WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Смоктуновский Иннокентий Михайлович Быть ! ...»

-- [ Страница 4 ] --

Вскоре пошел пригород Вроцлава и через какое-то время на нас уже надвигались громады его восстановленной красоты и стро­ гость современных архитектурных ансамблей, которые, впрочем, довольны часто уступали место до обидного обычным жилым массивам. Как совместить желание как можно быстрее обеспе­ чить жильем побольше народу с красотой и удобством этого, многими ожидаемого, жилья. Проблема века, и особенно для на­ родов, втянутых в последнюю мировую войну (как прекрасно, однако, могут звучать эти три слова, если придать им их букваль­ ный смысл: "последняя").

Как памятник страшным боям на этом месте и утверждения доброго созидания и жизни нас приняла отливающая белизной и радующая глаз четкостью современных линий новая гостиница, своей строгостью напоминающая гигантскую, белого мрамора плиту.

В нашу насыщенную программу гастролей хозяева поляки ре­ шили внести свое разнообразие встречным планом: всевозмож­ ных мероприятий, встреч, бесед, посещений памятников, музеев, галерей, соборов, театров, просто прогулок по городу, больших и малых приемов, обедов и чаепитий. И если ко всему этому обще­ му обилию контактов прибавить еще и частный, так сказать, индивидуальный, личный сектор издержек все еще теплящейся (после прошедших когда-то фильмов с моим участием) обычной известности фамилии, сопровождаемой всевозможными разно­ масштабными интервью, обращениями к читателям "такой-то", Смоктуновский И. М.: Быть ! / а здесь "такой-то" газеты или журнала, встречи в университете или со студентами театральных школ и студий,- то станет понят­ ным, почему каждого последующего поляка или польку, как бы милы лично и общительны они ни были, я встречал более при­ стальным взглядом, желая, наконец, понять: когда же иссякнет этот прекрасный любознательный и любезный калейдоскоп ком­ муникабельности, жажды узнать, увидеть, слышать, записать, снять, улыбнуться и уйти. Однако было бы странной бестактно­ стью, неблагодарностью, да и просто неправдой - не скажи я, что все трудности и неудобства буквально потонули в прекрасном, окружившем нас в этих трех польских городах: Вроцлаве, Крако­ ве и Варшаве.

Дни, что легкомысленно предполагал провести в свободной бездумности "ничегонеделанья" - плотно насыщены работой: ре­ петиции, встречи с новыми людьми, а это не всегда просто - нер­ вы (кто ты, что знаменуешь собой, гибок ли ты и серьезен или творчество для тебя лишь парадная лестница и ты в своем неве­ дении не подозреваешь о муках, а порою и отчаянии в работе, о темных лабиринтах поиска;

а отсюда - можно ли позволить себе радость быть самим собой в твоем обществе, да и многое, многое другое). И вот после двух недель - мы в Варшаве... Жара не по времени - всех разморило, разомлевшие, с открытыми ртами, сидим на пресс-конференции;

душно, помещение низкое. Некото­ рые подхватывают воздух: в глазах мельтешат самодельные опа­ хала из блокнотов, листов бумаги. Господствует вялость, вопросы инертны, порой избиты, подстать ответам. У многих безразлично отсутствующий вид. У входной двери здоровый кинооператор с готовой камерой на плече что-то нашептывает миловидной де­ вушке рядом, по всему видно - снимать не будет, не собирается, не видит достойного объекта;

с удивлением нахожу в себе право порицать, брюзжать про себя: "Ну что же ты, голубчик, специали­ зируешься больше на перешептывании, ведь мог бы и снять..."

Неожиданно... захотелось вдруг встретиться взглядом с его подру­ гой, из зависти, наверное: он шепчет, а на меня даже взгляд никто не бросит. О, невероятно, телепатия все-таки есть. Она посмотре­ ла на меня... но как-то странно, вроде я - стеклянный и способ­ ствую собою лучшему рассмотрению того, что за мною. Я попро­ бовал улыбнуться... Никакого впечатления. Ага, понятно, сейчас начнет демонстративно зевать... вот еще мгновение и... Оказыва­ ется, она меня действительно не видит, хоть и продолжает смот­ реть мне в переносицу. Впрочем, иногда я тоже так поступаю, особенно когда хочу произвести впечатление, показаться одухо­ творенным, оторванным от быта, мелких дрязг и всяких там пе­ решептываний. "Очень-очень непрост и сколько загадок уставил­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ся, знаете, мне в глаза, а сам далеко-далеко;

вот откуда и актер такой - личность, индивидуальность". А я в это время мучительно соображаю: как бы потоньше выйти из этой уже порядком самому надоевшей самодеятельности? Иногда получается, порою не очень - разоблачают. Бывает стыдно. Не хочу упрекать, но пресс конференция прошла "никак", повеяло скукотой "мероприятия" казенно, пресно и это при таком-то скоплении творческого люда, полного чутья времени, его пульса, повышенных ритмов жизни, знаний психологии;

властителей человеческих дум и душ;

глубо­ ких ценителей истинной простоты и поклонников высокого изыска;

ревностных стражей старины, добрых традиций и вос­ торженных поборников новизны и поиска. Все были тут - собра­ лись истоки вдохновения Польши, ее одухотворенная стать, нерв, ум, а все склонялось к обычной сухой информации. Ну а где же тоже обычные, но мироощущения "сегодня", так необходимые в любом творчестве, где устремления и надежды в "завтра", где человеческий, личностный фактор, наконец,- основа основ всех областей человеческой деятельности? Ничего этого, как и много­ го другого, не было было скучно, вяло и до испарины душно.

Красивая, но уже немолодая женщина (в Польше ни тем ни другим не удивишь) перед завершением встречи, отыскав меня за спинами моих представительных товарищей в президиуме, куда я спрятался в надежде предупредить возможность излишне повышенного интереса к моему творческому "я", пожелала позна­ комить читателей своей газеты с тем, "как чувствует себя "звезда" в окружении прекрасных актеров?" Вопрос этот, хоть и носил в себе некую дамскую заумь, был, по существу, едва ли не един­ ственным стоящим вопросом, во всяком случае, позволял театру остаться средоточием человеческих индивидуальностей. Правда, столь барьерное сопоставление не исключало впоследствии скрытых теперь подводных рифов, так характерных для творче­ ских коллективов. Однако наш театр, к счастью, избежал склок и пересудов, и вопрос приняли много легче, чем я сейчас о нем пишу. Вооружившись образной терминологией корреспондент­ ки и немало смущаясь, что приходится говорить не о творчестве, а об иерархических положениях, ответил: "Хорошо! Мне кажется, что я занял свое рабочее место в этом нечастом созвездии и, если говорить серьезно, то многое, вернее, основное в "свечении звез­ ды" происходило в прошлом, однако совсем неверным было бы предполагать и полное "затухание этой светилы";

как в том так и в другом легко можно было бы убедиться, посетив спектакли". Я сказал то, что было на самом деле, однако это восприняли прояв­ лением скромности и такта. Ничего этого можно было бы и не писать - не произойди того, что опрокинулось на меня через ми­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / нуту.

Спокойно, вместе со всеми я выходил на "свежий воздух", и вот тут-то в более просторном и высоком, чем пресс-зал, вестибюле на меня вдруг обрушились жаждущие спрашивать, знать, сни­ мать, брать интервью, просто беседовать, писать диалоги для радио, телевидения, газет, журналов, каких-то программ, обще­ житий и студенческих аудиторий. Их было человек двенадцать пятнадцать, однако напор оказался значительно большим, чем можно было бы предположить от такого, в общем, небольшого количества интеллигентных и воспитанных людей. Они давили - и создавалось впечатление, что их пассивность на пресс-конфе­ ренции была лишь отдыхом перед стартом, проверкой силы, же­ ланием сосредоточиться для этого объединенного броска, где если уж давить, то давить наверняка. Признаюсь, промелькнула спасительная мысль, что все это хорошо организованный розы­ грыш, этакий праздничный карнавал-капустник, встреча прие­ хавших из дружественной страны;

и я уже готов был бить в ладо­ ши - как все это славно, мило и хорошо, когда увидел вдруг, что кто-то, проявив инициативу, составляет расписание нашей рабо­ ты на три дня вперед (не считая этого) из всех семи дней в Варша­ ве вот тут-то мне стало немножечко не по себе. И какие-то мура­ вьи и мурашки пробежали по всему телу моему. Вспомнилась жена, мягко говорящая мне перед отъездом: "Вот там-то ты и отдохнешь!" - я улыбнулся ясновидению моей жены, улыбку при­ няли за полное, "любезное" согласие и готовность ринуться в работу тотчас... во все семь дней, по этому поводу было общее восклицание восторга и... колесо закрутилось... и я вышел из того высокого помещения четырьмя часами позже. Уже ночью, с хо­ лодной тряпкой на лбу, у себя в номере, я перебирал в мыслях все "объективные причины", изложив которые я мог бы свободно уйти от любой "засады", но они так мило ссорились между собой, борясь за каждые десять-пятнадцать минут моего времени, и кто где меня схватит, потащит в свою машину, такси, и где потом перебросит туда-то, где пути двадцать минут, за которые тот-то успеет разделаться со мной в машине и спровадит Тадеушу, а уж здесь-то, после него, ты его не выпустишь и т. д. Слова, правда, произносились несколько иные - хорошие, милые слова, но суть их была именно такой! И когда они все это произносили, то они не очень-то и смотрели на меня. И вот уже четвертый день я только и делаю, что отвечаю на вопросы, беседую, улыбаюсь в телекамеры, переезжаю из одного конца города в другой, а в это время улыбаюсь, пересаживаюсь из машины в какую-то подваль­ ную камеру... чистую, темную, но воздуха нет;

оказывается это лифт. Едем на крышу, просто улыбаюсь;

поднялись, света и солн­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ца столько, что после трех дней работы в закрытых помещениях с корреспондентами не могу открыто смотреть, но улыбаюсь, но не просто, а с какой-то гримасой;

странно - простота куда-то ушла и получается, что все мне надоели и я недоволен, а вот, право же, я счастлив и все еще на ногах и... улыбаюсь. А в одном месте даже захохотал, и дело вот в чем: все материалы этих встреч нужно было сопроводить фотографиями, и, по мере того как иссякал запас вопросов в одном корреспонденте, мы вместе с ним или с его фотографом, а то и все вместе, выбегали на более светлое место или вообще из помещения, делали пять-шесть снимков и бежали обратно к терпеливо ожидавшим представителям других каких-то изданий, и... "танцы продолжались" до следующего брос­ ка, сниматься - улыбаться. Не знаю, что тому причиной: жара ли, спешка, или засветило негатив, но в одной из молодежных газет, которая предоставила целую полосу для моего интервью, озаглав­ ленного "Меня сделала жена", поместили фотографию... я много дольше, чем она того заслуживает, рассматривал ее. Ну что мож­ но сказать!? Существует, как мне кажется, какой-то специальный способ печати фотографий военных преступников, просто убийц и всяких там маньяков, параноиков... так вот... я, правда, не могу сказать, что вместо моего лица там поместили кого-нибудь из вышеперечисленных, но очень-очень похоже. И как это получи­ лось, и что это такое - право, не знаю. И парень тот, что снимал, был довольно мил, скромен и чист лицом. У него тоже что-нибудь заело, наверное, бывает такая полоса заеданий, вот тогда-то я и хохотал. Зато не могу не похвастаться, не поделиться радостью:

все эти маленькие оплошности и курьезы с лихвой оправдались фотографиями прекрасного художника Машейя Мусиала. Это он был вместе с нами в той деревне под Торунем, и я счастлив зна­ комству и благодарен ему за его работу.

Порою вместе с моим режиссером Олегом Николаевичем Ефре­ мовым я имею честь представлять Художественный театр, и ино­ гда он просит даже выступить меня. Правда, просьбы эти в по­ следнее время угрожающе сократились, свелись едва ли не к нулю, но тем не менее нет-нет да и промелькнет милость. Как правило Олег Николаевич дает мне слово, когда сам очень утом­ лен чем-нибудь, или в том случае, когда в него вселяется вдруг какое-то совершенно безудержное озорство: вскрыть, например, во встрече никем до сих пор не предполагаемые темы и всякие такие неожиданные отношения к ним. И все это не оттого, что я обладаю каким-то там даром парадоксального мышления или уж очень самобытного взгляда на вещи - ничего такого и в помине нет, а просто это такой своеобразный розыгрыш-вызов: "вот вы все здесь говорите и то и се, и пятое и десятое - прекрасно, а у нас Смоктуновский И. М.: Быть ! / есть такое, например, и ничего живем!" И вот не знаю, может быть он и прав, во всяком случае после некоторых моих выступ­ лений прийти и к такому умозаключению можно, я думаю, и все это совсем не оттого, что я не в состоянии связать воедино больше двух слов или вообще мне нечего сказать - совсем нет. Дело в другом: эти просьбы моего начальника бывают ошарашивающе неожиданными, спонтанными настолько, что своей внезапно­ стью они будят во мне сразу много больше, чем того требует та или иная поднятая тема - здесь и ассоциативный ряд, и образный, а там, глядишь, ни с того ни с сего шекспировсксая метафора вскочила в злобу дня, хотя совершенно для того не подходит и не нужна вовсе;

юмор уступает место - хорошо бы, иронии, так нет же! - какому-то сарказму, который вдруг тараном прет там, где ни того ни другого вообще не должно было быть, сиюминутность происходящего вдруг шарахается в глубины изжитых традиций, здравый смысл, перепуганный всем этим нахлынувшим богат­ ством с несуразностью забивается невесть куда, и выяснить в конце концов, что к чему и о чем, не представляется возможным.

В данном случае все шло именно к такому откровению. Карточка с моей фамилией оказалась в центре огромного стола буквой "П" рядом с хозяином приема - большим, красивым, не по возрасту рано поседевшим человеком, заместителем министра культуры Польши Юрием Байдором. Само по себе это замечательно, однако место в центре и сам представительный сосед создавали некото­ рое напряжение, хотя бы потому, что, сидя рядом, нужно было делать вид, что я тоже не случайно сюда забрался и знаю, что почем и что к чему (я должен чистосердечно признаться - ничего ни в чем таком я не петрю напрочь). В общем, речи о раскрепо­ щенности или отдыхе не могло и быть. Открыв вечер, министр приветствовал нас, отдав должное нашему искусству и вообще был прост и демократичен. Мой сосед по левую сторону, работник ЦК Польской рабочей партии, говорил тоже прекрасно, его не­ большая речь о мире, дружбе и радости видеть нас была жива и человечна, и после нее был естественным звон хрусталя, проник­ новенно серьезные лица и даже минута доброй тишины. После нее плотный сигаретный дым заволок стол, голоса стали громче, желающих слушать - меньше, смех, реплики, разговоры, стук ножей, вилок, шутки. Министр, обратившись ко мне, заговорил о нашем общем знакомом, Балицком из Вроцлава, и обычное упо­ минание о нем сняло все напряжение, поселив меж нами свобод­ ное общение и легкость.

С этого момента можно было бы начать отдыхать, если бы не одно подтачивающее меня беспокойство - с польской стороны уже сказал третий человек, а мы все молчим и молчим. Конечно, Смоктуновский И. М.: Быть ! / молчание - знак согласия, это знают все, однако же согласие может оставаться этим добрым знаком взаимопонимания, если молчание длится в разумных пределах ранее сказанного, а то ведь ненароком можно и забыть, с чем это, собственно, ты был согласен позавчера. Вот это-то и угнетало меня, и я тратил массу сил, чтобы ни в коем случае не посмотреть на Олега Николаевича, боясь смутить его своими напряженно вытаращенными глазами.

Но в конце обессилев, должно быть, уж точно не помню, как там все происходило, я вдруг увидел Олега Николаевича, проникно­ венно так смотрящего на меня, вроде посылающего импульс: "Ну, что же ты, голубчик, так долго принуждаешь себя не глядеть в мою сторону, это не по-товарищески, да и ответить бы пора, а ты все глаз не кажешь, вроде у тебя и мысли не было, чтоб и с нашей стороны прозвучало что-нибудь стоящее, а?" - и он в досаде развел руками, а осанкой и лицом изобразил, как умно, тонко и достойно все должно прозвучать и выглядеть сейчас в моем исполнении. Я взмок! Лихорадочно соображаю, что же, собственно, говорить?

Олег Николаевич опять попал в поле моего зрения и показалось, что он и не отводил своего давящего взгляда от меня. На этот раз жестом Цезаря он указал, дескать: "Трибуна ждет - она свободна!

Мы благоговейно слушаем тебя!" - и застыл в слащавом умилении тем, что я еще только собирался придумывать. Совершенно не представляя, куда меня швырнет и какие будут словеса, и теперь уже подгоняемый этим его взглядом, я вдруг услышал свой голос, обращенный к министру:

- Можно, я скажу?

