WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||

«Смоктуновский Иннокентий Михайлович Быть ! ...»

-- [ Страница 5 ] --

- Сейчас он перенесет огонь в глубь двора, и вы,- указал на нас совсем незнакомый какой-то человек,- всей оравой налево между сараями! С вами будут еще из того сарая с лейтенантом, а вы все со мной...- И без того, кажется, надорванный голос его потонул в неистовом грохоте разрывов, амбар трясло, с потолка уже вали­ лось и, казалось, в следующее мгновение, не выдержав, он рухнет.

Было нечем дышать. Несколько мин со страшным ревом взорва­ ли черный снег у наших дверей, обдав нас вонью взрывчатки и жженого металла. Вдруг три-четыре быстрых острых вспышки и грохот орудия рядом. Всех отбросило, прижало к углам...

- Молодцы, братва! - орал кто-то из угла.

Я не мог пробить горло от пыли, душил кашель. Кто-то пытался колотить меня по спине...

- Пожа...лей, бра... з... здесь ви... вилы... о-осторож...

В следующее мгновение весь двор превратился в ослепительно яркий, взрывающийся мир... Все ринулись к дверям. Вспарывая темноту, ракеты снопами взлетали за нашим сараем. Ночь усту­ пила место страшному карнавалу. Тени амбаров, огромного дере­ ва метались в дьявольской пляске, наскакивая одна на другую.

Двор стонал от разрыва мин и визга осколков.

Незнакомец, осторожно высунувшись из ворот, напряженно всматривался в сторону большого амбара. Мы стояли, дыша друг другу в шеи, плечи. Вытянутая рука незнакомца слегка дрожала, как бы говорила, сдерживая нас: сейчас, сейчас, потерпите!

- Пора. Пошли-и!

От большого амбара бежала группа наших, человек восемь...

Лейтенанта не было, не увидел...

Надсадный ор из лощины. Бегущая темная полоса с лихорадоч­ ной перекличкой вспышек автоматных очередей. Тряска прикла­ да... Рядом, справа, до боли в ухо глушит автомат соседа. Ничего не слышу... надо бы отползти... Пытаюсь спустить ухо шапки.

Где-то за спиной бешеный хоровод взрывов и истерический визг осколков над головой... Стоявший за углом амбара чей-то темный силуэт выронил автомат и медленно сползал вниз.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - Ах, мерзавцы, что творят, что делают?

Комки земли, камней сыпались не переставая, осатанелый, сплошной вопль летел снизу нарастая, и пляска светляков авто­ матного огня, устремившихся на нас, была близкой. Вой пропадал в остервенелом хохоте наших автоматов и опять истошно вры­ вался в сырую темь ночи, когда руку сводило острой болью судо­ роги и немалых усилий стоило распрямить искореженные ею пальцы. Темнота, устав скрывать, быстро приближала к нам мут­ но-серые пятна орущих лиц. Их много -огромная колыхающаяся гряда, уже слышно тяжелое дыхание бегущих и топот ног.

- Гранаты, гранаты!!! - разрывая хаос звуков, неслось из-за ам­ бара в темноте. Слева исступленно, с силой махали руками. Вско­ чив, далеко швырнул гранату и, вырвав кольцо у другой, момент высматривал место нужнее - вторая полетела за первой. Гранаты еще не долетали до цели, но сдерживали, останавливали от вала, приступа, в котором они неслись на нас. Автомат справа, глушив­ ший меня своей близостью (его хозяин лежал за большим метал­ лическим колесом, еще мелькнула досада - моя булыга так не защитит, как его колесо), вдруг смолк, и только эхо его резкой стучащей скороговорки продолжало колотиться в ушах. На ко­ роткое мгновение, приподнявшись на руках, сосед (не помню его фамилии - он из старожилов, все они были не словоохотливы и с нами, "сосунками", не очень-то общались), неподвижно уставил­ ся в темноту, ожидая что-то и вдруг, вроде отрицая все на свете, замотал головой, кровь ручьем хлынула из носа и рта, и он рух­ нул.

- Эй, эй, эй! - Я полз к нему и орал, словно ошалелый крик мой оставит, задержит жизнь. Развернув набок вздрагивающее, раз­ мякшее тело, понял, что все закончилось - тепло, накопленное жизнью, вместе с кровью покидало его. Глаза заволакивала мут­ ная пелена, и они остались вяло прикрыты. Кто-то кричит? Кто и где - не пойму! Тащу из-под него автомат, весь в липкой теплой крови с комками земли и снега. Кажется, сейчас, отплевываясь, он заорет: ты что, обалдел, что ли? Вместе с ремнем вытягиваю руку, и она, рвано вздрагивая, вдруг совершенно безразлично отпускает автомат... Весь диск изжеван попаданием роя пуль.

Опять крик, но откуда, кто и что кричат - понять не могу. Стран­ ный, "фырчащий" звук над головой... Какое-то мгновение созна­ ние ничего не фиксирует - его нет. Что - все?.. а, вот опять вижу, слышу... Рву затвор на себя - привычно напрягаюсь, как палка, ожидая напор давления выстрелов... диск пустой! В низине ча­ стые беспорядочные взмахи рук и опять этот "хромающий" звук летящих на нас их на длинных, деревянных ручках гранат... Не­ которые, в шальном азарте бросить прицельно и дальше, вскаки­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / вали в полный рост. Какие-то неясные быстрые тени, скользкими силуэтами метнувшись в сторону, исчезли, оставив загадку и вопрос: показалось или было? И что это? Опять разрывы, но много дальше перестарались, слишком подползли, наверное... В них уже вызрела уверенность, решимость: вот сейчас, уже в следую­ щее мгновение расстрелять в упор, смести, стереть, убрать. Отры­ висто и гортанно, нагло громко, вроде пытаясь догнать что-то, пронеслось в долине по-немецки, темная полынья, вскочив, ожи­ ла... вопль с каждой секундой усиливался, набирая силу, черная масса, неистово вдруг взревев, колыхнулась и бросилась на нас!

- ОГОНЬ! ГРАНАТЫ! ГРАНАТЫ! - раздирал темноту и нарастаю­ щий ор хрип за спиной...

Одна за другой летели они навстречу орущей, обезумевшей бледной темноте... Но и это уже не спасало нас.

Все. Конец.

Вдруг огонь, грохот орудия рядом. Ошалев от отчаяния и мельк­ нувшей надежды жить, мы дурными, истошно-дикими голосами тоже что-то такое вопили, отдаленно напоминающее "ура". Чер­ ная лавина внизу сбилась, распалась на части, вой оборвался, кто-то ринулся в снег, кто-то повернул бежать обратно, основная темная масса в растерянности топталась на месте, казалось, оби­ женно смотрела в нашу сторону. Орудие разразилось еще четырь­ мя-пятью едва ли не слитными в единый залп выстрелами;

лежа, мы завыли уже более определенно и внушительно. Более дикого ора в жизни больше не слыхивал... Уж не виделось бледно-серых размытых лиц и черная плотность распадалась на нервные чер­ ные дыры, быстро разрывая себя, тая во тьме. Они бежали. Надол­ го ли, но деревню пока отстояли. А если удалось бы совладать с собой и легкими и осторожно схватить ими воздух, так, чтобы их не разорвало - то, может БЫТЬ, и саму жизнь. ТЯЖЕЛО. Ком земли или снега, ударив, рассыпался здесь же, возле меня. Оглядываюсь - у амбара, уставясь в меня, лежит солдат.

- Ты ранен? - ору я ему.

Тот зло, без звука широко открыл рот, вроде показывает, какой он у него большой, и быстро захлопнул... Опять как бы чего-то продолжал ждать от меня.

- Ты ранен, что ли?! - недоумевал я.

Он резко вбок мотнул головой и нетерпеливо, коротким взма­ хом руки потребовал меня к себе. Ползу...

Здесь я должен несколько отвлечься. Сперва солдат тот сказал мне слова, которые я сам знал довольно хорошо в ту пору и даже, наверное, порою высказывал вслух некоторые из них, однако, помнится, чаще приходилось выслушивать и... что говорить...

слова эти безусловно расширяли возможности воздействия вели­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / кого русского языка, но расширяли... сюрреалистически, что ли...

в общем, уродливо, какой-то опухолью, отростком в котором пе­ ремешивалось все и вся настолько, что выходило, например, так, что этот орущий на меня ни с того ни с сего человек был не только хорошо знаком с моей родней, но и был наделен какими-то столь совершенно неограниченными полномочиями, что мог запросто отослать меня отсюда к ней, то есть к моей родне! На самом же деле это была полная чушь, не имевшая под собой никакой осно­ вы, надо же все-таки соображать и учитывать обстановку вокруг, а она была и оставалась совсем не для родственных встреч и связей. Да и сам он, наверное, в глубине души понимал несостоя­ тельность всего того, что так необдуманно в сердцах наорал мне;

это было видно из тех слов, которые произнес он, перейдя на обычный, здравый человеческий язык без всякого "сюра":

- Оглох, что ли? Они здесь за сараем, к пушке подбираются...

Сержант приказал идти к нему,- четко выговаривал он мне в самое ухо, а я с удивлением слышал его тоненьким писком кома­ рика на фоне все еще клокочущего в ушах стука автомата и ка­ ких-то отдельных, остаточных выбросов его "сюра".

- Ага, понял, пошли! - кричал я обрадовавшись, что понимаю и меня понимают и ничего расшифровывать не надо.- Да-да, я ви­ дел... видел с нашей стороны амбара, по-моему, их не больше пяти-шести.

- Это мы сейчас узнаем, только не ори ты.

- Я же не по-немецки ору, они если и услышат, так все равно ничего не поймут - в школе русский не изучали... не то что мы:

"гутен морген, вифель ур".

- Да заткнись ты, наконец...

- Это я от радости, что мы победили... у тебя диска лишнего нет?

У меня все...

Мы бежим вдоль маленького амбара, на бегу он сует мне, чув­ ствую по весу, неполный рожок. Радость и огорчение вместе: еще покажем что по чем, постоим за себя... неправда ваша... поживем.

Жаль - рожок... в нем вдвое меньше, чем в диске, да еще и непол­ ный к тому ж.

Воистину нужно было обладать недюжинным запасом душев­ ных сил, чтобы продолжать жить, видеть, говорить, чувствовать после случившегося в ту ночь, и хоть никто не знал, да и не мог знать, что барьер перейден, кризис миновал, но все, что суждено было пройти оставшимся в живых, было невероятным настолько, что преодолеть его было под силу лишь совершенно бездушным или таким, какими стали мы к исходу той долгой ночи.

Орудие, точно оно "сорвалось с цепи", изрыгая огонь, яростно и гневно посылало в темноту: "Не надо, не надо больше ходить сюда Смоктуновский И. М.: Быть ! / ночью!" Это были его последние выстрелы. Не понимая, что про­ исходит, и опасаясь, как бы по ошибке нас не приняли бы не за тех, но больше, наверное, от неожиданности мы ринулись на землю. Но все было правильно - орудийный расчет тоже видел прорвавшихся, и теперь расстреливал землю за малым амбаром в надежде остановить и не дать им закрепиться за стенами, про­ никать дальше. Но здесь случилось то, что должно было рано или поздно произойти - вскочив во весь рост на лафет орудия, разди­ рая ворот гимнастерки (шинель сбросил наверное, чтоб легче было управляться), исступленно потрясая сжатыми кулаками, орал единственный уцелевший из расчета боец. Не верилось, чтоб он в одиночку с такой скоростью мог выпустить целую обой­ му снарядов.

- Тебе сюда надо, иди убивай, сволочь, я здесь, на... на... давай!

Все произошло мгновенно, внезапно, лишая нас возможности вмешаться, остановить... но, правда, какая-то шинель (или то казалось) тенью метнулась к орудию, но и это было поздно: ответ последовал без раздумий и пауз приглушенная, нагло короткая автоматная очередь в упор из-за угла амбара... Парень на лафете нелепо отбросил руки, вроде не умея, но все же решился нырнуть, подался вперед и всем своим измученным телом обрушился на орудие, повис на его щите, издав при этом нелепое: "а-а-авв!" Руки не доставали до земли и как бы сожалели об этой малости, они вздрагивали, тянулись, замирали, опять тянулись... и застыли.

- Гранаты, гранаты! - надсадно хрипело рядом. И - придержи на раз, на два! - выдернув чеку и отбросив руку в сторону, мгновение стоял, замерев... и с силой швырнул гранату за амбар.

- Через крышу давай, через крышу... не тяни! - требовал он, и в его надрывном хрипе звучала жуткая радость, что ему это уже удалось.

- Только придержи, придержи. Не раскисай, ребята!

Отбежав друг от друга, мы с лихорадочным проворством вы­ дергивали кольца, отпускали рычаги и, зажав живую смерть в застывших кулаках, высчитывали секунды, посылали круглые чугунные лимонки за крышу и торцы нашего спасительного укрытия, слыша в ответ суматоху их разрывов за амбаром. Они хотели нашей смерти, они шли с этим и смели бы нас, все к тому шло, но тот парень на орудии был не так слаб, как казалось. Он сдерживал основную лавину, но, оторвав своих убийц от общей массы, к сожалению, не смог только одного - скрыть, что все было последним, и снаряды, и нервы, и самообладание. У нас не было выбора. Наши гранаты не позволили прорвавшимся к амбару сообщить залегшим в снег, что орудие теперь будет молчать, и только это избавило нас от их последнего приступа. Их обманула Смоктуновский И. М.: Быть ! / плотность разрывов наших гранат, по ней никак нельзя было предположить, как близко были они к своей цели. Мы не могли уступить в этом положении без выбора (к этому моменту нас осталось только девять человек), мы должны были!..

- Все, чисто...- выбегая из-за амбара, бросил деловито все тот же хрипун. Им оказался сержант, что был с нами в амбаре во время их артподготовки (не знаю ни имени его, ни фамилии, он был не то из первого, не то из третьего взвода).

Пустовато, редко было, да к тому же двое раненых, один из которых был просто плох. Оставшиеся ошалелыми глазами упи­ рались один в другого, молча спрашивая: "Ты здесь?.. Хорошо...

Ну вот и я, видишь... А, и ты здесь, друг, славно!!! А где... Вот ведь как..." Однако каждый в душе надеялся, что еще подойдут, собе­ рутся, забыв, что сами уже подошли и собрались. Никто не гово­ рил, не спрашивал, все рвано дышали и, заведенно шатаясь, не в состоянии остановиться, топтались на месте. То один или не­ сколько, случайно объединившись, растворялись в темноте и тут же возвращались, также тяжело дыша, вроде там им приходилось бежать, а вот теперь и пешком пройтись можно, подышать све­ жим воздухом. На глаза все время попадались два "гиганта" и одного так бил надсадный кашель, выворачивало наизнанку, что казалось: вот тут-то уж с ним будет окончательно покончено, несмотря на его могучую стать. В общем, на победителей мы не походили, и если отстояли деревушку и дорогу, то просто чудом, случаем. И не скажу, что было тяжело нет, это слово не в состоя­ нии определить то, что пришлось перенести.

Невозможно, невыносимо - был какой-то душевный столбняк, шок.

Ушло время, вообще ничего не было, кроме мятущегося сердца с короткими, как уколы, проблесками сознания. Напрочь были забыты боль, страх, смерть, сами мы. Мысль, осознанность вооб­ ще надолго уходили и только позже, вернувшись, отметили чет­ костью и остротой все виденное, прочувствованное, пережитое.

- Мужики, гранаты остались? - Голос звучал тихо, ровно, не раздражая, почти без хрипов. Я был поодаль, но сразу узнал его и все слышал четко и ясно.

- У меня одна.

- Две.

- У тебя?

- Да откуда, что я, делаю их, что ли...

- Тоже нет ничего...

- А у тебя? Чего молчишь?

- Есть... этого добра навалом - вон в ящиках, хватит на всех.

Жизни нет, а это-о-о...

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - Вот это дал, философ! Ты сейчас-то жив только благодаря им, дурило. Гранаты есть - жизнь будет! Здесь, брат, все взаимоспле­ тено - не разрежешь, не порвешь... Не до жиру - быть бы живу.

- Да какая же это жизнь?!

- Не пойму, тебя контузило что ли?

