WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«Смоктуновский Иннокентий Михайлович Быть ! ...»

-- [ Страница 3 ] --

Вошла Соломка (это моя жена). Узнав, зачем пожаловал гость, она, накрывая на стол, недружелюбно молчала. Ей важно было, чтоб я вылечился, отдохнул, а не впрягался в новую работу, не завершив старой. Режиссер продолжал сыпать из рога изобилия, все время разворачиваясь в ее сторону: он чувствовал ее недобро­ желательность и ему важно было сломить ее.

- Прикрепим человека, который помогал бы вам по дому, мало - двух. Вы напрасно машете - у нас есть возможность...

Жена то входила, то выходила, а режиссер, сидя в центре ком­ наты на обычном табурете, завершил полный оборот и пошел на вторые 360 градусов. Несмотря на свою тучность, он довольно легко вращался.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - Мы создадим вам "голливудские условия".- Он так и сказал:

"голливудские условия".

Температура у меня упала вместе с давлением. Я не совсем, правда, понимал, что он подразумевал под "голливудскими усло­ виями", но позже, уже во время съемок, когда отсутствовал буфет, или назначали ночные смены, в которых не было никакой необ­ ходимости, или снимали в выходные дни, в субботу и воскресе­ нье, или просто-напросто отказывала съемочная аппаратура,- все в группе знали, что это вызвано "голливудскими условиями", никто не роптал, все были рады проявить интернациональную солидарность с несчастными заокеанскими кинематографиста­ ми. Мы ведь все так хорошо воспитаны в духе интернационализ­ ма!

В ответ на все эти посулы жена продолжала упорно молчать.

Режиссер, несколько побледнев, но все так же вращаясь, вдохно­ венно продолжал, адресуясь теперь уже только к ней. Он понял, у кого в нашей семье волевое начало. Вообще он дока, этот режис­ сер Рязанов. К тому же он получил довольно полную информа­ цию обо всем и вся от нашего доброго друга Георгия Жженова, который вот уже четверть века, с 1946 года, пользуется нашей любовью и доверием. И лишь неделю назад он был здесь, у нас на даче, кстати, по заданию этого же режиссера Э. Рязанова.

- Облюбуем здесь, под Ленинградом, какое-нибудь шоссе и днем будем снимать, а вечером будем приезжать и копаться в земле.

Это так отвлекает, правда ведь?

Соломка продолжала хлопоты по дому. Когда же Рязанов совер­ шил пять или шесть оборотов, я поймал себя на мысли, что не столько слушаю, сколько смотрю на то, как ему неловко, должно быть, на обычном табурете, а вертящегося стула у нас на даче нет.

- У нас на даче, к сожалению, нет... извини...- неожиданно вы­ сказал я свою мысль вслух, разбивая "маниловские" излияния режиссера.

Не дав мне закончить, он взревел:

- Чего нет? Земли? Навезем! У нас будут три-четыре грузовые машины все в нашем распоряжении! А хотите, мы устроим у вас на участке субботник или, лучше, воскресник, а?

Жена молча, как-то вдруг скорбно прошла по комнате и ушла в кухню, прикрыв за собой дверь. Я остался один на один с режис­ сером. Из него била энергия, у меня же был бюллетень. Но именно в этом режиссер Эльдар Рязанов, должно быть, находил нашу общность. Он резко развернулся ко мне, я даже напугался - хва­ тит, мол, болтать.

- Слушай, Кеша, вчера был худсовет. Мы показывали пробы...

Складывается очень удачный ансамбль... Следователя будет иг­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / рать Олег Ефремов - тебе от него большой привет. Мать Деточки­ на согласилась играть Любовь Ивановна Добржанская - а она просто пришла в восторг, когда узнала, что ты будешь ее сыном.

В фильме будут сниматься Анатолий Папанов, Евгений Евстигне­ ев, Ольга Аросева, Андрей Миронов, Георгий Жженов. У всех у них прекрасные пробы...

- А моя что? - не выдержали актерская самовлюбленность и эгоизм. Хотя эти черты характера, учитывая, что их владелец болен, могли бы и подремать.

- Твоя? Прекрасная! Но что у тебя с буквой "р"? Ты начал слегка картавить, грассировать, за этим тебе надо будет проследить. Да, у нас там случай смешной был. Наш администратор Алеша после просмотра проб подошел ко мне и спрашивает: "Как же это вы Смоктуновскому после всех его положительных ролей, после Гам­ лета предлагаете играть жулика и воришку?" "Ну, во-первых, Де­ точкин никакой не жулик и не воришка, а честный человек,гово­ рю я ему.- Это, во-первых. А во-вторых, он ведь будет играть Де­ точкина не в гриме Гамлета. И, наконец, в-третьих, что самое важное во всем этом, закажи мне, пожалуйста, билет на самолет в Ленинград на завтра, в первой половине дня, и больше не при­ ставай ко мне с подобными расспросами, а то я не убежден, что наша администраторская группа не перетерпит каких-нибудь изменений в ее составе". Все кругом смеялись. В твоей пробе получилось главное - честность, непосредственность, наивность.

И, кроме того, та странность, которая в этом персонаже необходи­ ма.

- В таком персонаже это основное,- согласился я.

- Кеша, ты должен сниматься. Пойми, я чувствую, что мы с тобой сможем сделать хорошую картину.

- Не будь этого дурацкого давления, я бы не позволил тебе упрашивать меня. А я не знаю, как долго это продлится.

- Мы будем ждать. Мне нелегко, правда, это будет организовать, студия будет давить, ну, сам знаешь - план, и все же мы подождем.

- Да, но ты даешь мне совершенно определенный срок - в конце августа надо начинать съемки?

- Если будешь в норме. Если нет - ты понимаешь, я не стану принуждать больного человека.

Голова у меня была тяжелая-тяжелая, не хотелось ни говорить, ни слушать, единственное желание - лечь и закрыть глаза.

- Хорошо, буду здоров - приеду.

- Прекрасно. Пиши расписку.

- Какую расписку? Эльдар, побойся Бога, мне худо, а ты - какую то расписку.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - После твоей телеграммы с отказом от работы дирекция уже не поверит, что ты будешь сниматься. Кроме того, без подобной расписки мне никто не позволит перенести начало съемок на полтора месяца. Что ты боишься - это чистая формальность! Вот бумага, карандаш, я прихватил все с собой. Знаю я вас, актеров!

Скажете - бумаги нет или карандаш сломался. Вот, пиши.

Я взял карандаш и написал: "Расписка..."

- Ну что ты, Кеша, так неудобно,- сказал Рязанов.- Это же не денежный документ. Ты просто должен написать, что будешь сниматься у меня, но более интеллигентно, без этих...

Я покорно зачеркнул слово "расписка" и сказал:

- Диктуй.

Вот что мне продиктовал режиссер Э. Рязанов:

"Директору творческого объединения товарищу Бицу И. Л.

Уважаемый Исаак Львович!

Через месяц я заканчиваю съемки "На одной планете" и какие то еще необходимые досъемки по "Первому посетителю". Эльдар дает мне на "ремонт" месяц после окончания съемок. Так что с 26-27 августа я смогу быть в Вашем полном распоряжении и на­ чать трудиться в Деточкине.

Желаю всего доброго, с уважением Смоктуновский".

Когда я писал расписку, в комнату вошла жена и взглянула на меня. Мне показалось, это был не самый нежный взгляд, которым можно одарить больного человека. Я оказался между двух огней.

При этом стало как-то неуютно, холодно, до неприятного озноба в спине.

Я кончил писать, и режиссер вроде нехотя положил мою рас­ писку в портфель. Обед был давно готов, и мы все хором, почти молча, пообедали. Раза два он было пробовал говорить, что более вкусного супа он никогда не едал. Соломка хмыкнула, но смолча­ ла. Она в дождливую погоду всегда молчит. Что-то мы такое об­ молвились, что в Англии опять бастуют, а наши запустили снова спутник. О том, какой разговор произошел между женой и мною потом, я говорить не стану. Она только спросила, как моя голова, я вроде бы ответил "хорошо", потом она опять что-то такое сказа­ ла о моей голове... и, помнится, не очень уважительное. Ну да ладно, голова как голова, и нечего о ней говорить. Бывают много хуже.

Наконец кончились съемки в Ленинграде. Я себя чувствовал лучше, но, правда, не настолько, чтобы уже впрягаться в новую работу. Однако расписка моя была у режиссера, и по ней, как по всем распискам, надо было платить.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / И вот я приехал в Москву, чтобы приступить от проб, телеграмм и разговоров к делу. Действительно, приехал в двадцатых числах августа. И был по-кинематографически восторженно встречен группой - настолько радушно, что это настораживало. И все время меня не покидало ощущение, что от меня чего-то ждут или что-то скрывают. Во всяком случае, должно вроде бы произойти нечто, что поставило бы всех нас в нормальное, рабочее человеческое состояние, чего, как мне казалось, покамест напрочь не было.

Ничего не понимая, я робко заикнулся о том, что было бы недурно посмотреть те самые кинопробы. И на это откликнулись не только с охотой, но это было сделано с каким-то повышенным энтузиазмом, и едва ли не вся группа отправилась вместе со мной (чего я уж совсем не ожидал, да и не хотел) в просмотровый зал. Я люблю смотреть свой материал один. Сидишь себе и смотришь, никому ты не обязан объяснять, что ты видишь и чего ты не увидел - благодать, да и только. А здесь полный зал народу. Ну да ладно... Я сел вдали от всех, чтобы точнее увидеть, что же мы там тогда натворили, что привело группу в такой восторг.

Рядом в кресло грузно опустился Рязанов - оказывается, его не было, его ждали. Он задохнулся, спеша, и сейчас глубоко перево­ дил дыхание. Я был ему просто благодарен за доброе, уютное, человеческое сопение. Начались пробы.

И... из огня да в полымя... Меня охватило чувство неодолимого стыда. Стало жарко. Я уже не очень-то видел, что происходит на экране. Мне хотелось только, чтобы подольше была темнота, что­ бы как-то прийти в себя под ее защитой. На экране метался и что то говорил несчастный, усталый и явно ненормальный человек.

Дали свет. В зале было тихо-тихо. Рязанов смотрел вперед, перед собой. И явно ждал, чтобы заговорил я. Все ждали. Дальше мол­ чать было уже нельзя.

- Да-а-а...- Единственное, что можно было промычать мне в подобном положении.- Ну что же, мне стыдно. Вы своего достиг­ ли. Это сфера клиники, но не кино. На экране больной. Такое не показывают, такое лечат. Хочется вызвать неотложку. Что же ты ничего не сказал мне об этом? К такому хочется подойти и попы­ таться погладить по голове, пожалеть. Это же прекрасное нагляд­ ное пособие для курсов усовершенствования медсестер.

Краем глаза я увидел, а скорее, просто почувствовал коллектив­ ный вздох облегчения. И я понял, что беспокоило всех в съемоч­ ной группе, почему они все были неискренни. Половина из них просто-напросто не хотели, чтобы снимался я.

- Мне хотелось, чтобы это тебя самого шибануло,- тихо сказал режиссер.- Мое замечание могло тебя обидеть, ощетинить, а так, видишь, как славно. Я рад, что ты это сказал, а главное, что сам Смоктуновский И. М.: Быть ! / увидел и почувствовал.

- Ах, как стыдно...

- Не казнись, не надо. Прости меня за этот экзамен.- Он сделал ударение на слове "меня".- После того как ты воспринял свою кинопробу, можно совершенно спокойно приступать к работе. Я опасался, а вдруг...

Я смотрел куда-то вбок, в стену, у меня горели щеки.

Так началась работа над образом Деточкина.

Не сразу постиг я, как надо работать, существовать в комедии, и только после того, как были сняты первые эпизоды, что-то вроде наметилось, начало вырисовываться.

Полная вера в предлагаемые обстоятельства, серьезность с той долей внутренней эксцентрики, которую позволяет и требует данная сцена, данный образ,- именно этого требовал от нас, акте­ ров, наш режиссер.

Тонко чувствующий природу комедийного в простых и слож­ ных человеческих отношениях, Эльдар Александрович всячески культивировал в нас чувство правды. Особенно это проявилось в подборе актеров.

Достаточно было взглянуть на список исполнителей, чтобы убедиться, что здесь был более глубокий подход, чем обычно бы­ вает в комедийных фильмах.

И в самом деле. Значительная и мудрая Любовь Добржанская, всегда точный, мужественный и глубокий Олег Ефремов, умный и тонкий Евгений Евстигнеев, обаятельный и простой до хрони­ кальности Георгий Жженов, эксцентричный, дерзкий и легкий Андрей Миронов. За каждой фамилией биография серьезного драматического актера, и все они были отобраны из огромного количества актеров, знающих и чувствующих комедию.

Смелый эксперимент? Наверное, было и это в той мере, кото­ рую требует всякий творческий поиск, не больше, но основное это точное знание того, что хотел режиссер. И это желание, наби­ рая по крупицам, реализовалось в ощутимый и зримый резуль­ тат.

Режиссер знал, что все свои творческие намерения он может выразить только через человека - актера. Актеры благодарно по­ любили его, как своего друга и доброго наставника.

Для самого Эльдара Рязанова эта работа была во многом нова.

Он сам это знал и говорил, что, пока он не найдет нужных ему актеров, начинать съемки не будет. И случай, когда актер, живу­ щий в другом городе, не мог в силу занятости приехать на кино­ пробу и к нему выехал весь съемочный коллектив, красноречиво доказывает, что это были не только слова. Рязанов точно знал, чего хотел, чего искал. Он сумел потом все это собранное воедино Смоктуновский И. М.: Быть ! / поставить и выявить в своем фильме. Я проникаюсь к нему не только благодарностью, но и нежностью за чувство ответствен­ ности и обязательности режиссера.

Это не часто.

МОЙ РЕЖИССЕР РОММ Прекрасная киноактриса, жена и друг Михаила Ильича Ромма, Елена Александровна Кузмина, репетировала в Московском теат­ ре-студии киноактера в маленькой пьесе Бернарда Шоу "Как он лгал ее мужу". Я был ее партнером. Это были мои первые робкие шаги на столичных подмостках. Елена Александровна, очевидно, рассказывала Михаилу Ильичу дома об этих наших репетициях и что-то, наверное, обо мне. Рассказанное запало в нем добрым желанием встретиться со мной в какой-нибудь, хотя бы неболь­ шой работе.

Михаил Ильич снимал в ту пору "Убийство на улице Данте".

Однажды Елена Александровна сказала, что Ромм просит меня приехать на студию в группу, с тем чтобы посмотреть, не подойду ли я на эпизодическую роль нагловатого молодчика в "банде" главного героя. Я пришел на студию.