- Нужно, товарищ Смоктуновский! - И он стал постукивать но­ жом по фужеру.

Вот здесь-то и пошел тот наворот. "Любезностью их не уди­ вишь,- неслось во мне калейдоскопом,- и вообще нужно ли удив­ лять? Ну, в общем-то, неплохо бы, но как? Поблагодарю за внима­ ние и доброту, однако это-то уж совсем не мое дело - что я, дирек­ тор, начальник, главный режиссер?.. Скажу лучше, какое у них прекрасное искусство... нет, тоже не годится, это значит опять возврашаться к тому чуду вдохновения театра пантомимы, руко­ водимому удивительным художником Генрихом Томашевским во Вроцлаве, и двум замечательным, одному просто прекрасному, спектаклям в Кракове, поставленным их молодым главным ре­ жиссером, но я так много и подробно говорил в моих бесчислен­ ных интервью об этих спектаклях, что у слушающих может со­ здаться впечатление, что ничего другого я теперь и смотреть-то не хочу и не буду, тем более что в Варшаве мне действительно не удалось еще ничего поглядеть - я все еще работаю с той оравой корреспондентов. Вот, может быть, о том сказать, что уж очень Смоктуновский И. М.: Быть ! / велик интерес прессы и она набросилась... нет, лучше это подать в радостных, здоровых тонах: "Я счастлив, что меня чуть не разда­ вили... нет, это тоже что-то не туда, нет. Напомню им, что все они милые, славные люди... Но это и так видно без всяких высказыва­ ний, что об этом талдычить, к тому же подобная позиция не безопасна - могут счесть подхалимажем... И потом, кто тебе ска­ зал, что все милы и хороши... ничего неизвестно: здесь - да, за таким столом попробуй-ка быть плохим - во понаставили сколько вод и сколько вин - тьма! Нет, начну с того, как прекрасна жизнь (и не беда, что они знают это не хуже меня) и как здорово приду­ мал кто-то: поутру, когда все еще спят, вдруг с улицы, на которой стоит наша гостиница, тарарахнуло во сто литавр и барабанов, и медь труб, взревев бизонов стадом, подняла в то воскресное утро всех живущих в отеле. Повскакав с постелей, они долго стояли у окон, худо соображая: что это за громкоголосое веселье спозаран­ ку и, придя в себя, наконец, любовались тысячью молодых, строй­ ных поляков в военной форме, которые под ту же неусыпно бра­ вурную музыку проделали весь тот путь в обратном направле­ нии, и что все это просто замечательно, хотя бы по одному тому, что спать весною долго небезвредно - развивается авитаминоз, это все знают и спорить никто не будет... однако скажи я об этом - могут как-нибудь не так понять. И еще много было всяких раз­ ных соображений, мыслей и взглядов. Когда излагаешь их, запер­ шись в своей комнате дома и спокойно, по порядку,это все выгля­ дит убедительно, достойно и не так уж глупо, но если на тебя уставилось множество глаз, причем смотрят так, словно ты толь­ ко что сказал, что это ты выдумал водопровод и таблицу Менде­ леева,- вот тут-то и попляшешь, голова кругом, мыслей много, но они как-то все прыгают и скачут, словно у них там своя олимпиа­ да;

а глаза Олега Николаевича уже просто кричат: "Ну что ты, Диоген, вылезешь ты из своей бочки, наконец, или нет?" - не сразу сообразишь что к чему, с какой полочки хватать! Тут нужны:

воля, сдержанность, самодисциплина, стойкость - железо! Однако покой, расположенность нашего хозяина и добрая минута при­ шедшей простоты уберегли от болтовни, глупого оригинальнича­ ния. Все было скромно, достойно, настолько серьезно, что я сам был немало удивлен, и даже хотел в конце речи признаться, что сегодня я говорю на редкость ладно и что это они своим приемом подвигнули меня на этот шаг разума и покоя, но потом сообразил, что делать этого не следует - пусть думают, что я всегда такой умный!

- Иннокентий Михайлович,- обратился ко мне министр,- с вами как-то не связывается пережитое вами на войне. Ваше интервью в "Новостях" невероятно! - И он на память перечислил почти все Смоктуновский И. М.: Быть ! / города в Польше, в освобождении которых я принимал участие в 44-45 годах и которые упоминал в своем телевыступлении нака­ нуне.- Вы, должно быть, светлый человек,продолжал он,- но вчера в одном каком-то моменте до настороженности, до боли видно было, какой след оставила в вас деревня где-то под Торунем, ка­ жется. Почему бы вам не съездить туда?

Настроение удавшегося выступления не устояло перед этим внезапным вторжением: я весь обмяк и даже однозначно отве­ тить сразу не мог. В мыслях я не раз бывал у тех двух амбаров, на краю деревни;

порою они виделись мне, но теперь, когда возник­ ла реальная возможность быть там, видеть их - стало вдруг как-то душно. Я сидел и переживал вдруг поднявшийся внутри гул.

Сорок лет, сорок длинных лет не смогли зарубцевать забвением происшедшего той ночью. Юрий Байдор - так звали моего пред­ ставительного соседа - мягко смотрел, должно быть видел, что мне непросто, не подгонял с ответом.

- Страшно! - Единственное, что удалось, оттаяв, произнести.

Помолчали опять.

- Это не трудно будет организовать?

- Ничего нет проще. Съездите, телевидение туда с вами по­ шлем,- надо, чтоб такое знали.

- Простите, возражу: если можно, не посылайте телевидения неизвестно, как буду чувствовать себя там, как поведу;

то место для меня не частое, одно... и как оно аукнется теперь, через сорок лет - одному Богу известно...

- О-о, понимаю, как скажете, так и будет.

Эта фраза, этот человек, с его тактом и вниманием, "повинен" в появлении этих воспоминаний - спасибо ему! Мы с ним больше не увиделись: по истечении наших гастролей в Польше я вернул­ ся в Союз, но он, не оставляя своей идеи с телевидением, через своих помощников (которые так трогательно провожали меня в аэропорту) просил набросать небольшой сценарий событий тех далеких лет в той деревне, и я, прикинув, что для 10-12 страниц текста мне достаточно будет месяца работы, пообещал через ме­ сяц, самое большее полтора, прислать готовое воспоминание в сценарном изложении. Но вот прошло уже полтора года, а я все никак не могу завершить начатого. Я никак не предполагал, что это все так сложно! И оказывается - стоит копнуть, разворошить, и память раскрывает щедро свои запылившиеся тайники и зако­ улки. Но и с ними я бы справился, пожалуй, и едва ли не в обе­ щанный срок... но здесь вдруг основная моя работа пошла таким валом, что мне не хватало не только времени, чтоб одолеть ее, но я просто выбивался из сил, чтоб хоть как-то привести ее в обыч­ ную человеческую норму.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / И вот все покатилось, набирая ритм и взволнованность. На мне сходились нити доброго десятка людей, вовлеченных в инерцию разматывающегося сорокалетнего воспоминания,- все крутилось, неслось и развивалось с таким напором, организационным рве­ нием, что не оставляло никаких сомнений, что раньше все они тем или иным путем были связаны с прессой! То и дело приходи­ лось прерывать тот, казалось, нескончаемый вал интервью и опять и снова снабжать участников поисков дополнительными данными о деревне, бегая теперь уже только к телефону. Все мои старания самому связаться с Яном, дозвониться до него остава­ лись бесплодны. Его телефон был нем. Горничная по этажу и администратор гостиницы пожимали плечами: "Был и вчера, полдня говорил по телефону и даже обедал в номере, а вот потом - не знаем... не видели... должно быть, уехал, однако номер чис­ лится за ним... появится!" С более-менее размеренной рабочей жизнью артиста российского театра, приехавшего в Польщу с творческим отчетом, было блистательно покончено. Но даже в этой сгустившейся вокруг меня атмосфере совместная работа с польской прессой все еще продолжала катить, но уже не столь благостно и уютно. Ограниченность во времени, несколько повы­ шенный организационный пыл и сама необычность поиска не замедлили сказаться: двумя днями позже в шумном вестибюле гостиницы, увидев меня издали, Ян, что-то быстро проговорив Андрею, пошел мне навстречу.

- Иннокентий... Вы не могли бы уделить нам несколько минут?

Неприятно кольнуло и насторожило, что после моего имени Ян не сказал уже ставшее эпитетом в обращении его ко мне слово "дорогой" ("Как мы быстро привыкаем к балующему, а порою и развращающему нас!" - пронеслось во мне).

- О, конечно... дорогой... сейчас я свободен.

- Прекрасно!

Однако дальше все происходило совсем не так прекрасно, как можно было ожидать по реплике Яна. И общаться я должен был не с ним, оказывается, а с Андреем, с которым я был уже знаком.

Мое приветствие Андрей не заметил, сосредоточенно орудуя с огромной, как клеенка, уложенной в ровные квадраты картой Польши. Сам он был какой-то потухший, несвежий, а по непри­ вычной на его лице небритости и мятой на спине куртке нетруд­ но было догадаться, что ночь он провел в машине. Андрей - один из тех прекрасных, гибких, в высшей степени серьезных людей, которые окружали нас в Польше своей теплотой, сердечностью.

Но сейчас я даже подумал, что это вовсе и не он, а другой, похо­ жий на него человек. Однако это был Андрей. Всегда тонок, общи­ телен, остроумен, мил, несмотря на некоторую наметившуюся Смоктуновский И. М.: Быть ! / полноту изящен, подвижен. По-русски говорил превосходно, вы­ зывая наше постоянное восхищение легкой демонстрацией той дополнительной прелести, красоты нашего языка в обычных бы­ товых разговорах, которая под силу лишь иностранцам. Ни разу еще не взглянув в мою сторону, сухо, без всяких предисловий он начал:

- Я сожалею... однако некоторые детали требуют уточнений.

Этот несуразно огромный лист бумаги,- он легко кивнул на лежа­ щую перед ним карту,- не позволит ничему ускользнуть от наше­ го недремлющего глаза, каждому укажет ху из ху и все поставит на места!

Ян упорно молчал. Промелькнуло ощущение дискомфортно­ сти, но лишь промелькнуло, и я все еще пребывал в состоянии обласканного идиота и не мог взять в толк, что, собственно, уже происходило.

- Это прекрасная, горячо мною любимая страна Польша. Не думаю, что природа этой, как говорят в Союзе, "простыни" была результатом комплекса малого народа, отнюдь нет, но у сторон­ него наблюдателя появление парадоксального восприятия этой данности правомочно: карта - огромна, страна - небольшая. От этого, однако, она не становится менее дорогой, свободной стра­ ной с прекрасным, достойным народом...- Я знал, что следующей фразой будет: "...к которому и я имею честь принадлежать", но ничего такого он не сказал. Как показалось, он настраивался на долгую речь (может быть, опять ошибаюсь) и в досаде, должно быть, на самого себя (выискивать в людях слабые стороны их характеров), дождавшись небольшого люфта в его выступлении, я мягко предложил подняться ко мне в номер, где нам будет много удобнее на большом столе и с картой управиться, и всякие разго­ воры разговаривать. Совсем того не желая, я, должно быть, упрек­ нул его в обилии словес, во всяком случае он понял так и вот здесь-то было неуютно, чтобы не сказать острее. Он угрожающе замолк и казалось, что он борется с собой: "Оставить все это, швырнуть карту прочь, встать - и уйти!!!" - Андрей...- грустно вздохнул Ян.

- Хорошо, я продолжу...- В неоконченной фразе его, действи­ тельно прозвучало, как близко к концу было его терпение.

Он еще какое-то время молчал, чем без всякого видимого труда завершил возведение Китайской стены между нами.

Это сейчас я пишу об этом уже, зная, что двигало им и его настроением, но представьте мое недоумение и смятение тогда!

Были едва ли не дружны, и я знаю, что ничем никогда не подавал не только поводов, но и мысли к тому, чтобы отношения наши столь непонятно изменились вдруг?! И я...

Смоктуновский И. М.: Быть ! / На прозрачно-ясном глазу повторил свое предложение об удоб­ ствах моего номера для предстоящего разговора.

- Нет! - отрезал мой польский друг, и я понял, что я его совсем не знал. Хорошо еще, что, почувствовав холод остывающего во­ круг меня мира, я сообразил все же, что теперь мне лучше всего помолчать. Но, уткнувшись в пеструю зелень карты, я никак не мог припомнить: "Где и что я сделал не так?" Андрей продолжал и по тому, как он говорил, а главное, смотрел - я понял, что замолк я очень вовремя, даже, я думаю, можно было бы немножечко и раньше!

Острие его карандаша, четко опускаясь, фиксировало в разных местах карты населенные пункты.

- Вот Доброва, вот Даброва, вот еще здесь...- И он замялся, оче­ видно дальше должно было следовать прямое либо косвенное обращение, вроде "...как вы видите" или "...вы уже, должно быть, успели заметить", с тем чтобы остановить мое внимание на опре­ деленном факте, но обращение это так и не было произнесено вслух, а лишь осело сожалением, что в разговоре-де, мол, он вы­ нужден себя ограничивать.

-...Недостатка в деревнях с подобными схожими названиями нет!

Боясь, что явная ошибка в названии может повести поиск по ложному пути и догадка, что не эта ли досадная опечатка явилась причиной перемены ко мне людей, как только мог мягко прого­ ворил:

- Та деревня была Домбровка,- так же робко выделяя букву "м".

Я напугался, что он собирается уходить, однако, порывшись в сумке и достав блокнот, Андрей со всей мощью университетских знаний стал объяснять, как и почему со времен королевы Дом­ бровы (то есть с того легкомысленного времени, когда так просто и бесхозяйственно направо и налево раздавали имя королевы любой, какая не подвернется под руку, деревушке) не только в названии деревень, но и в грамматике польского языка в подоб­ ного рода словообразовании исчезла эта буква "м". Андрей что-то такое еще говорил о хуторах и фольварках у лесных дубрав, кото­ рые просто сами нахватали себе названий, схожих по звучанию с именем королевы Домбровы. Не очень уже соображая что к чему - да и в школе-то по русскому, своему родному языку знания давались мне так, что время от времени требовали прихода моих родителей к учителю,- я поэтому, вроде соглашаясь со всем, что слышал, молча кивал головой, как если бы вслух говорил: "Ну как славно все это у вас происходило со времен королевств!" -...Несмотря на обилие деревень со схожими названиями, нет ни одной, где бы было захоронение 120-150 человек, о чем было Смоктуновский И. М.: Быть ! / заявлено на одной из предварительных встреч "в верхах". Взы­ вать же к добропорядочности, просить напрячь память - при от­ резке времени в сорок лет едва ли разумно, бестактно, нелепо, да и бесплодно. События недельной давности мы склонны тракто­ вать, как подсказывает минута, которой мы живем сейчас. Это естественно: мы живы и все человеческое нам не чуждо, многое за этот гигантский срок наслоилось, что-то, наоборот, безвозврат­ но ушло. Впрочем, это всего лишь фактологический взгляд на суть вещей и событий, что же касается эмоционального ряда - то многое, казавшееся нам важным и волновавшее нас вчера, сего­ дня может восприниматься как курьез, нелепица. Я говорю из­ вестные вещи, однако банальность их подтверждается жизнью.

Он помолчал немного.

- Но это,- продолжал он,- сколько бы времени ни ушло, воспри­ нимается всегда однозначно... это обозначение захоронений жертв второй мировой войны. Замеченные неудобства в подго­ товке карты к работе с лихвой окупаются ее объективной подроб­ ностью. Черный памятничек - условное обозначение этих скорб­ ных мест - поляки помнят и чтут своих освободителей, рядом цифра люди;

каждая единица - человек. Пойдем по этому страш­ ному столбцу.

Острие карандаша медленно, не останавливаясь плыло над цифрами снизу вверх. Цифры, цифры, цифры... нескончаемая тропа прерванных судеб, несостоявшихся надежд... но сколько же там, на великих просторах, осиротело, оставшись одинокими, сколько горя, слез, мучений, исковерканных жизней! Карандаш все плыл, плыл... Бесконечный шлейф цифр. В глазах рябило, и я уже плохо слышал, да и он, видя, что я не поднимая головы, рывками подхватываю воздух, кажется, вскоре умолк. Передо мной на столике оказался стакан воды, и Ян - я узнал его по широкой руке - протянул сигареты. Все наши обиды, ложно поня­ тые чувства достоинства, не сдержанные выявления своих харак­ теров и все "проблемы" наши, неприятности и неувязки показа­ лись такими меленькими, ничтожными, ненужно лишними. Эта его неприязнь и мое недоумение напрочь ушли - мне было легко смотреть, понимать и отвечать.