Я слушал их и недоумевал: они так же, как и я, всего полчаса тому назад случайно остались живы, а теперь спорят, "отстаива­ ют свои взгляды" на эту и сейчас все еще на волоске висящую жизнь. Случись спор этот в любой другой обстановке, я не обра­ тил бы на него никакого внимания, но оба они были столь серьез­ ны, что я не мог, хотя бы молча, не принять участия в этом с виду простом диалоге. Говорили о жизни! Ох, как хотелось жить неве­ роятно! Все чувствовалось обостренно, должно быть, оттого, что каждый момент мог стать последним.

Непонятный, непривычно слабый, похожий на крик подбитой птицы, тихий, несколько раз долетавший до нас звук утонул в промозглом воздухе ночи... Все замерли, прислушиваясь.

- В амбаре... раненые или куры.

- Нет здесь никаких кур.

- Да раненые же, слышишь, стонут!

- Раненых забрали всех.

- Тихо вы... Кто-то у пушки!

- Кто же это их успел забрать?

- У пушки был... да сплыл. Теперь наша очередь!

- Да замолчишь ты, наконец! Может быть, это условный знак у них! Вы оба и ты - можешь или уже нет... туда, в проем между амбарами, вы втроем и ты - пошли со мной... а-а-а.- И он диковато оглянулся, только сейчас, казалось, осознав - до чего нас мало.

- Да-а, не густо! Тогда оставайся здесь и свяжешь, если что.

- Тихо... Слышите?... Стон, явный стон!

Звук одиноко опять прорезал настороженное затишье. Плач?..

Не похоже! Может, домашнее животное какое ранило, вот оно и стонет!

- Какое животное... кроме тебя другой живности здесь нет.

- Смешно, молодец... а, главное, вовремя и по делу!

- Цыть, какие вы, право!.. Кто-то плачет!

- Что здесь, детский сад, что ли?

Здесь опять последовали словеса, которые по смыслу (если, конечно, позволить себе вольность - предположить наличие в них какого-нибудь смысла) ну уж совсем не подходили к данной ситуации, поэтому я их и опущу, но вот ведь какая петрушка:

должно быть многослойность, что ли, тех изречений подейство­ вала отрезвляюще, и все как миленькие затихли, застыли, напря­ гая слух, стараясь уловить малейшее, что выпадало из плотной Смоктуновский И. М.: Быть ! / толщи ночных шумов, но никто ничего не слышал, кроме разгула потаенной жизни ночной тишины, собранного воедино гигант­ ской раковиной, образованной амбарами и темнотой. Тишина мстила за долгое пренебрежение к ней, и стоило теперь лишь осознать и почувствовать, что все погрузилось в тишину, как она буквально обрушивалась шквалом шорохов и всевозможных ши­ пов и скрипов. Мучительно хотелось освободиться, избавиться от этого пресса.

- Ребята, я знаю...- робко прозвучало рядом...

Если бы нежданно-негаданно нас обдали ледяной водой или под нами ходуном вдруг заходила бы земля, то эффект от этих катаклизмов был бы не большим, чем от той тихо сказанной фразы. Когда первое обалдение прошло и действительность стала ясной и близкой всем, конечно, захотелось развернуться и дать как следует, чтобы в другой раз не повадно было так некстати высовываться со своими знаниями, и, если ничего не дали, то только потому, что плохого-то он, в общем, ничего не хотел.

- Что вы все дергаетесь, как белье на веревке, что такого ужас­ ного я сделал? Сказал, что знаю, кто орал - и все... Немцы не забрали всех подстреленных, вот они и подают сигналы, но кри­ чать в голос боятся, чтоб до нас не долетело, правильно кто-то говорил здесь.

Довод был убедительным и все помягчали, примолкли не зная, что делать, как поступить? И присмиреешь, задумаешься, есть над чем - все не просто. Когда он перся с автоматом, орал, хотел убивать и убивал - это одно;

теперь тишина, никто не стремится ни голову размозжить, ни свинец всадить в тебя это уже другое, иной коленкор... Стон, как вздох, раздавшись, избавил нас от размышлений...

- У пушки! - Опрометью ринулись туда. У разводной опорной станины (не знаю, как точно называются эти две длинные трубы, которыми орудие упирается, чтобы во время стрельбы не откаты­ ваться и не становиться на дыбы), на снегу спиной к нам сидел солдат... И было непонятно - ранен он или цел? Но с ним было худо, и это виделось даже в темноте: руки неожиданно взбрасы­ вались, как бы желая задержаться на лице, и тут же вяло, тряпка­ ми падали вниз. Сержант помог ему удержать кисти рук у подбо­ родка.

- Хочешь голову поддержать? Нужное дело. Давай вместе! Однако результат был не большим, если б все то же самое проде­ лали с манекеном или чучелом. Было неловко видеть его, ушед­ шего во что-то такое, куда не хотелось бы заглянуть... Между ним и нами была разящая пропасть. Было жутко и неприятно от того, что его самого напрочь здесь не было. Кто-то протер ему лицо Смоктуновский И. М.: Быть ! / снегом, сержант с силой несколько раз "взболтнул" его, держа за плечи - все было напрасным, наши домогания и вопросы он по­ просту не замечал. Он был страшно далек от того, чтобы осознать, что он здесь, от него что-то ждут, хотят его возврата. Его подняли, пытаясь поставить на ноги, и показали, как надо ходить - ничего этого он не видел и не понял. То, что недавно было человеком, теперь превратилось лишь в неудобную вешалку для рук и ног, которых, казалось, стало вдвое больше, и все они были плохо привязаны и оттого болтались, не находя единой цели в действии и лишь мешая друг другу. Попробовали здесь же на месте прой­ тись с ним шагал, но шагал не он, а как бы память его вздрагива­ ющих мышц, которые жили сами по себе. Пробовали ставить и отпускали - он оседал, рушился и сникал совершенно. Единствен­ ным проявлением жизни в нем был вот тот выдох с сипотой, похожий на плач, который привел нас к нему.

- Что же это такая хиленькая артиллерия у нас - тот выступать вдруг начал, теперь этот... всех на дачу отправил...

- Выедешь... Это ты, лапоть, пехота, каждый день с немчурой чуть не чай пить ходишь, а они - артиллерия, бог войны. Это всегда где-то за долами и весями, далеко и недосягаемо, а тут вдруг нос к носу - и встречать нечем, ни хлеба, ни соли.. один чтец-декламатор, так что понять, я думаю, можно.

- Может, ему приказ какой отдать? - мягко, неуверенно предло­ жил кто-то.

Сержант, который больше всего возился с артиллеристом, скользнув взглядом по предложившему этот эксперимент, вдруг активно, с силой подвел его к затвору орудия и, поддерживая солдата, резко, шепотом проговорил:

- Слушать мою команду - орудие, огонь!

Невероятно! Откуда-то из страшной тьмы надломленной пси­ хики первым пришел "здоровый" озноб. Солдата дернуло, руки опять подбросило, они, прежде вялые, вдруг начали дрожать, готовясь к какому-то поиску. За доли минуты солдат взмок.

- Огонь! - неуклонно давил голос.

Днем, при нормальной видимости, смотреть на происходящее, я думаю, было бы неприятно и даже страшно, но сейчас все молча, окружив их, стояли и ждали.

- Огонь! - неумолимо требовал сержант.

Каждая команда заставляла солдата изнутри, рвано, выброса­ ми вздрагивать всем телом, вроде силы, возрождающиеся в нем, готовы были к действию, а вот сознание, логика все еще не могли уразуметь, осознать - вот его и бросало короткими конвульсиями.

От него дохнуло теплом, он учащенно задышал, силился (было видно, что наконец, почти осознанно) приподнять, взбросить го­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / лову. Сержант был рядом, и, казалось, он подхватит эту безволь­ но, нелепо мотающуюся голову, но он напротив, совершенно от­ пустив солдата, отстранился от него и зло, в упор, жестко бросал:

- Беглый огонь!

Возвращавшиеся силы солдата, на что-то натыкаясь внутри, пытались догонять команду, вскидывали голову с запозданием.

Чувствовалось, что он хотел, страшно хотел зацепиться за неров­ ные выступы рухнувшего духа;

казалось, еще совсем короткое время - и он обретет себя, вернется. С беспорядочными скачками головы вместе с дрожью впервые появились бессвязные хрипы и звуки. Все еще подбрасывая голову, солдат остановился взглядом на лице сержанта, но не видел его, совсем не видел, лишь сила голоса заставляла его искать источник какого-то резкого возбуди­ теля. Энергия, так валом нахлынувшая, вдруг видимо и так же быстро стала покидать солдата. Он осел, ударившись скулой о затвор пушки, и никакие команды до него не доходили.

- Все, ушел... совсем... сломался!

Солдат действительно не производил впечатления живого че­ ловека - это была груда того, что было человеком. Ему расправили ноги, разбросали руки и оставили лежащим на снегу.

- Вот сейчас он и отойдет сам по себе, без всяких криков,- недо­ вольно проворчал солдат, который сетовал на отсутствие жизни.

Однако через некоторое время все тот же сержант заговорил вдруг так просто, мягко, что было непонятно, что это с ним теперь случилось и с кем это он так.

- Теперь лучше, ну вот и хорошо, только поглубже дыши, и все будет славно!

Солдат лежал все так же, разбросав руки, но глаза его теперь были глазами человека - сломанного, может быть, раздавленного, но живого, мыслящего и слышащего. Жизнь медленно, коряво, но приходила, ничего не обещая, а лишь требуя следовать ее нелег­ ким, непростым путем.

Может быть, не к чему было бередить память, воскрешая слу­ чай с солдатом, однако все события ночи связывались этим вот неутомимым сержантом, заставившим меня немало пошевелить башкой, чтобы как-то восстановить в памяти отдельные пятна нашей фронтовой жизни. Если вся ночь прошла единым страш­ ным мгновением, то время по реставрации человека в том надо­ рванном артиллеристе, казалось, остановилось и ему не будет конца. Сержант обладал каким-то невероятным терпением и на­ стойчивостью, на которые никого из нас просто не хватило бы.

Солдат уже довольно живо для его состояния смотрел, переводя взгляд с одного из нас на другого, но, казалось, никак не мог взять в толк - кто мы такие и что нам нужно от него. Узнать он нас не Смоктуновский И. М.: Быть ! / мог - он не знал нас и раньше, а вот когда взгляд его наткнулся на расстрелянного друга, лежащего теперь недалеко от него на снегу, он долго, пусто смотрел на него, пока ему не удалось замкнуть цепь событий ночи, и он часто и коротко задышав, потихоньку заплакал, что, казалось, просто обрадовало сержанта.

- Ну вот это ладно, давно бы надо так! - И это все действительно было бы хорошо и славно, если бы я не узрел в поведении сержан­ та странную жажду заставить солдата говорить. Сержант был неутомим, и этот его хрипловатый голос, манера настаивать что то скрывали за собой, где-то уже, вроде, были, звучали, но где и что именно, никак не давалось собрать во что-то предметное, определенное. Совсем не взрослые всхлипывания солдата, каза­ лось, только распаляли сержанта. Он добился своего: оттепель пришла. Через нагромождение хлипи и стонов стало прорывать­ ся порою нечто вроде осмысленных звуков, и нам теперь уже сообща удалось уловить суть рваных причитаний солдата: он удерживал друга, тот ничего не слушал, потому что устал... пото­ му не выдержал... устал... сошел с ума. Наконец становился по­ нятным тот спасительный шквал огня нашего орудия - их было двое.

- Ну, теперь-то уж что... Слышишь, успокойся! Может быть, глоток водки выпьешь. Вы что... давно были вместе в расчете?..

Когда вы пришли сюда?.. Снарядов у вас нигде больше не оста­ лось, а? Ну-ка вспомни, вы к кому были приданы? А ты знаешь, что ты всех нас спас, дорогой? - И еще навал всяких вопросов, увещеваний. Голос хоть и выговаривал всякие добрые хорошие слова, но хрипел, становился противным, гундосым, неприятным.

Что он навалился на этого несчастного? От одного голоса убе­ жишь куда глаза глядят. Однако я слушал и смотрел со все возрас­ тающим недоумением на обладателя этого "ржавого наждака".

Что-то было связано у меня с ним и это "что-то" было совсем рядом... Но что? Хоть "матушку-речку" пой - не мог припомнить, как ни смотрел, ни прислушивался...

- Полно, полно... А мы ведь до сих пор так и не знаем, как тебя кликать, звать-то тебя как?

-...ле-те, нег... те-не...

- Какой такой "те не" - таких и фамилий-то не бывает на свете.

Может, я неправильно понял, говори яснее... Как?

-...те, неле... теге...

- Тенелев? Терентьев?

- Не-ет... Те-ле..негин...

- Теленегин... Телегин?! Ну, брат, дела! Телегин! - произнес сер­ жант эту фамилию так, словно произносил нечто высокое, чему невозможно подобрать ни цены, ни измерений, настолько оно Смоктуновский И. М.: Быть ! / редко и прекрасно.- Какая замечательная фамилия - Те-ле-гин! А нервы у тебя, просто скажем - никуда не годные, как у Раз-ва-лю хина какого-нибудь! Это не дело, брат, нет, ты уж извини!

Слушая нехитрые, доморощенные доводы сержанта, я вспо­ мнил наконец, не мог не вспомнить. Невероятно, невероятно! Ай яй-яй! Он замечательный человек и другого определения ему нет... И голос его такой славный, с надорванными обертонами, прямо скажем, задушевный, право, какой-то. Ах, какое счастье, что есть такие хрипуны на белом свете и до всего-то им дело, забота и разуменье. Да, да, это - он! Он запал в память с одного привала, когда мы шли на запад и тылы не очень успевали за нами. Наша кухня, проплутав где-то, привезла все холодное, и сержант этот достойно и просто выговаривал интенданту-офице­ ру, едва ли не капитану, точно не помню, что они обязаны быть всегда вовремя, готовыми и в кондиции, и упрямо твердил: "Не дело, капитан, не дело, извини". Я еще подумал тогда: вот я старший сержант (правда, различие это не очень уж и велико, а если честно говорить - никакого), а вот так говорить и вести себя с начальством, прямо скажем, не смог бы - слаб в коленках. Теперь хотелось подойти и сказать ему что-нибудь хорошее, душевное.

Ну да что ж... ладно. Будет талдычить: не дело, брат, не дело...

Ладно, действительно не дело, да и к чему. Сентиментальность все это сахар, патока. Человек как человек... и голос-то ржавый...

в дрожь бросает.

Между тем двор, дорогу, амбары и лощину погрузило теперь уже в настоящую, глубокую тишину, и хотя желанная гостья эта пришла вдруг - никто не удивился ей. Она давно должна была быть, но что-то вот уж слишком долго тянула, и оттого казалось, что уж теперешняя, наконец-то пришедшая, она не может, не должна таить в себе что-то там еще, кроме нее самой. Разговари­ вали шепотом, но все было слышно и понятно. В растворившуюся благодать расстояние могло донести громко гортанные голоса наших неудачливых недругов из-за полотна дороги, но и этого не происходило - и они надорвались, должно быть, хоть и "высшая нация", а ведь тоже, поди, достукались с этим их дурацким "Дой­ чланд, Дойчланд юбер аллес", и сейчас ночевать в поле на снегу не очень-то сподручно, потому, должно быть, и перли напролом в дома, в тепло, хотелось вздремнуть с уютом, а вот поди ж ты откуда ни возьмись, как черт из рукомойника, русская братия сама не спит и другим не дает. Да-да, чего-чего, а это мы иногда умеем!

Ну, да не о том речь. Стало действительно тихо - так вот, навер­ ное, было в мирной жизни. Мирная жизнь - что это? Какая она?

Прекрасная? или обыкновенная, простая жизнь, а весь этот тепе­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / решний кошмар - лишь сон... Но нет, это была такая военная обстановка, такая жизнь, похожая на кошмар. И стало вдруг всех жалко: и Телегина с его несдюжившим другом, и соседа, загоро­ дившего меня от взрыва гранаты, и сержанта с его неуемной жаждой выжить, и самого себя, так как по всему выходит, что завтра (то есть уже сегодня), может быть... И стало жаль даже всех тех, за полотном железной дороги - какого черта они не сдались там, в городе-крепости Торунь? И им было бы сейчас хорошо спали бы где-нибудь в помещениях, отведенных для военноплен­ ных, и мы все были бы целы.. А так вот, поди ж ты, все наоборот нехорошо! А тут еще совсем непонятно - куда подевались осталь­ ные? Треть ранены или легко задеты, но и вместе с ними всего десять человек! И больше никто не подходит. Неужели все... Ра­ неные оставались с нами, да им, собственно, и некуда было ухо­ дить - кругом враг, и они вынуждены были разделить участь всех нас, уцелевших. Так казалось мне той ночью, однако приходив­ шее утро принесло с собой некоторые загадки, которые я до сих пор так и не сумел разгадать.