Что такое студия, группа... что из себя представляют люди, сни­ мающие кино, наконец, кто такой Ромм?.. Ничего этого я никогда не видел и не знал. Это было первое приглашение меня в кино.

Кроме неприятной истомы в коленях, никаких иных ощущений от этой моей "премьеры" не помню. Надо полагать, были и другие, не столь острые, должно быть. И чтоб как-то совладать с этой неожиданной реакцией собственных колен, я принялся вышаги­ вать из угла в угол, шарнирно выбрасывая вперед непослушные ноги.

Михаила Ильича пока в группе не было. Через некоторое время я заметил, что на меня смотрят с каким-то повышенным интере­ сом. Я хотел было объяснить, что к чему, но мне вдруг сказали, чтоб я не "маячил" перед глазами, а сел и тихо подождал. "Мая­ чить" я и сам не люблю, поэтому сел с охотой и внутренней благо­ дарностью, что есть, наконец, возможность взять колени в руки.

Вскоре пришел Ромм. Потом в комнату понашло каких-то лю­ дей, с которыми Михаил Ильич поочередно здоровался и говорил.

Я был несколько поодаль, в углу, и, взглянув туда, он кивнул мне - "здравствуйте", дескать.

Но сделал он это так легко, что утверждать: кивнул не кивнул, мне не мне - было, пожалуй, нельзя. В замешательстве я оглянул­ ся, но у стены никого больше не было. Боясь показаться невежли­ вым, я вскочил, но Михаил Ильич уже отвернулся. Знакомство не состоялось. Я стоял, ждал, потом подумал и сел. Было видно, что ему совсем не до знакомств, что он куда-то спешит или кого-то Смоктуновский И. М.: Быть ! / ищет, поэтому разговаривал с ассистентами и актерами, хоть и живо, но мыслями был где-то еще. Подходить же и спрашивать:

"Чем вы озабочены?" - было, мне кажется, не совсем удобно. Мы еще не были знакомы, и я продолжал сидеть, подчиняясь логиче­ скому выводу: если уж "маячить" нельзя, то "высовываться" тем более. Уходя, Михаил Ильич опять окинул комнату взглядом, снова коротко посмотрев на меня, что-то прибросил в уме, но, видно, отказавшись от своего предложения, отвел взгляд. Не да­ вая ему уйти, на него снова "набросились" жаждущие общения актеры. Разговор длился еще некоторое время, и, завершая его, Михаил Ильич обратился к ассистенту:

- Здесь должен прийти такой артист... Смоктуновский... Пафну­ тий... Проводите его ко мне на площадку...

- Он, кажется, уже здесь, вот он...

Повернулся он ко мне не сразу. За это время я успел вскочить и еще даже немножко подождать, стоя, а когда он повернулся... О!

Это было очень интересно. На лице у него кроме очков было еще что-то вроде "вот те на!" Но это было лишь в первое мгновение. А может быть, я фантазировал? А может, просто показалось от сму­ щения... Да еще и потому, что когда в театре я сказал товарищам по работе, что меня вызывает Ромм, на меня посмотрели сперва с недоверием, а потом с завистью и сказали: "Ух ты!.. Он тебя вызы­ вает? Это же первый наш режиссер" (точно фраза была такой:

"Это же наш первач!").

А Ромм ни на какого "первача" похож не был, совсем, то есть напрочь. Ничего такого в нем "первейшего", на что можно было бы воззриться, обалдеть и лишь выдохнуть: "Вот эта да!" - не было.

А был - Человек, и это виделось сразу. Человек красивый. Человек умный, достойный. Человек, как мне показалось, не только могу­ щий думать, общаться, ставить фильмы, но и ошибаться - он ведь меня не узнал...

Он светло, по-доброму, чуть ли не с чувством извинения дви­ нулся ко мне. Я быстро, опережая, пошел ему навстречу. Он улы­ бался. Не знаю уж почему, может быть, "виною" тому неловкость этой первой встречи, но относился он потом ко мне всегда нежно и уважительно.

Казалось бы, я должен опасаться быть необъективным в воспо­ минаниях о нем. Но если будет позволительно прийти к такому нескромному и парадоксальному выводу, то совсем не боюсь. Ибо знаю, убежден: этого человека переоценить довольно трудно.

Боюсь, смущен другим. Мои воспоминания о нем - это тот отре­ зок жизни, в который мне посчастливилось, повезло работать и встречаться с ним. И чтобы написать об этом, мне неизбежно предстоит обращаться к "он и я, я и он". И в этом одном уже хотя Смоктуновский И. М.: Быть ! / и невольная, но безудержная хлестаковщина: "...французский по­ сланник, немецкий посланник и я".

И все же иду на это, потому что буду писать только то, что было, то есть правду, и ничего кроме. Но писать буду обо всем этом, как могу, как вижу.

...Соавтор Михаила Ильича Ромма по сценарию "Девять дней одного года", Даниил Храбровицкий, поймав меня на лестнице студии за рукав, как контролер безбилетника в трамвае, сказал, что предложил М. И. Ромму снимать меня в роли Ильи Куликова, на что Ромм-де, мол, после секундного раздумья, "поддержал" эту добрую мысль фразой: "Да вы с ума сошли!" Тон Храбровицкого не оставлял никаких сомнений, что это было именно так. Такой пересказ, помню, меня не очень вдохновил...

И все же я взял сценарий у Храбровицкого и прочел его единым дыханием, проглотив, выпив его. Хохотал, плакал, уходил куда-то вдаль от реального, радовался бытию, играл, проигрывал вновь и был предельно возбужден. И, как помнится, не спал. Сценарий был так хорош, образ Ильи поражал. Такая законченность в ки­ нодраматургии - случай редчайший, если не единственный за мою практику.

Наверное, и отверженность режиссером обернулась определен­ ным допингом в восприятии мною этого совершеннейшего для той поры сценария. Уж очень все было хорошо в нем, как тот запретный плод, но сказать, что он зелен, я не мог даже тогда.

Напротив, я знал, что я "дотянусь", "сорву его", сделаю это сам, покажу, что я могу много больше, чем предполагают "всякие там первачи-режиссеры".

Внутри зрело, поднималось осатанелое желание доказать, убе­ дить и... победить. Все же я был приглашен на пробу ассистентом режиссера. Пришел на репетицию. Затаился. Хотелось посмот­ реть, как ведет себя, как выглядит режиссер, которому, вопреки его желанию, подсовывают неугодного ему актера.

Репетировали сцену с уже утвержденным Гусевым-Баталовым.

Михаил Ильич был прост, спокоен, и ничего такого, что могло бы обнаружить или, того хуже, как-нибудь неприятно выявить его отношение к этой бросовой репетиции со случайно подсунутым ему актером, я не видел. Единственное, что было необычно, вер­ нее, неожиданно для подобной репетиции,- то, что во время на­ шего с Баталовым диалога Михаил Ильич Ромм вдруг заразитель­ но захохотал. Я, не прерывая диалога, косил глазами в его сторо­ ну, стараясь увидеть, понять природу этого веселья. Этот мой взгляд приняли за проявление эксцентричной натуры Куликова.

Хохот усилился, перейдя в сплошной и долгий.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Закончили этот отрывок диалога уже под дружный смех всех присутствующих и даже прослезившегося, симпатично стонуще­ го Михаила Ильича. Я был удовлетворен, счастлив и мелко дро­ жал от ощущения власти, силы творчества, так сказать: захочу будут смеяться, а захочу - будут и плакать.

Михаил Ильич утирал слезу. Кто-то гладил меня по плечу, хи­ хикая в ухо. Храбровицкий, сидя в кресле, перебрасывал ноги с одной стороны на другую и, перегибаясь, словно у него болел живот, в голос хохотал: "Помогите, мол, ну, что делает? Уморил, мерзавец!" Сам я, видя, сколько дровишек поналомал, хохотал не меньше других, озираясь, ища на лицах подтверждения: "Правда, здорово? Верно ведь?.."

- Даже не предполагал, что это можно пустить по этакому ру­ слу. Очень смешно, Кеша, дорогой, очень смешно, интересно, не­ обычно, смело. Ничего не скажешь...- И неожиданно:

- Но совсем не то, что мне хотелось бы, дорогой.

Ощущение победы, ликования как корова языком слизнула:

"Ну да, конечно, у меня все не так, не то и не туда... А сам только что слезу пускал",- подумалось. Но сказал другое:

- Ну, а что же, в конце концов, нужно, Михаил Ильич, дорогой?

- Избалованность, уверенность в себе нужна, нужен барчук с округлыми жестами, ленцой, не хорохорящийся, не эксцентрич­ ный - этого в тебе самом с избытком,- а простой, легкий, иронич­ ный и бесконечно добрый. И что самое необходимое - умный. Да перестань теребить пуговицу - видишь, какой нервный! А вот у него, у Куликова, пуговицы на его пиджаке должны уметь думать.

Для него мыслить - значит жить, это его норма.

- Норма пиджака, что ли?..- метнулась мысль. Страшное жела­ ние разоблачать, упрекать распирало меня, но сжав челюсти, молчал. Может быть, предложить сменить пиджак, взять с други­ ми пуговицами или эти, немыслящие, спороть? Боясь рассердить, насторожить, промолчал и об этом, сказал что-то совсем другое.

Было тяжело.

Уверенности поубавилось сразу и изрядно, желание утвердить­ ся в роли и убедиться в доброжелательности режиссера ко мне осталось, став лишь оголтело-озлобленным. Естественно, озлоб­ ленность я старался скрыть - я улыбался. Общая же атмосфера на съемке этой пробы была доброй, рабочей и одновременно домаш­ ней. Делали варианты, все были довольны. Михаил Ильич в кон­ це смены обнял меня и объявил:

- Думаю, все будет хорошо. Группой (так называется коллектив, который будет снимать картину) вы уже утверждены. Поезжайте спокойно к себе в Ленинград, отдыхайте, набирайтесь сил, ва­ льяжности, покоя. Вам позвонят. Координаты ваши взяли? Ну и Смоктуновский И. М.: Быть ! / прекрасно. До встречи. Да и что это вы все время как-то странно улыбаетесь?.. Это вас не украшает. До свидания!

Все целовали, обнимали, трясли руки, хлопали по плечу, гово­ рили всякие хорошие слова, а в рамке зеркала гримера, разгри­ мировываясь, я увидел воткнутую бумажку, заявку на следующий день, где черным по белому было написано: "Кинопроба. Гусев А. Баталов. Куликов - Юрий Яковлев в 11.00;

в 13.00 Куликов -...

(следовала очень известная фамилия, и еще какие-то две незна­ комые фамилии, от которых веяло полнотой и вальяжностью, из чего можно было заключить, что Куликов пошел валом, косяком, как селедка, и Куликов этот был и холен, и вял, и толст, и ирони­ чен).

Праздника не было. Ощущение пустой, холодной ненужности одиноко провожало меня со студии, смотрело долго в спину - в душу, пригибало, сутулило, стирало прочь с земли...

Пробовали многих. Сноб сменял уверенного баловня, послед­ ний уступал место современному Обломову, а тот в свою очередь предшествовал внешнему изыску и холености очередного типа­ жа. Пробовали даже одного известного, не в меру располневшего в ту пору кинорежиссера, и тот грузно колыхался в калейдоскопе проб этого непростого персонажа, физика-теоретика Ильи Кули­ кова.

Она манила, эта роль. Манила многих и многим. Была остра, свежа и необычна для того времени своими человеческими каче­ ствами. Появление такого характера в кино, а может быть, вооб­ ще в советской драматургии было делом необычным настолько, что заставило большинство проходивших пробы актеров считать Илью не только второстепенным героем, но и просто-напросто отрицательным персонажем, выведенным только для того, чтобы положительный герой был и впрямь положительным, без каких бы то ни было колебаний, сомнений и светотеней.

У меня же, напротив, ни в малой степени не возникало ника­ ких мыслей о том, что Илья Куликов с каким-нибудь социальным, духовным или того хуже нравственным изъяном. Для меня он был не только положительным-переположительным, но, как это ни странно может показаться, вообще герой картины, один, един­ ственный. Ну, правда, это тоже, может быть, крайность, продик­ тованная актерским эгоизмом. Впрочем, все это можно отнести к рабочей гипотезе, платформе, наличие таковой помогало Михаи­ лу Ильичу и мне идти к человеку, которого мы и преподнесли зрителю в фильме, человеку высокого ума, легкой, но отнюдь не легкомысленной натуры - натуры сложной, глубокой, красивой и безмерно, по-детски ранимой.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Когда в Карловых Варах на пресс-конференции, где Илья Кули­ ков был признан наисовременнейшим, глубоко положительным героем, мне был задан вопрос: "А как вот, мол, подобный герой, а точнее, исполнитель этого героя относится к известному тради­ ционному "треугольнику", где ему уготована незавидная роль третьего лишнего?" - чувствуя выгодность позиции, почти не за­ думываясь, я выпалил, что никогда не считал и не считаю его третьим. Он первый. И единственный. И если она ушла от него к тому, к другому, то хуже от этого только ей, да еще, может быть, тому, к кому она ушла. Раздались хохот, аплодисменты. Михаил Ильич весело крикнул: "Прекрасный ответ!" - он бывал прост и непосредствен до детскости.

Уже снимая так называемый "полезный метраж" фильма, мы все еще продолжали репетировать, искать, прилаживаться и, как у нас принято говорить, притираться. Было острое стремление поставить себя, партнеров в ситуацию, более близкую, чем это можно вычитать даже в столь добротном сценарии с первого, пятого, десятого раза прочтения. Мы, работники кино и театра, называем такое "распахиванием" или "погружением в материал".

Нам довольно часто приходится слышать сочувственную фразу:

"Как это вам удается запомнить такую уймищу текста наизусть?" Ах, если бы знали эти спрашивающие, что бывают такие времена в самочувствии актеров, когда знание огромных, сложных тек­ стов наизусть - ничто, просто отдых по сравнению с постоянно ускользающим правом на произнесение этого текста! Ведь надо, чтобы текст этот произносился не вами, но тем персонажем, ко­ торого вы обязаны найти в себе, и чтобы персонаж этот был един­ ственным правомочным рупором этих слов. Только тогда весь выученный вами текст, а вместе с ним и образ-характер станут убедительными и живыми. Вот труд. Вот гранит, алмаз и глыба, о которой, я уверен, даже не подозревают многие, думающие о кажущейся легкости нашей работы. Все же остальное - цветочки василечки на солнечном лугу и в отпускное время.

Не скрою, порой и обычное знание текста дается не сразу, но и не дается-то, быть может, потому, что образ ориентирован авто­ ром в одном направлении, а вы его - в другом принуждаете идти.