- Сколько ни говори себе, что нужно владеть собой, к сожале­ нию, это не всегда бывает в нашей власти, Андрей... Вы правы, я действительно перепутал что-нибудь... я их не считал, но все так врезалось в память, точно... к несчастью, в той деревне их было много.- Что-то очень важное вертелось, было совсем рядом, но что именно - за взволнованностью осознать не мог.- Ну да ладно, может быть, это сейчас и не ко времени... осталось два дня... к тому же ни в одном населенном пункте, которые мне сейчас уда­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / лось засечь, нет железной дороги, а она проходила по окраине там и поодаль вдоль деревушки... но сейчас это уже действитель­ но не имеет значения. Понимаете, Андрей, мы бежали через нее...

Через насыпь, ее-то уж я никак не мог придумать или присочи­ нить лишнюю, ну, тогда их было бы две, а у вас я не видел ни одной, в общем, Бог с ней, забудем.

Не то он ожидал, что я буду спорить, возражать, настаивать, сердиться, не то этот долгий столбец цифр своей страшной сум­ марностью, как и во мне, перевернул все в нем, но взгляд его говорил, что он вернулся к тому славному, тонкому, умному, до­ брому человеку Андрею, но все еще был неловко потерян и явно не знал: "как же дальше-то теперь?" А может быть, все это каза­ лось мне!

Сутки спустя по-утреннему тревожно поднял меня с постели настойчивый звонок: голос срывался с нормальных обертонов, перебрасывался на неустойчивые верха, где-то (как слышалось далеко), натужно кашляя, пытались восстановить его, но он не давался, неуправляемо вырываясь в рваную хрипоту:

- Иннокентий, дорогой... нашли, нашли!

- Простите, это кто? Ян, вы?

- Нашли сто двадцать человек ровно, Иннокентий, и двор, я только что оттуда, в пятистах метрах. Иннокентий!

- Это вы, Ян?

- Что? А-а, нет - это Андрей...- Я по-прежнему не узнавал его голос, давили хрипы или внезапно ворвавшийся фальцет сердил владельца, понуждая бороться с побочными писками и, должно быть, с болью, и опять взволнованно вырывался крик:

- Иннокен­ тий, их эксгумировали, вывезли здесь недалеко... двадцать один километр... в братскую могилу!

- Сто двадцать, говорите... невероятно! Есть от чего сойти с ума!

- Да-да, Иннокентий, да, простите великодушно... вчерашний выпад... Ян убедил меня ехать в эту деревню с железной дорогой...

я связывался с ними раньше по телефону, отвечали - захоронений нет, и ни слова о том, что были - это все и осложнило.

- Андрей, все кончено хорошо, спасибо вам, но послезавтра вылет в Москву... слишком поздно я спохватился и вас всех за­ гнал...

- Нет-нет, Ян устроит все до продления визы - он замечательный организатор и редкий человек, да и я в одиннадцать - в двена­ дцать буду в Варшаве и сразу к министру, они все расположены к вам... все устроим. Простите ранний звонок, но уж очень хотелось не оставлять вас долее в обществе дурных мыслей... Мы не так плохи, как выглядим порою... вот видите, даже одно из ваших любимых слов оказалось. Только вы забудьте, пожалуйста, это Смоктуновский И. М.: Быть ! / наше чудовищное непонимание вчера... Обещаете? Взамен полу­ чаете добрую дюжину обожаемых вами слов, из одного этого мо­ жете заключить, что вас ценят - слова действительно прекрасны и, если позволите, они будут и моими...Обещаете?

- Что, собственно я должен обещать?

- Не валяйте дурака, Иннокентий Михайлович, обещаете за­ быть?

- Не могу Андрей... хотя бы по одному тому, что ничего не зата­ ивал. И совсем не помню никакого зла, да его и не было.

- Чудно... слышите, это тоже ваше. Раз!

- Вы что же, действительно собираетесь считать?

- Ни в коем разе... Вот ведь... было - хоть пруд пруди, а когда нужно, так разбежались... Ну, во-первых, это ваше доброе руга­ тельство: "о негодяй, о мерзавец,- ударил он по-моему второе "е". Затем, что же... ага "удивительно, однако";

ну, естественно, это ваше замечательное "за-а-аме-е-ечательно". О, вспомнил, даже целыми фразами: "Ну да, как же, держи карман шире";

ну, разу­ меется: "чудно, чудесно, чудо-о-овищно",- это вы говорите почему то вместе, но звучит этот абсурд удивительно, видите уже просто говорю вашей лексикой. Что же еще... да-а... это, простите, тоже какая-то чушь, но весьма своеобразная: "ядрена курочка, прогорк­ ла вошь", хоть я совершенно отказываюсь понимать эту абрака­ дабру и никогда не смогу представить себе, как вы, неплохой, в общем, актер, интеллигентный человек, могли позволить себе пробовать на вкус какую-то прогорклую вошь, когда при желании можно отыскать свежую и действительно ядреную курочку.

Я хохотал.

- О, чуть не забыл самое главное: "ну как славно!", однако вы прибегаете к этому восклицанию, когда совсем не так уж славно, как вам бы того хотелось, а? Сознайтесь, Иннокентий - я поймал вас, а? Поймал?

- Да, да, да - поймали. О негодяй, о мерзавец!

С обеих сторон разорванного расстоянием утреннего разговора - хохот, шутка, добрая глупость. Говорили братья. Сон прошел, было чудно, чудесно... и немного чудовищно.

Опять машина и все тот же водитель предупредительно и до­ стойно придерживает дверцы открытыми, пока мы рассаживаем­ ся. Казалось, ничто не может заставить его быть иным, однако в это путешествие он удивил всех своей доселе никому не извест­ ной особенностью. Ян, как всегда, спокоен, прост и ненавязчив настолько, что я даже испуганно скользнул взглядом в его сторо­ ну: здесь ли он? Уставясь в точку, Ян неотрывно смотрел в окно, и мысли его были не здесь. Хотелось отвлечь, пробудить его от этой задумчивости, но и сам был несколько не в себе и промол­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / чал. Дорога предстояла дальняя не только в пространстве-рассто­ янии, но и во времени. Молчали все, и я, как первопричина, вина этого вояжа, мог бы испытывать неловкость от этого молчания, но такого не было - все устали от сутолоки двухнедельного люд­ ского потока и дел и теперь, свободно и легко отключившись, отдыхали каждый сам в себе. На переднем сидении, справа от водителя, легким перышком зависла переводчица пани Ванда, милая, интеллигентная женщина, равно легко, изящно и подвиж­ но говорившая как на польском, так и на русском языках,- я так и не понял, который из них ее родной. Ее присутствие и являло собой вето на попытку закурить, во всяком случае я не помню, чтобы были какие-то предварительные слова и увещания. Как порою мы умеем уговорить себя, что мы ну просто никак не мо­ жем без "этого", а теперь вот и без "того". Вот живой пример противоположного едем мы уже довольно давно, и Ян стоически ни разу не заикнулся о желании закурить. Но вот с водителем сегодня явно что-то происходило - казалось, он не только не мог, но просто не хотел скрывать своей полной радости глубоко вды­ хать свежий воздух. Уж не знаю, что тут: привычка или желание похорохориться перед соседкой, но он действительно глубоко и шумно дышал;

я и прежде отметил эти его наклонности, но рань­ ше он сдерживал этот грохот, боясь, должно быть, помешать мое­ му рассказу. Сегодня же в тишине эти воздушные циклоны управ­ лялись им с таким невинным видом, что пани Ванда, несколько раз испуганно оглянувшись на него, наконец прощебетала:

- Вы, дорогой мой, дай вам Бог здоровья, сопите и пыхтите, как паровая машина на первых ее испытаниях.

Нимало не смутясь, тот живо и мило ответил:

- Вы присутствовали при ее испытании? Расскажите, как это происходило?

- Вы что... грубиян вы этакий, колода неотесанная, разумеется нет, все подробно мне рассказала моя бабушка и она не так стара, как вы, вероятно, хотели бы предположить - ей всего-то каких нибудь семьдесят пять-семьдесят шесть лет.

- Вы что же, с бабушкой близнецы, что ли?

- Бревно, сундук, дубина и оглобля! - пищала пани Ванда, изоб­ разив плачущую мордочку, и колотила кулачками в утес его пле­ ча.

Машина как шла - так и продолжала идти. Мужчина склонил голову к мельтешащим кистям рук женщины, та не отняла их, и он нежно прикоснулся к ним губами, выдохнув: "Пани Ванда..."

Маленький спектакль был окончен - он развлекал нас ровно столько, сколько продолжался. И опять каждый ушел в свои мыс­ ли. Глядя со спины на водителя, я еще и еще убеждался, что Смоктуновский И. М.: Быть ! / совсем не разбираюсь в людях. Все мои наблюдения остановились бы на: прост, несколько замкнут, предупредителен, иногда стара­ ется держать какую-то (какую??) дистанцию, но в силу положе­ ния обслуживающего, это не всегда удается, и его безразличную реакцию на эти его неудачи относил к недалекости, едва ли не к примитиву... а вот ведь - юмор, нежность, галантность, ум, такт и безусловное достоинство. Вот и возьми его за рупь за двадцать!

Надо будет как-то попросить у него прощения. И только я успел это подумать, как он поворачивается и говорит:

- Если будем брать воду, то лучше всего здесь, дальше может не быть.И опять он был проще простого и понятный.

Нет, мне с моей работой надо завязывать - ничего не чувствую, не знаю... вот сейчас, когда он повернулся, я думал - он еще и телепат, а он: вода... Нет, все-таки первое впечатление никуда не денешь, обычная человеческая заурядность. Интересно знать: что он обо мне думает... Да и думает ли вообще.. скорее всего, что ничего. Ян с водителем несли увесистый ящик минеральной во­ ды и здесь же, немедля откупорив, раздали живительное питье.

Ян, с бутылкой воды в одной руке и сигаретой в другой, довери­ тельно сообщил:

- Нашего водителя здесь знают и для него из холодильника, как у вас говорят, "по блату". Он говорит, что вы чем-то встревожены, недовольны, в зеркале невольно он заметил ваше настроение.

Может быть, чаще останавливаться курить, а?

- Нет-нет, зачем же... встревожен предстоящим, а насчет недо­ вольства... Да... недоволен... собой, шестьдесят первый год... пора бы уж и понимать, что к чему, а я все пребываю в тех сойеровских восприятиях.

- Так это ж хорошо, и вы сами это знаете, так что... выше нос и в путь, нас ждут!

Со стороны, я думаю, нашу компанию можно было принять за долго и хорошо знающих друг друга людей, но лишь немного утомленных и теперь едущих на воскресный пикник. Но как бы и что бы мы ни говорили, как ни шутили бы, подтрунивая один над другим, наш настрой и все эти разговоры - это была личина, так было проще. Даже окружающее воспринималось не так, как это происходило бы всегда: в тени огромного вяза нас ожидала вторая обычная машина (это было заранее обусловленное место встречи), но даже она смотрелась заговорщически таинственно.

Фотокорреспондент, еще издали кивнув нам, быстро, как терро­ рист, пробежав, нырнул в свою машину и она, пристроившись за нашей, на протяжении всего пути послушно и неотрывно следо­ вала за нами и была вроде настороже, готовая прикрыть нас со спины.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Пани Ванда вдруг оживилась:

- Ну вот что, мне надоели ваши хмурые физиономии. Я расска­ зываю анекдоты, извольте хохотать. Бог с вами, веселитесь, над­ рывайте животики!

С милой искренностью и наивом, нимало не заботясь, слушаем мы ее или нет, она сыпала маленькими историями чистоты и непосредственности цветов или ветерка, что свежо и ласково врывался в открытые окна машины. На один из них вдруг неожи­ данно бурно среагировал наш "кормчий", и это далеко не новое хрустальное повествование этим мне и запомнилось:

"Две дамы на заднем сидении такси ведут разговор:

- Нервы не на шутку расшатались: сегодня утром режу колбасу и представляете: дважды соскальзывает нож и стучит о доску стола. Кошмар!

- А у меня и того хуже, милая. До того не владею собой, что наливая кофе... капнула на блюдечко!

Водитель такси, который их везет, обернувшись к ним, спра­ шивает:

- Простите, ничего, что я сижу к вам спиной?" Вот тут-то начальник нашей машины, истинное дитя природы, захохотал так пронзительно и вдруг, что водители соседствую­ щих машин приняли, должно быть, этот его взрыв смеха за спец­ сигнал какой-нибудь и стали перестраиваться в рядности, недо­ умевая, уставясь на нас и уступая нам дорогу. Когда движение на дороге нормализовалось и в машину вернулась тишина, все тот же наш великан тихо и серьезно спросил пани Ванду:

- Но если он вел то такси, как же тогда он мог сидеть к ним лицом?

Ну, здесь мы несколько... не то чтобы стали менять рядность в маленькой машине это не очень-то сделаешь, а вроде все вдруг оказались в состоянии невесомости, и пани Ванду мы вытащили бы сразу, ничего тут сложного не было (она действительно была легкая как перышко), но она вся была там, где должны были бы находиться только ее ноги (припомнилась та машина с большим колесом и запахом бензина), а мы с Яном тянули ее, должно быть, не враз, оттого что мне внезапно и немедленно необходимо было отбежать в сторонку.

Как бы ни были светлы и беспечны минуты, подаренные нам нашими внимательными друзьями, с каждым часом пути мы все более и более затихали, погружаясь каждый в свои думы, вызван­ ные, должно быть, нашим дерзким рейдом в давно ушедшее вре­ мя.

В городском комитете Быдгоща по мере нашего продвижения по его холлам и коридорам по всему зданию все более разрастался Смоктуновский И. М.: Быть ! / необычно громкий голос человека, желавшего непременно, чтоб его услышали где-то далеко. Судя по тому, как возрастала гром­ кость, все происходило в кабинете, куда мы шли и где нас ждали.

Подумалось: "Какие, однако, в Польше крепкие двери делают не только не разлетаются, а висят себе и хоть бы хны, и никакие звуковые перегрузки им не страшны". Уже подходя к "эпицентру", Ян перевел:

- Из Варшавы беспокоятся: доехали ли мы, а здешнее началь­ ство, как видите, неистовствует и тоже взволновано, недоумевает - куда мы запропастились и выехали ли вообще?

- Ян, а почему бы вам не посоветовать ему воспользоваться телефоном, в данном случае это много надежнее - огромное рас­ стояние все-таки, триста километров, так что могут что-нибудь там и не расслышать.

Пани Ванде вдруг захотелось освежить руки. Ян хохотал.

- А-а, вот вы где, голубчики, наконец-то! - без всяких перестроев перешел хозяин на русский. Он жал нам руки и продолжал терро­ ризировать (телефон?) расстояние и наши барабанные перепон­ ки.- Нет проблем, все сделаем!

Затем дела пошли просто приятные и приятные во всех отно­ шениях: мне вручили прекрасно сработанный ларец (это подобие наших старинных, больших сундуков, только маленький), огром­ ное такой же красоты блюдо и немногим меньше в диаметре этого фарфорово-фаянсового чуда увесистую бронзовую медаль, которая меня возводила (если я чего-нибудь не перепутал, как часто со мною бывает;

переспрашивать же в столь торжествен­ ный момент было бы, как мне показалось, верхом неучтивости) в ранг почетного гражданина города Быдгоща.

Ничего и приблизительного не предполагалось. Я просто, без затей хотел посетить места, некогда бывшие полем боя, теперь воочию мирно всмотреться в них, в долину, откуда расстрелива­ ли нас, притронуться к жженой бурости амбаров, наших защит­ ников,- они помогли выстоять, заслонив нас толщью своих стен;

увидеть его и сказать в душе дереву-великану: "Ты видел их всех здесь, на снегу, видел - они никому не хотели зла, мы так же стояли тут, как и ты. Расти и здравствуй!" И, может быть, закрыв глаза, постоять минуту-другую, постараться воскресить в вообра­ жении - вырвать из небытия и толщи времени всех тех, кого сумела бы вызвать моя память сейчас.

Но когда все стало вдруг приобретать совсем другой характер и в ход пошли "трубы и литавры", то улегшееся было беспокойство (та ли эта Домбровка?), возвратясь с новой силой, не давало быть самим собой и соответствовать теплу вокруг. Под видом шутки я поведал нашему хозяину о своем сомнении, не без удивления Смоктуновский И. М.: Быть ! / отметив, что он говорил теперь не только нормально, но даже тихо. Сорок лет трудясь над изучением человека, его характера, предполагаемых реакций и рефлексов, я знал наверное, что ра­ дость и бравурность его сейчас позавянут. Тепло, радостно и громко он сказал:

- Дорогой наш гость и герой! Я видел ваше неповторимое вы­ ступление по телевидению. Вы сражались на территории Быд­ гощкого и Торуньского воеводств - вы наш освободитель! Все остальное не имеет никакого значения. Мы любим, благодарим и пьем за ваше здоровье! - Он обнял меня и троекратно, по-русски поцеловал.