Долгая ночь, отнявшая у нас понятия цены, жажды жизни, уходила нехотя, вдоволь желая насладиться тем, что ей так не­ дурно удалось. Брезжущий рассвет, стесняясь, не спешил к страш­ ным плодам своей предшественницы и сперва робко, издали обо­ значил только светлую бурость построек и груды серых шинелей вповалку во дворе и между амбарами. Должно быть, прошло страшно много времени?

- Слушай, скажи, пожалуйста, я что-то ничего не понимаю... это что же... все наши, что ли?

- А то чьи же... Конечно, они. Отдыхают!

- Когда же это их всех?

- Вот те раз - ночь целую месили, а ты - "когда же..." Артналеты те, да крупнокалиберные с насыпи приговорили здесь многих.

Долго ли умеючи-то? Время было...

- Так среди них и раненые, должно быть, были?

- Конечно, были. Ты от Телегина заразился что ли? Были... Все было. Их собрали и стащили в сарай, легко раненые сами ушли...

Не знаю.

- Куда ж они ушли?

- Не сказали, говорю - не знаю и... отстань, Бога ради!

- Да не сердись ты... эти-то все, что ли?

- Да! Как видишь...

Что с лейтенантом? Спросить же о нем как-то не осмеливался, боясь услышать страшное. Где он может быть? Совершенно не помню, каким путем опять оказался около Телегина. Он стоял на коленях у ног своего друга, бормотал что-то и пригоршнями греб Смоктуновский И. М.: Быть ! / к нему снег. Но у него это не получалось. Побыть с ним, помочь ему ни сил, ни желания в себе не нашел, хоть такая мысль и промелькнула. Несмотря на тишину и полученную передышку, покой беспричинно вдруг ушел, нервы сковали все внутри. Пого­ ворить бы с кем-нибудь - и я вернулся на старое место.

Когда накануне, подбежав к лейтенанту у дальнего торца амба­ ра, я доложил: "Я здесь",- не то он считал само собою разумею­ щимся, что "я здесь", не то просто забыл, что оставлял меня до­ бинтовывать безгрудого, но посмотрел он на меня как на незна­ комого, явно не понимая, чего я хочу, и сказал: "Ты и должен быть здесь, иди к тем, что между амбарами". Это было последним, что я слышал от лейтенанта.

- Это опять я, извини... можно я просто постою здесь... Когда собирали их, рядовых и офицеров брали вместе?

- Где, каких офицеров?.. Ты о раненых, что ли?

- Да.

- Откуда же я знаю... Я их не допрашивал, а они не докладывали - кого брали, кого нет, оптом или в розницу. Видел только - бегали тут, лазили, копошились, но не приметил... ни к чему было.

- Сейчас-то они тоже здесь?

- Что ты пристал ко мне как банный лист? Пойди да посмотри!

Тоже следователь - что, где, когда, почему?.. Потому! И не подходи ко мне больше, пошел отсюда... врежу, ей-богу, врежу... Много здесь вас - куда, зачем, откуда, почему...

- В том-то и дело, что не много... Тошно, тяжело, потому и спра­ шиваю.

- Вот и иди себе... кого хочешь спрашивай, кому хочешь отве­ чай, а меня оставь... здесь у самого душа не на месте... нашел громкоговоритель!

Видя, что с ним действительно лучше не заговаривать, какое то время стоял, молчал, потом отошел. Надо поискать лейтенан­ та. Смотри-ка, санитары вернулись-таки, молодцы! Как там мои хворые? Интересно, не повредил ли безгрудому своей неумелой перевязкой? И те двое - как они, бедняги? Телегин-то вряд ли совсем отойдет, уж очень слаб, вояка никакой. Странное дело, но только теперь стал по-настоящему мне понятен его плач. Телегин маленький какой-то, как ученик младших классов... Потерять друга прямо на глазах - можно свихнуться. Правда, у меня с дру­ зьями как-то не получалось и в школе... не могу сказать, что всегда был один... нет, характер, что ли, плохой или по-настояще­ му не интересен был никому. Вот только однажды, пожалуй, Сережка Кожевников и Колька Терентьев в третьем классе, но и те что-то недолго продержались, отстали. Да, наверное, что-то неприятное есть во мне, скрытое, что и я-то не знаю, отталкиваю­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / щее. Хорошо бы узнать - что именно, что за скверна, и я поборол бы в себе это зло, этот страшный, отталкивающий недостаток, порок, и друзей у меня было бы полно, они все были бы добры ко мне, дорожили бы мной, я был бы им нужен, и мне было бы хорошо, и им было славно, и не было бы у меня этой душевной недостаточности, как теперь. А то стоит кому-нибудь взглянуть на меня по-доброму, как я уже готов опрометью ринуться в огонь и воду. А может быть, это-то и есть тот страшный недостаток, от которого все шарахаются, как черт от ладана. Но я же не навяз­ чив??! Да-а-а! Такое конечно цениться не может. И вот хотя бы сейчас - не знаю, как у других, а у меня и здесь нет друга, а уж как надо, чтобы он был здесь сейчас, это-то уж я знаю точно. Вот разве только раненый тот, да и лейтенант... похвалил вчера и глазами вроде одобрил. А виноград этот... как это? Вайнтрауб - смешное слово... Э-э, фамилия... Интересный человек, это есть, это ни в какие вещмешки не засунешь... Немного сумасшедший, зато ум­ ный, черт те что, это тоже нечасто встретишь, и добрый, кажется:

подбадривал меня, боялся, чтоб я опять не сорвался и пахучкой меня какой-то намазал - до сих пор воняю. В ногу заставлял идти.

Правда, вот еще сержант этот, тоже человек замечательный, ред­ кий, и это терпение его невероятное, вызывающее восхищение, завидное просто, как это он управляется с ним - ума не приложу, но уж очень конкретный какой-то, даже скучно становится - все дело да дело... и голос!.. Это ж надо такое - скрипит и всех пугает.

Вот и все! Ну, правда, никто из них и в ум не возьмет, что я их друг, и от этого немного грустно.

- Ты что как соляной столб стоишь? - Вона-а, стоит припомнить, так он в ушах и скрипит. Деловой уж очень, хозяйственный. Там за холодную пищу набросился на бедного интенданта-обозника, здесь пересолили все ему... Никто-то ни в чем не угодит ему нико­ гда!

- Плохо слышишь, что ли? - Сбоку от меня стоял сержант и как то странно смотрел на меня.- Не надо расслабляться, не время, они вот-вот опять, надо думать, полезут... а ты где-то такое вита­ ешь. У тебя все на мази, в порядке, готов?

- Я? Да... готов. Все в порядке... вот с патронами у меня не очень, просто худо.

- Так в чем же у тебя порядок? Э-э-э, да ты, я вижу, как из детского сада, действительно. Ты кто по профессии?

- По специальности, что ли?.. Никто, не успел еще, просто чело­ век, по улицам бегал и немного киномехаником работал.

- Ого-о, ничего себе... Это немало, а говоришь - никто;

и механи­ ка прекрасно, и бегать тоже уметь надо... А жить хочешь, чело­ век?

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - Еще бы, конечно... Кто ж не хочет-то?

- Ну вот видишь, как ладно получается... Это и надо делать сейчас, а потом и постоять успеем, и помолчать, и подумать... Вон их, бедолаг, сколько навалили... Ни за что ни про что, тоже ведь, поди, недурно бегали, хотели и постоять, и подумать... и кино посмотреть... Ах ты, боже ты мой,как-то совсем сокрушенно вы­ дохнул он.- Беда!! Ты поползай-ка между ними, собери, набей себе диски, пока обстановка позволяет.

- Ладно, сделаю! Сержант, правда, что ли - завтрак привезли или ты подбодрить хотел, агитировал?

- Завтрак?.. Нет, не думаю, сюда трудно просто. Какой завтрак, где?.. Кто тебе такое бухнул?

- Ну вот ты, стол, говорил, поставили, соли много вроде стоит, ты говорил?

- Я говорил: соли много? Какой соли? Ничего не знаю... А-а-а!

Вона куда ты дал...- Хохотнув, он цепко, пристально взглянул на меня.- Ты, должно быть, артист?

- Ну что ты... какой там артист... в школьном драмкружке участвовал, только и всего - это так. И то недолго, но потом... я из второго взвода автоматчик, командир отделения.

- Понятно... Вот уж и не знаю, как тебе объяснить... В одной из древнейших книг рассказывается, как одна женщина оглянулась, на что оглядываться и подсматривать не следовало, и сразу пре­ вратилась в соляной столб.

- Фокусницей была, что ли?

- Да-а-а... Я все забываю, что ты автоматчик... из второго взвода и боюсь - не очень поймешь... ты вот что... мы сейчас...

- Вот те на-а, почему же вдруг так-то? Гранаты вместе с тобой бросал и все тогда понимал, а здесь сразу оглупел и ничего не соображаю...

- Твоя фамилия... я все забываю...

- Смоктунович...

- Так ты... не русский, что ли?

- Почему же так-то? Самый обыкновенный русский, из второго взвода.- Не исключено, что я и дальше бы объяснял ему, откуда я такой автоматчик, но он, должно быть, устал говорить со мной и довольно сухо оборвал меня, сказав:

- Наберешь патроны и займи место у дороги.- И ушел.

Ну вот, и этот не состоялся - сбежал. Есть, есть во мне что-то такое, что пугает, отталкивает, заставляет бежать. Хорошо бы действительно, если повезет и буду жив, узнать эту скверну в себе, побороть ее и заиметь друга-двух возле себя - куда как недур­ но. Я бы заботился о них, они - обо мне, и всегда было бы с кем поговорить. Никто бы не сбегал. Вспомнились бинты на моих Смоктуновский И. М.: Быть ! / раненых. Как они там, жив ли "Безгрудый"? С этой мыслью я и поспешил в амбар в надежде узнать у санитаров о раненых, оставшихся в доме. Но ни санитаров, ни кого другого в темноте амбара не оказалось. Ни на какие мои возгласы и вопросы, бро­ шенные в темноту, никто не ответил. Было неприятно глухо, и, когда глаза, привыкнув, стали различать окружающее,- в разных местах на сене удалось разглядеть человек шесть скончавшихся наших бойцов, перевязанных, но, увы, не смогших совладать со своими ранениями.

Узнать удалось только двоих. Один был едва ли не мой ровес­ ник, ну года, пожалуй, на три, не больше, старше, и ничем особо себя не проявивший, разве только тем, что был большим любите­ лем поспать. Где только мог притулиться - там раздавался храп.

Он умудрялся спать на ходу. Впрочем, никакая это не диковинка и не выдумка. Я не однажды ловил себя дремлющим на монотон­ ном движении марша. Он же был большой специалист, профес­ сионал, можно сказать. Помню, несколько растерянное лицо его, когда его понукали за то, что, задремав на ходу, он ударил козырь­ ком каски идущего впереди в затылок.

- Команды "стой" не было,- вяло оправдывался он.- Если бы он шел как нужно... вперед,- неожиданно добавил он совсем непод­ ходящее к нему, не его слово, чем и разрядил эту перепалку. В общем-то, он был славный малый, который относился ко всем ровно и добро. Не помню его фамилии, думаю, что ее и тогда-то мало кто знал - настолько он был неприметным, обычным и про­ стым человеком. Мою фамилию тоже вряд ли кто знал тогда, я уж не говорю, чтоб помнить ее до сих пор. Ко мне и обращались:

"сержант", "славянин" или "эй, слушай", а самое распространен­ ное - "солдат". В силу моей худобы и сутулости еще и "доходягой", "костылем" нередко звали, и еще как-то, и все в этом же роде, так что я уж и не помню. Никому не приходила охота окликать меня по фамилии, тем более что она такая длинная, ничего собою предметного не выражающая и оттого непроста в запоминании.

Второй, кого удалось мне при скудном отсвете ночи, скупо про­ бивавшемся в распахнутую дверь, рассмотрев, узнать в глубине амбара, был личностью в высшей степени примечательной. Лет ему было 33-35, и, как вспоминается сейчас, человек он был моло­ дой, полный сил и надежд, но тогда, на фоне всех нас - юнцов сержантов, только что окончивших в глубине страны училища, новичков, попавших в порядком боями истерзанную, поредев­ шую часть - он выглядел совершеннейшим стариком. Фамилия его - Егоров, однако запомнилась фамилия не потому, что она проста и без труда ложится на память, а скорее, оттого, что с легкой руки заводилы-острослова, сократив ее, перелицевали в Смоктуновский И. М.: Быть ! / имя, прицепив к нему своеобразное в сочетании с именем опре­ деление животновод, таившее, на мой взгляд, некую загадку и привлекательность: "Егор-животновод". Ни на какого животново­ да, в моем представлении, он не походил и никогда им не был, а просто Егоров случаем подобрал где-то совсем крошечного, еще слепого котенка, бережно носил его за пазухой шинели и нежно кормил этот малый незрелый комочек из своей ложки. Славный симбиоз этот и послужил отправной точкой в его прозвище, он-то и понуждал, надо полагать, Егорова всегда держаться особняком.

Однако, не котенок, не прозвище и не возраст самого Егорова выделяли его среди всего состава взвода. Вот уж, право, и не знаю - в чем здесь, как принято говорить сейчас, первопричина: харак­ тер ли такой, либо действительно его лета, как он, должно быть, полагал, давали ему право, но на любой вопрос, просьбу, обраще­ ние или даже приказ у него всегда был готовый ответ - "опять я?", либо "я-то тут при чем?", либо "я уже был", или "почему обязатель­ но я?". Он был неиссякаем и неутомим в готовности выдать целую обойму падежей, склонений, изменений и всевозможных изме­ рений этого самого "я", и только одно оставалось постоянным и неизменным - это то раздражение и неприязнь, с которыми он произносил это "я", словно оно ему так осточертело, что слышать о нем у него уже больше не было никаких сил.

Теперь Егоров был непривычно спокоен, лежал под шинелью на животе с закрытыми глазами, будто все еще продолжал при­ слушиваться к боли внутри. И, может быть, темнота рождала ту умиротворенность, но весь вид Егорова напоминал легко зане­ могшего больного, которому ставят горчичники или банки. Он терпеливо давил и без того приплюснутую щеку: "Опять я? Тут-то уж при чем я?" - это его всегда недовольное немое воскресила память. Я никогда не видел того котенка, только слышал рассказ о нем, но здесь, сидя на сене рядом с Животноводом, понимая всю несуразность, нелепость этого наваждения, я тем не менее не мог не думать о котенке и хотел увидеть его. Убеждая себя, что меня интересует лишь, что погубило Егорова, приподнял на нем ши­ нель... Из-под гимнастерки в темноте белели бинты, по-видимому спина животновода была прошита автоматной очередью или пропахана осколками... Глазами я шарил вокруг Егорова по углам амбара, по каким-то темным доскам над головой, и хоть наверное знал, что без постороннего источника света не может быть ника­ ких светящихся глаз, тем не менее ждал, что вот-вот где-нибудь вспыхнут два крошечных уголька и своим свечением уведут в то прекрасное время душевной свободы, когда была всего-навсего одна и единственная опасность - учитель в школе по поведению, по глазам ли (тоже ведь, должно быть, какое-то свечение было), Смоктуновский И. М.: Быть ! / или по другим каким признакам заметит во мне, что заданный урок не готов, не выучен - вызовет к доске и поставит двойку. Но всюду было темно, тихо и пусто, как в склепе, а когда устоявшуюся тишину амбара вдруг прорезало ласковое "кис-кис-кис-с-с-с", и нежный мираж этот, отголосок мира и нормального жития, про­ свистев, растаял в запахах медикаментов, крови и сена, я еще какое-то время продолжал молча стоять на четвереньках, честно пытаясь понять - не сошел ли я с ума? Сознание, подстегнутое возвращением к реальности, настойчиво и жадно перебросило в пору детства, живо пропуская перед внутренним взором моим четкость образов и событий, словно раньше, когда все это проис­ ходило, оно было заснято на какую-то дорогую моей душе пленку и теперь, в трудные минуты, специально прокручивалось вновь, с тем чтобы показать: будучи ребенком, ты мог и переносил это, а сейчас тебе уже ого-го-го, почти девятнадцать, так что же ты, голубчик? И почему-то эти "просмотры", как бы разны они ни были, начинались всегда с одного и того же: кругом - бело, хруст снега под ногами. Снег сухой. Мороз сковывает дыхание, и я ме­ чусь в переулке. По этой дороге я только что проходил - отчаянию моему, казалось, не будет конца... Валенком я разгребал, даже пинал малейшую неровность в снеге в надежде найти все же где то оброненную только что купленную, новенькую коробку пре­ красных, разноцветных, еще не отточенных карандашей! Снег, звеня, рассыпался веером... меня душило отчаяние... горе было разящим. Я не знал, куда себя девать настолько, что и по сию пору не могу пройти мимо магазина "Канцелярских товаров", чтоб хоть мимолетно глазами не обласкать это удивительное богат­ ство нашей цивилизации - коробки цветных карандашей!

