чем человек болен, но не объясняют, от чего болен и что с этим делать. Не проще ли, зная, что щелочная среда - это жизнь, ощелочить организм?

Еще медики предлагали больному выпивать в день по ложке соды. Ничего себе ощелачивание - с уничтожением внутренностей!

А нужно всего лишь пить янистые травы и употреблять янистые продукты.

После чего через пару месяцев женщины без всяких мук беременеют.

Нехватку йода предлагают пополнить употреблением нескольких капель раствора жидкого йода с молоком. Конечно, все это не усваивается. Когда я объяснил, что нужно употреблять морскую соль, в которой йода более чем достаточно и он усваивается, все в один голос закричали, что в морской соли много песка, а это - камни в почках и т.д. Как будто они образуются от песка.

Да его можно есть хоть ложками.

Мне некогда было протирать штаны в медицинском институте, и я не понимал этого бреда. Знал только одно - они не вылечили еще ни одного человека.

Вдумайтесь, поройтесь в памяти: знаете вы хоть одного человека, которого вылечила так называемая традиционная медицина? Медики не желали этого понимать.

Биологи просто пугали. Узнав, что я не ем мяса, они пророчили в ближайшем будущем слабость, а потом даже смерть. О чем можно говорить, если лично сам завкафедрой биофака утверждал, что только травоядное способно питаться растительной пищей, так как имеет сычуг, несколько желудков, жвачку и так далее и тому подобное.

Завкафедрой мне заявил, что если я не буду, как лошадь или корова, пастись с утра до вечера, то умру от нехватки калорий.

Да, они действительно не видят окружающего и не умеют сопоставлять, сравнивать и соединять. Когда я напомнил этому биологу, что наш аналог, живущий на земле, абсолютный вегетарианец, он сильно засмущался. А ведь горная горилла имеет даже группу крови. Но в тот момент, глядя на меня, он почему-то вспомнил лошадь и корову. Расширяющиеся геморрои - самую инистую болезнь - в наших общественных рамках лечат обычным отрезанием сгнившего куска кишки и пришиванием ее на место. Опять же плюс-ткани, больные клетки, которые плодятся с огромной скоростью, выражая себя в страшных опухолях, у нас лечат чем угодно, ускоряя их рост, закармливая больного качественными продуктами. Именно на них, на этих качественных продуктах, на неотработанной энергии и дополнительных калориях растут опухоли.

Мы живем за счет того, что едим. Мы живем за счет того, что окружает нас.

Почему же мы забыли об этом? Лечим друг друга химией, которая является сверхконцентрированным Инь.

Никто при мне никогда не задумывался о самом главном, о том, что может спасти нашу землю, - о силе ян. В рамках общества абсолютно отсутствует какая либо медицина, только лишь хирурги умеют что-то делать. Но ведь все не отрежешь, да и не пришьешь все, что нужно. Я чуть не сошел с ума, приехав в город из доброй и понятной общины.

... Коньяк все-таки ненадолго расслабил и успокоил. Дребезжание самолета отошло, и я ушел памятью в общину. Я прекрасно понимал: нужно дать полный отчет Фу Шину о своих знаниях, но еще нужно, чтобы он выслушал. Ясный и четкий отчет за семнадцать лет. Стало даже смешно. Но Учитель, к которому я летел, мог добавить силы для будущего пути.

ГЛАВА Память забросила меня в экспедицию на Дальний Восток. Тяжелая работа, не менее тяжелый начальник, разочарование и злоба - вот то, что принесла мне экспедиция. По ночам из-за технического спирта снились идиотские сны. В коллективе ни с кем не сошелся, после чего пришла черная меланхолия, периодически переходящая во взрывы ярости. Я зашвырнул эмалированное ведро, добросив его до самого центра реки.

Дальний Восток. Летом необыкновенная красота, но надоела и она.

Перестали удивлять яркие цветы и даже огромные листья лопуха.

Я шел сквозь тайгу, давя все живое на своем пути. Впереди вспыхнуло круглое сине-зеленое озеро, бьющее перламутром по глазам. Вдруг оно вздрогнуло и поднялось вверх, крупные бабочки в две ладони - махаоны Маака.

Они пили воду из лужи.