Сомнения ушли - я почувствовал себя героем, и этот душевный праздник был бы полным, не споткнись я об остро направленные взгляды трех или четырех человек, которые также сидели с нами за тем прекрасным столом. О-о-о, я узнал их сразу, хоть мы и не встречались никогда раньше - это были представители местной прессы!

Посетив кладбище Советских воинов в Быдгоще, мы вместе с двумя работниками воеводства, по культуре и идеологии, любез­ но согласившимися сопровождать нас, двинулись к конечной цели нашего поиска.

До Домбровки двадцать пять километров. Пожалуй, это самый странный отрезок нашего путешествия: болтаем, шутим, даже над чем-то хохочем, но что шумим и над чем уж так развесели­ лись безудержно - теперь сказать не могу. Возбужден. Спросили о чем-то - ответил, но не совсем "впопад" должно быть, потому как вдруг вижу неловко вывернутую и протянутую мне руку пани Ванды?! Даже не сразу сообразил о своевременности этого душев­ ного дара. Ухватился, держу. Пани Ванда ни разу не обернулась.

Успокоившись, смотрю в убегающий за спину пейзаж, надеясь вспомнить, узнать. Напрасный труд - не видел, не ходил я этими дорогами... ничто не задерживает глаз узнаванием;

напротив что-то вроде неловкости, что мы едем не в ту сторону, не покида­ ло меня. Не исключив, что внутреннее чувство ориентации, проч­ но обосновавшееся с той давней поры двух лет жизни на фронте, когда изо дня в день что бы ни делал, где бы ни находился - во сне, наяву, можешь, не можешь,- но должен идти на запад, на запад, и только на запад, и опять, и снова неуклонно и постоянно на запад,- смутно и слабо дремавшее доселе, сейчас отказывалось принимать окружающее и мое положение в нем. Право, до смеш­ ного,- если бы развернувшись на сто восемьдесят градусов я ока­ зался бы по отношению движения машины спиной вперед, вот тогда наверное чувствовал бы себя поставленным в верное соот­ ношение с пространством. Справа - север, впереди - запад, значит Смоктуновский И. М.: Быть ! / все нормально и правильно - вперед!

Машина с ходу переехала железнодорожный переезд, дорога щедро и широко уходила вправо, открыв с левой стороны неболь­ шую пологую горушку с просторно расставленными на ней низ­ кими амбарами...

Потом, позже ехавший с нами представитель культуры воевод­ ства говорил: "Ну, дорогой мой, нельзя так. Вы вдруг стали страш­ ным каким-то и серым... мы спрашивали - может, случилось что, но вы не услышали нас и какими-то нехорошими глазами куда-то устремились". Впереди промелькнул шпиль костела, и машина была уже в центре деревни у низенького, похожего на декорацию в кино здания. Как же так - костел должен быть справа?! Полное недоумение! Так бывает порою, когда, изрядно проплутав, въез­ жаешь в какую-то улицу и не можешь определить: где же это ты находишься и что это за район города? До момента, когда вдруг узнаешь и место, и улицу, и оказывается, ты прекрасно знаешь эту самую улицу и вообще сейчас ты уже в двух шагах от цели, но въезжал в нее раньше обычно с противоположной стороны. Толь­ ко-то и всего. Нечто подобное испытывал я тогда.

Однако предаваться всяким там размышлениям мне просто напросто не позволили. От группы людей, стоящих у "карточного домика", отделились и пошли к нам навстречу две девушки.

Подойдя, одна из них некоторое время молча ясно смотрела на меня, потом сказала:

- Здравствуйте, Иннокентий Михайлович, как хорошо, что вы приехали. Мы счастливы видеть и принимать у себя защитника и освободителя нашей Домбровки. Спасибо, хотелось, чтобы вы были счастливы и здоровы. Эти цветы вам.

Здесь они уже как-то вместе, обе и цветы вручили, и поцелова­ ли меня. Я думаю, так происходило оттого, чтобы не выявилось уж очень резкого распределения обязанностей: одна говорит и цветы подносит, другая подбегает и быстро целует.

Все получилось замечательно, и, конечно, я был рад предельно и смущен, однако не настолько, чтобы не отметить, что, привет­ ствуя меня, два этих прекрасных существа тоже испытывали ис­ креннюю радость, хотя, казалось бы, что я им вместе с Гекубой и каким-то там шекспировским шутом, бедным Йориком? Одно для меня стало совершенно ясно: если бы в ту далекую ночь в феврале 1944 года кому-нибудь взбрендило вдруг уверять меня, что через сорок лет на этом самом месте меня будут целовать, обнимать и дарить цветы молодые, столь прекрасные существа - я бы немед­ ленно, то есть не теряя ни одной секунды, сошел с ума. Отсюда вывод: как хорошо, что подобное редко кому может прийти в голову. Ну, правда, если говорить уж совершенно откровенно и Смоктуновский И. М.: Быть ! / серьезно - я тогда без всяких цветов, поцелуев и радужных увере­ ний сам был очень близок к такому шагу. Ну да что... Всякое бывает и именно поэтому да здравствует здоровый дух и, конеч­ но, здоровое тело. Никаких рефлексий и аномалий - и всё тут.

Девушки, извинившись, что у них жаркая пора подготовки экзаменов и работы в поле, к моему великому сожалению, ушли.

Местные руководители так же по-доброму и просто жали нам руки, обнимали и, окружив затем дружной семьей, куда-то пове­ ли. Внутренние габариты помещения не превышали размеры железнодорожного контейнера, в которых у нас в России перево­ зят мебель для малогабаритных квартир. Странно, но мы все по­ местились, правда, сидели несколько уплотненным вариантом, чуть ли не друг на друге, вроде как десант перед выброской, и только хозяин, молодой красивый человек с ярко-черной боро­ дой, указав мне на более свободное место у стены - обратив меня тем самым сразу ко всем лицом,- сам напротив уселся на табурете, вытянув и скрестив ноги, вроде показывая, что у нас здесь места сколько угодно, только нужно уметь пользоваться им.

Был прекрасный кофе, такой же коньяк и вне всяких определе­ ний окружение. Здесь, очевидно, знали цену времени и вскоре попросили рассказать, какою я помню Домбровку. После утрен­ него разговора по телефону с Андреем мне казалось, что с объяс­ нениями все завершено, однако теперь я понял, что поиски дей­ ствительно кончились, но объяснения все еще продолжаются. В этот момент я перехватил быстрый взгляд Яна, дескать: "Придет­ ся и здесь, дорогой. Они такие славные, хорошие, видите - ждут.

Пожалуйста". Попросив карандаш и бумагу, я с прилежанием ученика нарисовал картинку, по ходу упомянув об амбарах на окраине, о костеле в центре и обо всем, что еще помнилось. Все, живо интересуясь, не исключая Яна, заглядывали в рисунок, улы­ бались, качали головами и о чем-то тихонько переговаривались, однако ответ "домбровцев" на мою живопись несколько озадачил тем, что он был едва ли не точно таким же, как и много раз раньше, когда мы еще не были в Домбровке:

- Все это здесь есть, но все это же вы можете найти едва ли не в любой другой деревне, как бы она ни называлась. Дело в том, что здесь проходила довоенная граница с Германией, и метод ведения хозяйства немцев - высокий, оптимальный метод - оказался не­ дурным и для многих польских пограничных хозяйств средней полосы страны. Отсюда амбары на окраине, и костелы, и многое многое другое, что, к сожалению, не может служить какой-то определенной приметой. Вот железнодорожное полотно - это здесь;

это, должно быть, действительно мы.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Сигаретный дым все более сгущался. В ушах гудело. Хозяйка, при знакомстве назвавшая себя "властью на местах", бдительно следила за тем, чтобы паузы между полными и пустыми рюмка­ ми были сведены к минимуму, и оттого, должно быть, помещение довольно скоро стало непомерно большим и гулким, и людей откуда-то понабежало незаметно (правда, припомнить хотя бы одного из вновь пришедших я, честно говоря, не смог бы). Я пы­ тался было подняться, с тем чтобы пойти поскорее увидеть имен­ но в Домбровке все эти вездесущие "пригорки-ручейки", но... каж­ дый раз в руке у меня оказывалась полная рюмка, содержимое которой я только что выпивал! Совершенно обалдев от этого на­ важдения, я вдруг несуразно громко заорал (наверное, с тем что­ бы во всех отдаленных концах зала тоже было слышно):

- Вот эта уж последняя и все!

- Так мало - не позволим,- убаюкивающе-демократически про­ звучало рядом, и рюмка снова была полна.

- А не помните ли вы название деревни по-немецки? - почему то хором, в унисон проорали какие-то бородатые близнецы.

- Почему же это я не помню, интересно... ничего себе, нашли тупоголового Емелю - помню, и даже очень хорошо помню - До­ мирау!

Слово будто обожгло - все враз с шумом встали, в сутолоке кто то нечаянно смахнул блюдце со стола, и тонкий звон фарфора потонул в радостном крике по-русски: "На счастье!" Кричали все.

Гасили сигареты, оставив дымящийся свежий кофе. Мы ринулись наружу. Наш гостеприимный хозяин, первый секретарь комитета Домбровы Хелминской Здзислав Махевич, красивый человек с бородой (это он сидел, вытянув ноги, брат же его не то сбежал куда-то, не то мне показалось... что здесь еще был похожий на него человек), тоже вскочил, что, кстати, никак не вязалось с его внешним покоем и уравновешенностью. Он как-то по-новому, совсем по другому смотрел на меня. И хоть помещение давно вернулось к своим реальным объемам, и голова, как, должно быть, у всех непьющих людей, была яснее ясного, но подняться к моим польским друзьям я, к моему удивлению, не мог. Говорят, "ватные ноги" - ох как точно!

- Нет-нет, не спешите, мы подождем,- успокаивал меня Здзи­ слав.

- Как только вы нарисовали дерево у дороги,- подбадривала меня молодая женщина, потчевшая нас коньяком,- тогда стало совершенно ясно, что это мы!

К сожалению, она не дала своей визитной карточки, и теперь мне приходится прибегать к таким вот определениям.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Вскоре мы шли по улице деревни. Где-то справа промелькнули две темные, круглые тумбы. "Мои знакомцы",- пронеслось во мне, но так был взволнован тем, что предстоит увидеть минутой-дву­ мя позже, что остановить себя был не в силах. Увидев треуголь­ ник конька крыши амбара, я заорал:

- Это он!

- Вам не терпится, мы понимаем... Точно такой же, но позже, охладил меня Здзислав.

Как самая вершина пирамиды Хеопса в Египте, между построек выплыл действительно точно такой же, но теперь уж именно тот треугольник крыши амбара. Я действительно узнал его и был немало смущен и досадовал, что поторопился с его двойником раньше. Очевидно - нервы. Две трети прожитой жизни в самом прямом, буквальном смысле слова было отвоеваны здесь, под его кровлей.

Вот сейчас бы отдохнуть часок или хотя бы наедине побыть...

это ведь так, в общем-то, просто и понятно.

Вот он, этот двор!

Седые виски в двадцать четыре года - след пережитого и здесь, у этих бурых стен. Две трети жизни были просто подарены - здесь.

Сорок лет... Что же ты такое - судьба?! Будешь ли вести меня и дальше по жизни, людям, работе?! Я все тот же и твой, лишь стал слабее, а отсюда злее, нетерпимее, и в те редкие часы, что ты все еще даришь мне силы желать и стремиться жить, я обещаю тебе здесь, на этом дворе: быть послушным, постараться вернуться к тому безропотному "я", которое должно быть было достойно тво­ ей опеки, твоих испытаний, доброты в сорокалетнем прекрасном, полном надежд и света, так необходимом людям... чудовищном, адовом труде, уносящем последние силы, но и дающем сторицей их для продолжения его, для жизни, любви, веры, терпения и борьбы. Благодарю тебя. Я - здесь и я - твой.

Мы на двадцать первом километре от того двора. Здесь холми­ сто. Само захоронение на высоком месте. Окраину городка рвали порывы холодного ветра. Вечер;

хоть время еще не позднее, мест­ ных жителей не видно. Ветер вопит, неистовствует, рвет одежды на нас, до неприятного ощущения ершит наши парикмахерские прически.

Цементно-серый, обделенный стройностью обелиск, ряды вздыбленных могильных плит. С указанием имен и фамилий совсем немного, все означенные перечел. Ни одно не связывало памяти с прошлым. Грустно, тоскливо. В братской могиле того холма 1284 человека... Свозили, должно быть, с разных сторон и мест. Стоим, ежась. Молчим. Воет ветер. Он рвет, кажется, совсем изнемогшие деревья, сея между близко стоящими распри. И те Смоктуновский И. М.: Быть ! / доверчиво наивны в своем простодушии, принимая ветренные наветы за правду, мечутся из стороны в сторону ветвями, резко набрасываясь одно на другое;

и казалось, те, что послабее или подобрее, уже готовы смириться со своей судьбиной-участью, но неожиданно гордо вскидывают ошалелую еще голую крону, как будто обретя силы и основание постоять за себя, пригибают свое­ нравного соседа, сбрасывают его объятия и под улюлюканье и хохот ветра с остервенением ломают предателю хребет. Но тот­ час, опомнившись или испугавшись поверженной спины соседа, истошно воя, вскидывают "руки" вверх, стараясь уклониться от внезапных вероломных ударов своего вдруг воспрянувшего, еще недавно совсем сникшего ровесника. Готовые бежать вдруг пони­ мают всю тщетность усилий уклониться, уйти и, в иступленной безысходности негодуя на себя, с новой силой обрушиваются на своего обидчика рядом.

Холодно. Мы стоим прибитым потерянным кружком, чтобы хоть как-то защититься от ветра. Передергивает озноб, у всех синие носы. На пьедестале обелиска, рядом с увядшими, кем-то ранее принесенными и придавленными камнем гвоздиками ян­ тарем желтеет одинокий огарок свечи. Хорошо бы зажечь его, но это невозможно, нас самих швыряет из стороны в сторону. На одну из плит надгробий удается прикрепить несколько гвоздик и они, вздрагивая своими прелестными, красными головками, раз­ бивают застывшую, серую тоску плит.

Почему нет имен и фамилий? Надо полагать, существует от­ дельная книга, списки у работников этого мемориала, где указа­ ны подразделения, звания и возраст погибших. Но сегодня здесь никого нет, кроме ветра, тоски и холода, и спросить не у кого.

Пора возвращаться. Все устали. В Варшаву предстоит ехать в тем­ ноте.

Странные, ох странные мысли владели тогда моим уже доста­ точно за те сутки измученным воображением. Я гнал их, пытался уйти, но, нагло захватив, они волокли меня по своему оголенному руслу, нимало не заботясь о совести, душе человека, управляясь со мной, как этот ветер с запуганными деревьями. Судьба! Что ты такое - судьба! Что, уже каждому раз и навсегда предопределено как, что, где, когда??? В живых после той ночи остались девять человек;

не задетых, не раненых - и того меньше, единицы. Я один из них. Однако я не делал ничего такого, чего не делали бы все остальные: здесь упасть, отползти, пригнуться, встать за укрытие, переждать секунду артналет, лежа на дне воронки, ныр­ нуть в канаву от летящей сверху бомбы - в общем, я делал все то, что делали все, каждый вокруг нормальный солдат, боец, чело­ век. Других, поступавших иначе - не видел, не знал, за два года Смоктуновский И. М.: Быть ! / беспрерывной фронтовой жизни не встречал ни одного.

Скажу больше - в силу юношеской бесшабашности, беспечно­ сти, легкомыслия или порою просто лени я и к этим обычным мерам предосторожности не прибегал - но вот ведь цел, тогда как порою справа, слева, близко, просто рядом бывало совсем другое.

Так что же это? Случайность? Везение? Прослеживая жизнь, ино­ гда кажется: я "специально" (правда, это совсем не то слово) остав­ лялся какой-то силой или, если угодно, "Кем-то", для того чтобы в будущем создать моего Мышкина, Гамлета, Моисея Моисеевича в "Степи" Чехова, Циолковского, Царя Федора, Войницкого в "Дяде Ване" и еще два - два с половиной десятка неплохих работ. Стоит представить: что бы такое было в этих персонажах, не будь в них моей жертвенной сути, природы самозабвения и исповедально­ сти. Очевидно, не следует вопрошать прошедшее;

происходящее сейчас - настоящее - убедительно и горько вопиет: "Что получает­ ся с этими высокими эталонами человечности, когда за них бе­ рется несостоятельность!" Конечно, я упрощаю, но, кто знает, мо­ жет быть, для этого кто-то упорно и неуклонно ведет меня на этой земле по жизни, по работам, по людям. Оберегает, ограждает, бросает в омуты и круговерти, сводит с подлецами и монстрами, с ничтожествами, с грязными и низкими людишками, ведет, ис­ пытывает, ужесточает, черствит, но и подсовывает соломку, чтоб смягчить, облегчить падение, удары.