Был здесь и мой отец, и просвет в темном небе Сибири, и осле­ пительно яркая звезда, долго летевшая параллельно земле над нашим городом, появился почему-то и Егоров, что лежал теперь рядом, однако был осиротело примолкший, держал одну руку за пазухой шинели и, казалось, всячески старался избежать встре­ титься взглядом со мной. Его вытеснили деревья за кладбищен­ ской стеной того же Красноярска, которые на фоне увядающего дня всегда образовывали точное очертание фантастически огром­ ной головы кошки. Все-таки котенок, должно быть, нелепое же­ лание увидеть этого маленького, неудачного поводыря по жизни родили рой этих воспоминаний. Выплыл из темноты и образ тетки моей Нади, что растила меня как родного сына, и матери кроткого, сильного, загнанного работой человека,- все прошло передо мной так четко, ясно, что, помнится, нужны были опреде­ ленные усилия, чтоб не остаться в плену этого ложного, успокаи­ вающего возбуждения, иными словами - не впасть в забвение, не Смоктуновский И. М.: Быть ! / свихнуться.

Звук одинокого выстрела вернул реальность. Черная тень, со­ скользнув с дальних соседних построек двора, быстро подбежала к распахнутому амбару и на короткое время исчезла вовсе. Неве­ роятная, сахарная белизна всего, что увиделось в проем двери, неприятно колола глаза, словно все окутали свежайшими крах­ мальными простынями. "Разве шел снег?" Ракета, косо упав где то невдалеке, недовольно шипела, борясь со снегом. Феерия бе­ лизны так же неожиданно исчезла, как и появилась. Какое-то время, казалось, двор погрузился в непроглядный мрак. Не могу припомнить - когда же шел снег?.. Теперь надо к ним... набрать патронов... и ждать... каникулы, видно, кончались.

Хотел было набросить на Егорова шинель, да вдруг все стало ни к чему, и эта его причуда с котенком ранее таившая в себе много человечного, доброго, рождавшая желание тоже прихва­ тить какого-нибудь куренка, цыпленка, щенка, показалась вдруг глупой, слащавой, совсем-совсем ненужной, даже противной. Ко­ нечно, это маленькое зверье отвлекало, согревало и долго поддер­ живало, однако, увы, не смогло уберечь его здесь - значит, суть не в этом... А в чем? И вообще есть ли она? Злой, мятущийся, не в силах остановиться на какой-нибудь определенной, одной доброй либо просто спокойной мысли, я вновь окунулся в промозглую сырость двора. Оказывается, в амбаре было тепло. Влажная мерз­ лость воздуха вызывала озноб. Надо успеть, пока темно и все в тумане. Это он покрыл все своею белой ленью. Странно кругом тихо. И наших никого не видно, должно быть им так же тяжело и сидят где-нибудь у стен. Меня-то должен был бы кто-нибудь окликнуть, а вот ведь молчок. Чтоб не случилось чего-нибудь непредсказуемого, я громко в голос выдохнул: "Господи ты Боже мой!" И долго стоял на месте, убеждая себя, что привыкаю к тем­ ноте, однако долго длиться этот самообман не мог - в амбаре было не светлее. Чувствовал, как вползала тошнота безысходности нас мало, а их вчера черным-черно, да и за насыпью их, должно быть, не меньше. Ох, нехорошо на душе. Не хотелось никуда идти, вообще ничего не хотелось. Стоял, борясь с собою... Однако патро­ ны нужны, и, если уж пойдут напролом, то хотя бы на время защититься, кто их знает, что они там надумали, для чего ракеты бросали?.. Привыкнув глазами к дышащей мгле, многого не узна­ вал, не видел. Вспомнилось, как вчера нас приводили сюда зна­ комиться с местностью. Теперь мы все это знаем, но только все куда-то исчезло, ушло, растворилось, и только стены амбаров то появлялись, проступая призрачными, загадочными островами чужих замков, то вновь проваливались в серую муть. Там, где за крышами вчера виднелся шпиль костела, было пусто и темно...

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Ничего кругом, кроме гиганта дерева впереди справа и дымчато белесого плена двора. Однако дерево было столь белым, что и оно, казалось, вот-вот сольется с этим зыбким миром холодного сере­ бра и если оно пока виделось, то только потому, что, разглядев тихо лежащих под ним на снегу людей, как бы задумалось и скорбно распростерло саван своих ветвей над ними. Да, лежат вот, как неровно вспаханное поле. Ни нерва, ни страха - мертвый покой и холодная тишина, а ведь у всех были мысли, были чув­ ства, не могли не быть где же все это? И хотя они лежали всюду, почему-то пошел к тем, что были в центре двора. Теперь только они могли выручить нас, оставшихся... Тяжело, мутно...

Может быть, обстановка, атмосфера всего случившегося с мед­ ленной плывущей белизной тумана заставляли воспринимать так, но они с непроницаемыми белыми лицами лежали повер­ женными богами, и было неуютно искать у них патроны, ползать темной улиткой между этими остывшими надгробьями. Я встал.

Голод на патроны заботил, как видно, не только меня в разных концах двора, используя время передышки, копошились два тем­ ных силуэта, разбивая собой страшное согласие белого единства утра. Должно быть, наше дело и впрямь худо. У них у всех мутные, студенисто-серые глаза? При жизни светлые, карие и темные, всякие были... а вот сейчас только серые. Безразличная, неприят­ ная, отталкивающая, холодная серая студенистость. Что это? От­ ражение влажного тумана? Прикрыв сверху рукой лицо одного погибшего, понял, что утро с его белой сыростью тут ни при чем.

Должно быть, последние проявления ушедшей жизни. Вот у него, как сейчас вижу,- темно-карие глаза, а вот ведь - тускло-серые.

Когда еще ночью в доме мне кто-то протянул кружку с водкой или спиртом для промывания раны тому "безгрудому", этот чело­ век, вдруг оказавшись рядом, как само собою разумеющееся бы­ стро и четко проговорил: "Смочи тампон, остальное дашь мне". Я обрадовался, что есть наконец помощник, а может быть даже знающий и умеющий, что и как делать, который сам вызвался помочь.

- О-о-о, спасибо тебе, дорогой, а то я здесь совсем запырхался...

оказывается, дело-то это совсем не простое...

Но он вдруг резко оборвал меня:

- Нет-нет, не могу, видишь - руки дрожат, да и сам справишься.

Это был не простой, совсем не простой, скорее - странный чело­ век. Казалось, он все время о чем-то упорно думал, и в эти его минуты раздумий он просто был нелюдим и резок до наглости, и тогда к нему лучше было не подходить. А хохот и дурашливая трепотня одного нашего, легкого, согласного нрава молодого сол­ дата никак не могли быть созвучны с минутами мрачного состоя­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ния этого теперь спокойно и тихо лежащего здесь человека. На­ прочь не помню ни фамилий, ни имен ни того ни другого. Един­ ственно, что запало: что имя и фамилия первого происходили из одного корня, как например: Карим Каримов, Гамза Гамзатов - он из татар. А "лягушонка" с большим ртом... вроде... Семеном, Сте­ паном звали... но нет, нет - это всего лишь "вроде" и быть уверен­ ным хотя бы в одном имени, к сожалению, не могу - не помню.

Так вот: ничего не подозревая, этот "головастик", исходя слюной и шепелявя, нес какую-то чушь, строил уморительные рожи, сам хохотал, однако нужно отдать ему должное,- совершенно не забо­ тился, чтоб кого-то рассмешить. Да, по-моему, он даже и не осо­ знавал своего обаяния.

- Перестань! - резко, как хлестнул, крикнул мрачный.- Лома­ ешься, как говно через палку, надоел, замучил всех!

- Чего ты вдруг - люди отдыхают, смеются.

- Тебя, дурака, обидеть не хотят. Свободная минута - письмо матери напиши. Мозолишь здесь людям души, глаза.

Пристыженный "затейник" вместе со всеми умолк. Я хоть и смеялся не меньше других, однако вскоре не без удивления ощу­ тил действительно свободу и отдых. И, помню, уже по-другому смотрел на того мрачного, неприветливого, чем-то обозленного, тяжелого в жизни человека. И, наверное, так и держал бы его и дальше, не окажись нас несколько человек в одном полуразру­ шенном доме вместе со "святой троицей", как называли их троих.

Они, в общем-то, так и держались всегда особняком. До того при­ вала мы долго шли под дождем, время было осеннее, все кругом промозгло, и на нас не только сухой нитки не было, а просто ручьем текло. Нам выдали водки. Делали это редко: иногда перед боем и в большие праздники, меня это не заботило - водка была мне противна, и, если я все же выпил ее тогда, то только потому, что зуб на зуб не попадал. К сожалению, сейчас наши отношения с нею несколько изменились и порою... ну да что толковать об этом - пройдет, как те острова. Для двух приятелей того мрачного мужика водка, как видно, тоже не представляла особого интереса, была необязательна. Лишь отхлебнув ее, как чай, они все отдали ему. Слив все воедино, не моргнув, не охнув, легко и безбольно он заглотнул все это пойло враз без всяких "кряков" и ужимок. Это походило на фокус: вот она есть, а вот ее и нет. Правда, потом долго сидел уставясь в точку, глубоко задумавшись. Что руково­ дило новым действующим лицом - не знаю (должно быть, он просто был ошеломленным очевидцем только что происшедше­ го), но подошел солдат и предложил ему, "если, конечно, тебе не будет худо от всего этого", свою порцию водки. Очнувшись, тот принял дар, лишь скользнув взглядом по солдату, ожидавшему Смоктуновский И. М.: Быть ! / свою кружку, и тут же проделал с этой новой порцией то, что и с предыдущими.

- С чего здесь худу-то быть? - сокрушенно выдохнул он.- От сырости разве... Всякое бывало... я и пивал ее так, что и теперь иногда вспоминаешь, да думаешь: "я ли это?" Он помолчал, недобро покосился на солдата, отдавшего ему водку, словно тот в чем-то виноват перед ним, и ничего не объяс­ няя, как если бы продолжая давний рассказ, заговорил:

- Мы справили свадьбу сестры моей Нюрки, но с просыханием как-то не получалось - сначала пили на радостях, что Нюрка на­ конец-то ныть перестанет, семьей и детьми обрастет, а потом с горя: вроде наладили, что не ровня ей никакая, синюшный этот и нос-то весь в угрях, хоть и районная шишка, какой-то там началь­ ник, этот жених-то ее. А тут еще уборка и надо вкалывать с утра до поздней ночи, но и вместе с тем все как-то уладилось и чередо­ валось от одной пятидневки к другой. И так оно, наверное, и продолжалось бы, не случись небывалой в наших краях жары и повторного приезда молодых, хотя все отпуска у них давным-дав­ но покончались... И опять, по новой наладили в радость, да так, что через несколько дней Нюрка закатила скандал мне и Райке, жене моей, что мы спаиваем интеллигентного человека, и еле увезла своего милого живым. Признаться, уволокла она его во­ время... жара не унималась, голова трещит, председатель орет, а родня ноет: "Какая Проньке, этому дохлому хмырю, добрая девка наша досталась, и всем-то она взяла, а он даже пить как следует не может..." - и опять с вечера до свету пить, и все это, прямо скажем, тяжело... лучше бы уж Нюрка наша похуже была. И вот в один прекрасный день председатель, видя, что я совсем из колеи вышел, снял меня со скирдовки, кажется, и отослал засветло домой, чтоб дать оклематься мне, но зато поднять чуть свет на завтра. Прихожу... И в щель руку просовываю, чтоб щеколду на калитке поднять, хотя и без всякой калитки к дому пройти мож­ но, но вот так уж получилось - одно к одному... и чую - кто-то ласково так гладит мою руку шерсткой. Сибирская кошка была у нас, Дунька, смышленая такая, все сало из бочек у русских соседей таскала, хозяин тот пристрелить ее поклялся. Мы уж ее и мордой в сало-то тыкали - ничего не помогало, на редкость деловой и хозяйственной была. Она, думаю, больше некому... открыл, захо­ жу во двор... нигде никого... показаться не могло, ясно помню, как схватил ее, но лапка ловко вывернулась и поймать второй раз, как ни шарил, не удалось. Оглядываюсь никого...

Куда она могла запропаститься так быстро? А у нас от калитки до сеней настил выложен из чистых, хороших досок, и светлым то еще светло, лето только каких-нибудь полмесяца на убыль Смоктуновский И. М.: Быть ! / шло... глядь... на самой чистой доске... черт этак сидит и лапку о лапку от боли трет. Мне бы нужно так и остаться стоять, и все было бы хорошо, но ведь нечасто скотина такая в гости к тебе на твой тротуар захаживает;

не привыкший к ней еще, я, не разду­ мывая, изо всей силы как дал по нем ногой... Никого нет! Меня от такого пустого пинка даже в обратную сторону развернуло. Я и так и сяк кручусь, ищу, думаю - между ног где-нибудь проскочил, а жена, заметив мои выкрутасы, в окно кричит:

- Чего это ты там вытанцовываешь?

- Оступился! - говорю;

сказать же, что черти за руку хватают, а теперь еще лапу о лапу трут, как-то страшно неудобно вдруг ста­ ло. А она хитрющая, ее на какую-то там шараду не шибко-то того, вмиг раскусит.

- Со стороны показалось, как ловишь кого?

- Кого же ловить? Ну вот скажи на милость, кого здесь можно поймать, черта лысого, что ли? - говорю, а сам аж взмок весь от того, что никак этих слов говорить не хотел и не собирался, а слышу, что именно их-то я и говорю.

- Тебе видней! - кричит. А сама руку о руку вытирает, ну, точь в-точь как тот.- Да что с тобой сегодня, никак припекло?

Что мог ответить ей? Ничего. Махнул рукой, дескать: "Баба ты и есть баба, ни ума в тебе, ни разумения". А сам незаметно зырк в одну сторону, в другую - нигде никого. На этом все вроде кончи­ лось и пошел мыться. Рукомойник у нас на летнее время в сенях, обычный такой рукомойник: рукой снизу толкаешь пестик вверх - вода льется, и мойся себе... Толкаю я этот пестик, а он не подни­ мается, упирается во что-то мягкое, и вода еле-еле капает... от­ крыл крышку, чтоб устранить помеху, а он оттуда, как пружина, и головкой крышку подпирает, и видно, что неудобно ему, боль­ но. Я как заору и крышкой туда его обратно, он уперся, а я что есть силушки давлю его крышкой и ору, как жена потом уж гово­ рила: "Да отстанешь ты, наконец?" И когда я уже всей своей тяже­ стью лежал на рукомойнике, прибежала перепуганная жена.

- Он здесь, зови председателя, парторга, быстро, милицию, он здесь, только что хотел улизнуть!

Жена долго стояла молча и только смотрела. Потом тихо-тихо сказала:

- Пусти, пожалуйста.- И, легко приподняв крышку, она опять спокойно и мягко уставилась в меня, даже не заглянув в рукомой­ ник. Помню, что было стыдно почему-то: но в умывальник я все же заглянул - в нем ничего не было, был пуст... как карман перед получкой. Вот когда было худо, так худо. Нюрка всю ночь не отходила. Меня же всего стыдом пропахало как голенище вывер­ нуло, и я был послушный как теленок, никогда раньше мы с ней Смоктуновский И. М.: Быть ! / не говорили так согласно и спокойно, а утром она отвезла меня в районную больницу.

Многое слышалось и смешным, но оттого, что он рассказывал как-то мрачно, никто не смеялся, и, когда он умолк, вернувшись к тому замкнутому, неприветливому человеку, которого мы зна­ ли и порою просто сторонились, долго еще стояла тишина, все оставались на прежних местах, вроде передумывая каждый свое.