Человеческая органика актера неосознанно противится подобно­ му насилию и, протестуя, бастует, ослабляя память. Не могу уло­ вить ассоциативного хода, но у Пушкина это удивительно сказа­ но:

(...Глубокие, пленительные тайны), Не бросил ли я все, что прежде знал, Что так люблю, чему так жарко верил, И не пошел ли бодро вслед за ними, Смоктуновский И. М.: Быть ! / Безропотно, как тот, что заблуждался И встречным послан в сторону иную?

Однажды Михаила Ильича вызвали с репетиции в павильон, и, оставшись одни, мы с Баталовым попробовали прочитать текст сцены, которую должны были сегодня снимать. Актеры это дела­ ют всегда - наговаривают текст, так сказать. Но у нас в данном случае была несколько иная задача. Нам хотелось взглянуть на себя со стороны, и сделали мы это так: мы поменялись ролями Баталов читал текст Куликова, я - Гусева. "Полезность" этого опы­ та для нас была очевидной - как можно точнее определить "куда идти и что с собою брать в дорогу?" Пройдя по тексту раз, другой, мы увлеклись (может быть, это был единственный случай, когда партнер для каждого из нас так много значил) и что-то вроде получилось.

В окружении своих помощников и стажеров вернулся Михаил Ильич, все они были в добром настроении: шутили, улыбались.

И, наверное, именно это разрешило нам повторить, но уже при них, наш репетиционный вариант. Однако ни словом не обмол­ вясь о нем, мы с Баталовым пустились воплощать задачи Ромма:

Баталов в образе Ильи, я - Гусева.

Несмотря на то, что это был Ромм, который сам умел и любил шутить и смеяться, наглость нашего поступка была чудовищной.

Творческая шалость это одно. Но розыгрыш... даже заговор... Это уже нечто иное...

Михаил Ильич смотрел, и на лице его не было ни удивления, ни настороженности. Наверное, тот азарт, с которым мы все это проделали, помог скрыть обман, и лица наши в этой диверсии были "всамделишными". Он, ничего не заподозрив, не открыв подлога, все принял за чистую монету, тогда как взгляды всех сидящих за Михаилом Ильичом были очень красноречивы и не сулили нам ничего доброго. Завершив, мы с нейтрально-скучны­ ми физиономиями уставились на Ромма, как обычно делали это всякий раз после репетиционного поиска какой-нибудь сцены.

Ромм закурил, поморгал глазами, вроде соринку выгоняя, помол­ чал еще какое-то время, поправил сигарету и сказал, непривычно коротко и сухо:

- Так, хорошо... Лика, передайте Лаврову - я задержусь.- И, не­ много помолчав:

- Неужели я произвожу впечатление круглого идиота?.. Вы как дети... Давайте работать, у нас и без того времени в обрез...

Этот день был трудным. Нервы были напряжены. Все шло че­ рез пень-колоду. Мы говорили, спорили, тон повышался. Должно быть, каждому казалось: чем громче будет он излагать свою пози­ цию, тем основательней, справедливей и до конца убедит всех в Смоктуновский И. М.: Быть ! / ее правоте. Ор стоял ужасный - все говорили, но никто не слу­ шал... Всегда ведь легче кричать, чем слушать и понимать друго­ го.

Давно прошли те полчаса, в которые мы должны были обрести покой, себя и локоть товарища-партнера. Но я продолжал требо­ вать ансамбля, жесткости и общности в отборе выразительных средств, деталей. Баталов утверждал одержимость, исключитель­ ность натуры своего героя. Я пытался возражать: на разных язы­ ках мы говорим, мол. Мою настойчивость Алеша оценил как хам­ ство. И что-то резкое бросил мне в лицо. Таня Лаврова, сидевшая до этого времени молча, вдруг так же молча выглянула на меня...

ах, если бы она так играла в фильме... Я проскрипел, как звероя­ щер, веря в свою правоту:

- Таких партнеров... впервые вижу!

Баталов побелел, как лист бумаги, на котором принуждают написать заявление "по собственному желанию", сжал кисть Лав­ ровой и громко произнес то, что Таня говорила только взглядом.

Я продолжал сидеть. Сгустилось все, нависла ссора. Стоя поодаль, Михаил Ильич то с грустью смотрел на своих взъяренных твор­ ческим экстазом актеров, то принимался как-то пусто и безвы­ ходно рассматривать дымящуюся сигарету. Очевидно, были бы второй и третий заходы нашего так "славно наладившегося обще­ ния", но в тишине прозвучал вдруг голос Михаила Ильича:

- Отмените съемку. Мы не готовы... то есть готовы, но несколь­ ко к другому. Остаются актеры, остальные свободны... Алеша, Таня, сюда, пожалуйста... Кеша, Кеша, куда вы... останьтесь.

Ни тени недовольства. И только слишком уж тихая сдержан­ ность, закрытая умиротворенность, осевшая за его очками, спря­ тавшись за холодом стекла, могла рассказать об истинной цене этой минуты.

- Алеша, я слушаю вас. Что тревожит, кто мешает, что теснит, скажите мне... Присядьте, Кеша... Таня, вы тоже не молчите...

В этом диалоге я "в рот воды набрал" и был как понятой. Долгие два часа Михаил Ильич и Алексей Баталов говорили не спеша, по-мужски серьезно, без лишних слов ("простите... мне кажется...

позволю себе заметить") и прочих любезностей. Вскоре я ушел и многого не слышал, но знаю лишь одно: все, что в фильме есть хорошего,- все родилось после этой беседы. И план был выполнен.

И мы, актеры, терпимее друг к другу стали... "расчистив путь для дружбы впереди".

Совершенно не помню Ромма сидящим на съемочной площад­ ке. Не мог же он, в самом деле, снимая долгий фильм, ни разу не присесть в павильоне! И тем не менее память упорно представля­ ет его стоящим у камеры, тихо говорящим или показывающим Смоктуновский И. М.: Быть ! / что-то актерам, но обязательно на ногах. И это не запоздалая галлюцинация, нет, так оно и было. Не знаю, чем это объяснить должно быть, поиск сцены или сама съемка того, что уже найде­ но, возбуждали его, оставляя на ногах.

Но однажды в павильоне (это был вестибюль клиники, где встречаются Леля и Куликов, пришедшие проведать больного Гусева) он вытянуто лежал на скамье у стены. Это было невероят­ но, этого не могло быть... Михаил Ильич должен был стоять... но он... лежал. В павильоне было тихо, все потерянно глядели, стоя какими-то осиротевшими, одинокими группами, тогда как все должно было кипеть, должна была стоять всегдашняя, предше­ ствующая съемке атмосфера деловой торопливости... и ничего этого не было - было пусто, гулко. Он лежал худой, с закрытыми глазами. На него неудобно было почему-то смотреть - это была беда. Он много курил, и нагрузка последних, уплотненных съе­ мочных дней не могла не сказаться. У него схватило сердце - он лежал. Говорили шепотом, передвигались тихо, на носках, хотя об этом никто и не просил. И вдруг в этой тишине голос Михаила Ильича позвал:

- Лика! Проверьте, пожалуйста, заделывают ли художники стык на потолке: с той точки, с которой мы будем снимать, он будет виден.

- Да-а-а, Михаил Ильич,- заикаясь, на очень низких тонах, под­ черкнуто спокойно ответила ассистент.- Эту щель замажем... э-э-э сейчас... э-э-э...И, не договорив, умолкла.

Михаил Ильич улыбнулся, облегченно глубоко вздохнул, под­ нялся...

Все выжидающе серьезно уставились на него. А он, словно не было никакой боли, сел и в свою очередь воззрился на нас. Это были славные, никем не запланированные тихие смотрины. За­ тем, уже вставая, Михаил Ильич, сказал:

- Ну, довольно симулировать и глазеть, давайте работать!

И все закипело, задвигалось, обрело добрый, светлый смысл его любили все, и каждый был рад в душе, что он опять на ногах, значит, все хорошо.

На съемочной площадке бывают дни необъяснимо удачные, когда все вяжется, выстраивается вроде само по себе, без видимых усилий достигаются в общении с другими, в управлении самим собой результаты, которых в другое время, даже напрягшись, уступая всем и во всем, нервничая или, напротив, сдерживая себя, никогда не достигнешь.

В такие удручающие смены временами прибегаешь к приемам в работе совсем неблаговидным, противным, порой просто врешь, хотя крайней необходимости в этом и нет. Но врешь, сознательно Смоктуновский И. М.: Быть ! / ли, оголтело ли, закусив удила, совершенно не задумываясь, что за ложь когда-нибудь надо будет платить втридорога... Я тоже это практиковал, и однажды происходило это так:

- Михаил Ильич,- обратился я к режиссеру с очень честным лицом.- Вы позавчера предлагали фразу эту вымарать или заме­ нить другой. Так что же, мы ее оставляем, что ли?

- Ничего такого я не предлагал, не выдумывайте! Если фраза неудобна вам, так и скажите. Это избавит вас от труда хитрить и придумывать всякие небылицы.

Обрадовавшись, что достиг своего, я впопыхах предложил ка­ кую-то новую фразу вместо неугодной мне. Михаил Ильич спо­ койно выслушал, не выразив ни удивления, ни желания заорать, затопать ногами или кинуться вон из павильона, что было бы вполне оправданно в тот нескладный день.

Ничего такого не происходило. Напротив, все было тихо, и взгляд был тих, и нигде ничего не дрожало, не дергалось на его лице. Иногда мне думалось, что, если бы Михаил Ильич вдруг оказался на фронте, он наверняка был бы прекрасным сапером и запросто обезвреживал бы любые мины.

- Дорогой Кеша! - сказал он тоном обращения к юбиляру, кото­ рого совсем не хочется приветствовать, но надо.- Хрен редьки не слаще, зачем же наскоро что-то вписывать, если мы только что выбросили такое же? Совсем это ни к чему. Давайте просто уда­ лим эту фразу и все - она действительно ничего не дает. Но не будем спешить ни с какими скороспелыми нововведениями. Как показывает жизнь, ничего доброго они не приносят. Вот вам! - Он полоснул карандашом по той фразе.- Устраивает? Ну, вот и пре­ красно.

Снимая для фильма сцены с набившим оскомину, пресловутым любовным треугольником, а на сей раз он не только традицио­ нен, но и нов тем, что они все дружны, умны, тонки и интелли­ гентны, нужно было решать, кто как ведет себя в этой сложной сложности, где и что выявляет собой.

Фильм шел давно, и многое забылось очевидно. Я напомню все эти в общем-то простые, несколько лишь запутанные самими молодыми людьми их отношения.

Митя Гусев (А. Баталов) "сгорал" на работе. Он не считался не только с собой, но и со своей нежной подругой, умной и жен­ ственной Лелей (Т. Лаврова). В конце концов ей это надоело и она ушла от него, порвала с ним. У этого же "облученного" Мити есть друг Илья, к которому он в трудные минуты работы и жизни (а для Мити это синонимы) обращается за помощью и советами, так как Илья, ни много ни мало, физик-теоретик, обладающий недю­ жинным умом и тоже безмерно талантлив, хоть и не укушен Смоктуновский И. М.: Быть ! / бациллой одержимости. Этот добрый, ироничный Илья (И. Смок­ туновский) имел неловкость (пожалуй, больше неосторожность) полюбить ушедшую от Гусева Лелю. Леля ответила взаимностью (это тоже бывает в жизни), решила даже выйти за него замуж, однако затаила (может быть, неосознанно) тепло привязанности к одержимому до фанатизма, талантливому физику-эксперимен­ татору Мите Гусеву. (И это тоже бывает - экспериментаторы есть экспериментаторы, никуда уж от этого не уйдешь).

Зритель застает дружную троицу в самое половодье всех этих сомнений и чувств, в то критическое время, когда надо наконец выбрать берег, один единственный и необходимый, пристать, выйти на него, разбить шалаш любви и... начать, может быть, сожалеть и сомневаться, тот ли это оказался берег и не сигануть ли с обрыва, да вплавь до противоположного. Все это было в схеме сценария. И Михаил Ильич буквально домогался от нас доброго, до бережливости чуткого отношения одного к другому в этой любовной чехарде. Однако и без тени сантимента и сожаления к "третьему лишнему", Илье. Лаврова же и Баталов неожиданно обнаружили столь странное представление о добре и чуткости вообще, а ко мне в частности, что, при всем желании, я не мог согласиться с ними. Да, конечно, никакого сусально-показного сочувствия не нужно, но корректность поведения их со мной элементарный такт, говорящий об их высоких нравственных ка­ чествах, мне казалось, был просто необходим. Иначе каким обра­ зом могла проявить себя и вообще состояться та высокая одухо­ творенность, к которой нас так долго призывал наш режиссер Михаил Ромм?

Вот сцена у телеграфа, какой она репетировалась, была засня­ та. Их трое. Они стоят и молчат (это лучшее место - молчат). Какое напряжение, такт и неловкость одновременно! Экспериментато­ ру, которому Леля дарила нежность раньше, она предложила вдруг: "Митя, может, зайдем, поговорим?" Митя ответил, как и подобает ответить герою, не утруждающему себя никакими там сомнениями и любезностями: зайдем. Предельно просто, но от­ нюдь не односложно. Там, внутри этого слова, надо полагать, много-много всего и, может быть, даже такого, что нам и понять то не дано. Исключительность натуры - здесь уж ничего не попи­ шешь. Любимому теперь она сказала: "Илья, подожди нас здесь".

Округлив глаза, теоретик безропотно остался ждать. С фанерны­ ми лицами Гусев и Леля ушли. Я смотрел, как они уходят, и мне стало не по себе... неуютно стало. Если речь идет о тонко думаю­ щих и так же чувствующих людях, то те ли измерения их челове­ ческих начал мы привнесли с собой??? Я уже готов был насторо­ жить Михаила Ильича своими сомнениями, но сцена не моя и Смоктуновский И. М.: Быть ! / смена не моя, единственное, что было мое,- это мнение. И я про­ молчал, оставшись в полном недоумении: как же это они, бед­ няжки, будут выпутываться теперь? Их долго не было. Во все происходившее там зритель был посвящен длинной сценой. И вот настало время если не выпутываться, то уж выкручиваться.

Они вышли. И, надо признаться, деревянности на их лицах по­ убавилось, и поубавилось изрядно. Как у тонко чувствующих и нервно организованных натур, боящихся ранить своего друга и жениха, на их лицах появилось и нечто новое, но такое, чему не сразу подыщешь определение. Что-то вроде: "Ну, мы сейчас тебе врежем между глаз". О-о-о, очень тонкие интеллигентные люди!

А главное - одухотворенные. Ироничный Илья, видя столь нежное надвигающееся на него выражение лица своей строптивой неве­ сты, моментально сник и, идя им навстречу, обиженно восклик­ нул: "Товарищи, я хочу спать!" - "А мы все решили, Илюша,- гово­ рит Леля.- Я выхожу за Митю замуж".