Я все-таки попытался было зажечь свечу. Возражений не было, но и подбадривания прозвучали как-то сникше, вяло. Людей можно понять - нужно было ехать. При первых же попытках становилось ясно, что ничего не выйдет, не получится. Злюсь, уговариваю себя: "Ну хоть одну-единственную секунду пусть по­ теплится живое... пусть!" Снопиком по нескольку спичек без­ успешно силюсь оставить сине-зеленое золото огня на фитиле.

Спички кончались, когда маленький огонь перекинувшись за­ трепетал наперекор невозможному. Не веря этому чуду, не отры­ вая рук, я заорал:

- Смотрите - горит, горит, видите!..

Забыв о холоде, все уставились в мои ладони, где, как крохот­ ное живое существо, билось нервное, маленькое пламя. Удиви­ тельно?!! Теперь-то уж этот так трудно рожденный факел спра­ вится со стихией и без моей помощи. Стоило отнять руки - огонь исчез. Нестройный вопль сожаления слился с мечущимся воем ветвей и ветра. Стало грустно. Салют окончен, путешествие за­ вершено, этот маленький огонек послужил некой наградой за усталость, терпение и озноб.

Постояв немного, посокрушались - как коротки бывают празд­ ники, и все наконец направились к машинам. Здесь произошло Смоктуновский И. М.: Быть ! / то, чему, наверное, не будут верить, ничего особенного не случи­ лось, но вместе с тем оно было! Чтобы не было недомолвок, я говорю: в этой книге нет вымысла, да он здесь и не нужен, вся история на самом деле пронизана невероятными событиями, мгновениями и украшать их - излишне. Все участники нашего путешествия живы и, надеюсь, здоровы, и они просто не позволят мне сочинять небылицы, поскольку и сами были поражены слу­ чившимся не меньше моего.

Не помню кто оглашенно закричал:

- Смотрите... смотрите... горит!!!

Развернувшись, мы онемели и какое-то время стояли не веря глазам своим: едва заметный крохотный огонек метался над све­ чой... горел!

Не сговариваясь все ринулись к обелиску. Зачем? Почему? Кто то что-то кричал. Взрослые, зрелые, пожившие люди, уже доста­ точно измотанные и уставшие, бежали и орали. Зачем бежали, почему орали? Что изменил, что утвердил этот бросок? Непонят­ но. Думаю, что ничего. Но вот такая ошалелость тем не менее была. Огонь еще бился, трепетал, когда с доисторическими, дико­ ватыми возгласами мы обступили этот фитилек, но... вновь нале­ тевший вихрь вместе с взревевшими деревьями погасил и эту упорно цеплявшуюся жизнь.

По природе своей человек, очевидно, склонен к вере в чудесное.

Все, разумеется, понимали, что тогда огонек просто-напросто не совсем затух, как нам всем показалось и как, увы, окончательно произошло это сейчас, но... рассаживаясь в машины, все, как загипнотизированные, впились взглядом в огарок свечи у обе­ лиска павшим.

Часть вторая ДВОР Меня оставили жить Глубокая ночь, время самой вязкой ее власти. Монотонные ритмы долгого марша расслабляли, укачивали и редко какому звуку удавалось выделиться в толще однообразных звуков дви­ жения колонны и пробиться в изнуренное, заторможенное созна­ ние идущих. Сон скашивал, гнул, сокрушал. Шли давно. Пора быть привалу, давно пора, уже давно невмоготу, но шум идущих в темноте людей расползался цепкой заразой - давил, стирал, выматывая последние силы, а привала все не было и не было. Но вот далеко за спинами наконец что-то прозвучало. Никто толком не разобрал, что это за команда, кто кричал и вообще был ли то крик, однако кто слышал этот звук - затаился, притих, ждал его повторения, жадно надеясь услышать "стой, привал!". Но топот сотен ног вытеснял это измученное ожидание. Мысли о другой Смоктуновский И. М.: Быть ! / какой-нибудь команде в отяжелевших, набрякших головах не возникало. Однако вскоре, ясно и четко приближаясь, послыша­ лось: "Остерегись, не спать, возьми вправо!" И легкая повозка, запряженная двумя лошадьми, резко прогромыхав, ушла вперед.

Лошади не по-ночному неприятно громко фыркнули, словно да­ вали сигнал, боясь наскочить на кого-нибудь в темноте. "Тоже не железные, поди, силы тоже, поди, на исходе". В повозке за спиной беспрестанно кричащего ординарца высохшим крючком про­ мелькнул силуэт командира батальона, он вообще крючковат, будто ему всегда холодно, и, развалясь рядом с ним, кто-то, судя по безвольно мотающимся из стороны в сторону коленям, спал.

"Скачут вперед, чтоб остановить голову колонны, по себе, должно быть, почувствовали, что пора". С этой мыслью было как будто светлее и легче, может быть потому, что других вообще не было, а она хоть и одна-единственная, но честно и добросовестно вы­ полняла свою работу - заставляя двигаться, моторно тащила впе­ ред. Темные спины впереди мотались тенями, удаляясь, то вновь оказывались совсем близко, и резкий запах давно немытых тел с тяжелым сопением заполнял собой сознание и все вокруг, и даже ощущалось тепло рядом идущих. Бормотание каких-то странных, незнакомых слов неясной звуковой круговертью надоедливо вползало в сознание. Пришла мысль: должно быть, быстро иду, нужно помедленнее или даже несколько приостановиться, а по­ том опять качнуть себя вперед, чтоб не отстать. В какие-то мо­ менты ожидание привала, придя вновь, вдруг оборачивалось ожесточением и надсадной ношей оседало в душе, и только тем­ нота лесной дороги, казалось, была неизменной и бесконечной, как сама дорога.

Очевидно, та минута была одной из последних минут, когда еще мог соотносить себя, ночь, дорогу в лесу и все еще ждать, ждать... привала и, импульсивно переставляя ноги, все же дви­ гаться вперед, не опасаясь, что вот-вот рухнешь подкошенным снопом, когда поднять тебя, по существу, уже не будет никаких сил. Еще какие-то совсем малые мгновения, и я действительно свалился бы, зайдясь в подступившей истерике, и, чтоб хоть как то противостоять этому надвигающемуся тупику, задрав голову, я заверещал на каких-то совершенно не свойственных мне высо­ ких тонах: "Не могли передние уйти так далеко, не могли, должны же они, наконец, остановиться когда-нибудь и дать... дать отдох­ нуть, лечь!" Кажется, оттуда же, сверху, куда я только что невольно излил всю горечь накатившего приступа бессилия, ответили: "Лечь, где?

Лес, снег, темнота". Не взяв в толк, что возражаю какому-то друго­ му, совсем иному миру, все так же гнило пропищал: "Все равно, Смоктуновский И. М.: Быть ! / все равно - лишь бы лечь, остановиться и лечь!" - Помочь, тяжело тебе? - теперь прозвучало совсем рядом над ухом.

Оглядываюсь... никого!?

- Вижу, ты не веришь, а я действительно готов помочь,- двумя шагами впереди меня, несуразно мотаясь, тащил себя худой, длинный, как вешалка, славянин... Он брел нескладно, вероятно, его так вело, и в те короткие моменты, когда он оказывался вывернутым в полуоборот ко мне и все же успевал выложить свои дурацкие наставления, что-то очень бледное, длинное, как полено, маячило там, где у него должно было быть лицо... и, лишь когда голые кроны деревьев уступали место темным разрывам продыхам между ними, это "что-то" оказывалось все же чахоточ­ но-длинным клином его лица.

- Чем поможешь, потащишь мой автомат или меня самого?

- Зачем такая крайность, она, надеюсь, тебе не понадобится. Да и не какая это не помощь, а так... минутная жалость, даже не сострадание обман... Любит человек, чтоб его пожалели...

- Что ты несешь всякую х..., вот я издохну сейчас прямо здесь на дороге и к чему тогда вся твоя сраная философия?

- Самому уходить из этого мира никогда не следует, об этом позаботятся другие. Видишь ли, ты попросту не прав, ты хочешь идти и спать - так не бывает.

- И совсем я не хочу идти - я хочу спать, и ничего больше, только спать, спать, спать... только спать.

- Такая определенность замечательна и похвальна, но сейчас то требуется идти, значит - надо идти, а спать будем, когда при­ дем, и что тут толковать - не понимаю. Я, к примеру, не молод, как ты, и сил у меня намного меньше, а вот, как видишь,- иду, не скулю, не ною на судьбину, не жалуюсь, наоборот, рад - иду в тыл... значит, скоро отдохну и высплюсь.

Я пытался разглядеть эту редкую "жердь". Никогда раньше в нашем подразделении я такого не видел. Длиннота его не могла не обращать на себя внимание. Он был худ как я, но еще головы на полторы, а то и все две выше, длиннее...

Этот удивительный рост... и память властно относила меня на Днепровский плацдарм, где моя собственная удлиненность едва не оказалась причиной гибели. Немцы точными и плотными по насыщенности артналетами перебили нашу связь, протянутую по дну протоки (со штабом полка, не то дивизии - точно не по­ мню), докладывать об обстановке на плацдарме высшему началь­ ству, находящемуся на острове, посредине Днепра, должно быть, было необходимо (???), и из подразделений выбирали самых вы­ соких ростом, чтобы те вброд, под обстрелом, то и дело погружа­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ясь с головою в воду, держа лишь над ней, над водой, пакет с какими-то там страшно секретными данными, могли, если пове­ зет, пройти самый глубокий, а оттого самый опасный медленный участок протоки, и, выбежав из воды опрометью, сверкая голым задом, нестись по совершенно открытому, пологому, как хороший пляж, песчаному берегу до какого-нибудь овражка или ямы. Ка­ кой овражек, какая яма - берег ровный как прекрасный пляж, тогда хотя бы просто залечь за вздутые от времени, нестерпимо дурно воняющие останки наших боевых товарищей - погибших лошадей, перевести дух и опять что есть сил до следующего укры­ тия, а там, глядишь, и до спасительного леса. В одну из таких увеселительных прогулок выбрали меня и одного (небольшого роста) бойца из какого-то, как помнится, соседнего подразделе­ ния. Ничего не объяснив, нас привели в землянку начальника штаба полка, поставили рядом и мне одному приказали поднять руки вверх. Ничего не подозревая и думая, что и здесь продолжа­ ется вечное подтрунивание над моим ростом и худобой, я глупо тянулся в этакую несуразную оглоблю, но, кажется, именно эта нелепая вытянутость произвела впечатление на стоящих перед нами офицеров;

они едва ли не хором сказали: "О-о-о, здорово!" И именно в тот момент, когда они так дружно "проокали", в их глазах я вдруг прочел старательно скрываемую ими опасность, или, вернее: "Жалко ребят, молодые такие, еще могли бы жить да жить..." Я все понял.

- Вот пакет, его сухим следует доставить в штаб на острове, через протоку ты идешь первым, ты - старший, он,- офицер пока­ зал на того плотного парня, молча, с интересом наблюдавшего эти мои устремленные в накат блиндажа упражнения,- будет тебя подстраховывать, если что случится, ну мало ли, ранят тебя, захлебнешься, или...

Помню, и заминка его, и это его "или", довольно выразительно им не досказанное, не вызвали во мне ни героического порыва, ни самозабвенного вдохновения, скорее, напротив, и я пересох­ шим вдруг горлом пытался было объяснить, что сейчас утро, все просматривается как на ладони, и у немцев брод пристрелян, и он бьет по нему не только навесным минометным огнем, но и просто-напросто видя цель, прямой наводкой и, кажется, не са­ мым мелким калибром своих орудий... К тому же вчера мы имели возможность наблюдать подобные дневные попытки пройти че­ рез эту же протоку, и оба посланных связных у середины брода были расстреляны. "И потом,- продолжал я увещевать спокойно, по-доброму слушающего меня, кажется, понимающего все, напут­ ствовавшего нас начальника,- он совсем маленький, он захлеб­ нется у берега,- показывал я на моего низкорослого подчиненно­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / го,- а там не меньше двух метров, я думаю, а местами так и поглубже;

вчера те двое, не знаю, вы посылали их или нет, но не прошли же - мы видели". В общем, всячески убеждал, как мог убеждать восемнадцатилетний человек, страшно желавший жить: говорил, что подобное задание, кроме нашей гибели, ниче­ го не принесет, что попросту мы будем следующими, кто у сере­ дины протоки пойдет ко дну. Говоря все это, я поражался молча­ ливости офицера, его терпению.

- Вот поэтому сегодня идете вы в таком соотношении,- мягко прервал меня офицер,- он без оружия и повторяю, если что... он доберется вплавь, он - прекрасный пловец, именно поэтому он и идет. Как видишь, мы все учли и исправляем ошибки вчерашне­ го.- И видя, должно быть, что "пловец" осознал наконец ситуацию и собирается что-то сказать, офицер все так же мягко, как и рань­ ше, но как-то уж очень отчужденно произнес:

- Да-а, вот так!!

- Сейчас смеркается рано, может, лучше переждать пару-тройку часов, а то ведь так...- начал было до того безмолвствующий, но вдруг ставший страшно серьезным и с какими-то уж очень умны­ ми глазами мой помощник.

- Вы же знаете, у него все пристреляно по этому броду, ночью он бьет с еще большей плотностью, чтоб не допустить возможно­ го подкрепления нам... так что... сами видите - из двух зол... ниче­ го другого не остается, как идти сейчас... и-и-и... Все, там ждут, выполняйте! - Офицер, вроде сказав все, что он должен был ска­ зать, смотрел куда-то вбок.

Мы еще какое-то время стояли, и я увидел, как мой боец рядом чуть развел руками, они мелко-мелко дрожали и как бы спраши­ вали: "Как же это??" - и, услышав,- "Вернетесь - доложите, за вашим переходом протоки буду наблюдать сам, действуйте!" опустил их. Мы вышли.

Затея эта была обречена, это понимали все. Мой напарник, лишь войдя в воду, был ранен и не мог держаться со мною рядом.

Я же должен был уходить, пытаться прорваться сквозь зону об­ стрела - такое указание тоже было, и где-то у середины протоки, захлебываясь, едва успевая схватить воздуха перед тем, как опять уйти под воду, оглянувшись, увидел, как он, странно разбрасывая руки, боком, как споткнувшийся или пьяный, тяжело падал в воду, барахтался, вставал и опять валился на бок. Я что-то пытал­ ся крикнуть ему, но думаю, что это было неверно, глупо, да и просто бесполезно - грохот разрывов усилившегося обстрела (ре­ бята у минометов видели, что я пока все еще жив и на плаву уходил) заглушал все кругом. Пройдя глубокую часть протоки, на бегу оглядываясь, пытался схватить взглядом пройденный уча­ сток брода, но никого уже не было: его или снесло течением, или Смоктуновский И. М.: Быть ! / он затонул. Из-за какой-то коряги я еще пытался осмотреть все кругом... но берег и протока были тоскливо пусты. Тот дурацкий пакет я доставил, в этом-то отношении все было в порядке, и меня даже представили к награде медалью "За отвагу", правда, вручи­ ли мне ее спустя 49 лет прямо на сцене МХАТа после спектакля "Мольер". Мои однополчане москвичи (их осталось раз-два и об­ челся) сами разыскали все документы по этому награждению, и в реляции (так, кажется, называется подобный документ) был крат­ ко, по-казенному, описан этот нелепый, в общем-то никому не нужный (я и сейчас так думаю) эпизод. На острове мне разрешили задержаться до наступления темноты, и в свое расположение я вернулся ночью. Оказывается, за нашим купанием в Днепре на­ блюдали многие, и все, кто видел, как колошматили нас на про­ токе, были немало удивлены, узнав, что меня даже не царапнуло.

"Ну везет тебе, длинный, ты просто счастливчик, несмотря что доходяга".

И теперь, когда в прозрачном сумраке ночи то появлялась со­ всем рядом, то едва не исчезала вовсе фигура этого действительно длинного и столь же разговорчивого человека, я наверное знал:

будь он тогда на нашем небольшом плацдарме вместо меня, без сомнения, протоку проходил бы он, и никому тогда и в голову не пришло бы заставлять его поднимать руки. Он все так же молол какую-то ерунду, но говорил почему-то громче. Мысль, что в про­ токе купалась бы эта долгая, болтливая каланча, показалась по­ чему-то смешной и отвлекла меня от надсадной усталости... Не­ ожиданно белесые глаза человека, только что мотавшегося блед­ ным призраком в студеной протоке Днепра, оказались у самого моего носа и уставились в меня.