Озеро, летящее над головой. Стало ясно, что заблудился, а когда стало страшно, встретился маленький узкоглазый человечек, в котором я сразу ощутил то, чего не хватало всю жизнь. Он, наверное, ощутил гораздо большее и поэтому, взяв меня за руку, повел с собой. Это не сказка, просто мир, в котором я жил, так получилось, не дал ничего, но ухитрился забрать самое главное - веру, надежду, любовь.

Маленький кореец вел за собой “мертвого” человека, он сразу понял - так нужно. Не принято у мастеров оставлять умирающих от отчаяния и неверия в собственную душу. Откуда мне было знать, что даже есть душа. А он вел меня за собой и приговаривал:

- Нисего, сто больная, нисего, сто мертвая, зато сильная и сердитая. Это холосо.

Не знал я тогда, что вел меня за собой один из крупнейших мастеров одной из шести оставшихся корейских общин. В Северной Корее свирепствовал Ким Ир Сен, в южной - Чон Ду Хван. Знания хранились в тайных и затерянных местах, так было всегда. Хочется верить, что пришло время...

Ведь разрешили же написать эту книгу, может, что и получится. Из восточных знаний вышло все, ибо они самые древние, и все это человечество изуродовало до предела, назвав религией. Может быть, религия и хорошо, но в ней нужно родиться. Что осталось нам, загнанным? Мы действительно успешно загнали сами себя. Может, стоит повернуться в сторону самых древних, чистых и неменяющихся Знаний?

Земля, на которой росли сосны, как будто заволновалась, самая высокая волна в центре была прорезана длинным тоннелем. Если эти насыпи были насыпаны человеческими руками, то очень давно. Огромные сосны и сухие камни росли из земляных волн. Тоннель, в который мы зашли, был выложен сверху, снизу и по бокам обструганными бревнами, через каждые два метра - небольшие, в полроста, входы. Сухо и тепло. Большая печь в самом конце стояла на земле, и если кормить ее деревом, то зимой было тепло. Перед входом в земляной вал стояли два огромных котла с горячей и холодной водой, под горячий котел два монаха равномерно подкладывали хворост.

Метрах в десяти за котлами была большая, со странными тренажерами, площадка. Эти тренажеры назывались станками - вкопанные в землю бревна, ощетинившиеся вбитыми в них острыми ветками. Это были “деревянные люди”.

Изогнутые бревна, с большим количеством деревянных рук, чем-то похожие на ежей, назывались драконами. В три обхвата бревна, качающиеся на толстых цепях, назывались волной. За площадкой, метрах в двадцати, была кухня - такие же котлы, за которыми приглядывало несколько монахов.

Всего в тоннеле жило человек пятьдесят. Странное место, странные люди.

Почему они так живут? Что им нужно? Я попытался задуматься, но думать не было сил.

Человек, который назвал себя Юнгом, завел меня в низенькую келью. Мы шли с ним несколько дней, и поэтому он смилостивился надо мной, сразу выйдя. Я провалился в глубокий, тяжелый сон. Это было какое-то особенное место, но какое, я даже не предполагал. Приснилась прошедшая жизнь, восемнадцать с небольшим лет - пугающие, пустые, совсем никакие, я остро ощутил это и проснулся. Очевидно, было утро, но в тоннеле, конечно же, темно. Выйдя на ощупь, я очутился на большой поляне. Братья по общине, очевидно, долго уже сидели, скрестив ноги, расслабленно, с какой-то внутренней непостижимой силой, они смотрели на вход в тоннель. Я вышел, и сила общины, в сотню пар глаз, обрушилась на меня, стало страшно, но что было терять.

Я ощутил, что попал в место силы, вернее, не я, а мое внутреннее Я. Оно понимало, что такое место силы, а я был просто в неведении и отчаянии. При моем появлении Юнг что-то резко сказал, монахи вскочили и рухнули на одно колено, протягивая вперед руку. Я понял - кланяются мне. Сердце заколотилось, казалось, оборвутся внутренности. Почему они кланяются мне? Может, упасть на колени тоже? Я повернулся к тому, который меня привел, и вдруг не увидел человека.

Напротив стояла то ли хищная птица, с огромным, жестким клювом, то ли дракон.

Страшное втянутое лицо, мне показалось, что руки высохли, а суставы стали больше. В тот миг понял, что эти руки могут вырвать кусок моего тела. И вдруг Юнг засмеялся:

- Стласно? - спросил он.

- Угу, - промычал я.