Ну, что тут говорить! Более подходящего момента и повода покорчить всякие разные рожи просто не бывает. Я добросовест­ но и честно все это проделал. Правда, не скажу, чтоб это принесло уж очень большую радость. Скорее, напротив, ощущение неумно­ го, ненужного кривляния неуютным грузом осело в душе.

Отсняли сцену, заканчивался рабочий день. Осветители и опе­ раторская группа укладывали, двигали свои огромные светиль­ ники. Ладно скроенные парни уносили на своих плечах, как дрес­ сировщики уснувших удавов, толстые мотки электрокабеля. Вре­ мя странного соседства усталости и оживленности сборов. Твор­ чество - хорошо, но дом и отдых после душного павильона - тоже недурно.

Михаил Ильич оговаривал, что нужно будет делать завтра. Он повернулся к оператору Герману Лаврову и сказал:

- Начало "треугольника", проход по улице Горького и у витри­ ны... и, пожалуй, все. Вы что-то хотите оказать, Кеша? Да, Лика, узнайте, пожалуйста, не случилось ли что с Храбровицким, поче­ му его опять нет?.. Извините, так что вы?

- Не по душе мне отснятое сейчас. Вы же говорите: они добрые, современные, так почему столько злой остроты во мне и в них?

Ну, допустим, они это делают достойно, Бог с ними, но я-то свет­ лый, легкий, честный, почему бы мне не выслушать их спокойно и, глядя на их злорадные лица (кстати, они именно такие...), безудержно, светло и ясно засмеяться, чего они уж никак не мог­ ли ожидать, погрязши в себялюбии и эгоизме...- И я засмеялся, правда, поначалу с несколько перепуганным лицом, понимая, что слишком уж много беру на себя, но потом осмелел.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Я смеялся, двигался, показывая, как бы я это все проделывал перед Лелей и Гусевым. Нет ли в этом более доброго, открытого и честного хода? Пятью минутами раньше она была моей невестой!

Где же ее трогательность, ее ум, женская чуткость, в конце кон­ цов? Хотелось бы, чтобы они сами были обескуражены и своим поступком, и тем, как просто, без тени зла и ревности ведет себя Илья. Кстати, и фраза его: "Ну, с тобой не соскучишься!"- тогда будет звучать без упрека, а по-человечески просто.

Я закончил и попеременно вопрошал взглядом то Михаила Ильича, то Лаврова.

Мягко, несколько грустно глядя на Германа, Ромм сказал:

- Он прав.

Тихо улыбнулся, помолчал, как бы говоря: "Ну что, не говорил я вам?" и вслух сказал определенно.

- Он прав. Ничего не могу сказать.

Я не предполагал подобной реакции на мою тираду и был по­ рядком смущен.

- Вы правы, Кеша. Какая жалость, что нет здесь Леши и Тани!

С этого момента мы уже всегда были единомышленниками. Я был горд и счастлив, оказавшись невольным толчком этому.

Группа намного отставала в плане, и мы не пересняли сцену на телеграфе. Но заряд той редкой минуты взволнованности Михаи­ ла Ильича дал свои живые ростки в последующем материале фильма.

Готовый фильм мы увезли на Международный кинофестиваль в Чехословакию. Влажный ночной воздух Карловых Вар. Темная котловина, окаймленная горами, своей чудовищной пастью по­ глотила город с празднично расцвеченным кинофестивалем. Из­ дали иллюминация фестиваля выглядит маленькой туманно­ стью, а отдельные мощные прожекторы - брошенными жемчу­ жинами на сочном темном бархате. Они как бы знаменовали собой присутствие на этом фестивале немногих мировых кино­ звезд. Редкая запоздалая машина со стороны Праги светом своих фар вспарывала сгустившиеся сумерки, отгоняя куда-то в провал темноты тишину и уютное журчание быстрой мелкой речушки, полной едва ли не ручной форели.

Там, внизу, куда спешит машина, сейчас душно. Здесь свежо.

Прознав это от старожилов, Михаил Ильич и я решили перед сном пройтись по безлюдной дороге в гору. Однако вскоре выяс­ нилось, что желающих окунуться в нежную прохладу ночи не так уж и мало. Оказалось, мы набрели на маршрут "дистрофиков", жаждущих сбросить лишние килограммы, и они грузно проплы­ вали мимо... Было забавно слышать звуковую мозаику, наплыва­ ющую из темноты, то чешской, то польской, то немецкой речи.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / И вдруг пахнуло Родиной, темнота подарила до слез знакомое слово "план", и "три богатыря в ночи" пронесли спокойную трево­ гу о завышенном планировании. "Наши на водах!" - и на отдыхе думают о работе... Не оставила в этот вечер забота о своем труде и нас. Точнее, меня. Я только не мог найти повода начать гово­ рить, а он был нужен, потому что у меня был уж очень своеобраз­ ный взгляд на мой труд и на его оценку, каюсь. Мне и сейчас не очень-то ловко писать об этом, но, собираясь рассказывать о Ром­ ме и своей работе с ним, мне показалось, что здесь-то уж врать совсем ни к чему. Буду говорить лишь правду. И вот она, эта правда, вот эти мысли.

На подобном мировом форуме кино я был впервые. И очевид­ ный успех наших "Девяти дней" меня взволновал. И волнение мое не стало меньшим оттого, что успех этот во многом отожде­ ствляли с успехом моей работы в этом фильме, то есть образом Ильи Куликова. Это-то и не давало мне покоя. Я был возбужден.

Хотя фестиваль только-только начался и лишь набирал темп, однако это не мешало многим после просмотра наших "Дней" поздравить меня с премией за лучшее исполнение мужской роли.

Приятные симптомы эти сыпались всюду, и много раз при Миха­ иле Ильиче. И я видел, что он был рад. Это меня подбодрило, и я решил поговорить с ним.

Было темно, мы медленно брели в гору. То болтали о чем-то незначимом, то молчали, слушая удаляющийся заливистый де­ вичий смех... И, переждав его, я запрокинул голову и слишком уж безразлично спросил:

- Интересно, будет завтра дождь?..

Из темноты никаких метеорологических прогнозов не после­ довало. Зачем я сунулся с этим дождем? И глупо и не нужно. С другого же хотел начать!

- У вас ревматизм, что ли? - прозвучала вдруг простая заинтере­ сованность, и я без всяких подходов, обиняков и этой моей домо­ рощенной хитрости, порой смахивающей на досадно перезрев­ шую глупость, рассказал Михаилу Ильичу, что я, к сожалению, слишком поздно пришел в кинематограф, и мне нужно спешить утвердиться в нем, и эта моя премия на фестивале будет первой ласточкой, которая поможет мне получить, наконец-то, отдель­ ную квартиру.

Пауза после моих слов была большой. Я бы даже сказал, пугаю­ ще большой. Она затянулась. Но, представляете, выпалить все это единым духом, даже несколько задохнуться от этих прелест­ ных планов, и вдруг в ответ ничего не звучит, ничего не происхо­ дит. Я краем глаза косил в сторону Михаила Ильича. Нет, он здесь, все так же спокойно шел рядом, но странно, как-то безраз­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / лично шел, совсем безучастно, вроде мы случайно оказались ря­ дом. Мне не понравилось, как он шел.

- Вы прелестный артист, Кеша! - И я подумал, что он не так уж плохо шел. Мне, должно быть, просто показалось.- Это бесспорно, и я не понимаю, почему вы озабочены. Вы уже утвердились, утвердились основательно. Вам ли заботиться об этом... И я не думаю, что выделение вам квартиры нужно ставить в зависи­ мость от успеха фильма или роли. Это различные вещи. И затем:

ваш личный успех в нашем фильме и остается вашим, даже при получении премии фильмом. Надеяться же на получение премии за лучшую мужскую роль, извините, Кеша, глупо, две премии фильму не дадут. Другого же фильма с темой, столь необходимой сейчас, на фестивале не будет. Это ясно по тому, что мы уже посмотрели. Все устремились к альковным отношениям, к разде­ ванию женщин, и это само по себе недурно, но сегодня...- В темно­ те это "сегодня", хотя и было сказано так же просто, как и все другое, вдруг зависло и осталось.- Сегодня есть вещи много важ­ нее.

Он замолк, молчал и я. Мне нечего было возразить ему, хотя получить отдельную квартиру мне хотелось очень!

- Идемте, выпьем воды какой-нибудь.

Бестолковая забубенность или забубенная бестолковость (что сути не меняет) - то и другое довольно точно отражает жизнь ночного бара "Флорентина" в Карловых Варах. Во всяком случае, тот вечер я воспринял именно так. Сидишь в этом баре, пьешь "оранж-джюс", что на обычном языке означает всего-навсего апельсиновый сок, танцуешь или просто глазеешь на точно тем же занятый люд. И все это вместе составляет внепрограммное, свободное общение съехавшихся сюда кинематографистов мира.

Неистовствующий джаз в центре акустической центрифугой раз­ бросал всех по углам и дальним стенам зала. Нам указали свобод­ ный столик в соседстве с эпицентром этого испытания звуком.

Создавалось впечатление, что музыканты получали прогрессив­ ку за громкость или был брошен клич: "Не давайте им болтать!

Вдарьте так, чтоб, повскакав с мест, все ринулись в пляс. Пусть порастрясутся!" Некоторое время мы ошалело смотрели друг на друга, и со стороны это могло выглядеть как: "О, а ты как попал сюда? И чего нам не хватало там в горах?" Михаил Ильич что-то прокричал в ухо снизошедшему до нагловатого безразличия офи­ цианту, и тот, выпрямившись этаким разочарованным принцем, постоял мгновение и пошел, унося явное нежелание исполнять столь прозаический безалкогольный заказ, как две воды.

Оркестр продолжал терроризировать взвинченных кинемато­ графистов, наивно и старомодно предполагавших, что из всех Смоктуновский И. М.: Быть ! / известных стихийных бедствий - всяких там наводнений, извер­ жений и обледенений - кино все еще не утратило первенства. Я же думаю, что подобное убеждение могло оставаться лишь до встречи с тем оркестром, не дольше.

Может быть, это громогласное зло само по себе и не стоило того, чтобы о нем надо было так много говорить, если бы оно не было слишком ощутимым признаком здоровья нации, с одной стороны, и причиной неожиданного открытия - о чем, собствен­ но, я и собираюсь рассказать,- с другой.

Михаил Ильич оставался спокойным. Жестом, пантомимиче­ ски, призвал меня к терпению - мол, в этом вое слов не разберешь, а вот будет у них пауза, перерыв... устанут они... - он кивнул в сторону громкозвуковых умельцев...вот тогда мы поговорим...

Видя, что связь между нами установлена без потерь и искаже­ ний, он легко и так же беззвучно добавил:

- Не огорчайтесь. Их надолго не хватит.

И уютно расположился для выжидания. Я взглянул на орке­ странтов.

Невероятно! Нас "подслушали" - молодой красивый чех, тром­ бонист, ожидавший своего вступления, улыбаясь, отрицательно замотал головой: "И не ждите, мол, этого не будет!" И, извинив­ шись так же пантомимически, как это делал Ромм, азартно облиз­ нул губы, направил жерло своего инструмента на наш столик, обдав нас каскадом сверляще-пронизывающих трелей. Мы, хохо­ ча, отпрянули в своих креслах.

Странно, но с этого момента нас уже не смущала ни громкость оркестра, ни ожидание воды, ни то, что мы не одни;

скорее, напротив - мы обрели себя в этой ночной общности людей, рит­ мов и звуков. Стало легко. Мы перестали ждать. Михаил Ильич, слегка "пританцовывая" кистью руки в такт этой вдруг ставшей славной музыке, все так же немо поведал мне:

- Вот видите, Кеша, как все зависит от самих себя. Пятью мину­ тами раньше мы пришли сюда едва ли не с требованием "сделай­ те нам тихо, мы талантливы, одарены, а все это нам мешает". И что же теперь? Все на прежних местах, и вместе с тем изменилось все. И прежде всего изменились мы. И воспринимаем все совсем иначе. Сейчас нам принесут воды, и принесет тот официант, ко­ торый вам чем-то не понравился. И вот здесь-то вы были не пра­ вы, Кеша. Если уж просишь воды, то не смотри, с какой рожей тебе ее дают.

Редко, ох как редко мы, актеры, после того как фильм уже отснят, можем позволить себе, да и просто захотеть, например, такое: позвонить режиссеру, с которым работал в этом фильме, и без тени неловкости или боязни быть бестактным, или непоня­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / тым, или, того хуже, с трудом терпимым, даже по телефону, вдруг заявить:

- Михаил Ильич? Мне бы хотелось вас повидать. Да к тому же и голоден я изрядно. Можно, надеюсь?

После небольшой напряженной паузы, в которой нетрудно бы­ ло предположить, как на другом конце провода по голосу стара­ ются определить, кто же этот нагловатый тип, следовал миролю­ бивый, хотя и недоумевающий вопрос:

- Позвольте узнать, кто этот голодающий?

- Это я...

- Ну, что же... довольно исчерпывающе и интересно. И тем не менее не могли бы... не могли бы поконкретнее?..

- Это я, Илья Куликов. Илья Александрович Куликов.

- Э... э... Илья Александрович Куликов... Позвольте, какой Кули­ ков, Куликов?..

В тоне прослушивалось, как перебирались в памяти все Ильи, все Куликовы, какие есть, были и могли бы быть с таким вот наглым голосом. И вдруг крик босого, наступившего на лягушку:

- Кеша! Долго вы будете водить меня за нос? Вы в Москве? Ну, приезжайте, приезжайте, жду вас. Леля! - кричит он, не бросая трубку.- К нам набивается и готов пожаловать Смоктуновский.

Требует, чтобы ты его кормила. Он, как всегда, голоден.

Голос Елены Александровны издали:

- Ну, разносолов в соусах, какими его избаловали во всяких забегаловках, у меня нет.

- Ничего, за милую душу будет лопать то, что ему дадут,- про­ бурчал Михаил Ильич, и потом уже радушно:

- Кеша, приезжайте!

Обещают славно принять и вкусно накормить. Адрес не забыли?

Да-да, за Долгоруким... Смотрите, помнит - со двора... Ждем.

Приходишь. Как домой. Сказал бы просто "домой", но это было бы, пожалуй, не совсем правдой. Не взволнованность - нет, и не неловкость совсем нет, а чувство простой, светлой радости, при­ поднятости испытываешь, идя на встречу с этим домом, с его хозяйкой и этим человеком.

Елена Александровна просто, по-женски всплеснула руками, завидев мою круглую, бритую наголо голову (того требовали мно­ жество сменяемых одного другим возрастных гримов и париков к "Чайковскому").