- Слушай, что тебе в конце концов надо, ты напугал меня, отстань наконец... конца этому... наконец... не видно конца... в конце... на конце концов!!

- О, это понятно... так... заклинит на одном месте ни туда и ни сюда и никого в конце концов... конца... Понимаю, я призван все понимать и прощать.- Голова колыхнувшись несколько раз в такт шагов, вознеслась восвояси, и оттуда сплошным потоком понеслось невесть что о каких-то концах, которые в конце кон­ цов... наконец... к концу... в конце... конец.

Я уже ничего не соображал и плохо слышал, отвлеченный тем, что только что колыхнулось передо мной. Какие... мутные уши...

и размер... ничего себе... ничего подобного никогда не видывал...

они были куда выразительнее этой его необычной долготы;

вце­ пившись в них взглядом, я тем не менее услышал нечто, что многое объяснило:

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - Никто и ничто не обходится без меня. Я - всюду, я - везде, я был, я - есть, я - буду, потому что я - всегда и присно и во веки веков!!!

Очень хотелось встрять и сказать "аминь", но стало неуютно вдруг и немножко страшновато... было совершенно ясно - рядом сумасшедший, как же это я раньше не догадался? А в армию-то его зачем же взяли??? А-а-а, он, должно быть, уже здесь, на фрон­ те, свихнулся... он же здесь перебьет всех своих на хрен! Сума­ сшедший, совершенно определенно... уши, уши мутные первый признак! О-о-о, с ним надо поосторожнее... не то, неровен час, влепит ни за что ни про что и ищи-свищи ветра в поле, не слу­ чайно он как-то присматривался ко мне... вот они - уши!

И тут вроде его опять подзарядили на ходу:

- Без меня человечество - вонь, грязь, плесень и чесотка, я его отмываю, делаю чистым, свежим, бодрым, способным на добрые дела и все еще, надеюсь, достойным моего внимания.

Оставаться дальше безучастным было небезопасно, выбора не было, и, легонько сторонясь его, я деликатно согласился с ним:

- Да-да, понимаю, товарищ... потому что вы - Господь Бог!!!

- А вот и не угадал, но близко... потому что я - варю мыло! Я главный технолог мыловаренному заводу з мисту Николаеву. Ты був там? Це моя батьковщина - гарне мисто! - перешел он вдруг на одесский диалект. Все услышанное о мыловарении было столь неожиданным, что, очевидно пытаясь свести это открытие к про­ стому и реальному и определить, кто все же из нас двоих ненор­ мальный, я остановился.

- Во, бачишь, хлопче, яка сила слова - ты встал, это так и должно быти... потому что,- перешел он опять на русский язык,- вначале было слово и слово было у Бога и слово БЫЛО БОГ, а потом уж появилось мыло, человечество и все остальное, со всякими там семью парами чистых и, кажется, таким же количеством крупно­ го рогатого и не менее интересного, но совсем немытого, нужного, но не очень ухоженного всякого другого, в любом хозяйстве скота, которого срочно нужно было мылить, мыть, чесать и гладить, иначе не было бы равновесия в мире, гармонии и, конечно, не было бы никакого мыла и, что, разумеется, огорчительнее всего, не было бы нас с тобой. Как пусто, правда, и печально,- не выгово­ рить.

Совершенно запутавшись и перестав вообще что-либо сообра­ жать, я теперь решил по-доброму попросить его больше ничего не произносить - ни единого слова, потому что, для того чтобы осознать все произносимое им, тоже ведь нужны силы и нема­ лые, а поскольку... Однако новая волна откровений, дошедшая до моего сознания, оставила меня на ногах, но принудила быть не Смоктуновский И. М.: Быть ! / только настороже, но просто наготове.

- Я - червь, я - раб, я - царь, я - Бог! - уже как-то заходясь, выкри­ кивал он, нащупывая в темноте мою руку.- Теперь давай попро­ буем вместе, повторяй: "я - червь"...

Как если бы прося пощады, я выдохнул:

- Я что-то не могу понять, о чем ты все время говоришь... и почему это я вдруг стал каким-то червем?

- Ну что ж тут непонятного, подумаешь, бином Ньютона. Все намного проще, повторяй за мной и иди в ногу: "Я - червь, Я - раб, раз-два, Я царь, три-четыре, Я - Бог, пять-шесть и опять раз-два, Я - червь".

- Ну хорошо, хорошо, Я - червяк, араб, Мифусаил... и кто там еще, все равно ничего не понимаю, и не хочу, и оставь, пожалуй­ ста, ты видишь, я просто не могу.

- О-о-о, это непонимание и есть первое проявление очеловечи­ вания, даже можно сказать, что ты на пороге сознания... А вот сейчас тебе будет совсем хорошо, именно это состояние когда-то совсем недурно определил мой предшественник Декарт. Правда, он был дилетант и совсем не умел варить мыло. Он говорил: "Я мыслю - я существую!" Ну ты сам подумай, как можно уметь мыслить, не умея варить мыло!

Бред - сущий бред! И он чем-то очень холодным, освежающим, даже не спросив ничего, протер мое лицо, и запах далекой спо­ койной жизни приятно ударил в нос. И вот уж не знаю, не то он меня добил, не то я сам сломался, но я даже не испугался неожи­ данности его проделки и наконец имел возможность разглядеть, что же такое творится с его ушами... и был огорчен - это какие-то большие нахлобучки, которые только имели форму ушей, но были много больше, и этот странный мутный цвет, и все это совсем не хитрое сооружение уходило под пилотку, оставляя дей­ ствительно очень узкий абрис его бледного лица.

Светало... Привала, как видно, решили не объявлять, и уста­ лость, вернувшись, давила с новой силой. За спиной вдруг что-то произошло?! Обернувшись, успел заметить метнувшуюся с доро­ ги тень, и треск в бессильной злобе разбитого о дерево котелка (как потом выяснилось - полного молока) слился с истошным воплем солдата:

- Что хотите делайте, дальше не пойду, не могу! - Мгновение мы растерянно топтались на месте и горохом сыпались на снег и дорогу.

Отбежав пяток шагов от терзавшего все же меня "Мутных ушей" я рухнул на землю. Солдат от одних ног перекатывался к другим и неприятно, надрывно, громко орал. Все молчали. Дорогу и небольшой редкий лесок у обочины заполонили собой кашель Смоктуновский И. М.: Быть ! / и тяжелое рваное дыхание. Все всё понимали и тем не менее, если бы были хоть какие-нибудь бы силы, то, пожалуй, в душе благо­ словляли бы эту минуту, позволившую наконец вытянуть ноги, а так как сил не было напрочь - то просто лежали, сопели, дышали.

Появился лейтенант, молча уставился на происходящее и, при­ сев, старался поймать катавшегося солдата. Когда ему удавалось задержать его, он гладил по спине, голове и как-то уж очень уны­ ло твердил:

- Успокойся, просто полежи тихо, отдохни, так лучше.

Было противно на душе, всего какими-нибудь двумя-тремя ми­ нутами раньше со мной должно было произойти это, (да полноте - должно было! - уже происходило, только я не орал как зарезан­ ный, вот и вся разница, оттого и невмоготу). И не я ли своим писком невольно подтолкнул этого любителя молока на его вопль и конвульсии?

И как ни убеждал я себя, что он был далеко и не мог услышать меня мысль, что я-то услышал его сразу и хорошо, так почему же он, будучи на таком же расстоянии, что и я от него, не мог услы­ шать меня СНЕДАЛА, было противно, как близко, как опасно близко был я к такому же! Однако, правда и то, что вокруг меня тогда, во время моего вопля, было все наше подразделение, но никто же другой не завопил, не стал разбивать автомат о дерево, не бросился на землю, скорее напротив, человек с ушами, к при­ меру,он просто был рядом и более уравновешенного, спокойного человека трудно было сыскать... Кстати, где он? Спросил и тут же уперся в него.

Облокотясь о дерево "Мутные уши" сидел спиной к "лобному месту" и смотрел в мою сторону (лучше б я его не искал). "Ты видишь - мы поступали правильно, а такое, как видишь, гадко!" кричали его глаза, и лишь редеющая темнота, тоже, должно быть, уставшая от борьбы с разливающимся рассветом, понимая меня не спешила уходить, чтоб в сумраке мне было легче бороться с самим собой.

Все! Сейчас встану, подойду к этому прекрасному человеку с мутными ушами и скажу: "Я такое же говно, как этот, я кричал первый!" - но не встал, не подошел и никому ничего не сказал...

пожалел сил?.. Нет... не мог, было стыдно! Было нестерпимо.

Угнетенный борьбой с самим собой, я, к сожалению, не мог в полной мере воспользоваться и впитать так неожиданно предо­ ставившийся отдых. Вскоре мы опять шли. Намерений, чтоб уклониться или, напротив, искать соседства с "Мутными ушами" не было, острота пережитого все делала безразличным, но, увидев его около себя, испытал что-то вроде облегчения, радость, хотя что он мне или что я ему? Но вот, тем не менее такое было.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / "Мутные уши" с мылопроизводства перебросило на виноделие и перед тем, как шарахнуться в еще какую-нибудь область чело­ веческой деятельности, он вдруг спросил:

- Ты любишь виноград?

- Где ты возьмешь его сейчас?

- Ты меня или не слышишь, или я тебя переоценил и, если хотя бы одно из предположений подтвердится - никакого винограда ты, конечно, не получишь... Итак, я еще раз повторю свой вопрос:

ты любишь виноград?

- Люблю - обилие вдруг хлынувшей слюны делало меня покор­ ным и совсем немногословным.

- Прекрасно, сейчас мы все это вместе и проделаем, повторяй за мной: Вайн-трауб... и в ритм этих вечных звуков и надо шагать, итак... Вайн-трауб.

- А что это такое, вот это: "Вайн-трауб"?

- Это и есть виноград и некоторым образом - моя фамилия, мы с ним однофамильцы, он - виноград и я - виноград, он - везде, и я всюду, я тебе уже об этом как-то говорил.

- Ну, виноград... это я понимаю, а ты-то почему всюду?

- Потому что я делаю мыло, после хлеба и вина мыло - продукт первой необходимости... Итак, повторяй и шагай: Вайн-трауб, раз-два, Мендель-Блок, три-четыре.

- А это что еще такое?

- Мендель - это мое имя, а Блок - вторая моя фамилия, в отличие от моего родного брата, он тоже Мендель и тоже Блок, здесь уж ничего не поделаешь - местечковая еврейская ограниченность. И отец у нас Мендель, поэтому я для пущего смеха взял себе фами­ лию матери - Вайнтрауб... Однако мы отвлеклись...

Вскоре за ним пришел запыхавшийся связной, и я невольно узнал, что мой новый знакомый еще и переводчик при штабе полка. Пообещав найти меня в месте дислокации, куда мы так долго держим путь, он ушел.

Конечно, это был необычный человек, не сумасшедший, нет, но и обольщаться по поводу его уравновешенности, как вспомню его эти выкрики "Я - всюду, Я - везде, Я - всегда!", я бы тоже поостерегся.

А вместе с тем как легко и очень просто он заставил меня навсегда запомнить его фамилию, хотя мы расстались с ним тогда навсегда, однако непростая фамилия его вот уже полвека живет в моей памяти, как пять других фамилий друзей-товарищей мо­ их, с которыми довелось прожить долгие месяцы фронтовой жиз­ ни, таких как Михаил Васильевич Привалов, Николай Георгие­ вич Степанов, старший лейтенант Кривошеенко (имя-отчество, к сожалению, не помню), генерал-лейтенант Каладзе, Фомин. Прав­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / да, еще одну фамилию я помню, но не хочу вспоминать ни фами­ лию, ни самого того гадкого, мерзкого, страшного человека - он не достоин упоминания даже в обычном перечислении. А вот этого действительно прекрасного, замечательно доброго, нежного че­ ловека, кажется, не забуду никогда уже хотя бы и потому, что он был последним человеком, кто был внимателен ко мне перед тем кошмаром, о котором я начинаю рассказ.

Ничто не предвещало того, что произошло здесь всего за одну на исходе зимы февральскую ночь. Это была небольшая обычная деревенька, каких огромное множество побывало уже на нашем долгом пути. Ее можно было бы отнести даже к уютным, чистень­ ким селениям, в которых жить покойно, надежно - да так оно, должно быть, и было.

Мы пришли сюда засветло, немногим позже полудня, но шли всю ночь и утро этого последнего для большинства из нас дня.

Спина ныла, ноги гудели, и тяжелая, вялая голова медленно скло­ нялась вниз, временами как бы спохватываясь, закидывалась вверх, борясь с одолевшими ее усталостью и сном. В общем-то, это - обычное состояние человека после долгого перехода, и во время войны никто никогда об этом не говорил. Дело это было, как говорится, привычное. Фронт, передовая - не самое подходя­ щее место для разговоров об усталости. Да, уставали, так было.

Передовая требовала предельного выявления напряжения че­ ловека, его возможностей. Однако сейчас, собираясь написать о случившемся в этой деревне почти 50 лет назад, испытываю не­ ловкость, вспомнив об усталости, и если все же продолжаю гово­ рить о ней, то только потому, что именно в ней, думается, в ее предельной крайности таилась одна из зловещих причин случив­ шегося.

Плетясь, буквально волоча отекшие ноги, мы разбрелись по нескольким домам, ютившимся около почему-то очень темного, тонкого костела, однако часть из нас, в которую входил и я, сразу же должна была двинуться на окраину деревни. Эта необходи­ мость казалась безрассудной и оттого противной. К чему же здесь эта скоропалительная чехарда, если мы действительно шли и пришли в тыл, как говорили нам сутки назад, когда снимали наши подразделения с утомительного, но все же победоносного преследования отходившего на запад противника? Однако при­ каз остается приказом, и здесь уж никакая там усталость в расчет не берется - ее нет, и все тут, хотя по делу-то только она одна и была. И кроме нее - ничего.

Выбор пал на нас. Тяжело поднявшись, мы стояли, сонно сопя, ничего не соображая и не чувствуя, кроме разве зависти к тем, кто оставался сейчас в доме. Никто из них не смотрел в нашу Смоктуновский И. М.: Быть ! / сторону, чтоб не выказать невероятной радости везения - возмож­ ности вытянуть изнывшие руки-ноги, а может быть, и вздрем­ нуть. Но вот ведь как непредсказуемо все и странно бывает! У них, кому мы так завидовали, всей жизни оставалось каких-ни­ будь два-три часа. Всех нас было человек сто пятьдесят, и если больше, то совсем немногим. Тогда же казалось около двухсот, и в этом невольном преувеличении повинно, пожалуй, простое чувство самосохранения, а не какая-то там вдруг взыгравшая фантазия или безответственная выдумка - болтовня. Психотера­ пия, обычное успокаивающее человека самовнушение: нас много - мы сильны! Ну, правда, это уже где-то недалеко от стадного чувства, но, право же, на фронте бывало и такое, но об этом поче­ му-то умалчивают, не говорят - не то стесняются, не то боятся. И еще одно (это уже из области мистики и математики, если вообще подобный симбиоз возможен): если на войне без жертв не обой­ тись, то не попасть в это фатальное, неминуемое число жертв возможность, значительно более реальная в большем количестве находящихся вокруг тебя, чем в незначительном. Вот отсюда-то эти неосознанные, но совсем не злонамеренные преувеличения.

Последний двор деревни, к которому вел нас командир, как объяснил он,передовая (почему передовая, какая передовая в ты­ лу?). Сейчас, пока еще светло, необходимо увидеть все собствен­ ными глазами, на случай, если недругу вздумается пойти по этой дороге ночью - мы легко и безбольно его остановим! Ну остано­ вим, так остановим, что там говорить лишнее... Не в первый раз...

Пришли. Действительно, это была окраина деревни, дома кото­ рой чуть полого спускались к небольшому болотцу. Дальше, мет­ рах в двухстах пятидесяти сплошным скучным валом шла желез­ нодорожная насыпь. Ее однообразную унылость разбивал един­ ственный проезд под нею, или то был мост, под которым протекал ручей. Сейчас не могу припомнить точно, скорее же всего, по­ дробность эта не была выяснена и тогда. За полотном поднима­ лась лоскутная вспаханность полей со скудной белизной запав­ шего в глубокие борозды снега. Железнодорожный путь скрывал от наших глаз еще одно болото, тянувшееся вдоль него с противо­ положной от нас стороны, и совсем вдали спокойно темнел лес.