- Интелесно? - спросил он.

- Угу, - снова промычал я.

- Нлавиться? - улыбнулся мастер.

- Угу, - промычал я, чувствуя себя полным идиотом.

- Эта сила, - засмеялся Юнг. - Наусю. Сесяс иди, - он указал пальцем на братьев по общине.

Каждый занимался своим делом. Кто рубил дрова, кто кормил огонь под большими котлами, готовили есть, но большее число работало на станках. Я слонялся среди монахов, тупо все разглядывая. И никак не мог понять, куда же попал? Что творится вокруг? Красивая, немыслимая сказка. Может, книги детства свели с ума? Но все оказалось более прозаичным. Начали наступать холода. “Боже мой, - думал я, - что за идиотская жизнь? И так все время голодаю". Слоняясь среди корейцев, я постоянно думал о еде. Тем более, что ничего мясного не было и в помине. Каша и трава. Трава и каша. Я сходил с ума от этого рациона.

Через несколько дней меня немножко попустило. Оказывается, растительная пища очень сильно освобождает нервную систему от лишних перегрузок, да и вообще оттого, что хотелось есть, все страдания отходили в сторону. Попросту жутко хотелось жрать. Поэтому кусты с попадавшимися на них ягодами съедал чуть ли не до корней.

Каши и трава забирали грязь, которую накопил в себе за годы бездарной жизни. Мозги прояснялись. Как только привык к голодному состоянию, снова извечный вопрос: “ В чем же он - смысл жизни?” В священной общине меня начали учить не в чем смысл жизни, а учить жизнь, окружающую меня. В общине на меня никто не обращал внимания. Если я подходил к какому-то монаху, он на мгновение замирал с улыбкой на лице, а потом снова продолжал заниматься своим.

Я ходил за Юнгом, как привязанный, а он рассказывал удивительные легенды о какой-то Небесной стране утренней прохлады, где все прекрасное и живут сильные люди, маленькие и красивые. Берегли они свою страну, воевали, защищая свои синие горы, покрытые сверкающей от росы зеленью, водопады, подобные клинку небесного меча, острые и холодные. Защищали от набегов огромных кочевников, которым тоже нравилась Небесная Страна. Но люди не боялись, ведь у них был Великий Дракон Ссаккиссо. Он выпросил у Создателя силу воина. Создатель сжалился и дал маленькому народу героя. Мать назвала его именем священного Дракона Ссаккиссо. Имя Дракона разрушителя, пятого дракона в священной шестерке.

Число шесть прошло сквозь меня и через мою жизнь. Космическое число шесть, на котором стоит незыблемый фундамент Истины.

Стихий - четыре: Земля, Вода, Воздух, Солнце. Все это есть и в нас самих.

Мы маленькие повторения Космоса, живущие в нем, получившие разум.

Я поразился, когда узнал определение разума. Оказывается, есть четкая формула, что такое разум. Кланяюсь своему Учителю, только четкое изложение этого и дало мне возможность услышать Фу Шина.

Если эти четыре стихии соединяются, на Земле происходят ураганы, землетрясения, пробуждается пятая стихия. Имя ее Дракон Ссаккиссо - великий разрушитель. Но слава Создателю, что шестая стихия - это жизнь. Потому что, когда соединяются Земля, Воздух, Вода и Солнце, на земле появляется жизнь.

Великая воинская шестерка. Ибо тот воин является светлым воином, который силу несет во имя жизни и океана любви, океан должен растечься по нашей Земле и залечить ее черные раны.

Юнг мог открыть ладонь и быстрым движением больше чем на половину погрузить ее в ствол сосны. На цепях раскачивали огромное бревно и бросали в подошедшего Юнга - и бревно нежно оседало в его скрещенных руках.

- Пасть водяного Дракона, стихия Вода, - гордо улыбаясь, говорил Юнг.

Был случай, который просто поразил: в Юнга запустили бревном, дрожа на цепях, оно полетело. Он, не сходя с места, выбросил вперед руку. Бревно лопнуло, как щепка.

- Земля, - строго сказал Юнг. - Каменный Дракон, еще можно - Алмазный.

Юнг потихонечку учил меня, тщательно все объясняя. Мы говорили о стихиях: стиль каменного Дракона, то есть Земли. Огромная, всеразрушающая мощь, то, что больше всего подходит людям с крепким костяком, укрепляя и увеличивая их силу.