- Миша! - кричит она, смеясь.- Ты посмотри, что к нам вкатило!

Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел...

- Кто там так неуважительно относится к постаревшим род­ ственникам? донесся голос приближающегося Михаила Ильича. Нехорошо от бабушки уходить... Да, действительно... Встретил бы на улице - не узнал. Это что же, к "Чайковскому"? Интересно... Это Смоктуновский И. М.: Быть ! / вы должны, это будет... Кеша, вам с этакой головой Эрнста Тель­ мана надо пробовать.

- Так сценария же нет! А сценарий будет - режиссер другого актера захочет.

- Будет болтать-то. Не гневите Бога. Кто же это будет хотеть другого, если есть вы, с вашим инстинктом да еще с такой голо­ вой: смотрите, абсолютно без затылка, как тыква. Анатомическая редкость.

- Инстинктом? Что я - собака, что ли?

- Много разговариваете. Идите мойте руки. Помогите Леле на­ крыть на стол, и будем есть. Хорошо, что вы хоть изредка заходи­ те, значит, не совсем глупый... Вот свежее полотенце, это Леля уж специально для вас... меня в этом доме так не балуют... Порази­ тельно... как тыква.

После усаживал меня в своем кабинете. В это время я много бывал за границей. Ромм слушал, куря, долго пристраивая сига­ рету, перекатывая ее из одного угла рта в другой, теребя ее как-то по-роммовски, губами. Продолжая слушать, каким-то особым об­ разом перетасовывал маленькие пасьянсные карты, ложившиеся "внахлест" двумя равными пачечками одна в другую;

карты, тихо "шуршаша", образовывали одну большую колоду, еще и еще раз.

Затем, отставив их, явно о чем-то задумался, продолжая слушать.

Было свободно, хотелось говорить, думать, вспоминать. Я говорил лишь о том, что видел. Первые, поэтому, наверное, и яркие ощу­ щения. Без выдумок, без игры, без прикрас, так как вывод, обоб­ щение, оценка, суммирование явлений, их синтез - это мир само­ го Михаила Ильича. Делал он это настолько неожиданно легко, удивительно и вдруг, что брала легкая оторопь. Как, уже? Следо­ вал не броско, но мощно, словно годами выношенный вывод, суть, мировоззрение.

Его огромный, гибкий ум позволял из наблюдений долго и достойно прожитой жизни суммировать и щедро, свободно да­ рить, обогащая вывод добротой его взглядов, непреклонной чест­ ностью и мощью его человеческого таланта.

В то время он был поглощен идеей вынашиваемого им долгое время фильма "Мир сегодня". Он был гражданин и не мог остаться в стороне от нависшей над человечеством угрозы, беспокойства, тревоги: а будет ли завтра? Он говорил о своем фильме, какими ему видятся отдельные эпизоды, в частности трагедия в Китае.

Он так и сказал: "трагедия в Китае" - о том, как гибко ведут себя наши, пытаясь использовать все и даже кажущиеся, с некоторых пор уже просто не существующие нити связей. Говорил с болью, жестко, но не зло. Замолкая, смотря перед собой, продолжал ду­ мать, но не столько над решением фильма, сколько о китайской Смоктуновский И. М.: Быть ! / проблеме вообще.

Расстались. Черная высь Юрия Долгорукого упорно повелева­ ла: "Так стоять!" Гулкость шагов в подземных переходах под ули­ цей Горького. Надорванный визг тормозов споткнувшихся ма­ шин. Камень стен. Одинокость запоздалых пар: "Закурить не найдется?.." Свежий порыв ветра. Бульвар тоннелем. Телетайпит бодрствующий ТАСС. Полмира спит сейчас, а он все телетайпит.

Лифт выключен. Дома тепло. Дети спят. Записка на полу, придав­ лена туфлей: "Машина завтра в восемь тридцать. Кефир на под­ оконнике. Покойной ночи..."

На "Мосфильме" все так же спешат, торопятся или философски праздно шествуют. Производственный план, так или иначе, вы­ полняется. Социологи, экономисты будущего, объединив свои предположения с криминалистами, может быть, выпьют не одну чашку кофе, прежде чем придут к какому-нибудь определенному, ясному выводу. Что же такое: жизнь, норма, выработка??? Мир кино живет своей жизнью. По длинным загнутым коридорам шествуют кинематографисты со своими заботами, идеями или просто мыслями о насущном. Здесь все та же студийная рабочая толчея, разговоры, прогнозы и сутолока. Через каждые пять шесть лет усовершенствуются мигающие табло "Тихо, съемка!", но все продолжают вести себя, словно никаких усовершенствова­ ний совсем и не было. Здесь все то же, что и много лет назад...

И лишь на стене в коридоре четвертого этажа производствен­ ного корпуса появилась медная доска, оповещающая о том, что здесь тогда-то и тогда-то работал выдающийся мастер советского кино Михаил Ильич Ромм И вдруг сразу становится ясно, что не все здесь так, как было когда-то. Нет, есть они - незаменимые, есть - могикане. Придут другие, хорошие, плохие ли, но другие. А он был единственный, его не заменишь даже лучшим (если такое может быть);

ему, именно ему удалось как-то по-своему выявить в своих лентах и нашу жизнь, и наши надежды, и наше время.

Уходят прочь гул и суматоха. И светлая грусть наполняет всех знавших и любивших его. Отлив бронзы на стене уже не кажется столь скользко-холодным при мысли об этом человеке. Глядишь на медь эту уже другими, потеплевшими глазами, желая прикос­ нуться к ее глади и поблагодарить ее за объективность и постоян­ ство.

Выхваченный кусочек кирпичной стены. И живая, трепетная мысль-чувство. Смотришь - и диву даешься... Неужто этой вот Смоктуновский И. М.: Быть ! / досочке суждено пронести память о нем дольше и дальше, чем сделаем это мы, жившие когда-то рядом с ним, его родные, друзья, ученики?.. Да, она, пожалуй, перевесит нас. Оттого у нее порой бывает такой заносчиво-надменный отсвет.

Но оставили ее для потомков любящие и помнящие о нем как дар своих чувств, как тепло своих сердец.

О ДРУГЕ Совсем не в далекие от нас времена в театрах бытовало этакое расхожее мнение, что, мол, публика - дура. Не думаю, что кто-ни­ будь из работников сцены или околотеатральных кругов мог бы заявить это сейчас. Иные времена другая аудитория. Если кто и способен на такое умозаключение теперь, так разве что... от пере­ избытка самомнения или от собственной недостаточности, что может быть одно и то же.

Однако даже и теперь далеко не все могут представить себе, что такое спектакль на самом деле, то есть не могут даже близко предположить его полигоном разумных, духовных, физических напряжений, усилий артистов, занятых в этом "побоище". А это именно так. Порою приходишь на спектакль и явно чувствуешь, что вот сегодня-то ты ну никак не можешь рассчитывать на эфе­ мерную, осознанно временную, в общем-то добрую, если к поня­ тию власть допустимо подобное качество, власть над полутора тысячами судеб, характеров, нравов, привычек, профессий, сию­ минутных настроений, наклонностей и разнообразных до пол­ ной несовместимости мироощущений. И вот здесь-то и начина­ ется потаенная, скрытая, никем из зрителей не подозреваемая борьба: борьба за умы и души, за возможность взять, подчинить, если хотите подавить добровольно собравшихся мило и славно провести время и увести за собой в мир драматургии. Должно быть, именно за эту доверительность театру те досужие умы про­ шлого и нарекали заполнившую зрительный зал публику нера­ зумной. Однако спектакль объявлен, все пришли.

Театр уж полон;

ложи блешут;

Партер и кресла - все кипит...

И действо должно состояться и, желательно, на том уровне, который обещают фамилии, так четко и ясно напечатанные в программе зрелища.

Как тут быть?

Видите, как это близко к вечному:

Быть или не быть?

И как здесь важно, как невероятно важно, кто с тобою рядом в эту непростую минуту. (Нет уверенности, что все, читающие эти строки, поверят мне, и тем не менее это именно так).

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Заходит. (У меня грим сложнее и со мною больше и дольше возятся художники-гримеры, не оставляя никаких свободных ми­ нут до самого выхода на сцену). Спрашивает:

- Как ты?.. Впрочем, вижу... Нездоров, что ли?

- Да-а, силов что-то нет... где их брать на такую махину.- Имеет­ ся в виду роль Иванова, которая по трудоемкости уступает лишь князю Мышкину и, конечно, царю Федору Иоанновичу, да еще на этом космодроме, где впору устраивать смотр войск, баталии или какие-нибудь гала-концерты, оперные или балетные представле­ ния... Но Чехов, с его душевностью, с его боязнью спугнуть собе­ седника неосторожным словом или слишком громко произнесен­ ным словом... Не в добрую минуту пришла кому-то мысль учре­ дить здесь сцену художественного театра. Нет не в добрую.

- Да-а-а-а! Здесь уж ничего не попишешь: есть - так есть, а нет так уж... все равно надо...- неожиданно вывел он, решив закон­ чить чем-то вроде остроты.

Ответом, должно быть, была какая-нибудь неопределенная ре­ акция или вздох, сказавший тем не менее о разбросанном состоя­ нии. Стоит, молчит, курит и дым к потолку пускает, чтобы не раздражать, не мешать.

...Стал вдруг маятником ходить за спинкой кресла. В зеркало было видно, что моментами думал не о том, о чем только что говорил. Остановился на старом месте, опять шумно обдал дымом потолок и вроде вообще забыл обо всем. Но вдруг мягко и по-до­ брому:

- Старики учили перекладывать это свое состояние на своих персонажей. Попытайся, тем более что по сути, по настрою оно близко к ивановскому. Попробуй. Другого-то выхода нет. Во вся­ ком случае хуже не будет.

- Да, ты прав, хуже не будет - некуда...

- Ну вот, ты уже и остришь, и глаз вроде появился...

Очередной звонок к началу спектакля прервал нашу не очень веселую разминку. Он вышел.

Не помню, как прошел тот спектакль (хотя очень просится написать: зашел, подбодрил, поддержал - однако это было бы уж очень по-дилетантски упрощенно, да к тому же я действительно не помню). Спектакль этот шел довольно часто, и он по себе знал, что дается "Иванов" непросто, нелегко. Должно быть, потому и заходил, и стоял, и, шумно обкуривая потолок, думал, чтоб потом, на сцене, вместе, достойно и по-человечески пытаться быть.

С Андреем Алексеевичем Поповым на сцене было просто, спо­ койно. Во всех работах своих, как бы различны они не были, он был основателен и серьезен, даже если герои его отличались на­ ивностью и непосредственностью. Эта двухметровая обаятельная Смоктуновский И. М.: Быть ! / махина неизменно вызывала к себе доверие, располагала;

думаю, на него просто хорошо смотрелось, а одно это уже немало для человека, вышедшего на сцену поделиться ли раздумьем, поспо­ рить ли, задать ли вопрос, либо заявить о своем человеческом достоинстве и побороться, отстаивая, защищая его.

Что говорить - сколько актеров (они есть всюду и в Художе­ ственном театре), не то все перепутав, не то просто по незнанию, а скорее всего, по лености, дурновкусию или по отсутствию дара чутья, не то по забвению обычного такта, не только к публике, но и к образу, который ими прослеживается, подменяют процесс жизни на сцене пошлым, банальным, штампованным, не имею­ щим никакой творческой ценности ужирненным обозначением - педалированием. Они не только наигрывают, но и заигрывают, заискивают, плюсуют, пускаются во все тяжкие, чтобы заполу­ чить расположение публики (и - увы! - у какой-то и не малой части аудитории добиваются желанного отклика, понимания)...

и не делают лишь одного (а именно только это одно они и обяза­ ны делать), и, что самое страшное, даже не пытаются не пытаются жить! Высказывая такую "крамолу", я подвергаю себя риску стать объектом нападок, фраз, реплик, стригущих глаз... Но что же делать, если само время диктует иное.

На сцене сейчас оно просто требует жить. Правда, это нелегко.

Жизнь на сцене сопряжена с действительными нервными затра­ тами, с учащенным, порой до мятущегося, пульсом, с болями в затылке от принудительного принуждения и даже оголенным ощущением стенок собственного желудка. Все это настолько не­ приятные вещи, что об этом тяжело и противно писать. Но если мы не только декларируем и безответственно болтаем о системе Станиславского, Немировича-Данченко, а действительно хотим свято и неуклонно следовать им (а это единственный путь быть живым на сцене),- то, пожалуйста, будьте любезны жить!

Андрей Алексеевич не только знал, чувствовал все это, но он был апологетом, проводником этого непростого умения, он был подвижником, истинным жрецом удивительной науки умения владеть собой, забывая себя среди правды жизни на сцене того образа-характера, который представляет сегодня артист Андрей Попов!

Лебедева в "Иванове" он проживал. Проживал не без увлечен­ ности. Не эта ли увлеченность и является, по существу, един­ ственным стимулом в тех совершенно бескорыстных тратах са­ мих себя с виду нормальных и психически здоровых людей-акте­ ров?

Аналогов подобной "бесхозяйственности жизненных сил в био­ сфере деятельности человека" сыскать затруднительно, а может Смоктуновский И. М.: Быть ! / быть, и невозможно.

Уж не знаю, что причиной тому, однако довольно часто в раз­ говорах об "Иванове" и вообще о Чехове у Попова нет-нет да и промелькнет сожаление, что ему не пришлось работать над обра­ зом графа Шабельского - его, де, он мог бы проследить (он так и говорил) куда полнее, интереснее, а следовательно, правильнее.

О других исполнителях роли Шабельского в спектакле он не гово­ рил, однако было достаточно ясно, что ни с одним из них он согласиться не может. И видит ключ к Шабельскому совсем в иной, едва ли ни противоположной направленности.

- Шабельский,- говорил Попов,- один из наидобрейших персо­ нажей драматургии Чехова.

В самом деле, образ Шабельского так легко, без потуг и скидок ложился на добрую детскость натуры самого Попова, что подоб­ ное совпадение не могло не подарить зрителю праздник теат­ рального пиршества. Возможность подобного праздника в свое время блестяще доказал К. С. Станиславский. До наших дней до­ шли восторженные отзывы об исполнении им образа графа Ша­ бельского. Пьеса эта (вернее, спектакль по этой пьесе) не очень вдохновляли критическую мысль знатоков театра того времени и даже приверженцев Чехова. Отклики бледны и малочисленны.

Причем даже Иванов, центральный персонаж, едва ли не всюду вызывал нарекания, или авторы статей вообще оставляли его за пределами внимания, отдавая ему дань лишь чисто информаци­ онную: "...Основную, заглавную роль в спектакле исполнил г.