Однако по настоящему удивлял, привлекал к себе этот человек другим. Несмотря на сложную жизнь нашу они довольно часто пели. Пели всегда втроем. Начинал и вел, собственно, один - мо­ лодой, тяжелый в кости, неожиданно подвижный парень. Вел он тихо, неназойливо, не спеша свою грустную, одинокую, несколь­ ко даже унылую ноту. К нему пристраивался не очень чистый, но не по возрасту высокий голос их старшего, которого они необык­ новенно уважали и слушались как родного отца. И затем уже, вроде издали, "из-за леса, из-за сопок", осторожно напоминал о себе низкий хрип. Он так хрипел сначала, что казалось - вот сейчас прокашляется, "раскочегарит" и уже потом все вокруг за­ полнит гущей баса. А нехитрая гармония двух голосов его прияте­ лей, как бы подгоняя друг друга, вырывалась в верхи, паря над оставшимся где-то там внизу, каким-то чудом ставшим густым и сочным тоном его голоса, на фоне которого, радуясь жизни, зву­ чала легкость взлетов и замираний, уходящих вдаль и звучащих совсем рядом каких-то вздохов, радости, тоски и пронзительного зова надежды его запевал. Может быть, в той простой слаженно­ сти и было многоголосье - не знаю, но задушевность пения без основательности низов этого человека была немыслима. Как все истинно народное, пение их имело свою необъяснимую привле­ кательность. Никаких слов мы там не понимали, но было слышно их тоску-кручинушку по раздолью степей, дому, по оставленным родным и по каким-то еще только народу этому понятному стрем­ лению и мечтам. В строю они всегда были в одной шеренге и однажды на марше...

В тот день по той дороге прошло много всяких подразделений, и никто не задел искусно закопанной в полотно дороги мины, а вот здесь это произошло погиб сразу старший из них и еще двое наших ребят, а запевале оторвало по колено ногу. И наш (Карим?) с полмесяца не проронил ни звука, хотя оставался исполнитель­ ным и точным. Мы все переживали нелепую, зряшную потерю друзей, но трудно сказать, как не хватало нам всем их заунывно­ го, но от того не менее утоляющего, успокаивающего всех нас пения.

В один из тех великих дней, когда радость приближения конца войны клокотала в каждом из нас, и мы неудержимо шли на Смоктуновский И. М.: Быть ! / запад, он сперва как-то для себя подвывал, а затем громче и яснее загудел отчетливо и, казалось, даже радостно. Мы все, предупре­ жденные лейтенантом неделей раньше, если он вдруг "запоет" не обращать на него никакого внимания, молча шли, глотая ко­ мок, душивший нас, радуясь возрождению человека, и от неиз­ бывного горя, что те трое остались около той злосчастной дороги, а многие, многие другие не дошли и до того рубежа, и оттого еще, что жизнь в каждом из нас, оказывается,- такое хрупкое, неверо­ ятное чудо.

Теперь он лежал, раскинув руки, рот открыт и искажен - и ни единого звука из того множества напевов, которыми они так искусно и просто создавали атмосферу душевности и доброй гру­ сти, как я ни силился, вспомнить не мог. Ни подсумка, ни самих дисков с патронами у него не оказалось. Лицо было гладкое, и без того глубоко сидящие глаза ввалились и оттуда, как из далека застывшим бельмом безразлично смотрели в туман. Какие там патроны, гранаты - было до того тошно, внутри вскипало, жгло, душило, становилось невмоготу. Минуты эти страшны и тем, что ты совершенно не властен ни в ощущениях, ни в продолжитель­ ности их, и, когда в короткие мгновения возврата к себе удавалось увидеть и осознать все происшедшее, они лежали строго, величе­ ственно, словно принимали присягу. Проносилась мысль: "Это не страшно, тяжело и неприятно сейчас, а потом вот - полный по­ кой". И стоило эту псевдоспасительную, уродливую по природе самой жизни мысль связать конкретно с собой, как обжигала пустота - безнадежность давила и угнетала настолько, что ничего не хотелось, все вокруг становилось ненужным, непонятным, ничего не значащим, пустым. Безразличность противная, тупая, нехорошая, с глухо заворочавшимся чувством ненависти к само­ му себе, заполняла все существо, эти короткие наваждения быва­ ли столь чудовищны, что, надсаживая душу и сознание, оставля­ ли надолго тягостную, с чем совершенно невозможно было бо­ роться, тоску. Тоску снедающую, непереносимую. Невольно дума­ лось: скорей бы уж они шли... Так тяжело было, пожалуй, только однажды, в давно угасших сполохах детства.

То немногое, что еще сохраняет память из моего детства, поче­ му-то неизменно связывается с тем временем, когда были живы мой отец и его родная сестра Надя, моя тетка, что взяла меня, пятилетнего, из деревни к себе на воспитание. Слово "воспитани­ е", должно быть, сказано слишком высоко и выспренно, следова­ тельно, неверно. Какое там воспитание, просто у тетки Нади с ее мужем, дядей Васей, детей не было, а у матери с отцом их был переизбыток, но, правда, на этом родительское изобилие и кон­ чалось, всего же остального у них просто не было. Это были 1920 Смоктуновский И. М.: Быть ! / 30 годы. По всей Сибири смерчем пронесся голод и в каких-то местах он несколько задерживался.

Страшной остановки этой не избежала наша Татьяновка - де­ ревня, где я родился. Для того чтобы хоть как-то противостоять этой беде, одни сами бежали в город на заводы и фабрики, другие, оставаясь в деревне, старались избавиться от лишних ртов. Не думаю, чтоб я уж очень объедал семью, но тем не менее меня спровадили в город, а старший братишка, Митька, оставшийся с родителями в деревне, умер, после чего уже вся семья перебра­ лась в Красноярск. Мальчишеское воображение и сердце в ту пору еще не умели, да и не было поводов (детей не посвящали ни в сложности, ни в трудности жизни) заходиться в тоске и безыс­ ходности. Тогда жизнь воспринималась мною (как, впрочем, все­ гда и всеми детьми), как сплошная поразительная сказка, в кото­ рой было тьма непонятного, порою пугающего, но вместе с тем все вокруг было светлым, беззаботным, до удивления возмож­ ным, своим, а главное годным для жизни, и нередко детское серд­ це переполняло радостью предощущений подлинного понима­ ния праздника жизни, которому не будет конца. Часто поздним летним вечером на пологой крыше погреба, запрокинувшись на спину, лежал, радостно замирая под властью темного звездного неба, необъяснимо маясь, волнуясь от чуда мироздания, и Млеч­ ный Путь, казалось, неотступно манил в свою хрустальную глу­ бину, завораживал своею далью и обещал в конце усилий, позна­ ний и труда приобщить к своему вечному мерцанию. Невзгоды страны вместе с "головокружениями от успехов", как нарекли их несколько позже, канули в повседневности, заботах, труде, рас­ творясь в терпении, добре и мощи народа - жизнь входила в свои прекрасные права.

В один из таких замечательных дней человеческих именин мы с отцом были где-то на Бадалыке (название места осталось, долж­ но быть, еще со времен татаро-монгольского нашествия), что ки­ лометрах в тридцати от города. Запасали сено на зиму. Отец косил, а потом вместе уже высохшую траву небольшими охапка­ ми носили к повозке. На подобные заготовки отец брал меня не впервой. На сей раз он не нашел ничего остроумнее, как косить траву на военном полигоне, стрельбище, где совсем невдалеке белели плоские фанерные домики-мишени и такие же сплюсну­ тые и оттого смехотворно-миролюбивые танки, и даже их темно бурый цвет не делал их внушительнее и опаснее. Однако смеш­ ного было не так уж и много, скорее это было безумием, но отец, увидев здесь сочные, свежие травы, не мог удержаться, чтобы не накосить их для своего любимца - старого мерина.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Опасность была явной хотя бы уж и потому, что в этой ядреной траве то тут, то там валялись полувзорвавшиеся, начиненные небольшими металлическими шариками снаряды, а местами так и целые лежали, и хотя все устремления мальчишек моего воз­ раста были мне не только понятны, а просто-напросто и не в меньшей степени были и моими, не помню, чтоб меня уж очень тянуло нагрести полные карманы этой дурацкой шрапнели. На­ строение, несмотря на необычность обстановки, было не очень романтическое, скорее напротив,тревожное, неуютное, и все вре­ мя пересыхало горло. Я старался поймать взгляд отца, но ему, как видно, все было нипочем, и он с азартом и увлеченностью косил, полагая, должно быть, что его этаким полуметровым снарядом не очень-то и свалишь. И все это так, и все действительно хорошо, только как же я-то?.. Однако все вдруг изменилось, прервав мои размышления, и стало тревожным, даже непонятным, пугаю­ щим. Отец как ошпаренный бросился в траву, жестами и нетер­ пеливым шиканьем заставляя и меня сделать то же самое. Было ясно, что вот сейчас-то и тарарахнет и нипочем пропадет моя головушка! Вот уже приближение какого-то грохота ветром доне­ сло... Сейчас все, конец!

Подъехала небольшая грузовая машина - полуторка, так назы­ вали ее тогда, это значит, что полторы тонны груза она могла легко и свободно везти и ничего бы с ней не случилось, и колеса остались бы на месте, и сама она нисколько бы не развалилась.

Но это были не единственные ее положительные параметры в характеристике. У нее, например, была деревянная кабина, и у непосвященных людей сейчас это, пожалуй, может вызвать улыб­ ку, а совершенно напрасно: летом, в зной сидишь в ней, как у себя в домике на садово-огородном участке - ни жары, ни зноя, и разница в том только, что там сосны скрипят, а здесь - сама каби­ на. Ну, понятно, что я позволяю себе некоторое ехидство в адрес этого детища машиностроения в ту довоенную пору с позиций полувекового научно-технического развития всей нашей циви­ лизации, а не только нашего отечественного автомобилестрое­ ния. Правда, на фронтовых дорогах даже в 44-м году можно было еще встретить это незлобивое сооружение, однако же и тогда оно, помнится, производило ошарашивающее впечатление, как если бы, рассматривая скелет какого-нибудь птеродактиля в зоологи­ ческом музее, вдруг заметили бы, что этот звероящер заклацал челюстями. Тогда же, в прекрасный мирный день покоса на стрельбище, рядом со сколоченными из фанеры танками эта ма­ шина смотрелась аппаратом внеземной цивилизации, черт-те что излучающим и влияющим на всю окружающую нас и ее био­ сферу. Я никогда не замечал раньше, чтобы отец - не просто силь­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ный, но не раз удивлявший своих товарищей-грузчиков, когда он позже работал в Красноярском речном порту, на спор носивший тяжести, которые никому не были под силу,- этот великолепный человек вдруг неузнаваемо сник, делая мне из зарослей травы какие-то странные рожи, но самое поразительное: когда через какие-нибудь ну самое большее полминуты подъехала эта маши­ на, отец глубоко и спокойно спал, закинув руки за голову. Нет нет, что ни говори, а машина эта явно что-то излучала.

- Та-а-к, в выходной денек, когда охрана стрельбища снята-а, мы здесь, на закрытых территориях, потихоньку тра-авку пока аши-ваем, да-а?

Странное дело - отец обычно довольно чутко спал, а здесь ну просто как провалился, ничего не слышит и не чувствует. На­ чальник тот, что спрашивал про травку, открыл дверцу кабины и встал во весь рост на подножку машины, оглядываясь по сторо­ нам, отыскивая, должно быть, кого-то. Настроение его явно меня­ лось к худшему.

- Эй, пионер, толкни-ка дядю этого, пусть он ваньку-то не валя­ ет!

- Это не Ванька, а мой папа.

- О, папа!.. А сколько вас сюда понаехало с папой?

- Нас?

- Да, да, да, вас! Кто только что травку-то косил?

- Нас... это... нас немного... Вот, две лошади. Отец мой да я!

- У-у, как интересно... А как тебя звать? - слышал я что-то страш­ но знакомое и родное...

- Кешкой...

- О! А я думал - Власом... "Ну, мертвая! - крикнул малюточка басом...ворча себе под нос известные стихи Некрасова, направил­ ся он к отцу,- рванул под уздцы и быстрей... задремал",- начал он как-то нехорошо видоизменять нашу русскую классику.

Ничего не понимаю. Отец сегодня то сразу заснул, то быстро, свежо и ясно вдруг проснулся, как, впрочем, делал это порою и раньше, но не всегда, и как старому своему доброму другу ни с того ни с сего ляпнул этому начальнику:

- Ну что, брат, как ты живешь, ничего? Кешка, давай костришко быстренько сваргань, сынок! Картошки испечем, яйчишек сва­ рим, чайком ребят угостим...

На какое-то время начальник тот несколько оторопело и уж очень внимательно впился в отца глазами, вроде заметил на нем что-то страшно заинтересовавшее его;

он даже нагнулся. Отец и дядя, застывши, смотрели друг в друга. Потом эта немая самодея­ тельность последнему, как видно, надоела, и он сказал:

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - Ладно, ты мужик, я вижу, сообразительный, так давай-ка за­ прягай своих коняшек и мотай отсюда, чтоб глаза мои тебя боль­ ше не видели вместе с твоими вареными яйчишками, понял? Ну вот и давай, милый, намазывай!..

В кузове машины поднялись хохот и улюлюканье.

- Это, брат, совсем не так... Свежий чай да еще на таком раздо­ лье никогда и никому не лишнее... вареные у тебя яйца или нет, просто и мягко говорил отец. Он, как все сильные люди, не любил ссориться, и, кажется, даже не умел, а зная, должно быть, что его великолепный рост и статность мужика всегда вызывали распо­ ложение окружающих, поднялся.

Тема вареных яиц была, как видно, близка, а потому пришлась по душе всей ораве, что приехала под началом этого неглупого и в общем неплохого парня, и они, вначале обсмеяв отца, чуть не вываливались из кузова, хохоча теперь уже над своей властью, однако самое замечательное, что и сам "стратег" тот вместе с отцом смеялись не меньше. Смеялись все, но сено забрали, сетуя и объясняя тем, что нас засек в бинокль какой-то очень большой начальник, дежурный по военному городку, и что без сена им возвращаться вроде бы даже и нельзя - ну, врали, конечно. Просто самим не хотелось косить - лень, а сено для военных лошадей нужно. Однако указав нам направление, где без помех мы все же могли бы накосить травы, они уехали.

С этой минуты каждый шаг, поворот дороги, отдельно, осироте­ ло стоящее дерево или испуганно прижавшееся друг к другу зеле­ ное братство, тихо и немо смотревшее нам в спину, прохладная свежесть воздуха, живительный запах свежескошенной травы, что оставили нам наши друзья, огромная спина отца, молчаливо сидящего впереди - все, все готовило и приближало меня к моему первому и страшному открытию. Не думаю, чтоб отец понимал или знал толк, чувствовал зов давно ушедшего времени, просто случайно, должно быть, остановился там, где остановилось, но место было на редкость удивительным и таким диким, что вот уж действительно ни в сказке сказать ни пером описать. Эту последнюю фразу я написал, пожалуй, в оправдание своего не­ умения создать атмосферу того, что почувствовалось на том ди­ ком месте. Это была самая высшая точка длинного пологого косо­ гора, по которому мы долго поднимались. Спад за этой вершиной был резким, местами крутым обрывом и уходил вниз сразу и определенно, теряясь, казалось, в нескончаемой, завораживаю­ щей вечерней мгле балки. Оказавшись лицом к лицу со столь широко, полно открывшимся передо мной миром, я был поражен необычностью и дикой красотой его, раздольем того открытого места, выбранного для покоса, прислушивался к сиплым преры­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / вистым стрекотаниям, свистам, пискам, шорохам, невнятным та­ инственным шепотам, ползущим отовсюду, говорящим о доброй мелкоте вокруг, вдыхал в этом насыщенном покое жизни прохла­ ду засыпающей природы, а фырканье и храп поодаль пасущихся лошадей уносили открытое, готовое для фантазии и мечты маль­ чишеское воображение в недавно проходимые в школе, но давно отшумевшие во времени набеги Золотой Орды. Жизнь, это чудо, во всем выявлялась здесь явно, сочно, щедро. Должно быть, не хватало ни душевных сил, ни только-только проклевывающегося сознания, чтобы, если не вместить, то хоть как-то противостоять этому преждевременному, безусловно неравному столкновению.