Земля - это самый сильный Инь, такой же сильный, как и женщина. Он так же взращивает в себе.

Вода - стиль мягкий, текучий, тоже Инь, но вода может быть твердой, как металл. Ведь твердый и острый кусок льда - страшное оружие. Вода может называться металлом. Он тоже может быть текучим, как вода.

Воздух - порывистый, легкий, способный разрушать мощные преграды.

И все прожигающий Ян, высшая мужская сила - Солнце. Отец, поднимающий вверх ростки. Дракон, прожигающий преграды, испаряющий воду и плавящий металл, взрывающийся при встрече с воздухом.

Я видел несколько кусков рельса, перерезанные неизвестно как. А Юнг рассказывал о Патриархе родовой школы Ссаккиссо. Это он разрубил металл. Это он - тот, кто лечил людей не травами, а прикосновением рук и ласковым словом, - Учитель Ням.

Я ощутил, что травы - это мое. Я чувствовал их, но Юнг предупреждал, что они обладают силой аккумулировать энергию составляющего травяные сборы, а значит, тело должно быть чистым, без болезней, которые можешь передать через травы. Душа должна быть чистой, потому что ее ты передаешь больше всего.

Мысли должны быть чистые, как водопады Небесной Страны.

Я тянулся к травам, они уже почти перестали бояться меня. Ведь я не употреблял мясного и не считался в этом мире убийцей, убивающим постоянно или поощряющим убийство.

Осенью, когда сосны уже собрались покрываться первым снегом, в общине случилось событие: все ели мясо. Не знаю, откуда взяли его, наверное, уложили какого-то меньшего брата алебардами или стрелами. Но Юнг мне мяса не дал, пообещав объяснить потом. Я долго мрачный бродил вокруг тренировочной площадки, борясь с обидой, с голодом и набегающей вязкой слюной.

Создатель сотворил всех зверей, но среди скал лежало круглое, как земля, огромное яйцо Дракона. Звери долго жили на земле, Дракон все не выходил из своего кокона, а когда разорвал яйцо, с удивлением глянул на мир. Рожденный Дракон шел, разбивая деревья, хвостом отламывая куски от скал. Увидел змею, удивился: она текла между камней, как ленивый ручей.

“ Я ведь тоже такой, - подумал Дракон. - Тело круглое и длинное.” И решил он научить змею ползать. Встретил оленя, удивился Дракон: ведь и рога у меня такие. И научил сражаться рогами оленя. Рыбу научил плавать, птицу - летать.

Могучий тигр понравился Дракону мощью своей и такими же когтистыми лапами, клыками страшными. Научил Дракон тигра лапами драться. И пастью овладел тигр. Понял Дракон, что это достойный соперник, и предложил Дракон сразиться Тигру с ним. Бой несколько дней продолжался, и были они на равных. Дружба у них навсегда получилась.

На многих эмблемах Тигр и Дракон, обнявшись, смотрят вперед, единое целое - Инь и Ян, Тигр и Дракон.

Любовь медленно и постепенно вливалась в мое мертвое тело, оживляя его.

Быть Драконом - это быть стихиями в Космосе. Твердым, как Земля;

гибким, как Вода;

порывистым, как Ветер;

сжигающим, как энергия Солнца. Но стремящимися, соединившись, порождать жизнь.

И каждый Учитель, знающий Верховного разрушителя, боится его внутри себя. Ведь все равно разрушение - это то, что идет из темноты, даже если во имя созидания. Жаль, что часто на разрушение приходится отвечать разрушением.

Куда денешься? Для этого и воины на Земле - мудрые воины.

Был Великий воин, молодой и дерзкий. Со всеми он стремился в бой, хотел постичь истинную силу воина. Зашел высоко в горы и начал дышать силой Неба, наполняясь энергией Солнца. Испугались демоны. Сила огромная, еще несколько вдохов - и даже им плохо стать может.

- Чего хочешь ты? - спросили они.

- Самым сильным воином на Земле стать, - ответил мастер. - Чтобы побеждать всех животных и людей.

Полетели демоны к Создателю. Испугались демоны.

- Я даю эту силу ему, - ответил Создатель.

- Додышался, - ответили демоны воину, - услышал тебя Создатель. Иди, исполнено желание твое.

Воин стал непобедимым. Но встретил однажды старого Учителя.