Качалов..." - и все?! Прямо скажем, для центрального, заглавного персонажа немного. Значит, что же такое было в Шабельском Станиславского??? Не без дерзости, однако, теперь уже зная пье­ су, осмеливаюсь предположить: последние, уходящие отголоски той патриархальной, доброй, ничего уже не могущей помещичье дворянской среды старой России с ее немножечко смешным до­ стоинством, наивом, беспомощностью были мощно, со знанием жизни тех лет, высоко по нравственно-этическим требованиям социальных различий, прожиты-прослежены чистой, непосред­ ственной личностью К. С. Станиславского. Думаю, что так. Фото­ графия Станиславского в роли Шабельского красноречиво об этом говорит.

Подобными качествами характера располагал и Андрей Алек­ сеевич Попов. Он в жизни был этаким современным Шабельским и порою в его обычной речи прослушивались обертона избало­ ванного ребенка. А что бы еще привнес простой по объяснению, однако почти всегда до удивления насыщенный в выявлении творческий поиск - находки, предложения.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Все чаще прихожу к выводу, что есть, должно быть, особое до непонятного бескорыстное и оттого, очевидно, вымирающее пле­ мя творческого люда на Руси - оно немногочисленно, как говорят в народе "раз, два и обчелся", однако племя это столь могутно, что щедро заряжает время и современников своей одухотворенно­ стью и началом созидания, и пока мы находимся во власти этого их влияния - мы творчески сильны и богаты.

Вспоминать об Андрее Алексеевиче Попове непросто. Не могу сказать, чтоб он был уж очень общителен, разговорчив и ясен всегда и везде - такого не было. А тем не менее он был прост. Вот тут и пойми. Порою случалось удивляться тихому его молчанию.

Сидит, бывало, в гриме в актерском фойе второго этажа (там у нас "скользящий" клуб, то есть актеры, уже готовые к своему выходу, две-три минуты пережидают, слушая радиотрансляцию со сцены, и наши острословы и сказители из тех же самых ожидающих актеров чем-нибудь занятным, смешным или просто интересным тешат слух своих друзей, да, пожалуй, и сами получают не мень­ шую радость от возможности рассказать, посмешить, развлечь), сидит тихо, созерцает - и непонятно, слушает или только присел подождать выхода на сцену. Может быть, то было проявлением самодисциплины - ему не до занятных историй и развеселых рассказов, когда впереди, на сцене, в "Иванове" решалась судьба своенравной дочери. Не знаю. Однако временами он был одиноко тих и покойно молчалив.

Как-то я спросил его: не горюет, не скучает ли он по режиссуре?

Не помню точного ответа, но суть сводилась к тому, что совсем нет, что даже и теперь, по прошествии довольно внушительного отрезка времени, он все еще только отходит, отдыхает от этого милого занятия. И лишь изредка нервные подергивания плечом выдавали утраты и сложности прожитого...

Вместе с тем, помню его и самозабвенным рассказчиком.

Забавно и горько звучала в его изложении одна история. Долж­ но быть, происходившее когда-то обожгло его: будучи искренним (хочется написать слово "правдивым", но, право же, примени­ тельно к Андрею Алексеевичу прекрасное слово это едва ли не лишнее), он не мог предполагать в другом человеке и тени того затаенного вероломства, которое вдруг ни с того ни с сего обру­ шилось на него, хоть и проявилось оно в пустяке. Своей выстро­ енностью и центральным персонажем рассказ тот очень походил на анекдот, но Попов отстаивал его правдивое происхождение.

Однако нас здесь больше интересует не природа сего повествова­ ния, а наличие этого милого недоразумения в арсенале прямого общения со средой Андрея Алексеевича. А это само по себе уже не без загадки.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Вот она, эта неброская и, по-моему, во многом знакомая ситуа­ ция.

Его, рядового Попова, по совершенно непонятным причинам невзлюбил старшина того маленького подразделения, в котором отбывал службу "эта стоеросовая дубина, которая никогда ничего не может ни выполнить, ни сделать по-военному". Да еще, на беду, до сведения того вершителя судеб их подразделения дошло, что этот самый нерадивый рядовой Попов является ни много ни мало сынком какого-то "большого начальника". Вот тут-то на этой почве, должно быть, и дала всходы фантазия и изобретатель­ ность того милого, славного старшины. А надо честно оговорить, что служила тот ни Спинозой, ни Сократом не был, интеллектом обладал, как выражался рассказчик, на уровне полена, и именно этим, думаю, можно как-то объяснить его слабость к частому обращению им... не столько к древним замысловатостям стено клинописи, сколько к простым (упрощенным до грубого), встре­ чающимся и теперь, всяким заборным надписям.

А рядовой Попов, как это часто встречается в жизни, имел неосторожность не только быть сыном своего "большого началь­ ника" папы, но и, будучи от рождения полной тюхой, на уставной окрик старшины: "Рядовой Попов!" вместо четкого, простого и однозначного "я!" позволял себе спрашивать: "А-а?" Вот и вся по­ теха, ан подишь ты! (В этом непосредственном "А-а?", на мой взгляд, есть какое-то доброе желание продолжить разговор: "Про­ стите, не смогли бы вы повторить вопрос свой. Только боязнь обременить Вас заставляет облечь просьбу мою в односложное "А-а?" Нет? Не знаю. А мне показалось, что все это здесь есть, наличествует... ну да ладно).

И что же? В течение долгого времени постоянно "нерадивый" рядовой Попов вместо "я!", словно у него самого никогда в жизни не было и не предвиделось впереди этого собственного "я", отве­ чал вопросом "А-а?", за что с тем же завидным постоянством каж­ дый раз получал "два наряда вне очередь!!!" Самое невероятное во всей этой поучительной истории (не знаю, правда, кого и чему она учит, но вот так вдруг написалось) - так это то, что проступок-то один, а наряда - два!

Больше всего Попова ввергало в уныние то, что старшина не оставлял никаких возможностей для подготовки, чтобы сообра­ зить, собраться и ответить правильно. Бывало, тихо, по-домашне­ му, неторопливо говорил с кем-нибудь и смотрел-то, казалось, совсем в другую сторону, и заботы у него были иные... и вдруг неожиданно, как-то из-за угла, тем же тихим голосом, но только явно злонамеренно и четко, с радостной вкрадчивостью:

- Рядовой Попов!

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - А?

- Х... на! Два наряда вне очередь!!! - Все, цель достигнута, спек­ такль окончен.

Старшина был поразительно стабилен и, как всегда, первым у него следовало слово из заборной клинописи, а затем уж шел приговор о двух нарядах. И Попов сокрушенно шел чистить кар­ тошку, а потом, в силу того что нарядов было два, шел чистить и... ну, надо ж было кому-то чистить... это. И чистил.

Андрей изнемог от вечной настороженности, часами твердил про себя: я, я, я, я, я - укладывая в память, в сознание, в гены. К тому же саднила оскомина этой совершенно странной количе­ ственности нарядов: почему же два, когда "преступление"-то од­ но?!! И вот однажды... Впрочем все развивалось как обычно: и отвлекающий маневр того служилы, и голос тихий, и глаз при­ крыт, и никаких там чертиков не прыгало, и даже с самим Попо­ вым говорил по-доброму и просто, потом пожурил там кого-то по-отечески, и, уже уходя, всем пожелав "покойной ночи" и едва ли не зевая, но вдруг четко исподтишка и истерически завопил:

- Рядовой Попов!

- А?

- Х.. на! Два наряда вне очередь!

Это было нечестно, вероломно и так предательски и... опять два!? Старшина торжествовал. Попов стоял и исступленно клял себя, что опять так по-глупому лопухнулся - скажи он это прокля­ тое "я!" и не было бы этих унизительных наказаний. И Андрей не выдержал. Он двинулся на старшину, полный решительности выяснить, наконец, почему же два?! Видя надвигающуюся реши­ мость, тот вдруг беспомощно заморгал глазами и в полном недо­ умении, что ж сейчас такое будет, что сейчас произойдет, открыл рот... Андрею стало жалко несчастного, ему показалось, что у старшины вот-вот брызнет слюнка изо рта, и он отправился чи­ стить... второе...

В недалеком прошлом Андрей Алексеевич Попов вел огромный коллектив творческих индивидуальностей. Что это такое, полно и прочувствовано знают, пожалуй, только дрессировщики хищ­ ных зверей. Сам порою принадлежу к этому виду "фауны" и не могу сказать, что дело в характере или в каком-то там дурном норове;

нет, специфика работы порою принуждает к некоторым нежелательным выявлениям - нервы, нервы. А он вел тот, по выражению одного из известных "звероящеров слова", "террари­ ум единомышленников" довольно долго и не безуспешно. Одно это позволяет предполагать в человеке выработанное годами и положением (тому масса примеров), явно ощутимое осанистое самомнение - что, впрочем, сродни уверенности в себе, но лишь Смоктуновский И. М.: Быть ! / не подтвержденной делами, да к тому же запутавшейся в тенетах чванливости и спеси... Ничего подобного даже в малой степени не было в Андрее Алексеевиче. Понимаю всю самонадеянность подобного заявления, и все-таки сие утверждаю - семь лет работы бок о бок с Поповым позволяют смелость в оценках некоторых его человеческих черт и качеств.

В Художественном театре актеров, отмеченных общественным мнением, высоко оцененных народом, на спектакль в театр и по домам уже после работы развозят на машинах. Это никакая не привилегия, а обычное беспокойство администрации о четкой, бесперебойной работе театра. Сохранишь силы и здоровье своих не очень молодых именитых "работяг" - и спектакли будут идти в русле ранее объявленного афишей. Здесь все взаимосвязано. Про­ студился, слег актер, принявший после спектакля душ и напра­ вившийся домой пешком,нужно отменять следующий, уже на­ значенный спектакль с ним. А это бывает неудобно: Художествен­ ный театр - марка. Порою с больничным листом, с температурой, когда глаза слезятся и их выворачивает грипп или горло душит ангина - "ни глотнуть, ни молвить" - все же приходится работать:

сохранить настроение уже пришедшего зрителя, укрепить его доверие к театру. Для нас это не пустые слова и стремления - это наш долг, наша профессиональная, гражданская да и просто че­ ловеческая этика.

Андрей Алексеевич приезжал на спектакль раньше меня (он начинал чеховского "Иванова"), и, доставив его в театр, машина шла за мною. Со спектакля же мы всегда или почти всегда ехали вместе. По пути завозили меня и потом уже везли его одного.

Часто получалось, что Попов сидел и ждал меня в машине. Образ Иванова выстроен на редкость трудоемко, и "протащить, прово­ лочь" эту роль в спектакле ох как непросто: в глазах круги, руки проделывают какие-то странные "тремоло", очень хочется сесть, а не можешь из одного конца гримуборной державно этак выша­ гиваешь словно на шарнирах, и наши добрые друзья-костюмеры ухитряются стаскивать прилипшую к тебе мокрую рубаху. И ты, как рыба, выброшенная на лед, немножко подхватываешь воздух и не сразу соображаешь, если тебя о чем-нибудь спрашивают в этот момент. Если зрителю, только что ушедшему со спектакля, показать, что происходит с актерами за сценой, вернее, что оста­ ется от них,- думаю, это было бы ему не менее интересно, чем фокусы всяких удивительных Кио. Ну да не об этом речь.

Наконец, душ принят, нормально, бегу к машине.

На переднем сиденье, ушедший в себя, нахохлившись, сидит Попов. Сердится, должно быть - я опять задержался, а нигде не останавливался, все вприпрыжку. Вот до сих пор дергает. О чем Смоктуновский И. М.: Быть ! / он думает, по спине заключить трудно. Едем. Темно и тихо, толь­ ко мерный шум мотора и вялость полного расслабления. Как гладиаторы, страшной ценой отстоявшие себе жизнь до следую­ щего побоища, едем молча. Лишь изредка какая-нибудь незнача­ щая фраза на короткие мгновения свяжет осознанность двух, чтобы затем, снова отключившись, погрузиться в тепло целебной тишины и молчания. За окнами плывет Москва, и одиноко вы­ свеченными окнами встречает и провожает машину с молча еду­ щими в ней людьми. За подаренное зрителем время вместе с нервами и силами отдана очень маленькая, но часть человече­ ской жизни. Все, что нужно сказать, было сказано;

уже ночь;

чтобы думать, нужны силы, нужно напрячься;

едем молча. Толь­ ко ненавязчивая забота родных и покой дома могут вернуть цен­ ности этих чудовищных затрат и реальной значимости жизни.

Он сидит спиной ко мне... и о чем думает, знает только он. Тихо и очень спокойно, чтоб не вспугнуть, произношу:

- Андру-у-уша?

- А?

В другое время наверняка ответил бы ему заборной клинопи­ сью старшины, но минута не та, совсем не та, давит усталость. По лицу понимаю, что отвлек его от не очень-то радужных размыш­ лений.

- О-о! Извини, я думал, ты спишь!

- Ну-у, какое там...

Вот так же он сидел, молчаливый, бледный, отрешенно-стран­ ный, чужой в самолете, когда театр летел на гастроли в Алма-Ату.

Несмотря на технические революции и всякие там научные про­ грессы, полет из Москвы в Алма-Ату занятие долгое и утомитель­ ное, и, используя эти редкие свободные минуты, актеры, с разре­ шения экипажа самолета, сочинив на скорую руку какие-то санд­ вичи и с добрым тостом за завершение минувшего сезона на основной сцене МХАТ выпили по глотку водки (пусть будет стыд­ но тому, кто худо подумает;

у нас с этим вопросом столь строго, что трудно выговорить, да и охотников до возлияний, прямо ска­ жем, единицы, а здесь, чтобы быть точным - пол-литра на два­ дцать-двадцать пять человек). Андрей Алексеевич все так же за­ мкнуто сидел, не принимая участия в этой нашей разудалой са­ модеятельности на высоте 10 000 метров. В этом странном пове­ дении его, пожалуй, ничего такого, из ряда вон выходящего, не было: не хочешь пить - да не пей, пожалуйста, кто тебя заставля­ ет. Хочешь сидеть сложа руки или делать вид, что тебя очень беспокоят судьбы человечества - пожалуйста, сиди себе втихомо­ лочку, строй из себя Переса де Куэльяра какого-нибудь, твое де­ ло... никаких упреков: МИР, СВОБОДА И ДЕМОКРАТИЯ! Все!

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Вопросов нет! А мы все, собравшись в кучу, несколько повы­ шенными голосами будем орать друг другу в ухо, какие мы пре­ красные актеры, и усталость прошедшего сезона нам будет ка­ заться не столь явной, не такой уж изнуряющей. У каждого своя психотерапия;

ты сидишь и молчишь, а мы стоим и орем. Только то и разницы...