И много вопиюще несовместимого здесь вдруг совпало, объеди­ нилось, подчиняясь моменту, словно желая избежать малейшей возможности неточного или ложного толкования и, бесцеремон­ но обнажив явь, представило ее такой, как она есть.

Солнце уже зашло за край земли, но золото его лучей зло, ярко осветило оттуда в темных, по-вечернему печальных облаках кромки их и глубину образовавшегося просвета. Распахнутые во­ рота эти были ослепительно четко очерчены. В мрачных, сгуща­ ющихся сумерках они создавали впечатление зияющего, наглого входа в какой-то иной, вечно утопающий в праздничном и оттого неприятном освещении мир, где лишь из-за отдаленности этой пугающей и зовущей цивилизации не слышны были звуковые проявления вечной жизни, которые там, сливаясь с голубой по­ чему-то прозрачностью позолоты всевозможных храмов, замков и дворцов, возносились вместе с ними в неизъяснимую, недо­ ступную высь.

Нет! Нет! Я был здоровым ребенком и, если болел золотухой и годами меня донимали лишаи - неминуемая, должно быть, дань любви ко всяким бездомным и своим кошкам, собакам и телятам, то эти недуги не могли служить основанием для душевных изъ­ янов, рефлексии и слабого самочувствия, но я, очевидно, был так подавлен и атмосферой полигона, и страшно долгим путем к этому высокому месту, и загадкой полыхающего света в глубинах тех ворот, и общим настроем позднего вечера уходящего лета, что находился в состоянии какого-то страшного возбуждения. Глядя в этот зияющий провал, я вдруг четко осознал крохотность чело­ века, временность нашей жизни, отчетливо ощутил ее краткость, что все мы, как это прерывающееся стрекотание кузнечика в траве: сегодня живем - стрекочем, а завтра навсегда замолчим и никогда, никогда уже... никогда...

В страхе и исступлении я метался, катаясь по траве у телеги, и стонал, кричал, несогласный с законами природы, с их вечными проявлениями. На мои вопли спешил отец, загородив своим си­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / луэтом уже исчезающий, оказавшийся тоже временным и корот­ ким вход в загадочную, зловеще-красивую вечную даль неизвест­ ного. Задохшийся в бессильной истерике, на простую, вечно жи­ вую заботу отца - что со мной? что испугало меня? - к великому сожалению сейчас, не мог сказать правды тогда: открытие разда­ вило, оно было страшным, явным и неотвратимым. Дальше пред­ стояло жить с ним. Наив и детство кончились навсегда!

Прибитые тишиной, мы ждали рассвета, наивно надеясь, что его приход избавит нас от предстоящей заведомо обреченной схватки, однако и предположить не могли, что это уже давно началось. Ночь жестко обозначила крайности, но то, что выяви­ лось, было пределом, приучить к которому было едва ли возмож­ но вообще. Озираясь вокруг, мы не могли взять в толк: что же это такое? И как ни напрягали слух, ни вглядывались в неясные пятна, выплывающие на нас из серой мути тумана - ничего отту­ да не приходило, зыбкие разводы превращались в темную слизь соседних строений, отнимая у нас последнюю надежду. Дело в том, что нас осталось четверо. Где хрипун, Телегин, где раненый, что так невероятно стойко держался со всеми нами, теряя вместе с кровью силы и сознание, и, наконец, где те двое не только здоровые, но просто здоровенные детины,- два солдата, что виде­ лись гордыми, неутомимыми сказочными витязями на общей усталости остальных, когда, отбив последнюю атаку и приходя в себя, мы толкались друг о друга в нестройной общей группе. Где все они? Куда вдруг и зачем подевались? И как, наконец, мы-то теперь? Сколько не проносилось бы подобных и других вопросов и как бы исступленно-неистово мы не вопрошали себя и окружа­ ющее нас - ответа не было. И как-то само собою выходило, что именно тишина и туман своей западней были повинны в нашей отверженности и, теперь уж просто ясно, в нашей обреченности.

Вспомнился замечательный сержант, и мысли о нем не были столь хороши сейчас, как те, что приходили раньше. А его неве­ роятная энергия вообще показалась какой-то дьявольской, хотя именно она оставила нам жизнь тогда, но тем более непонятно почему же теперь-то, когда эта ее направленность была так необ­ ходима, она вдруг стала другой?? Что разрушило ее непримири­ мую стать и увело его куда-то? Припомнилось вдруг то, что он вроде собирался сказать мне что-то... да-да... и, как виделось по лицу его тогда, что-то важное... но я, должно быть, не показался ему, не вызвал доверия или просто-напросто пришелся не по душе, вот он и сбежал от меня как от чумы, придумав какую-то нескладную историю о фокуснице с солью.

Туман, один туман. Без продыхов, приступом стала давить мысль о лейтенанте. И чем больше я старался не думать о нем, Смоктуновский И. М.: Быть ! / тем назойливее человек тот вставал передо мной, я видел его грустные глаза, слышал голос. Противясь завладевшей мною иде­ ей, шарахаясь в стороны в надежде уйти, освободиться от наворо­ та уставившихся в меня глаз, боясь, признаюсь, как бы невольно указанное им место в цепи обороны не обернулось предсказани­ ем, пророчеством для меня ("Ты и должен быть здесь, иди туда, между сараями"), я метался из одного угла двора в другой и обес­ силев оказался там, куда она так неотступно призывала - между сараями у моего соседа справа. Стоял и тупо соображал: "Сюда-то зачем занесло меня? Как неловко лежит он на боку". Кольнула боль. "Это же я оставил его в таком положении..." Бедняга был неузнаваем. Предрассветный иней не успел осесть на его лице, оно было открыто и искажено последней страшной мыслью. На­ гнувшись поправить его, обнаружил под колесом перед ним два полных тяжелых диска, я увидел их, как если бы сам положил их туда, и с облегчением понял, что именно мысль, что у него не могло не быть запасных дисков, все это время досадным сожале­ нием томила меня, ускользая от конкретного осознания. "Она и привела меня сюда",- успокаивал я себя. Объяснение смягчило навязчивость исчезнувшего лейтенанта и радость, что для "пред­ сказания" его нет пока никаких ни причин, ни оснований, что все это нервы, усталость, что всему виною этот вползающий брезжу­ щий рассвет, заронила в душе что-то вроде надежды и тепла, но тот миг оттепели был недолгим, и уже в следующее мгновение все было вытеснено тоской, и она оставила молча стоять у разво­ роченной жизни.

- Ты не очень бы торчал тут... видишь, место здесь самое та­ кое...- Из глубины двора шел солдат, кого я двумя часами раньше допек своими выспрашиваниями. Он хоть никак и не выделил слово торчал, тем не менее прозвучало оно не очень уважитель­ но. Уж не узнал ли он меня? Но, поразмыслив хорошенько, понял, что ошибся: во-первых, если бы он заподозрил, что это я, уж наверное, как-то оценивающе взглянул бы на меня кто же это не давал ему покоя ночью? - и, уж конечно, не заботился бы обо мне теперь, а во-вторых, он тогда в темноте почти и не смотрел в мою сторону и узнать он меня мог только по голосу. Опасаясь, как бы не напомнить ему о себе и своей приставучести и опять не возбу­ дить в нем неприязнь, затаясь и опустив голову я собрался было отойти к углу маленького амбара. В этот момент он хотел было что-то сказать и совсем не вдогонку, а прямо мне и в лицо - я видел это, но он, должно быть, передумал. И совсем не лучше меня, а таким же столбом остался торчать между амбарами. По­ разительно - в том мгновении было что-то... Я знал, почему он стоял там, и даже знал, что собирался сказать мне. Бывают мину­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ты, когда наверное знаешь, какие мысли сейчас начнет высказы­ вать тебе твой собеседник. Расхождение лишь в словах, но мысли - точно. Та минута была именно такой, и не бойся я разоблачить себя перед ним, я и сам бы сказал ему примерно то же самое:

"Ничего, пусть видят, что мы живы, что нас еще предостаточно и оттого мы ходим в полный рост, а нет - просто стоим, молчим и в ус не дуем". Мысль эта осталась невысказанной ни им, ни мной, потому что в ней все было неправдой, кем бы она не была сказана.

Она не могла что-либо изменить ни в положении, в котором мы оказались, ни в нас самих. И мы молчали, каждый на своем месте:

я - подпирал стенку, он - неудачным пугалом торчал у колеса моего соседа справа.

Да и что говорить: как ни страшна действительность вокруг, но дорога перекрыта, деревня - наша, те, за насыпью, не прут, ночь на исходе, впереди день и жизнь, хоть и через пень-колоду, но катит своими непростыми путями, катит, и мы живы, черт побери, стоим, торчим и подпираем, и что самое поразительное все еще надеемся. Вот только не достает уверенности, что порядок этот будет долгим, и оттого немного точит сожаление, что тех наших пяти товарищей нет с нами, тогда уж совсем было бы хорошо, славно и прекрасно.

Но на фронте, видно, такое если и бывает, то страшно редко вот и мы подпали под эту неумолимую, нехорошую сторону ста­ тистики. Меня-то больше всего снедала вероломная скрытность их ухода. Уж такой "тихой сапой" все произошло, что долгое вре­ мя не покидало ощущение, что все они должны быть где-то здесь, только затаились. Но время шло, а они все не выползали из своего подполья, и становилось больно и все более беспощадно ясно они ушли. Ну, допустим, этот скоропалительный уход их был необходим - раненые, и один едва ли не безнадежно, и Телегин слаб, необходима помощь, кто спорит, все понятно и правильно, но, хорошо... а мы-то как же? Какие ни на есть, а тоже, поди, живые из клеток, нервов, видим, слышим, чувствуем и, что смеш­ нее всего, то же самое хотели бы проделывать и впредь. А вот поди ж ты - не всегда сбывается, что хочешь! Отведите раненых и возвращайтесь речь ведь все-таки идет о жизни вместе с вами отстоявших деревню четырех товарищей.

Первые приметы утра за неровной размытостью тумана порою приносили с собой надежду увидеть возвращающихся, но туман плыл, превращая идущие тени в темные стены амбаров, и тоска новой холодной волной обдавала душу.

Время от времени из кювета дороги высовывалась макушка одного из наших дозорных (второй был где-то за деревом - вот, собственно, и все наше могутное войско), он вопрошающе немо Смоктуновский И. М.: Быть ! / глядел в нашу сторону и, не узрев ничего нового, так же тихонько исчезал в своем укрытии. Да и кого спрашивать, о чем? Разве что самих себя, но тогда должно было бы и ответить... этого сделать нам было не дано!

Из серой мути тумана, как из-за нарисованных облаков в ку­ кольном театре, выдвинулось вдруг темное лицо. Я знал, что он где-то там, но это внезапное явление из-за слившегося с туманом дерева было как бы выдуманным, нарочным, причем придуман­ ным плохо и оттого несколько нелепо-смешным. Все вокруг было слишком иным, страшным, и появление этого "петрушки" было некстати настолько, что, скажи он с какой-нибудь фистулой или писком в голосе, мы бы даже хохотнули, наверное, но солдат спросил до обидного просто, ясно, что напрочь не вязалось с его помятым изнуренным лицом:

- Будем, нет, что делать?

- Снимать штаны и бегать! - сердито проворчал мой знакомый, но так, что слышал об этом редком, развеселом аттракционе только я. Этому, должно быть, трудно поверить, но я испытал тогда момент некой радости оказывается, не я один способен вызвать его раздражение.

- Я куда тебя просил смотреть? - теперь уже намеренно громко грубым, надорванным голосом нетерпеливого массовика-затей­ ника заорал он на дозорного.- Ну-ка напомни мне - куда?

- Я смотрю... толку-то что? - И страж исчез за белесой размыто­ стью дерева. До меня вдруг дошло, что я, оказывается, стою рядом с вновь испеченным начальником и, чтобы не накликать на себя гнев, а больше, наверное, из желания показать, что я умею не только торчать, но и быть исполнительным солдатом, почел за благо быстренько спросить:

- А мне куда смотреть?

- В жо-о-пу!

Как видите, ответ был коротким, но совсем уж не по делу. Хотя бы потому, что не считаю, что, упершись взглядом в такое, можно было как-то изменить наше положение к лучшему. Я стоял и ждал, что сейчас разразится скандал в связи с невыполнением приказа... а я, честно говоря, вообще не представлял, как такое могло происходить;

может быть, он просто так, к слову решил сказать, хотя лицо было очень серьезным, но он тихо, как-то совсем по-человечески вдруг попросил:

- В самом деле, ты не стоял бы на одном месте, а там покажись, в другом где месте выползи, высунься... если что заметишь - я здесь, и тоже поползаю, покажусь... поору. Кстати, и поорать было бы не лишним...

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Боже мой, Боже мой! Как же это я просмотрел, совсем... не заметил даже... так ко мне мог обратиться только друг, оказыва­ ется, они у меня есть и я им нужен... нужен. Вот сейчас же буду орать... что бы такое дельное придумать? Как он это... здорово...

не стал выговаривать меня больше и только как-то вскользь, но все равно не приказал, а попросил меня поорать... Нет - он заме­ чательный такой. Друг! Поймал себя на том, что очень хочу быть похожим на него. И орать буду, как он... Ага, вот: "Эй, вы, что вы там притаились за полотном, дурачье вы этакое... Все, небось, смотрите сюда, а смотреть-то нужно совсем в другое место!" Нет, так не годится, чем же все они там виноваты, что у меня здесь друг появился?

Непонятный, странный грохот, внезапно появившись, застал нас врасплох. Звук шел откуда-то сверху... нет - от амбара, теперь за нашими спинами!.. Гул быстро нарастал, и вскоре на дороге, что вела из деревни в лощину, с каждым моментом все четче вырисовываясь, вылетела пара мчащихся галопом лошадей, за­ пряженных в легкий прогулочный тарантас. Возницы видно не было похоже, что повозка была пустой, и обезумевшие лошади самостоятельно неслись в серый рассвет. Казалось, в каждое сле­ дующее мгновение они врежутся в изгородь, строение или дере­ во, но грохот, так неожиданно прервавший хоровод прекрасных мыслей и возмутивший дремлющую тишину вокруг, быстро ухо­ дил, таял и совсем замолк в лощине, оставив по себе лишь отго­ лоски невнятного шума. Предыдущей ночью повозка эта (я узнал ее сразу) много раз обгоняла нас на марше, когда в темноте мы стремились сюда неведомыми путями-дорогами. В ней ехал тогда наш командир батальона, капитан, и еще какой-то офицер, дре­ мал, должно быть, развалившись, сидел рядом. Теперь пустой экипаж загадкой прогрохотал мимо, и лишь мечущиеся в воздухе черными змеями оборванные концы поводьев говорили о том, что лошади, напуганные чем-то, сорвались... и как ни странно это было прекрасным знаком: "значит сам-то капитан остался, он здесь и обязательно придет и приведет с собою, он же старший, того офицера, что сидел с ним рядом в ночном экипаже... прика­ жет и все - никуда не денешься, да и вообще наведет какую хочешь подмогу, и лейтенанта нашего отыщет, и сержанта того с точилом вместо горла вернет, да и мало ли кого еще... многие вчера оставались там в доме, да, наверное, и в других строениях, так что все в порядке, сейчас-то уж мы им не дадимся и без ору­ дия, а повезет - так, глядишь, и деревню удержим и жить останем­ ся... и друг теперь у меня есть, и он, вот он - рядом торчит... нет...

это... так что - будь здоров - кони-то одни мчались. Этот факт никуда не денешь, седоки живехоньки, и они остались здесь.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Теперь только надо запастись терпением и подождать немного, всего-то дел - подумаешь!" С этим рождественским настроением и как-то неестественно улыбаясь, я и подполз к своему не очень разговорчивому начальнику - другу. Тот, не отрываясь, смотрел вслед умчавшемуся живому испугу. Что приковало его так?

- Что там, друг? - мягко и как бы между прочим, как само собою разумеющееся, хотел выговорить я, но получилось как-то нароч­ но, и я поспешил сделать вид, что сам немало удивлен тому, что в самый неподходящий момент что-то там в горле засвербило и оскал этот дурацкий откуда-то взялся. Сначала он только скольз­ нул по мне взглядом - отстань, дескать, но здесь же вернувшись, рассмотрел меня намного дольше, чем того требовал бы человек, просто спросивший: "Что там, друг?" - так что продолжать выяс­ нять, что там или где-то в другом месте, было довольно глупо да и просто рискованно, я понял это по его взгляду. Должно быть, воспоминания ночи были еще слишком свежи.