Все кругом было тихо и мирно, и никаких признаков врага или какой-либо иной опасности мы не заметили, и, когда на фоне огромного, раскинувшего свои голые черные ветви дерева у доро­ ги мы увидели вдруг солдата, усиленно махавшего нам руками, дескать, "ложись!", кто-то из наших сострил: "Ну да, как же, сейчас разбежимся, мы только для этого сюда и пришли, чтоб ложиться".

Раздались даже отдельные смешки солдат, оценивших шутку, и ни у кого не возникло и намека на зловещую изнанку этого домо­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / рощенного каламбура, что всего через несколько часов станет явью, вещим, страшным предсказанием. Короткая команда заста­ вила нас горохом рассыпаться по двору и канавам вдоль дороги.

По другую сторону дороги упрятанное ветками, настороженно пригнувшись, вроде чего-то ожидало 76-миллиметровое орудие с распластавшимся вокруг и под ним артиллерийским расчетом:

человека четыре, напряженно всматривавшихся в сторону лощи­ ны. Тревога была неожиданной, и эта ее внезапность в каждом из нас откликнулась излишне сковывающей напряженностью, у которой, как говорят в народе, глаза велики. Обдало холодной испариной, внутри неприятно засосало, и мелкий нервный озноб понуждал учащенно дышать. Хотелось перевернуться на спину, вдохнуть всей грудью сырой, холодный воздух и сбить эту пред­ вестницу неизвестно где ждущей, но явной, близкой опасности.

Стряхнув вялость, голова работала ясно, не допуская преувеличе­ ния, но гнала прочь и излишнюю успокоенность. Однако все вокруг молчало и было, как казалось, миролюбивым.

И опять страшное подтверждение ограниченных человеческих возможностей, или действительно настолько мы все валились с ног, что не воспринимали даже обычного: опасность подтверди­ ли и даже рукой махнули... и тем не менее ни прямо, ни краем или каким-нибудь закоулком чувств никем не ощущалось, что из-за дорожного полотна в этой же тишине, затаясь, с не мень­ шим напряжением, чем вслушивались, всматривались мы, тоже самое жадно проделывали те, кого мы должны были не пропу­ стить, и они, учитывая все сколько, где, как - готовились к своей акции.

Порою приходится слышать удивительные истории о предчув­ ствии беды, смерти и едва ли не предвиденье надвигающейся катастрофы, и рассказы эти не только воспринимаются, но и зву­ чат в устах очевидцев всех этих вещей, обстоятельств или самих героев, обладающих этим редким даром, убедительно и достовер­ но. Однако, если и мелькнет некая настороженность, то лишь от чрезмерно подробной доказательности увлажнившегося рассказ­ чика. Здесь же, во дворе этом ничего такого не происходило, а казалось бы?! Сколько прекрасных, молодых, всемогущих, бурля­ щих жизнью, жадных к ней существ здесь у всех этих людей, полных не только здоровья, жизненной энергии, обычных физи­ ческих сил и повышенных нервных, чутких импульсов и реакций (три-четыре месяца фронтовой жизни вырабатывают в человеке этакий "локатор" восприятия всего происходящего вокруг, когда каждая клеточка, пора, даже легкомысленный кончик волоса трепетно, по-родительски подскажет, живо и быстро предупре­ дит, даст почувствовать, где нужно не раздумывая плюхнуться Смоктуновский И. М.: Быть ! / куда ни попало, а где, напротив, можно спокойно пренебречь и шальным роем пуль, и точно высчитанной определенной площа­ дью разрывов мин и снарядов). Ну, правда, это не столько пред­ чувствие грядущего, сколько восприятие сиюминутности, где по­ рою реагируешь, как ранее уже много раз попадавший в подоб­ ную облаву затравленный зверь - тогда же не было и этой мало­ сти.

Почему ни одного из нас (если существуют эти биотоки пред­ чувствия и ощущений), ни одного, в том числе и меня (правда, обстоятельства оставили меня жить, как и еще трех бойцов наше­ го подразделения), не захватило ощущение своих последних ча­ сов жизни??? Что же все эти россказни - пустая болтовня, ля-ля, давайте попридумаем, чего нет, но уж очень хотелось бы иметь?

Не знаю, не знаю... Конечно, можно попытаться объяснить этот глухой тупик душевной отгороженности от мира и от самих себя, но ведь это - только предположение, не больше, которое так и остается лишь неловкой попыткой объяснения. Вот, право, и не знаю, как тут быть? Что говорить, доброе желание присваивать человеку больше, чем это обусловлено его чудесными, невероят­ ными, вызывающими удивление и, собственно, создающими че­ ловека и его ощущение чуда жизни, пятью чувствами - похваль­ но, однако жизнь не слишком часто подтверждает наличие этих новшеств, и не могу сказать, чтобы это вызывало уныние - у меня, например, нет.

Многие тысячелетия понадобятся для полного освоения того, что имеет сейчас отобранное скрупулезной эволюцией, совре­ менный человек! Куда же больше? С этим бы совладать в меру.

Разумно справиться в себе, среде и времени.

Большинство вместе с лейтенантом укрылись в огромном кир­ пичном амбаре в глубине двора, тянувшемся параллельно дороге.

Я оказался в группе поменьше, недалеко от того дерева с орудием.

Нам ближе и проще было уйти в другой, поменьше амбар, такой же кирпичный, расположенный под прямым углом к своему большому соседу с разрывом между ними в 6-7 метров.

Внутри амбара было сено, и - разумеется, это так понятно! быстренько вытянувшись на нем, мы почувствовали, что есть жизнь и что наконец-то мы пришли домой. Однако отдыху не суждено было длиться.

Амбар наш вдруг вздрогнул, как от внезапного испуга, плотная волна воздуха, резко хлестнув в лицо, так же быстро исчезла, оставив по себе лишь запоздалый скрежет скользящей с крыши амбара черепицы и звон в ушах. Артиллерийский расчет умел не только наблюдать, и по этому поводу начали было острить, но с треском ударившая в косяк сарая дверь от второго выстрела ору­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / дия недовольно предупредила, что все не так весело, как кажется.

Послышались крики: из большого амбара нас требовали к себе, и уже пригнувшись, хотя для этого не было никаких видимых при­ чин, мы перебежали туда. Оттого ли, что стали острее впитывать окружающее, не то два этих выстрела орудия насторожили, но привлек внимание ствол нашей громыхающей пушки - он был направлен куда-то вниз, даже немного ниже горизонтального уровня. Для нас, уже что-то повидавших на фронте, подобное положение орудия означало, что орудийный расчет просто видит цель и бьет по ней прямой наводкой. Значит враг здесь, рядом.

Теперь становилась понятной та поспешность, с которой нас пе­ ребрасывали с запада на восток, в противоположную сторону от фронта, и что, к сожалению, для того спринтерского ночного ма­ рафона были основания.

Эти мои мысли прервал приход той отдыхавшей в это время другой части нашего подразделения, представив теперь другим возможность ознакомиться со всей этой несколько странной об­ становкой и местностью. Наш взвод или наша рота - не припо­ мню точно, короче, мы оказались в двухэтажном доме не то шко­ лы, не то почты. Я и раньше часом назад заглядывал сюда в поис­ ках воды, но не видел, чтобы там были какие-нибудь раненые, а теперь их было несколько человек. Даже не верилось. Может быть, я что-то и перепутал, но раненые - вот, налицо.

Двое, видно, только что перевязанные, лежали поодаль, и све­ жесть их бинтов с проступившими на них алыми пятнами крови, как зажженный фонарь для мошкары, в темноте неотступно при­ тягивали к себе, заставляя вновь и вновь возвращаться к ним взглядом. На третьем бинтов не было видно, он лежал пластом, вроде продолжая стоять по команде "смирно", только лежа;

он до боли пусто приоткрывал глаза и здесь же снова отчужденно, медленно, как бы бесшумно дыша ими закрывал их. Было видно, что дело худо. Не зная, как в таких случаях поступать, дождав­ шись, когда он в очередной раз открыл глаза, наклонившись к нему, я спросил: как ты? Тяжело? Что ты хочешь?.. Он не увидел, не услышал меня, но, показалось, еще скупее сомкнул веки, как то уж совсем медленно и плотнее, чем проделывал это раньше, вроде в последний раз, навсегда... Хотелось схватить, трясти, толкнуть, чтобы еще попытаться вырвать его из власти тихо, давно и терпеливо ожидающей смерти. Обожгло чувством вины:

может быть, я своим приставанием невольно ускорил его кончи­ ну?.. С испугом и надеждой уставившись в его закрытые веки, я ждал... ждал долго... Они не открылись. Я начал было терять тер­ пение, когда заметил, что грудь тихо... поднимается!!!

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - А-а-а, жив, дорогой! - радостно заколотилось внутри, словно он не только останется в живых, но и никогда больше не будет так страшно закрывать глаза, а через какое-то время вообще вста­ нет и разделит с нами необходимость превозмочь усталость (ни­ кто еще не знал тогда, что в ожидавшем нас это будет самым малым, едва ли не легким, наивным усилием), будет рядом здоро­ вым, бодрым. И радость крепла, становилась большею, чем яснее доходила до меня нелепость моего вывода - если человек так закрыл глаза, да к тому же долго не открывает их, значит - все???!

- Не-е-т, не все... живем!

От моей столь бурно вспыхнувшей радости осталось лишь скомканное ощущение неловкости, когда я увидел, как он открыл глаза... и он ли открыл их... они приоткрылись неосознанно, повинуясь лишь великому инстинкту жизни, прорвавшемуся че­ рез хаотическое нагромождение поверженной гармонии, чтобы хоть раз, еще только один последний раз восстановить угасаю­ щую связь с уходящим от него миром мысли, света и духа.

- Эй, солдат... не мучь его, видишь, он отходит...

- Я хотел помочь ему...

- В этом помогать не надо.

- Я совсем не в этом. Я...

- Ну, вот... и отойди от него.

- Ну, если ты все знаешь, так ты подойди, а то из-за Волги глотку лудить, бревна катить...

- Ты смотри, какой умный... про Волгу знает, а про пеленки давно забыл, засранец?..

И что-то еще несвязное недовольно, про себя бормотал тот че­ ловек, но понукал не зло, скорее вяло, устало, безразлично. Я умолк, стараясь вспомнить молитву, которой научила меня баба Васька Шевчук еще на Украине, когда меня, сбежавшего из не­ мецкого лагеря военнопленных (я успел побывать и в этом обез­ доленном, горьком положении), умирающего от истощения, бо­ лезни и душевного шока, рискуя своими жизнями, укрыли, при­ грели, отмыли и выходили дорогие моему сердцу украинцы в Каменец-Подольской области (теперь Хмельницкая область). Это конец 43-го и начало, а точнее январь-март 44-го года. Пленен я был под Житомиром 3-го декабря 43-го года. Но об этом обо всем нужно специально, подробно, не спеша. Слушая лишь сердце и благодаря мгновения за восстановление правды.

На столе, запрокинув голову и как-то уж особенно шумно ды­ ша, неловко подпирая себя руками сидел еще один раненый...

Ему, должно быть, обязан я в какой-то степени своим спасением тогда. Он, разумеется, не знал об этом, да и не знает, если он остался жить, но, думаю, вряд ли - в ту ночь и после нее выйти из Смоктуновский И. М.: Быть ! / деревни тяжело раненым было совершенно невозможно.

Раненые в жизни фронта - явление частое, страшное, много­ страдальное, но все же повседневное, к чему привыкаешь. Они, собственно, составляли одну из постоянных частей этой жизни и часть значимую, высокую, но порою такую тяжелую - просто невыносимую. Идет война - они есть, к несчастью, должны быть, и это никакой не вывод - это страшная суть войны. Однако вне­ запное появление этих раненых сейчас здесь, черт те где от линии фронта, было не доброй, совсем не доброй приметой, и не я один так считал - по лицам моих товарищей было видно, что встрево­ жены все. Свежая белизна бинтов раненых вопила, кричала, что ребята попали в беду, если не только что, то и не так давно и, скорее всего, недалеко от этого места, где мы сейчас, пытаясь осмыслить увиденное, таращим на них глаза... Да, хотелось хоть что-нибудь знать, и это одно было бы значительно большим, чем знали мы, но спросить было не у кого, никто ничего не знал... Как же так, например, мы за все время ночного перехода ни разу не вступали с противником ни в какое соотношение сил, намерений или настроений. Да мы, вроде бы, и не должны были попадать ни в какие там передряги...

Мы шли себе и шли, и в этом нет ничего такого необыкновен­ ного или непривычного, но однако же... Мы-то шли в тыл, нам так и говорили: вы идете в тыл, чтобы просто своим присутстви­ ем, наличием, так сказать, морально давить на "окруженную группировку", которая, видя, что мы здесь и ее дело поэтому про­ сто плохо, в конце концов - сдается - вот и всё! Ну, вот мы и пришли, готовые давить морально, психически, да как угодно, а тут оказывается - обыкновенная война, и к нам попадают ране­ ные из каких-то других частей, которые уже встречались с этим противником и выяснили, что он не очень согласен с тем, что ему уж так совсем плохо и что его кличут "окруженной группиров­ кой". Да к тому же это подозрительно долгое отсутствие санита­ ров, впопыхах доставивших группу раненых, бросивших их и исчезнувших куда-то, надо полагать, не по личным делам... Зна­ чит либо мы, идя в тыл, каким-то образом опять вышли к фронту, что, кстати, запросто могло случиться: попробуй-ка всю ночь едва ли не бегом, дорогой, правда, но в лесу, темно, а порою так и буераками... либо, активно окружая уже окруженного противни­ ка, сами ненароком немного попали в окружение, что, естествен­ но, много хуже и скучнее первой половины этого второго предпо­ ложения.

Как бы там ни было, но все вокруг говорило о противнике, а мы не слышим никакой стрельбы и никаких тебе разрывов, кроме двух выстрелов нашего орудия и то каких-то странных - себе под Смоктуновский И. М.: Быть ! / нос?!

Не могу сказать, чтобы все это было слишком радостным и внушало какие-то повышенные ощущения полноты спокойствия:

ведь он же все-таки где-то здесь... Значит, что же? Затаился...

Зачем? С какой целью? Где??? И это бы еще ничего - привычно, и мы не раз могли не только постоять за себя, но порою принудить, заставить понять ту, другую сторону передовой, что каждый мо­ жет иметь не только силу, но и достоинство, убеждения, права, и не считаться с этим - нехорошо! Но в том-то вся и закавыка, что здесь все было иное, начиная с того, что никто не знал - где и вообще есть ли она передовая, и враг здесь мог быть, которому все нипочем, лишь бы выйти из окружения, да и нам самим недурно бы иметь врага где-нибудь с одной стороны, а здесь все пока неясно...

Нервно перебирая все это в башкенции, я вдруг увидел нечто невероятное - раненый на столе, очевидно, устав ждать или ре­ шив переменить положение, повернулся другой своей стороной!

У бедняги были сорваны все нижние ребра с правой стороны груди, да, собственно, она вся была срезана, открыта, зияла огром­ ная темная дыра, и при вдохе темно-синяя с перламутровым от­ ливом плевра легкого, клокоча и хлюпая, выходила неровными скользкими вздутиями наружу. Как он терпел?? Не знаю чем объяснить, но крови, как ни странно, было немного.

- Ну где же они! - взмолился он. В голосе слышалось, как он страдает. Не нужно было обладать какой-то повышенной сообра­ зительностью (да такой у меня никогда и не было), чтобы понять, что он ждал и звал санитаров. Нависла тишина... Тишина была неприятной, долгой, нехорошей... За нею даже не скрывалось, а было понимание ее всеми, и всё же все продолжали молчать.

Напряжение последних дней и бессонная ночь перехода вытра­ вили душевные силы, и их хватало лишь на то, чтобы каждый стал глуше, скупее в голосе и движениях. Признаюсь, и я бы про­ молчал, так как сил ну просто напрочь не было, но меня угораз­ дило быть рядом и, проклиная, что всегда это так - все в конечном счете сваливается на меня,- стал оглядываться по сторонам в надежде отыскать кого-нибудь из медсанбата, однако какой-то славянин, подозвав меня жестом, тихо и с досадой пояснил, чтобы я не очень хорохорился: санитары, внесшие их сюда, забрали с собой и наших двоих из санроты, ушли за оставшимися еще где то ранеными и скоро должны вернуться. Но вот время идет, а их что-то нет и нет... Так что ты не вылупливайся, а угомонись, так будет лучше... тебе... ему... да и всем.

- Кто-нибудь... перевяжите меня... я умру! - уже прокричал ра­ неный на столе. В общей сутолоке его, должно быть, не очень-то Смоктуновский И. М.: Быть ! / и слышали оправдывал я себя, всех и эту ненормальную, надсад­ ную тишину, а кто и слышал, не знал, как и что делать в этом редком случае. Я продолжал стоять самым близким к нему и испытывал страшную неловкость от невнимания всех к его горю, но меня уже одернули, выговорили, что я суюсь не в свое дело, и я молчал, но, видя, что он вдруг учащенно задышал, и боясь, как бы этот измученный болью и страхом мир не взорвался в исступ­ лении и безысходности и, израсходовав остаток сил, не угас бы одиноко среди множества разбросанного на полу люда, подошел к нему.