А вот уже по прилете в Алма-Ату он повел себя совсем странно, нехорошо, прямо скажем, плохо себя повел наш дорогой Андрей Алексеевич. Мы стоим (опять), мы ждем распределения номеров в холле гостиницы, а он вдруг куда-то, видите ли, исчез. И только через какое-то время появляется - легко и свободно сбегая по лестнице, и по-прежнему, как ни в чем не бывало, славный, уют­ ный и свой!!! Словно это совсем не он так оголтело, бессовестно, с брехтовским отчуждением на лице, бойкотировал наш мини-са­ бантуй в самолете. Хорошо, конечно, быть "своим" и обаятельно спускаться по лестнице, однако торчать тут столбом у его чемода­ нов после длительного перелета - не лучшее времяпрепровожде­ ние, а тут еще голова трещит после этой дурацкой водки: приста­ ли в самолете... нашли время... Какие-то совсем незнакомые лю­ ди, видя наши ухищрения с бутербродами, ни с того ни с сего настаивали, чтобы я ясно и вразумительно ответил, наконец, уважаю я их или нет, и по мере моих искреннейших клятв в уважении их все прибывало и прибывало;

плотно обступив во­ круг, они требовали вещественных доказательств уважения, под­ тверждения этого самого уважения... и затем помню только, что кто-то из членов экипажа, проходя мимо много раз подряд, гово­ рил: "Нехорошо, нехорошо!" - Попов, у тебя что, живот схватило, что ли? - (Вот уж воистину - у кого что болит, тот о том и говорит).

- С чего ты взял? Нет... разговаривал с Москвой... Тебе привет от Ирины!

- Невероятно... Попов, ты - прекрасный муж, но тем не менее мне как можно скорей надо отбежать в сторонку, потому что...

- Какой там муж!.. Совсем нет. Мне показалось, что сегодня я должен был разбиться, и, прощаясь с Ириной в Москве, неосто­ рожно обмолвился о своем опасении.

- Как разбиться? Каким это образом? Ты что, рехнулся? Где?..

Мы, что... тоже должны были все шмякнуться, что ли?.. Или ты собирался выпрыгнуть из самолета?

- Причем здесь вы? Я о себе говорю, о своем предчувствии...

- Да, но мы ведь тоже летели этим самолетом...

- В общем... да... наверное, все бы вместе... Поэтому тебе тоже было бы нелишним позвонить в Москву!

- ???

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Резонность его довода была ошарашивающей. И, одурев окон­ чательно, застряв на мысли, почему бы, действительно, и мне не поговорить с Москвой, схватив чемодан, я ринулся на свой этаж, в номер... к телефону.

В "Иванове" в каждом представлении приходилось безотчетно менять мизансцены;

то есть, не совсем безотчетно: эта минута этого спектакля требовала выстраивать внешнюю жизнь моего персонажа таким вот образом, однако эта же сцена, но в другой раз могла заставить не только быть где-то в другом месте, но и по сути, по настрою, по степени эмоциональной возбудимости со­ всем не походить на ту, что была вчера или когда-то раньше. И естественно, эти неожиданные сюрпризы партнерам захватыва­ ли в свою орбиту и Лебедева-Попова. Подобное поведение актера рядом - не самое удобное самоощущение, так как отсутствует уверенность, что этот каким-то чудом оказавшийся сейчас здесь товарищ в следующее мгновение не переметнется еще куда-ни­ будь в совершенно непредсказуемое место и положение. Но ни­ когда, никогда Андрей Алексеевич Попов не сделал ни одного недовольного или, того хуже, раздраженного, гневного замеча­ ния. Налицо или удивительный такт, или полная безнадежность что-либо исправить в этом случае, или, и скорее всего, третье - все живые неожиданности были ему самому в высшей степени по душе...

Человек с огромными, мягкими, добрыми руками, которые он, будучи в хорошем настроении, складывал ладонями вместе в объемную двойную жменю и умело сжимал их, со знанием дела всасывая вовнутрь со свистом и писком вырывающийся наружу воздух, легко и свободно воспроизводил таким образом три-четы­ ре знакомые всем мелодии. Это было смешно, мило и уж очень забавно.

Увидев это, вернее, услышав, я точно решил попытаться вы­ явить музыкальную умелость собственных ладоней. Однако кро­ ме противного писка и сипа ничего не выходило. Заметив мои усилия, Андрей Алексеевич сказал:

- Так, вдруг, не получится, шалишь - нужна школа, практика.

- И что, ты сам долго практиковался?

- Всю сознательную жизнь... Вот выгонят и из Художественного - пойду на эстраду!

И тут же на своем "свистофоне" (правда, он называл его не столь благозвучно) Андрей Алексеевич "протискал" очень смеш­ но и похоже кусочек увертюры "Кармен", к явному удовольствию окружающих его товарищей коллег.

В приоткрытую дверь гримерной просовывается славно наив­ ная рожица Лебедева-Попова и тоном доведенного до крайности Смоктуновский И. М.: Быть ! / человека (в котором без труда слышится отчаянное "ну, когда же, наконец, ты будешь вовремя выходить к машине?!") нежно во­ прошает:

- Тебя сегодня ждать или как?..

- "Или как", Андрушкин, дорогой. Пройдусь, дыхну. Ире мой поклон...

- Ну да, как же, мне больше делать нечего, как только о твоих поклонах заботиться и думать.

Голова у притолоки двери застывает в беспомощном недоволь­ стве, но так же непроницаемо серьезна...

- Ирина с рынка каждый раз тащит редиску... Вот, говорит, опять для твоего Смоктуновского надрываюсь, а его все нет!

- Представляю, сколько ее у вас там скопилось!

- Как это... как это... Мы тоже ее любим - едим за милую душу.

- Андрушкин, когда же, дорогой?.. то одно, то другое...

- Понима-а-а-ю, у самого невпроворот... Ах ты, Боже ты мой,- с шумом выдыхает он. С лица Андрея Алексеевича словно сбегает выражение шутки, секунду-другую спокойно смотрит на меня...

Вижу - не видит, весь в себе... Еще постоял, решая что-то, потом, прервав немой диалог с самим собой, вроде очнувшись, говорит:

- Ну, так я уехал, прощай!

- Прощай, брат!

Спектакль окончен. Тяжесть сброшена. Свободно, легко, но и до ненужности пусто... В подобные минуты иногда задумываешь­ ся, а стоит ли все это?.. Не в те же ли вопросы немногим раньше уходил и Андрей Алексеевич? Хочется сказать: люблю эти мину­ ты послеспектакльного освобождения... но это было бы неправ­ дой. Эти минуты, как темный, завораживающе-вероломный омут, тянут в себя, вроде даря самозабвенное отключение от неизбеж­ ной накипи окончившегося дня, но порою вдруг выворачивает в такие безответные глубины тупика, что вспоминая "посещения" эти, еще задолго до окончания спектакля кричишь:

- Андрушкин! Сегодня я с тобой еду. Подожди, пожалуйста, не злись - я быстро!

Художественный театр выезжал на очередные гастроли в Сред­ нюю Азию в летнее время! Не сведущим в нашей работе фраза "летнее время" может показаться обычной, ничего не значащей, ее просто могут не отметить сознанием. Однако климатические перепады со средней полосы России и тоже на Среднюю, но Азию, давление, жара, не всегда легко переносимая местными жителя­ ми, иная влажность воздуха - все это дополнительная нагрузка на сердце (а работа актера подразумевает именно четкое, послушное поведение-жизнь нашего сердца). "Территориальные и климати­ ческие эксперименты" гастролей могут обернуться стрессовой Смоктуновский И. М.: Быть ! / реакцией. Спрашиваю, много ли у него спектаклей за месяц рабо­ ты в Средней Азии.

- Да... восемнадцать... тяжело...

При обычных условиях, с нормой двенадцать спектаклей, и то не совсем соображаешь, как распределить себя. А тут - восемна­ дцать, в горах, воздух расплавлен, все живое пережидает ту поло­ су года, как говорят, "в тени",трудно невероятно.

- Просил подменить хотя бы спектакля на три-четыре - говорят, некем,сожалеет Андрей Алексеевич. Но ни раздражения, ни оби­ ды - говорит по-доброму, спокойно.

Вообще он был легким человеком, с ним было просто даже тогда, когда обстоятельства не сулили этой простоты...

Где-то на третьем году нашей совместной работы во МХАТе он вдруг, без всяких недомолвок, психологических пристроек, чисто и честно признался, что не ожидал встретить во мне человека, а уж тем более товарища.

- Я говорю Ирине: "Вот, странно... как ты думаешь, с кем я боль­ ше всего сошелся во МХАТе?" - "Ну, не знаю,- отвечает,- судя по тому, кто тебя не только взял в театр, но и сразу дал работу - с Ефремовым, наверное?" "Это все так... но это в работе. А вот по человечески?.. поразительно... со Смоктуновским!" Далее следовало несколько определений того, что он так не­ ожиданно удачно открыл во мне. Определений не то чтобы там в каких-то повышенных, превосходных степенях, нет,- простая оценка того, чем или все-таки лучше сказать "кем" собственно я и являюсь. И тем не менее слышать о себе самом эти высказанные серьезно, даже с некоторым оттенком удивления, признания то­ го, что ты, оказывается, никакой не укушенный, не прокаженный и уж совсем не гадина и не подонок,- согласитесь, даже от друга несколько неуютно. (Он, наверное, был отвлечен дорогой, мы ехали в машине, он сидел за рулем, подвозил меня к дому). При­ рода так славно зародившегося доброго отношения ко мне, по­ мню, не очень обрадовала меня и, подарив всколыхнувшееся, недобро заворочавшееся чувство обычной человеческой обиды, я спросил:

- Андрей, погоди... почему, собственно, я должен был бы быть каким-то там недоноском, одноклеточным и негодяем... не пони­ маю?

- Ну, как... ты же знаешь, что о тебе такое идет... что подчас и не выговорить...

- Да?..

- Можно подумать, что ты в первый раз слышишь или не дога­ дывался...

- ?!?!

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Трудно представить себе, как ты выглядишь со стороны, а в такие редкие минуты самопознания - тем более. Но на этот раз я, наверное, был похож на человека, только что познавшего конеч­ ные цели мироздания.

- Ну, вижу, я огорчил тебя... Вот всегда так: делаешь хорошо, получается плохо!

Чувствую некоторую неловкость, что в воспоминаниях об Ан­ дрее Алексеевиче Попове мне приходится часто и немало гово­ рить о самом себе. Однако как же рассказать о нем, о тех встречах, разговорах, которые сопровождали нашу жизнь, работу, наши взаимоотношения коллег, товарищей, партнеров и просто собе­ седников? Наверное можно, но я-то не умею, у меня другой навык, я только пытаюсь, пробую писать.

Чувство дружбы, обычного человеческого доверия, душевной расположенности в нашем возрасте приходят нечасто и, что гово­ рить, он тем своим непосредственным признанием, неуклюже ошарашив меня, сам был смущен. Смущен настолько, что днями позже, встретив меня в театре, схватив за рукав, тихо и проник­ новенно заговорил:

- Послушай, Иннокеша, я что-то давеча наплел... хотел сказать о своей... радости, что мы вместе во МХАТе, получилось же, что ты едва ли не чудовище...

- Андрюхин, все в порядке... я понимаю! Мы все временами немного зверье.

По еле угадываемым, мерцающим в темноте меткам люминес­ центных красок, указывающих края ступенек лестниц, добира­ юсь с нижнего куба оформления спектакля "Обратная связь" до самого верхнего. Здесь будет следующая сцена. В темноте нащу­ пываю стул. Перед тем, как сесть на него, необходимо проверить, точно ли и вообще стоят ли его задние ножки на твердой поверх­ ности куба. Предосторожность эта необходима, так как за краем, на самой границе которого должны встать ножки стула, провал двухметровой высоты, и если "оступишься" - будешь лететь не­ долго, но шею, руку, ногу сломаешь совершенно определенно:

внизу, вперемешку с лестницами, острые деревянные углы ниж­ них кубов... обхватив большим пальцем ножку стула, другими пальцами нащупываю самый край, обрыв и... от неожиданности резко отдергиваю руку - теплое прерывистое дыхание неизвестно откуда-то взявшейся собаки осталось на руке...

- Что-о-о, испугался? - долетел шепот снизу и легкий смешок, из темноты появляется улыбающийся Попов. Дали общий свет, улыбка соскочила с его лица и уже дальше он шел серьезно оза­ боченный, готовый "в пух и прах" распечь зарвавшихся руково­ дителей, среди которых был и я.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / В тот день Художественный театр в чешском городе Брно давал "Чайку" Чехова. Было неспокойно... Мы ждали, ждали сообщений из Москвы о повторном послеоперационном состоянии Андрея Алексеевича. Мы страшно хотели, мы надеялись, мы ждали. Оты­ грав свой выход, я ушел со сцены в коридор. То, что я увидел там, оборвало сердце... Заместитель директора Эрман пытался найти какие-то слова и, не находя их, потерянно смотрел в рукав пиджа­ ка виновато стоявшего здесь же директора...

Я понял... и, боясь услышать подтверждение увиденного, бро­ сился обратно на сцену. Дверь, только что легко и послушно открывавшаяся, преградила дорогу стеной. Я толкал ее, потом, сообразив, потянул на себя и провалился в спасительную темноту сцены. Кто-то шел навстречу. Уклонившись и пропустив силуэт, оказался за задником (нужно уйти подальше, никого не хочу видеть, ни с кем не хочу говорить). Тусклая лампочка на проти­ воположной стороне сцены безразлично, с тоской, уныло звала к себе. Вытянув руку вперед, направился к ней. Зачем - не понимаю и не помню. Рядом вдруг приглушенно прозвучало: "Кем я его заменю-у-у?" Голос, вроде, знакомый, но кто - не мог сообразить...

стою... Привыкнув к темноте, буквально перед собой увидел Ефремова, он сидел на чем-то низком, лицо его было где-то внизу, он тупо, как заведенный, покачивался. Я сел рядом. Он скользнул взглядом, дескать: вот ведь, как бывает,- и опять стал делать эти маленькие поклоны в угол сцены: вперед-назад, вперед-назад.

Таким я его не видел. Его было жаль.

- Кем я его заменю-ю-ю-ю? - еще раз прорезало темноту.

Горькое "ю", прозвучав, ушло, потонув в общих звуках, населяв­ ших спектакль. Я молчал... и вскоре так же молча ушел на мой выход.

На сцене продолжался спектакль. Там, ценой невероятных уси­ лий Лаврова буквально по складам выговаривала слова текста.