Между тем туман, поднявшись в долине, завис теперь над нею мягким, неровным потолком, и мы здесь, лежа на возвышении, просто упирались в него головами. Лошади, казалось, ликуют, видя наконец перед собой открывшийся их взору добрый, свет­ лый, привычный их лошадиному ожиданию мир долин, лесов и так понятных им твердых дорог, и они в далеком ровном шурша­ нии, в упоении скользили к насыпи.

Долина сияла, словно ее за ночь старательно отмыли, свежесть утра одарила ее хрупкой прозрачностью, которую мы все так ждем и любуемся ею ранней весной. Совершенно непонятно, как из такой красоты и нежности вчера могла идти смерть. Поражала чистота воздуха - лошади были далеко, но виделись так, словно мчались вот здесь, где-то совсем рядом, но только очень малень­ кие, словно вырезанные из картона и покрашенные в темный цвет.

- Тихо, нишкни! - зашипел вдруг почему-то опять зло старшой, точно я помешал ему прислушиваться к чему-то страшно важно­ му. По тому, даже малому опыту общения с ним, было ясно, что доброе в нем до обидного близко уживалось со злым, неприят­ ным, психованным, и психопат-то в нем сидел нехороший, осо­ бенный, дерганный какой-то, и это было так обидно, так жалко.

Во, посмотрите - словно через него электроток пропускают: глаза навыкате и зубами скрежещет, как если бы перед ним был не я, а какая-нибудь Красная Шапочка. Я решил переждать, когда в нем опять появится тот славный, заботящийся друг... но сполохи ка­ ких-то звуков, словно шорох огромного растревоженного мура­ вейника, шумовой круговертью расползаясь по двору, поглотили все наше внимание.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Что такое? Опять, как в глубоком колодце, заглушенно вещали голоса, но что, на каком языке - не понять, и голоса ли? Нет...

Какие-то смятые звуки? Двор явно таил в себе акустические за­ гадки. Но затем все ушло, стихло. И мы были предоставлены несколько неловкому недоумению: было это... или нам уже стало чудиться? То слышалось отовсюду, то, словно тая, уходило в каку­ ю-то одну сторону, с тем чтобы здесь же появиться с противопо­ ложной, и как ни вертелись мы в разные стороны в надежде определить: что, куда и откуда понять не могли. Голоса... приглу­ шенные голоса... А вот явный, поспешный топот, мелкие удары...

скрипы...

Сухой стукоток пулеметной очереди из долины резко и нагло возвратил нас к делам земным и не менее странным. Лошади во весь опор, но как-то косо, боком неслись на фоне редких, высоких деревьев, одна из них вдруг резко вскинулась на дыбы, неесте­ ственно высоко выгнув голову. С запозданием до нас долетел повторный стук пулемета, и пронзительное до боли ржание жи­ вотного возвестило долину об уродливо начавшемся дне. Верный друг человека, находясь во власти инерции, со всего маху ломая оглобли и собственные ноги, терял вместе с жизнью гармонию движений своего прекрасного тела, тяжело и некрасиво перевер­ нувшись через голову, грузно рухнул на землю. Вторая лошадь в смятении ринулась вперед через груду своей поверженной по­ други. Удерживающая упряжь отшвырнула ее назад;

упав, она лихорадочно пыталась освободиться от сковывающих ее пут, тя­ жести и страха, какое-то расстояние тащила все, что оставил ей в наследство "венец мироздания" - человек, и, выбившись из сил и теперь повинуясь лишь инстинкту самосохранения, стремилась (невероятно!) сползти с дороги в кювет, бешено дыша и неистово колотя в воздухе ногами.

За полотном проснулись, и настроение у них, судя по этому поступку, было не очень миролюбивое. Не только долина, но и многое другое прояснилось! Ничего не говоря, не сзывая друг друга, мы собрались вместе, словно нас толкнуло на это "вече", как ту несчастную лошадь, некое подсознание;

мы впервые были все рядом, никто не обмолвился ни единым словом - мы все еще ждали, очень хотелось жить - и мы ждали. Кто-то временами уходил к углу маленького амбара взглянуть в лощину и, вернув­ шись, становился рядом, словно не уходил, не смотрел. Первый раз мы видели близко и открыто лица друг друга. И хотя все мы были из одного батальона - одно подразделение, но не помню, чтобы мы знали фамилии один другого или имя. Мы не знали, кто мы, откуда, но знали и видели одно - мы родные, свои, как и те, что лежали вокруг нас. Теперь неожиданно по-новому встре­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / чали друг друга глазами, не стесняясь, не гоня эти встречи и не объясняя их. Мы знакомились, задавали, должно быть, вопросы и, наверное, отвечали на них: немо, без слов, беззвучно. Всякий звук отвлек бы нас от этого необходимого, первого и последнего общения. Смотрели прямо, просто. Четверо голодных, страшных, истерзанных, загнанных (просится слово "прекрасных", да так оно наверное и было) людей стояли, смотрели и молчали. Было ли то общим пониманием, вздохом, признательностью, теплотой ли - не знаю и не узнаю никогда;

отрешенность тех минут раство­ рилась в беззвучном разговоре надорванных сердец. И уж не пригибаясь, не высовываясь, не прячась, ничего никому не дока­ зывая и не крича, просто бродили по двору то все вместе группой, то кто-то отходил опять, чтобы через какое-то время сойтись вместе.

Прошло часа два. Что происходило в эти долгие и страшные часы пустоты - припомнить не могу, должно быть, ничего такого, что принесло бы нам хоть какую-нибудь надежду, но мы все еще ждали, чтоб ни в коем случае не шли с одной стороны, а если бы шли, то только быстрее, сейчас... и чтобы обязательно, во что бы то ни стало пришли наконец с другой, и тоже было бы невероят­ но, но хорошо, чтоб побыстрее. Но, исчерпав терпение все, видя, что мы перестали, маясь, бродить по двору - стоим и смотрим в его сторону, наш старшой сказал (это были единственные слова, прозвучавшие здесь за эти часы):

- Ну что же... видно... не придут.

Каждый к этому времени знал, что он связывал с ожиданием, и было непросто отказаться от тех прекрасных надежд, однако сделать это было необходимо хотя бы для того, чтобы избавиться от тяжести ожидания. Стало, может быть, не легче, но, как каза­ лось, проще, яснее. Теперь мы были готовы совсем и, если прислу­ шивались, то лишь к тому неизменному в нас самих, великому, что вело и то обезумевшее несчастное животное, когда оно полз­ ло в кювет.

Какое неуравновешенное, во многом непонятное существо че­ ловек: то единение ему необходимо, то, напротив, разбредясь по двору каждый теперь хотел быть только один и знал, что все вместе соберемся, лишь когда пойдут те, другие, а в общем-то такие же несчастные, из-за полотна, ну что ж... теперь уже недол­ го. Невыносимый, страшный холод охватывал все существо, ду­ шила тоска. Быстро иду в глубь двора, почему - не знаю, может быть с тем, чтоб минутою позже с пустым устремлением нестись обратно в неосознанной надежде, должно быть, найти свой кю­ вет.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Никакой определенной мысли, вернее, возмущенный рой их не позволял какой-либо одной осесть в сознании - все вытесня­ лось страшным сожалением непоправимости, тоски. Остановил­ ся, почему вдруг остановился и именно здесь? Смятение, вернув­ шись, опять зацикливалось на фразе лейтенанта - стоя у этого угла, недоуменно глядя на меня, он произнес ее. В этой части двора я сегодня еще не был... Оглядываясь, понимаю, что возврат к фразе лейтенанта вызван тем, что стою, оказывается, неподале­ ку от места встречи с ним. Сейчас у угла пусто, как, впрочем, и вокруг. Лишь множество воронок от разрывов крупных мин, а на снегу лежат, как и по всему двору, но лежат как-то навалом, грудами. Здесь, видно, раненым никто не помогал, санитары не успевали, должно быть, не трогали их, и они остались в том поло­ жении, в каком их застала смерть. От неясного странного опасе­ ния опознать в одном из погибших здесь лейтенанта, то ли от другого чего, но не стал приглядываться к погонам, высматривать - есть ли патроны и, не дотронувшись ни до одного из них, ушел прочь. Невыносимо...

В подобном состоянии находились все - от большого амбара ко мне спиной, пригнувшись, бежал солдат, к двум живо вышагива­ ющим в разные стороны, как у важного объекта почетный кара­ ул. "Что вдруг вздумалось ему опасаться, прятаться, заметил что?" - крикнуть, спросить - не хотелось. Бежать к ним?... если серьез­ ное что - позовут, но тоже, помню, пригнувшись, пробежал к своей булыге между амбарами. Странно... Ночью во время той страшной атаки немцев промелькнуло что-то вроде сожаления, зависти: вот у солдата железное колесо, броня - надежно, не то что у меня каменюга природная. Теперь колесо "освободилось", за ним погиб тот мой товарищ. И несмотря на то, что колесо то осталось тем же непробиваемым щитом, как и раньше, чувство самосохранения направило меня к моему маленькому, никудыш­ ному, всего-навсего кусочку песчаника, к моему защитившему меня камню. Нигде никаких признаков появления "тех". Странно, а он бежал быстро, пригнув... о-о, что это? У торца малого амбара, задрав голову и прикрыв глаза, казалось, что-то вычисляя, тихо стоял солдат! Вот те на-а! Его покой был долгим, основательным.

Во всяком случае он никак не мог только что возбужденно мар­ шировать или бежать, а теперь вот так ни с того ни с сего спокой­ но прилипнуть к стенке и что-то такое философствовать?! За ам­ баром послышались возбужденные восклицания. Либо показа­ лось, что их там двое было шагающих, либо этот у стенки...

- Слышишь, что у вас там, стряслось опять что-нибудь не так, не туда смотрел что ли?

Тот, не понимая, уставился на меня.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - Где стряслось, что стряслось - не пойму?

- Разве ты не вышагивал там только что?

- Я здесь давно стою, смотрю, вот.

- Эй, где вы там, сюда быстро! - прозвучало приказом за спиной.

Мы ринулись туда и... застыли... невероятно, перед нами стоя­ ли три человека - два наших, своих и один совсем незнакомый!!!

ПРИШЛИ! ПРИШЛИ! ГОСПОДИ, ПРИШЛИ!.. Отбойными молотка­ ми колотило, стучало внутри, в висках, глазах, горле, двор качало, подбрасывало, все ходило ходуном... Сейчас кричать бы, орать во всю мощь, броситься к этому незнакомцу и раздавить, расплю­ щить за это явление его. Мы и впрямь не одни, еще поживем, с нами наши, свои, и их тоже будь здоров как предостаточно, по крайней мере не меньше вашего, вот один уже сюда пришел и еще понайдут полным полно, тьма тьмущая, так же, как и у вас так что живем.

- Пришли, пришли, нас много.

- Давай быстренько мотаем отсюда, приказано отойти, и чем быстрее мы сделаем это, тем вернее, вот! - клокотало лихорадоч­ ной радостью в нашем старшом. Он живо, что просто никак не вязалось с его всегдашней мрачностью, оглядывал нас, словно ожидал: что дурного можем сказать мы теперь о его кратком, но вот ведь прекрасно завершающемся командовании. И он как-то хорошо, радостно взглянул на меня.

- Да-да, брат...- хлюпнуло у меня, но дальше почему-то воздуха не хватило.

- Тебя кто послал? - обожгло его вдруг и радость в нем да и в нас заметно поубавилась.

- Сам я не пришел бы сюда, как ты понимаешь, я еще жить хочу, так что не выкаблучивайся и не беспокойся, а быстренько линяем отсюда, пока есть эта возможность, и вся недолга.

По сути новенький говорил просто замечательно, но никак не мог отойти от одышки, душившей его. Наверное, проделанный им путь был не близок и не прост, он едва переводил дыхание, с него катил пот;

выкатившимися глазами, но, ничего не видя, он как заведенный то смотрел на ствол большого дерева, то вроде осматривал у себя под ногами какое-то невероятное большое чу­ довище и опять возвращался к дереву. Полы и грудь его шинели были все в мокрой глине, он, должно быть, долго полз. По мере того как дыхание его успокаивалось, сам он становился страшно озабоченным, не то настороженным или это только казалось так на фоне наших счастливейших, уставившихся в него, как в боже­ ство, лиц. Вообще новенький был, как припоминается, очень своеобразным типом, его легко можно было бы сыграть. Уже успокоившись, он говорил так тихо, буднично, таким унылым Смоктуновский И. М.: Быть ! / голосом, вроде у нас был страшно большой выбор: захотим - бу­ дем линять, а можем и не захотеть, и тогда будем предпринимать какие-нибудь другие всякие химические процессы и реакции. В любое другое время над ним можно было бы всласть посмеяться, душеньку потешить, отвести.

Теперь же тон голоса и его манера говорить звучали бы пол­ ным безразличием, если бы не душившая его одышка, которой с лихвой хватало, чтоб заключить: в каком непростом мы сейчас положении.

- Ну так что... сколько вас еще... там вместе с капитаном кто-то из ваших...- Голос у него - вроде стружку с тебя снимает;

объяснил:

- Совсем немного, человек шесть, семь... так я вот...

- О-о, хватил, где же это он их насчитал. Это было бы здорово, вот... но... нас всего четверо... здесь мы все, вот, а там... уже при­ шли? - сел на своего любимого конька мой... наш командир. Так что же ты, как тебя, сержант, что ли?..

- Что я... сказали: отведем раненых и вернемся - ждите, ну и что... где они?.. хорошо еще, что совсем не забыли - прислали, а то ведь... только на людей кричать да свою шкуру спасать...

Надо полагать, связной и раньше сознавал, что забежал сюда не мед пить, но только теперь, казалось, начал понимать, куда он заполз;

и хоть он старался говорить все тем же постным голосом, однако эти усилия его были отчетливо слышны, и он сам с сожа­ лением понимал это, но поделать с собой ничего не мог, наверное, потому смотрел на нас совсем по-другому.

- Ну а ты... слова сказать не можешь... дошел, я вижу, до ручки, а дрожишь-то чего? - без зла переключился новенький на меня в надежде за шуткой скрыть ожог от всего узнанного, однако голос упорно отказывался повиноваться, не слушался его, а по тому, как он ворочал глазами, теперь уже просто переводя их с одного из нас на другого, было очень ясно, что ему здесь не нравится. Как бы там ни было, а задание свое он проделал просто геройски, по другому не могу определить его поступок, а то, что теперь он был в полном перепуге - так четырьмя-пятью часами раньше мы были точно в таком же состоянии, а может быть, еще и почище. Он был связной и пришел к нам, но то, что перед нами был полный, добрый, славный лапоть - это тоже виделось и ощущалось сразу и, пожалуй, больше всего. И если он все же, назойливо прицепясь, пристал ко мне, то только от того, должно быть, что почувствовал во мне некоторую схожесть с этой редкой разновидностью обуви.

Два сапога принято называть парой. Совершенно заблудившись в ощущениях, он пытался было даже подбодрить нас (но у него и это как-то не выходило, вернее выходило, но так неуклюже, что было бы, пожалуй, лучше, если бы это не выходило совсем), его Смоктуновский И. М.: Быть ! / тем не менее вывернуло на правильную дорогу - со мной, напри­ мер, он был прав: меня трясло как в лихорадке, по-моему я ничего не соображал, не понимал, все восприятия жизни были вытесне­ ны одним понятием - линяем! Оно захватило меня целиком сво­ им "улетучиванием", невидимостью, оно невероятно полно вобрало в себя все, что чувствовали и жаждали мы, доведенные до крайности. А вот выразить просто и так замечательно точно никогда бы не смогли. Такое под силу лишь свежему сознанию.

Есть в этом определении нечто исчезающее, если даже будешь искать - не найдешь.

- Да вот трясет, не знаю... озноб... от радости, что ты пришел и теперь линять будем и жить...

- Тебе-то куда еще линять, ты и так бледный и прозрачный, как студень.

- Кто, я?.. нет... я - так... я - червь, я - раб, я - это... все хорошо, линяем!!!

- Прежде чем линять, скидывай все, что намотал лишнего себе на шею, спину, червь, все мешать будет, горбатый же совсем.

- Кто, я?.. нет, это сутулюсь я, когда холодно и это... мало во мне мяса... потому что я - царь, я - Бог и... это...