- Потерпи, дорогой, видишь, здесь из медроты нет пока никого...

все молчат... не знаю, как и чем помочь тебе...- Я дотронулся до его руки.Теперь, должно быть, уж скоро придут.

Он поднял дикие глаза и, также хлюпая легкими, остановился взглядом на мне, как если бы вопрошал, ждал, что я скажу что нибудь могущее успокоить его. Что я мог сказать, я молчал, про­ должая равнодушно, как бы совсем безразлично смотреть варе­ ным судаком, кляня про себя и минуту ту, и его лихорадочные глаза, и что опять я туда куда не следует полез, и что я такая тряпка, а главное, что опять, опять не отдохну и что черт меня дернул оказаться именно здесь - на этом, казалось, более свобод­ ном месте. На самом же деле, увидев этих раненых, все располз­ лись по углам и стенам, чтобы избежать хлопот-забот о них, и, в общем-то, это понять можно - все валились с ног, и я устал не меньше других, но как-то наивно предполагал, что будем делать все вместе - сообща и быстро, и никому тогда не будет в тягость, уже хотя бы потому, что каждый из нас мог тоже оказаться в подобном положении, а может быть, оказаться в худшем. Однако жизнь распорядилась иначе.

Он продолжал сверлить взглядом, и, казалось, этому не будет конца. Я был близок к тому, чтобы прервать это насилие и сдать­ ся, но тут дало себя знать то, на что я никак не мог рассчитывать в ту далекую пору - сработало, должно быть, врожденное, гены, и я ни с того ни с сего, вроде у меня не колотило во всех висках, так же безразлично-сонно глядя на него, спросил:

- Ты что смотришь, узнаешь, что ли, меня? Я тебя не знаю, например, не помню, из какого ты батальона, или ты не наш?

Видя, что вроде недурно получается, и осмелев, уже пытался я ухлопать двух зайцев: и подозрение его отвести, и какая часть, откуда и что случилось с нею разузнать. Однако он был совсем не дурак и откровенно недобро смотрел на меня.

- Мне просто даже неудобно, я думаю, ты перепутал что-нибудь, мы только сегодня пришли сюда, так что видишь...

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Без труда в нем можно было заметить, как безуспешно он бо­ ролся с полным недоумением в самом себе. Какое-то время он продолжал, как и раньше, смотреть на меня, вроде оставляя мое актерское выступление без всякого внимания, затем, очевидно, решив переменить подход к этой задаче, совсем по-другому осмотрел меня всего. Кажется, в нем промелькнуло сомнение: уж не идиот ли перед ним. Плуг был глубоко, и я пахал свою борозду:

- Нет-нет, ты ошибаешься, я, например, тебя не знаю.

Я видел, что он готов и очень хочет верить, но не хватает лишь йоты, капли.

- Ты перевяжи,- сказал он тихо-тихо,- у тебя получится.- Каза­ лось, сжалился он, а может быть и действительно поверил, что ничего такого страшного я в нем не заметил и у него еще есть надежда выжить. Я, чувствуя, что удается, теперь уже бесстыдно, но все так же скучно уставился в его разверстую грудь и чувство­ вал, что он в это время изучает меня не меньше, чем раньше.

- Не смею, боюсь, у тебя же вона-а какая царапина... не страшно, но не просто, совладай-ка с ней, например, попробуй. Ан не в раз, здесь прилежание, как в школе, подавай тоже, а то, неровен час, и повредить недолго,- болтал я что-то такое, чтобы уйти от его пристального взгляда.Слава Богу, что еще ничего не задето, от­ крыто и все... Можно сказать, повезло тебе, парень, потому-то они тебя и не перебинтовали, должно быть... Подождет, дескать, ни­ чего, других-то вона как, что твои дети в пеленках лежат, замота­ ли так - где начало, где конец, не найдешь.

- Думаешь, не страшно, пронесет? - не сразу, но жадно цеплялся он.

- Чего тут думать, и не собираюсь заниматься этим, вижу про­ сто, потому-то они и махнули рукой на тебя,- сказал и уж потом сообразил, что это можно понять двояко. Осекшись, я не сразу обрел уверенность и нужный тон и стал нести совсем уж какую то жуткую ахинею, вроде: "а теперь, не умеючи, поди-ка попытай­ ся и не сразу, не вдруг,- школа нужна, навык". Он молчал. Скажи он хоть слово, и я бы уж теперь законно перевел разговор на то, где это их всех так угораздило, но он только настороженно, вопро­ шающе смотрел.

- Ну давай попытаемся, попробуем, хотя честно говоря - боюсь, никогда не делал этого... ты пока потерпи, брат. Запрокинь голо­ ву, как ты сидел, тебе так легче, кажется, было...- И этого говорить не следовало, и он это понял и совсем по-иному, недобро, подо­ зрительно смотрел на меня, устав, должно быть, от непонимания, кто же в конце концов перед ним - слабый, доверчивый, "без царя в голове" придурок, пентюх или затаенный, вероломный, все видящий и понимающий дьявол??? Ему было над чем подумать, Смоктуновский И. М.: Быть ! / впрочем, это не лишним было бы и мне.

- Давай, запрокинь, запрокинь... я же видел, как ты отдыхал давеча, от меня, брат, ничего не скроешь, я всюду, я всегда, я царь, я... брат, я червь, и не думай, что я дурак дураком, все замечу, все учту, потому что я был, я есть, я буду... потому что я... этот.. этот...

никакого винограда, конечно, не получишь... но голову запро­ кинь... эта поза называется Вайнтрауб... нет-нет... мелкий блок...

запрокидывай, вот так! - тут же вовсю командовал я, понимая, что хоть и проговорился, но теперь, чтобы выстоять, нужно про­ должать тянуть одну и ту же линию. Был какой-то момент, когда показалось, что он вот-вот спросит, сколько лет мне, откуда и кто я такой, но, боясь должно быть совсем запутаться, где правда, а где ложь, глубоко вздохнул и закрыл глаза - смирился, я доконал таки его, но больше самого себя, помнится.

- Ребята, эй, не спать... У кого индивидаль... индуваль... идиви­ дидаль...- Слово "индивидуальные" не давалось.- У кого бинты, пакеты личные есть, дайте, тут солдату необходимо,- уже едва ли не нагло, громко кричал я, на радостях, что избавился от пытки, но больше от того, что под личиной необходимости сгустить краски для успешного сбора пакетов, могу наконец сказать прав­ ду. Оказывается, все эти мои манипуляции наблюдал наш лейте­ нант и одним из первых протянул мне пакет.

- Помоги, помоги ему, сержант... все правильно.

Откуда только силы берутся - подбодренный я носился по дому, как хорошо выспавшийся, отдохнувший бегун какой-нибудь, ну, правда, это самочувствие такое было;

внешне же я не очень, на­ верное, подтверждал то состояние души, не случайно кто-то, про­ тянув пакет, крикнул: "Эй, доходяга, вот возьми!" Но это все мело­ чи, важно, что у меня уже было полно пакетов, и, увидев, что мой раненый смотрит, как я все это проделываю, строил ему в ответ веселые рожи, показывая кучу прекрасных, запечатанных паке­ тов: живем, дескать, совладаем и с этим, ты только потерпи, брат!

Невероятно, показалось - он улыбнулся.

И опять вспомнился Вайнтрауб и его это совершенно неперебо­ римое "жить и радоваться жизни", почему-то его нигде не видно.

Наверное, в штабном доме где-нибудь... хотя здесь тоже офицеров пруд пруди и он мог бы быть здесь, но вот пока нет нигде. Наконец я приступил к перевязке и волновался так, словно это я сорвал ему грудь. Да-а-а, дело-то это оказывается совсем не простое и много всяких непонятностей, вопросов: рана немалая - пакеты небольшие, надо сшивать и опять шарада - дотрагиваться до сте­ рильной поверхности нельзя, и края раны необходимо каким-то образом промыть, продезинфицировать - откуда-то появилась кружка не то со спиртом, не то с несколькими глотками водки...

Смоктуновский И. М.: Быть ! / и снова загадка: как и чем прикрыть саму рану, а то ведь можно вместо помощи еще больше повредить. В общем, я изрядно попо­ тел, кто-то издали корректировал, подсказывал, но помочь никто, к сожалению, не помог - все сидели, лежали, сопели, храпели, но...

то ли врожденная крестьянская жила - все делать так, чтоб уж потом сто раз не переделывать, то ли ответственность дела сказа­ лись, а может быть, то была одна из прекрасных минут жизни и созидания ее,- не знаю, что там такое было, однако перевязка с трудом, но получалась, выходила, и я радовался и не мог скрывать этой своей радости. Меня всего маленько колотило, знобило, в глазах колики появились, и мой раненый, недоумевая, что это со мной происходит, уставился в меня и опять тихо спросил:

- Ты что?

- Знаешь, кажется, получается, вот меня и трясет от радости.

Он смотрел строго, серьезно и я даже подумал, что он хочет спросить: кто же я все-таки, откуда, из какой части, но он не только не спросил, но я увидел, что, находясь во власти своих мыслей и болей, даже не видел меня, а через малое время вообще забыл бы меня и мое воспаленное лицо и жар, в который меня так неожиданно бросило, если бы события несколько повремени­ ли со скоростями... Перевязать до конца не удалось.

Автоматные очереди с противоположной стороны улицы, исте­ рически захлебываясь в шальном азарте, прорезали окна и двери нашего дома. Такого не ожидали. К счастью, никто не пострадал, однако, все повскакивали, готовя оружие:

- Спокойно, оставаться на местах! - Наш лейтенант был не мо­ лод и в свои двадцать восемь-тридцать лет был завидно уравно­ вешен. Я легко уговорил моего раненого спуститься на пол под подоконник только что расстрелянного окна, и он, как перело­ манный в пояснице, тяжело опираясь на мою руку, осторожно посылая себя в сторону каждого шага, медленно перешел туда.

Ему, наверное, было много хуже, чем казалось. Очевидно, я имел дело с редко сильным человеком.

Где-то недалеко спеша, вроде стараясь опередить друг друга, разрывая тишину ранних сумерек, взрывались мины. Колотило долго, жестоко. Слышались не выстрелы, а разрывы - значит, били не мы, а другие нас. Да и по внезапности, жестокости налета это тоже не могли быть наши... Злорадство и спешная плотность артналета вернули нас в жесткие будни передовой. Что происхо­ дит? И что же наши? Где они? Почему молчат? Может быть, я не разглядел, но, кроме той пушки, я что-то не приметил, чтобы у нас была еще какая-то артиллерия. Да-а... дела! Не шибкие. Со­ всем не шибкие. Отдых, к которому с надеждой шли и ждали, не начавшись кончился. Теперь мы должны быть там, это понимали Смоктуновский И. М.: Быть ! / все. Однако лейтенант, подпирая спиной стену, пусто смотрел перед собой. Я, ожидая, когда мой раненый расположит себя на подставленный ему ящик из-под боеприпасов, заметил, как неко­ торые солдаты скрыто поглядывали на лейтенанта, боясь своими взглядами напомнить командиру, что - пора.

Заканчивать перевязку на полу было неловко, не с руки, ко всем другим трудностям теперь прибавилось еще и стена - она просто мешала, и я все делал, но получалось все страшно медлен­ но, но никто не понукал, не подгонял - все ждали.

Как-то страшно вбежавший связной негромко, но, судя по все­ му, что-то неприятное сообщил лейтенанту, тот дернулся, отвер­ нулся к стене и какое-то время вроде безучастно сидел боком.

Лица не было видно, и что поразительно - не хотелось, чтобы он поворачивался, вообще было неловко смотреть в его сторону, стало вдруг тесно, хотелось глубоко вдохнуть. Я проглядел, когда лейтенант встал, но, увидев его, на мгновение не поверил своим глазам - он был бел как известка.

- Пошли и мы,- тихо сказал он.

Все слышали, понимали, но остались как были.

- Взвод, встать! - так же негромко скорее проговорил, чем ско­ мандовал лейтенант. Чтобы выйти, он должен был пройти мимо меня и уже на ходу бросил:

- Догоняй!

И все это многоликое, но в чем-то очень схожее один с другим скопление людей двинулось в свой последний путь.

Санитары не появлялись, и мой раненый, поняв, должно быть, что они и не придут, стал совсем отрешенно тихим - смирился, однако, увидев, что я собираюсь уходить, взял мою руку и, помол­ чав, попросил воды. И когда я, раздобыв ее, вернулся, он, устав от боли, или все же сказалась потеря крови при ранении, впал в полузабытье. Другой так же послушно вытянуто лежал под лест­ ницей, но глаз больше не открывал. На грудь его не глядел боялся. Двое, что смотрелись близнецами, также тяжело и осно­ вательно лежали "затонувшими бревнами" и помочь им чем-ни­ будь конкретным, кроме как подать воды или свернуть цигарку, я не мог, да они ничего и не просили, а лежали себе, никого не обременяя, и все вокруг им было нипочем, его для них просто не существовало. За стенами дома перестрелка не унималась, и пули то и дело, не встретив никого на своем пути, в бессильной злобе залетали в наше помещение, сердито отбивая штукатурку со стен. Надо было идти. В возвращение санитаров я не верил (уж очень долго они не появлялись), а теперь я просто знал: с ними что-то случилось, в любом другом случае они были бы здесь. В доме еще оставался какой-то штабной люд: группа офицеров и человек двадцать саперов, связистов. Попросив посматривать те­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / перь уже за моими пострадавшими, я вывалился за порог и тут же уткнулся носом в какую-то каменную или чугунную тумбу, служившую, очевидно, когда-то основанием для парадного фона­ ря. Теперь времена иные и много удобнее и надежнее обходиться без всяких подсветов. В полутьме сумерек мелькали темные си­ луэты. Кто такие, определить было трудно. Никого не окликая, чтоб вместо ответа не получить в живот очередь из автомата, перебегая от одного дома к другому и сам превратившись в одну из мелькавших теней, я быстро добрался до знакомых амбаров.

Дальше все пошло, покатилось, стремительно нарастая, пере­ плетаясь, завязываясь в сплошной клубок боли, нервов, озверело­ го ожесточения, смертей, невыразимо тяжелой, давящей тоски, отчаяния и черных провалов тупого безразличия ко всему проис­ ходящему вокруг и к самому себе, словно впереди предстоит про­ жить еще три-четыре сотни жизней и этой одной, такой рваной, нервной, не сложившейся, можно, пожалуй, сейчас и пренебречь, потому как уж очень тяжело и долго, мучительно. То все вдруг уходило за внезапной, буквально вламывающейся, невероятной жаждой выжить, выстоять, не пустить: вы претесь, ломитесь, вам непременно надо пройти - это понять можно, мы сами иногда лезем черт-те куда на рожон, однако в подобных случаях мы больше во власти жертвенности, исполнения долга, но никогда не истребления всего вокруг - никогда! Нет, голубчики, не такой ценой! Вы что-то перепутали или не додумали. Но так нельзя! Не надо! Не надо!

Те давно ушедшие часы представляются мне сейчас какой-то беспрерывной спешкой к единому, уже предопределенному, не­ уклонно тянувшему к себе концу. Могло лишь показаться, что среда и время все еще пребывали в том соответствии, которое несет в себе надежду на то, что еще многое впереди, все будет, и поэтому никто не заметил уже случившееся.

...Неясные, темные пятна вытягивались в неровную полосу, и она, изгибаясь, собиралась, сгущаясь до черных провалов на фоне снега и вновь распадалась на отдельно бегущие группы.

- Опять гости!

- Ох, видно, немало их там, за полотном!

- Почему за полотном - тебе их и перед ним хватит.

- Мне их хоть бы век не видать и не слышать ни одного, так не очень бы...

Быстрые, нервные вспышки за насыпью железной дороги то тут, то там четко высветили ровную черную границу ее. Начина­ ется!

- В укрытие, в укрытие!

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Мы ринулись в амбары. Через полторы-две минуты они будут здесь. Только бы вовремя залечь после налета, иначе...

- Проверить оружие!.. Гранаты наготове?

Писк, вой, скрежет, свист, грохот, остервенелое месиво взры­ вов, резкий стукоток осколков, пыль и осыпающаяся земля с раз­ вороченного потолка амбара. Видно, не на шутку взялись, надое­ ло цирлих-манирлих разводить...

- Приготовились!

Невольно разбившись на две группы, тесно прижавшись друг к другу, одни по одну сторону дверей, другие - по другую.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.