- Давай сразимся, - предложил воин. - Ты всю жизнь был воином и учил воинов. Жизнь на это потратил, до старости дожил, а я легко могу победить тебя.

- Я сражусь с тобой, - сказал старик, - но только если разобьешь эту пагоду.

Разбил воин заколдованную пагоду, и вышел оттуда другой воин - тело человека, а голова львиная. Убил он дерзнувшего спасти его от волшебного плена.

Испугались демоны. Щедр и справедлив, как всегда, Создатель.

Юнг тренировался на снегу, отталкивая и принимая раскачивающееся на цепях бревно. Я видел уже много тренировок, но настоящих боев - ни разу.

Монахи становились друг напротив друга и очень медленно, с абсолютно одинаковой скоростью двигались. Медленный поединок. В нем было видно, кто проигрывает и почему. У всех всегда выигрывал Юнг, его движения были очень плавны, в них угадывалась необыкновенная сила. Движения были самые короткие и поэтому до цели доходили первыми. Работающие с Юнгом монахи после каждого прикосновения становились на правое колено, протягивая вперед Юнгу правую руку, как бы отдавая ее. Юнг слегка кланялся и, улыбаясь, показывал рукой, что монах может встать.

Однажды ночью мы долго разговаривали, я просил, чтобы Юнг рассказал о первом Патриархе родовой школы. Великий Учитель уже несколько раз на три четыре года удалялся в уединение. Вдали от общины самые лучшие ученики выкопали небольшую землянку, вход завесили шкурой, деревянный пол выстлали мхом, на котором тает снег и становится тепло. В этот раз его не видели пять лет.

Но до сих пор ученики из общины раз в четыре дня носят еду и по этикету оставляют за десять метров от землянки.

- Учитель разговаривает с Создателем, - объяснил мне Юнг. - Он научился слышать его.

Еще Юнг объяснил мне, что община знала заранее о появлении “грязного” и “мертвого” человека. Юнг плохо владел русским языком, поэтому ему было сложно общаться со мной. Иногда его образы поражали. Они были неправильные и одновременно правильные как никогда. Он объяснил мне, что я его лестница, а потом, смеясь, поправился - ступень. Меня же Юнг назвал мусоропроводом, объяснив, что когда я вернусь в свой мир, то через душу пройдет много мусора. Я не понимал до конца, да что там до конца, потом стало ясно - не понимал вообще.

Еще мне очень хотелось заниматься боем. В больших городах, в те времена уже начали просачиваться такие слова, как каратэ, У-шу, Кунг-Фу, но к бою Юнг меня не подпускал. Он усиленно заставлял всматриваться в окружающее, в действие, происходящее вокруг меня.

Утром община всегда тренировалась. Я не отрывал взгляда от Юнга.

Внезапно Юнг остолбенел. Зимняя тишина ударила в уши, станки замолкли, ничьи руки не ударяли по ним. Юнг расширившимися глазами смотрел мне за спину. Я резко обернулся и увидел застывших монахов. Через площадку, среди станков, медленно шел к нам в странной одежде высокий, с длинными седыми волосами и такой же бородой, старик. Он шел прямо, и снег под его ногами почему-то не скрипел. Великий Учитель, пройдя сквозь оцепеневших людей, подошел к Юнгу.

- Мальчишка, - спокойно произнес Ням. - Когда ты успел стать таким грязным? Или ты успел полюбить человеческую лесть? Я думал, что Создатель призвал меня для высшего покоя. Будет ли мне прощение за поспешные шаги?

Юнг дрожал, как дерево во время бури.

- А может быть, ты начал хранить секреты, которые я с мольбой пытаюсь передать всем, кто рядом? Может, ты забыл, что секреты есть только у мертвых?

Может, ты и не ученик мне уже? Молчи, не раскаивайся, вспомни, что раскаяние - это сокрытие. Кто раскаивается, тот пытается скрыть содеянное. А скрывают только черное, светлое - отдают. Истинное раскаяние - это деяние. Мы должны быстрее учить его, - Патриарх Ням кивнул в мою сторону, а потом сделал шаг и вышел из поля моего зрения.

Я понимал, что очень нехорошо стоять спиной к Учителю, и делал невероятные усилия для того, чтобы повернуться. Было больно, тело окаменело.

Через какое-то время с болью и невероятным трудом я медленно повернул голову в сторону Патриарха.