- !!!

Все как-то хорошо - хорошо и тихо смотрели на меня. Неожи­ данно связной вдруг переменился весь, досада промелькнула по его все еще возбужденному лицу и, хотя казалось дальше некуда, но он еще больше покраснел и глянул мне в глаза, дескать: "Про­ сти, нашел на ком выместить свою боязнь!" На мгновение все ушло и казалось - нет никакой опасности, обо всем вокруг забылось, как и о том, зачем он приполз сюда, и он, силясь улыбнуться, вымучил неловко прокисшее выражение ли­ ца, но уже миролюбиво и покойно спросил:

- Есть хочешь? - И со значением полез за пазуху.

Новенький стал вдруг мягким, уютным и своим, как тот неиз­ вестный мне котенок за пазухой у Фомы-животновода, и то, что он полез за пазуху... за... за пазуху.

Боже мой! Боже мой...

Тогда я сразу и радостно отвечал на его доброе предложение:

- Кто, я?.. нет... нам бы слинять сейчас побыстрей, а там и поедим, и попьем... и первый предмет необходимости - мыло...

Хочешь понюхать меня? Вот от шеи здесь лучше пахнет.

- Нет-нет, зачем это? Не потопаш - не полопаш,- бурчал он, уставясь в меня.

Но сейчас, через сорок с лишним лет, продолжая выстукивать на машинке о том, кто, что и как происходило тогда - просто, легко, непроизвольно напечатал: Фома-животновод... Фомин! Фо­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / мин! Конечно же, никакой не Егоров. Я - ошибся, Фомин фамилия, Фомин, именно она, эта фамилия давала ту редкую возможность и желание сочетать, объединить эти два слова в единую кличку Фома-животновод. Да-да, вне всякого сомнения - именно Фомин.

Довольно долго сидел, добрыми чувствами провожая ту пре­ красную минуту, подсказавшую так милостиво и просто, что мог­ ло навсегда затеряться в тайниках сознания. Там, выше, в черно­ вике-рукописи, поправлять не стану пусть останется ошибкой, которая так и осталась бы ошибкой, смело и уверенно выдавае­ мой мною за правду, за суть.

Очевидно, огонь на могиле Неизвестного солдата - это един­ ственно возможная мудрая дань наших живых сердец памяти всем павшим ради справедливости, ради продолжения жизни на земле, ради нас живущих ныне.

В общем, мы должны были спешить, но уходить сейчас просто так, оказывается, уже было поздно. Во всяком случае так решило теперь наше двойное начальство: туман поднялся и все как на ладони, дать две внушительные, насыщенные автоматные очере­ ди с четким перерывом между ними просто так, по никому, с единственной лишь целью - заронить в сознание тех, за полот­ ном, что мы будем и впредь резвиться, давать знать о себе, и что у нас полно патронов и всего чего хочешь, и поэтому мы не заду­ мываясь тратим все налево и направо, лишь бы к нам не лезли, как когда-то по этому поводу сказывал наш светлейший князь Александр Невский. И после второй очереди, когда они уже при­ выкнут и будут ждать следующей демонстрации нашей мощи и бдительности, мы и намажем лыжи.

- Конечно, все это замечательно, однако мне-то сдается, мы только привлечем внимание к себе и наоборот поразбудим тех, кто все еще дремлет там пока,- не преминул я высказаться, на что мне ответили, что лошадь не Пушкин пристрелил и что все они давно попросыпались и теперь только и ждут, чтоб побыстрей в дома, в тепло.

- Там совсем не так тепло, как ты думаешь, я-то вчера там был и знаю.

- Может быть, им как-то дать знать, чтоб они не очень-то и обольщались насчет тепла,- предложил я, но все были какие-то злые, нервные и замахали на меня руками, сказав, что именно это им и пытались внушать сегодня ночью, но вот что из всего этого получилось. И вообще я заметил, что даже и сейчас-то со мной редко кто соглашается. Ну да что там. В общем, мы повели себя так, как решило большинство, и тем, за полотном, думаю, было над чем поломать свои арийские башкенции. Во всяком случае после первой очереди они совсем попритихли и таращи­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ли, должно быть, глаза в нашу сторону, соображая: "Что это с ними там такое, откуда вдруг такая резвость?" Уж не помню, как мы реагировали на эту тишину, но то, что в нас самих стучало не тише и не меньше, чем в наших автоматах, когда мы начали вторую часть нашего профилактическо-воспитательного меро­ приятия - это я не забуду, кажется, никогда! Все ходило ходуном, и, должно быть, лихорадка эта какими-то там биополями переда­ лась автоматам, и все прозвучало мощно, внушительно и серьез­ но настолько, что даже подумалось: так, может быть, и уходить никуда не надо? Но этот миг бравады был лишь мигом настрое­ ния людей, которые знали, что они сейчас будут уходить, уйдут...

приказ есть приказ! Не выполнить его мы не могли. Ничего нигде не обнаружив после второй очереди, мы из пробоины в стене большого амбара ринулись вниз на снег и битый кирпич. До железнодорожного полотна метров двести, поди. Автомат, грана­ ты, диски и длинная шинель не помогали быстрому передвиже­ нию на животе, и все равно мы запросто могли соревноваться с легко бегущим человеком. Вскоре мы были у насыпи. Никогда бы не поверил, чтоб в человеке было столько воды: мы словно выско­ чили из бани, пот душил нас, мешал смотреть, говорить, дышать, соображать. Все мотали головами, чтоб хоть как-то сбить с себя это половодье. Стало жарко, и мы, как аллигаторы, клацали зуба­ ми, заглатывая воздух и хватая снег. Без команды все останови­ лись;

лежим, ничего не слыша, вздуваемся испорченными куз­ нечными мехами. Глаза вот-вот выдавит наружу. Благо кто-то предложил: "Если нас до сих пор не расстреляли - значит мы не замечены и можем минуту-другую полежать, дух перевести, а то и на насыпь не вскарабкаемся - легкие разорвет на фиг!" Уговари­ вать не пришлось... распластались. Лежим в полосах снега, рвем его ртами, дыша в его спасительную свежесть. В глазах то темно, то бешено мятущиеся сполохи серой массы насыпи. Вот она, голу­ ба, в пяти метрах... низенькая какая-то, как скамейка.

Такую, я думаю, и пережидать не стоит - враз перемахнем... а вот опять горой взметнулась ввысь!.. и только прохлада снега возвращала нас к себе.

"Ах, голубушка, ну и глупа же ты серая, длинная. Вот еще совсем немного подползем, и рукой достать можно... почти сутки ты была неверна, враждебна нам, помогала тем - скрывала их за собой... теперь-то уж что?" Мы здесь, теперь только случай мог помочь нам - это понимали все! Старались прислушаться: есть кто за полотном, нет? Шум в нас самих забивал все, слух отказывался принимать что-нибудь извне. Вчера оттуда в этом месте насыпи никто не шел, и связной уверяет, что, когда он полз к нам, там, "за ней", было пусто, иначе Смоктуновский И. М.: Быть ! / он не пробрался бы к нам;

правда, он все время оговаривал, что справа от него тогда, а от нас сейчас, значит, слева, двигалась какая-то колонна, но куда шла и где она сейчас - сказать невоз­ можно, трудно.

- На полотно не тянуть, не рассыпаться! Бросаемся все разом, если натыкаемся на небольшое скопление - будем проходить, в ход пускать все: гранаты, огонь, лопаты, зубы... и не останавли­ ваться, а быстро, молнией, только внезапностью прорвемся... гра­ наты, понятно, бросать в стороны, и, если будут настигать,- назад.

Теперь так: если их как вчера, что маловероятно, но вдруг - то скатываемся сюда, обратно, и, не останавливаясь ни на секунду, вдоль насыпи, как можно дальше, в тот край деревни... может, там послабже, другого выхода нет... в общем, по обстановке... и следить за мной. На полотно, повторяю, одним духом и беззвучно - тихо, уж очень открытое место... и туман ушел, ну а там будем смотреть... если будем смотреть... и не такое бывало...- Он замол­ чал и неприятно сник, зло уставясь в снег. Он соврал - то, что свалилось на нас ночью, можно перенести только раз, даже связ­ ной, который не был тогда с нами, почувствовал эту ложь и, взглянув в нашу сторону, где мы лежали с молчуном, что сидел в кювете у дороги, сделал выразительную мину, дескать: "он без злого умысла - подбодрить хочет". Притихли. Старшой вдруг же­ стом показывает: взвести автоматы, расстегнуть подсумки с гра­ натами. Вижу, ему что-то шепчет наш солдат, который был рядом с ним, на что тот резко схватился левой рукой за подсумок и зло, одними губами проговорил:

- Там поздно будет смотреть да расстегивать! - И в голос тихо добавил:

- Сумеешь сразу, быстро - дело твое. Ну-у-у...

Мы замерли и уставились в него. Зачерпнув горсть снега, стар­ шой, деловито протерев лицо, зло прошипел, словно мы ни в какую не хотели идти:

- Пошли!

Мы бросились на насыпь... короткий приглушенный стукоток по шпалам... с той стороны склон был круче и выше... внизу - два вконец перепуганных лица, развернувшись, обалдело застыли в растерянности и, казалось, летели на нас. Тот, что был ближе к нам на нашем пути, нелепо поднял руки над головой, тихонько прерывисто вопя:

- А-а-а-аз-з!!!

Совершенно багровый старшой, сопя, низвергался на него и должен был смести, раздавить его своей массой, но, извернув­ шись, он с ходу схватил лежащий на снегу черный автомат и резко мотнул им у самого носа немолодого краснолицего немца.

Тот, чуть не завалившись, отпрянул в сторону еще, выше воздев Смоктуновский И. М.: Быть ! / руки;

округленными, как у совы, глазами он, казалось, говорил:

"Да я и сам не знаю, откуда он здесь взялся!" Однако, молниеносно сообразив, что все может и окончиться этой вот угрозой, с добро­ желательной готовностью задергал головой, дескать: "Понял, по­ вторять не надо!" Другой еще сидел со спущенными штанами и, диковато исказясь в подобии улыбки, подстать своему приятелю по утреннему туалету, как дятел, долбил башкой, разведенными в стороны руками показывая, что у него вообще ничего нет, кроме скомканного клочка бумаги. Смех и грех... К сожалению, эта сме­ хотворная интермедия была недолгой и вскоре оборвалась.

Сегодня лес казался страшно далеким... Слева, за спиной, не­ приятно привлекло внимание скопище едва ли не черных шине­ лей. Чем была озабочена эта темная масса, что делала - осталось неясным. Впереди не видно было никого. Перед нами - открытое поле, полное свежего воздуха и простора. Пригнувшись, как огромный загнанный кабан, жадно поглощая расстояние, стар­ шой быстро уходил вперед, моментами просто растворяясь в по­ жухлых кустах, росших вдоль межи. Как если бы почувствовав мой взгляд, он оглянулся и зло мотнул рукой в сторону: "За мной то не увязывайся, идиот бери шире!", во всяком случае я понял так... дальше все пошло не так складно, как началось. Не успел я еще "взять шире", как за спиной слева, вроде досадуя, что мы уходим, нагло, громко вдогонку заколотил пулемет. Нырнул в борозду перевести дыхание и попытаться сообразить что к чему, и...- невероятно!!! - кого-то разрывало от смеха. Высунувшись из укрытия, увидел, что весь огромный провал черных шинелей, развернувшись по фронту, был необыкновенно возбужден: кто-то нарочито прощально махал рукой, как на вокзале отъезжающим, кто-то откровенно аплодировал, заходясь в коликах смеха, кто указывал тому, кто не смог пока углядеть нас, в общем, суматохи мы наделали порядком, успех был полнейшим, вплоть до криков "браво". Меня вдруг поразила мысль: "Почему это мрачное скопи­ ще шинелей у насыпи выглядит в нормальную человеческую величину? Они же должны быть крошечными, причудливо ли­ липутскими, с трафаретно-четкими контурами, как те наивные коняги в хрустальной чистоте утреннего воздуха... или иллюзия, напомнившая игры детства, могла появляться лишь в минуту созерцания чьей-то чужой, посторонней опасности? Значит, сей­ час кто-то неправильно ведет себя - они или я;

они маленькими должны быть, необъемными и только казаться близко, а на само­ м-то деле должны быть далеко!"...Свист, лязг, вой рикошета пуль оборвал ход этих размышле­ ний. То место в насыпи, где перебегали - кипело: пыль, щепы, пар, камни фонтаном летели, расползаясь уродливым черным пят­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ном. И опять все стихло, оборвалось... со стороны леса долетело поблекшее эхо пулеметной настойчивости и в малых паузах его опять четко донеслись... смех, восторженные крики, улюлюка­ нье. Обалдев от непонимания - что же тут смешного? - вскочил и ринулся дальше, но тот же самый пулемет, развернувшись, долж­ но быть, дал ясно понять, что веселье будет продолжено, правда, с одной лишь стороны. Нервная рябь разрывов разбросанно вспо­ рола белизну снега, подтвердив серьезность намерений и высо­ кий класс умельцев, решивших, должно быть, что по быстро ухо­ дящей мишени куда сподручней будет калибр покрупнее. Хохот и восторги трибун не унимались. Впереди темнел бурый бок бо­ розды и, перемахнув глубину ее с ходу, прорванным мешком валюсь на ее гребень. Уже падая, остро хлестнула досада: "Нехо­ рошо лечу... вывернуться бы". Но ни ловкости, ни времени спра­ виться с собой и инерцией не хватило... Ожог в плече... истошный вопль (так в голод ночью волки воют). Едва не синхронно с моим воплем по трибуне полыхнул многоголосый восторженный стон отчаяния, преувеличенного сострадания, и хохот с подбадриваю­ щими выкриками завершил мое сольное выступление.

В перехваченном от боли дыхании коряво, медленно сползаю вниз. Видя, должно быть, что меня корежит неспроста, и, приняв эти мои конвульсии за удачное попадание, пулеметный расчет перенес свое внимание по вперед ушедшим. Странно, но возму­ щало не то, что стреляли - это вроде так оно и должно было быть, а то, что смеялись, и хотелось кричать, ответить на эти их не­ уместные насмешки, но положение все еще оставалось "на гра­ ни", боль вывихнутого плеча заслонила собою те недавние и в общем-то скудные школьные знания немецкого и, кроме как "Ан­ на унд Марта фарен нах Анапа", в воспаленную голову ничего не приходило. Кричать же "гутен морген" - фраза, которая все время почему-то услужливо напрашивалась - совсем уж было ни к чему.

Мог, конечно, орать, тогда уже очень распространенное "Гитлер капут!", но, честно говоря, боялся. Знал, что все они сами ждут этот "капут" не меньше моего и с досады, что его все нет и нет, а я своим кличем только растравляю их желание, они уж точно при­ кончат меня, чтоб был пока хотя бы этот "капут".

Долго полз к лесу какой-то канавой и снизу немного, но все же просматривал поле, изрытое бурой оспой кочек, однако - где наши, что с ними - ни узнать, ни увидеть не смог. Я, должно быть, пропустил где-то большой отрезок времени и теперь не в силах был догнать их, или они бежали быстрее меня... Да и тот азарт, та "развеселая" непринужденность, с которыми те шутники за пуле­ метом пытались настигнуть нас, с каждой минутой затухали. Да в общем-то смешного действительно было не так чтобы уж очень, Смоктуновский И. М.: Быть ! / и ребята довольно быстро это осознали. Не исключено также, что те двое, повстречавшиеся нам, поспешили убедить их, что ничего дурного, в общем-то, мы и не хотели. И из борозды в борозду, между кочек и опять в борозду, а теперь на дно этой глубокой канавы и опять на кочку... Почему?

Люди жестоки порой, почему нужно обязательно догнать, до­ бить, уничтожить, что заставляет их быть такими?

Вскоре на опушке я нашел невредимыми своих четырех това­ рищей, ожидавших меня. И лес, доселе безразлично наблюдав­ ший за нашим поединком, растворил наконец нас в своей серой, тихо шепчущей свою историю толще. За спиной над деревней все еще висел туман, но был так ослепительно ярко просвечиваем всходящим солнцем, что, казалось, вот-вот вспыхнет.

Над полотном виднелись две-три крыши, и черным обелиском устремившись в полыхающее над ним белое неистовство, четко вырисовывался шпиль костела, и ничто не говорило о страшной картине того двора. Они остались там.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.