- Его нужно учить из рук в руки, - усмехнувшись, повторил Ням.

Юнг упал лицом в снег. Патриарх сурово смотрел на его спину, потом перевел взгляд на меня. И тут я понял, что вся моя душа, все мое тело принадлежит Школе и Общине. Больше всего я боялся умереть или проснуться.

Откуда было мне знать, что приобретаю невероятной силы энергетический кокон, в котором жить будет очень тяжело. Придется гореть в эмоциях, в чувствах, в любви, в боли, из-за отношения людей друг к другу. Люди, оказывается, сотворили такие рамки, что раздавили все чувства, даже любовь. Люди знают, что есть уважение, преклонение, понимание, но совершенно забыли, какие они на вкус, на запах, на ощущения. Прикосновение к силе. А разве не из этого состоит сила?

Когда внутреннее побеждает внешнее? Когда человек перестает жить законами, которые создал сам, а начинает жить законами Космоса, которые стоят на фундаменте понимания.

Животное пользуется законами постоянства - инстинктами, но человек не должен каждый раз делать одно и то же действие, забыв о чувствах. Если у вас нет водопоя и вы не ходите каждый день к нему одной тропой, разве демоны смогут поймать вас в свой капкан? Человек не должен забывать, что он человек. Иначе он никогда не обойдет выставленных на пути черных ловушек. Если человек хотя бы на мгновение остановится перед чужой болью, то уже не попадет в подготовленный для него капкан.

Я тоже упал рядом с Юнгом, а когда поднялся, рядом никого уже не было.

На белые шапки сосен опускался синий вечер.

Патриарха не было пять лет. Его с трепетом ждали, не зная, увидят снова или нет. Тяжелее всех было Юнгу. Он все время был в неведении: если Ням не вернется, то Юнг должен стать первым Патриархом. Ням не говорил, вернется или нет. Это было тяжкое испытание годами. Ням вернулся и был чем-то недоволен.

Лицо общины стало особенным. Ученики с трудом сдерживали радостные улыбки. В общине в очередной раз происходило событие. Ведь Ням принес мудрость Создателя и мудрость Верховного Дракона. Непостижимое состояние Учителя. Великий труд и знания лежали на плечах непобедимого бойца и Патриарха корейской Школы.

Первый Патриарх, который еще много десятилетий назад завершил шестерку, а значит - постиг Истину. Философия, психология, медицина, владение собой, оккультизм и Истина. Вот еще одна шестерка. Но как далеко мне было до ее расшифровки!

Первый Патриарх тайной родовой школы. Сколько же сил и умения нужно, чтобы что-то объяснить людям, стоящим на разных уровнях. А ведь он учил и меня, и Юнга. Какая же пропасть разделяла нас двоих?

Я кланяюсь полным этикетом перед двумя своими Учителями - Учителем Нямом и мастером Юнгом.

Самое сложное в учении - это быть рядом с Учителем. Даже не доходя несколько метров, казалось, попадаешь в другой мир. Воздух становится выпуклым, объемным и густым. Деревья, особенно хвоя, становились зеленее и ярче. Глядя на кору, мне казалось, что я ощущаю ее вкус - иголки кисловато горькие, кора смоляная. Десять минут общаться с Учителем было хорошо и легко, немного погодя ощущался жар, окружающая температура действительно поднималась, после чего начинал сильно потеть, еще чуть позже - плечи и голову сдавливало, приходилось напрягаться, чтобы запомнить важные вещи.

Наше общение началось с запомнившихся слов. До этого на меня Ням практически не обращал внимания. Учитель показывал технику полураспевая, полуговоря на каком-то языке. Я не знал, что существует звук движения. А Патриарх двигался, сопровождая медленные, необыкновенной красоты движения звуковым пояснением. Это называется - голос Дракона, язык Космоса. Видя и слушая, главное не пропустишь. Я ходил вокруг станков и зверел оттого, что и здесь никому не нужен, я терял веру во все. Как легко меня можно было уничтожить в тот момент!

Но вот он позвал меня, позвал, не открывая рта. Он мог так разговаривать, когда хотел. Вот тогда я и ощутил изменение мира рядом с Учителем. Он улыбнулся и сказал:

- Знающему далеко до Любящего, а Любящему далеко до Радостного, - потом, задумавшись, сказал:

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.