Казалось, еще мгновение - и она, сломавшись, онемеет либо, от­ чаянно вскрикнув, упадет навзничь (почти так и случилось ми­ нутами позже, когда она ушла со сцены за тюль). Владлена Давы­ дова, заменившего Андрея Алексеевича в Сорине, трясло, ему не удавалось подняться на кушетке, он долго пытался, и, вывернув­ шись наконец, как-то боком, страшно встал (хотя должен был только сесть), и стоял седым, виноватым укором, тяжело дыша, с красным, воспаленным лицом, закрыв глаза... "Уведите куда-ни­ будь... Ирину... Уведите куда-нибудь... Ирину,боролся я с собой,...Ирину Николаевну... дело в том, что Константин Гаврилович...

застрелился!" Общий свет погас и только острый луч скальпелем вонзился в Вертинскую. Стоя в надвигающейся, как ледник, беседке, она пу­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / сто, холодно, без слез, как в бездну и в последний раз посылала в вечность: "...А до тех пор ужас, ужас..."

По окончании спектакля в поклонах актеры не поднимали голов, они смотрели в себя, сердцем прощаясь со своим товари­ щем.

НЕНАВИЖУ ВОЙНУ Отцу моему, Михаилу Петровичу Смоктуновичу, погибшему на фронте в 1942 г.

Часть первая ГАСТРОЛИ Не могу сказать, что я привык бывать в Варшаве,- нет. До ны­ нешнего прибытия было всего два скороспешных, несколько пе­ ренасыщенных по программе и оттого довольно нервных, пребы­ вания в столице Польши - вот, собственно, и все, похвастать, как говорят, нечем. На сей раз в составе огромного коллектива МХАТа, летящего в эту страну на гастроли, где, по существу, занятость моя не так уж и велика, всего в двух спектаклях, и я заранее знал, что свободного времени у меня будет предостаточно и, просто отдыхая, я буду бродить по картинным галереям, прекрасно вос­ становленным улицам Старого Мяста, с затаенным дыханием по­ стою, призывая все свои душевные силы продлить жизнь, хотя бы в памяти моего зашедшегося в горе сердца, всех тех, кто не смог выйти из-за стен Варшавского гетто. Буду праздно бродить по новой, возрожденной Варшаве, всматриваясь в лица прохожих и зная,- будет радостно и тепло от сознания, что в этой славной кутерьме варшавян, живой человеческой суматохе дня есть и моя ничтожно малая доля усилий, добрых порывов, устремлений.

В январе 45-го,- а на подступах к Варшаве еще раньше, в октя­ бре-декабре 44-го - я был участником битв за освобождение Вар­ шавы, чем, естественно, горд, но за давностью событий не очень с кем откровенничал по этому поводу, может быть, из боязни показаться нескромным или, чего доброго, хвастуном. Да и что говорить: я же не один тогда боролся за жизнь Варшавы. Этой высокой миссией были охвачены огромные советские и польские войсковые соединения. Однако множественность эта отнюдь не смущала меня, напротив - рождала тогда, да и теперь при воспо­ минании о ней, чувства истинного доброго братства, душевности и сплочения. Подлетая теперь к Варшаве, я, должно быть, самоза­ бвенно ушел в себя, поглощенный этой великой общностью устремленных к одной прекрасной цели людей.

- Репетируете, что ли?.. Вот уже минут пять наблюдаю, как вы выделываете всякие рожицы с закатыванием глаз,- вернул меня к реальности мой друг, замечательная актриса нашего театра Смоктуновский И. М.: Быть ! / Екатерина Васильева.

- Ну что вы! После всех этих чудовищных передряг с моим юбилеем меня долго еще на любые репетиции калачом не зама­ нишь. А здесь тем более. Надо отдохнуть, просто жить, радоваться обычному бытию, созерцанию, черт побери, так, кажется, назы­ вается это. Надо же когда-нибудь узнать, что это такое. Меня здесь никто не знает, никому я тут не нужен и глупо не воспользоваться этой возможностью. Наконец-то смогу быть самим собой - при­ надлежать своим мыслям. Да здравствуют Польша, свобода, от­ дых, доброе настроение и ма-а-асса свободного времени!

- Вы что же, никогда не бывали здесь раньше?

- Ну почему же... лет двадцать назад приезжал со своим Гамле­ том... Было совсем недурно, но... порою я умею устроить себе так, что все мои злопыхатели и недруги, объединив усилия, не смогут повредить мне больше, чем сделаю это я сам. Перекурил на пре­ мьере... да так, что было просто нехорошо - в глазах все плывет, валится, внутри лихорадочная дрожь, готовая перейти в какое-то новое, еще более нестерпимое состояние, и как рыба, выброшен­ ная после крючка на лед, метался в самом себе, хватая ртом воз­ дух, пока не зацепился сознанием, что спасение только в глубо­ ких вздохах.

Помню смешной, но больше, пожалуй, нелепый случай в связи с этим. Поздно, безлюдной ночью вернувшись в гостиницу, я ввалился в кабину лифта с приглушенным светом, продолжая глубоко дышать, еду себе на какой-то там свой этаж, и было тоскливо видеть в зеркале напротив: до чего может довести чело­ века его безволие - я был бел как мука и мои спазматические усилия заглотнуть побольше воздуха в себя делали меня похожим на бесформенный манекен-пузырь, который, периодически раз­ дуваясь, казалось, то стремился выдавить собой весь находив­ шийся в кабине воздух, то сморщивался, угасал, уходя куда-то вовнутрь. И действительно, было просто тяжело быть свидетелем этих крайних усилий. Остаточным, свободным от никотина угол­ ком сознания смутно угадывалось, что это - я, хотя сходство было весьма и весьма отдаленным. Как понимаете, здесь было над чем поразмыслить, что, помнится, я и пытался делать, но вдруг на­ ткнулся на... глаза. О! Невероятно... Одни глаза! Что бы это значи­ ло? Глаза? Но такого не могло быть - глаза всегда чьи-то, а здесь никого нет, а глаза есть. Они секундой ранее выдвинулись из-за моего плеча и, уставясь на меня, вкопано стояли на месте... Ну, всякие бывают галлюцинации, я, правда, в этом никакой не зна­ ток, однако приходилось слышать, но чтоб такое... Представляе­ те?.. Кругом ни души, а из зеркала, как леший из болота, прямо в тебя уперлись глаза... "Начинается, должно быть",- пронеслось во Смоктуновский И. М.: Быть ! / мне... Ну, наверное, я на них воззрился не хуже, чем это они проделывали со мной. Что такое? Моргнув, эти два ока обнаружи­ ли ряд белейших зубов, и, промяукав что-то, закрылись. Послы­ шалось раздраженное шипенье. Не успел еще что-либо сообра­ зить, из-за моей спины шарахнулся темный силуэт... передо мной - злая как мегера и черная как смоль стояла негритянка. Мне настолько было худо, что, входя в пустой лифт, я не приметил, как она, скользнув, желая, должно быть, подняться этим лифтом, чтоб не ждать следующего, пристроилась за моей спиной у двери, и, упражняясь в дыхании, я чуть было не придавил ее, бедняжку.

Ну, сама виновата, не надо быть такой уж чересчур черной... Все должно быть в разумных пределах. Правда, я сожалел и честно пытался извиниться, но она, гневно фыркнув, на этот раз не удо­ стоила даже взглядом. Все равно она была прелесть как мила...

этакая строптивая смоль, фурия. Замеча-а-ательно. Хорошо, что еще не укусила, а стоило, право, стоило. На следующий день я пошел было караулить ее и купить ей цветы, чтоб хоть как-то смягчить эту неловкость мою, но... весна, цветы страшно дорого стоили и, посокрушавшись, я отказался от этой разудалой гусар­ ской затеи, и правильно сделал, должно быть, так как днями позже мельком видел ее в окружении каких-то страшно важных, лоснящихся, толстеньких господ, похожих на персон из диплома­ тического верха... чего доброго подумали б чего-нибудь не так ну и скандал, а это, как мы знаем, всегда неудобно - гнетет и пугает.

Варшава встретила нас, пожалуй, более сдержанно, чем мы предполагали. Пять-шесть человек, недурно говорящих по-рус­ ски, тактично, сдержанно улыбаясь, вручили кому-то букеты цве­ тов. Погода была несколько пасмурная, это, очевидно, сказыва­ лось на общем настрое, и оттого, должно быть, никто не обнимал и, уж конечно, не бросался с поцелуями, что, кстати, не могу отнести к недостаткам этой встречи, скорее, напротив. Дни совет­ ской культуры в Польше - стало быть, приехали культурные люди и встречали их в центре Европы, в своей столице Варшаве, тоже не какие-нибудь непросвещенные, увешанные там всякими блестками, стекляшками аборигены, а воспитанные, с универси­ тетским образованием, тонкие, предупредительные, интелли­ гентные люди. Ну и нечего набрасываться друг на друга. И так все ясно, а главное - достойно и просто. А ведь бывало порой - терза­ ешь какого-нибудь едва знакомого человека или он тебя, а потом мучительно вспоминаешь: на этого, что ли, набрасывался с поце­ луями или нет, вон на того, кажется, который до сих пор морщит­ ся и головой крутит - никак в себя прийти не может. Вот и стоишь этаким истуканом: облобызались, как близкие и родные, теперь Смоктуновский И. М.: Быть ! / стоишь рядом, а говорить не о чем. Неудобно, зажат, стеснен до стыда, даже жалко становится самого себя. Ну а здесь жалость-то как бы совсем ни к чему. Да и вообще она не нужна. Ну-ка ее. И это понимали не только мы, но и наши польские товарищи. По­ этому после бодрых, дружных рукопожатий все наши также бы­ стренько и дружно позалезали в автобус, и я даже заметил на лицах наших польских друзей некоторую растерянность, что-то вроде: "Тех ли мы встретили-то?" Оно, конечно, коллектив кол­ лективом, а захватить себе хорошее место у окна автобуса - край­ не важно (наблюдать проплывающую мимо незнакомую страну), и они теперь сидят там с видом выполненного долга. Путь из Варшавы до Вроцлава действительно не близкий. Мне, должно быть, как одному из старейшин театра (8 апреля МХАТ СССР в Москве торжественно отметил мое 60-летие, вот об этом-то юби­ лее я и говорил ранее), неторопливому, не суетящемуся человеку, осталось место, которое никому, должно быть, не понравилось - в конце автобуса, это там, где всегда почти непременно пахнет бензином. Правда, я не очень люблю запах бензина. Мне больше нравится дух свежевыпеченного хлеба, ароматы леса после дождя и по весне парок прогретой солнцем земли или запахи скошен­ ной под вечер травы, совершенно ведь неописуемые, но оттого не менее чарующие. Чудо как хороши. Замечательно! А здесь - бен­ зин! Но и это еще было бы ничего. Дело в том, что оставшееся мне сидение располагалось как раз над колесом, над задним колесом, и колесо это, должно быть, было очень большое, потому что для ног внизу места не оставалось никакого, то есть оно было, но по высоте почти вровень с сиденьем. И стоило мне лишь легонько поместить ноги на это место и попробовать присесть, как мои колени оказались на уровне ушей. Проехать так две-три автобус­ ных остановки, пожалуй, и можно, однако сидеть такой закорю­ кой 300 километров пути до Вроцлава - много сложнее, я думаю, и сложность заключалась даже не в самом пути, а в том, как потом уже, по прибытии на место, вытаскивать, разгибать и вы­ прямлять эту утрясшуюся за дорогу и перевернутую несколько не в ту сторону штуковину в сером плаще, похожую на какого-то знакомого человека. Вот только это меня и смущало. Однако уже сидя в позе этакого кузнечика-великана, я вспомнил совершенно успокоившую меня мысль из Дарвина: "Что ни говори и как там ни крути, а человек произошел от обезьяны, и хочешь ты этого или нет, а дань своим предкам порою отдавать необходимо". И странное дело! - мне сразу стало легко-легко. К тому же жена моя, Суламифь, перед моим отъездом говорила: "Твои большие спек­ такли театр в Польшу не везет, у тебя только две небольших и, в общем-то, нетрудных роли - тебе будет легко, там ты и отдох­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / нешь". И теперь, сидя на колесе, естественно, я не стал противить­ ся доброму напутствию моей жены и, про себя сказав ей "спаси­ бо", а самому себе - "три-четыре!", начал отдыхать.

Однако я должен пояснить: "три-и-и - четыре!" - это вроде ко­ манда такая внутренняя, самому себе, ну вот, как говорят или даже кричат, толкая сообща что-нибудь тяжелое: "Взя-я-ли!", чтоб сразу и лучше пошло. Вот так точно и я, только кричал не "взяли", а "три-четыре". Кричать "взяли" вроде бы как-то не совсем удобно - я один, а "взяли" - число множественное. Представляете, человек в шляпе сидит на колесе, колени его каким-то образом едва не выше его головы, и между этими торчащими ногами можно даже увидеть лицо того человека, с несколько ошалелыми глазами, время от времени довольно бодро выкрикивающего: "Взяли!..

Взяли!.." Согласитесь, несколько странно, не правда ли? И поэто­ му я сказал про себя, как молитву: "Три-четыре!" - и все, никто не слышал и не обратил внимания. Я сижу на колесе, и скоро поедем.

Да здравствует сервис, комфорт, самодисциплина и всякие другие не менее вдохновляющие славные и бодрые воззвания.

Как всегда какие-то организационные неполадки не позволяют нам тронуться в путь. Кого-то, видите ли, нет, "их" ищут, "они" изволят гулять-с! Ох уж эта театральная публика! И так всегда:

кого-то ищут, кого-то ждут! Ладно, будем добрыми, терпеливо-ра­ зумными и возьмем себя и свои нервы в руки. Будем ждать и мы.

"Три-четыре. Начал ждать". Наконец там, на свободе, вне автобу­ са, где люди ходят прямиком, стало проявляться некоторое беспо­ койство, даже нетерпение: да где же он в конце концов??? И в это же время кто-то неуважительно, грубо забарабанил в окно авто­ буса прямо возле меня. Высунув нос, я увидел нашего заместителя директора Эрмана, Леонида Иосифовича, который, увидев меня, не смог да и не пытался скрыть своей полной радости и счастья, заорав: "Вот он!.. Наконец-то - берите его!" Оказывается, искали и ждали меня одного, и, действительно, меня быстренько взяли, усадили в уютную, чистую, свободную легковую машину да еще спросили: не будет ли мне скучно одному? На что я, естественно, заорал: "Ни в коем случае!!! Наоборот - чудно!", но мне, кажется, не поверили.

И вот мы катим по прекрасной дороге. Вместо одного большого колеса подо мной целых четыре, и они не только маленькие, но, что много существеннее, нормально расположены подо всей ма­ шиной, и ноги мои вместе с коленями находятся там, где и долж­ ны находиться, и я могу их вытягивать, если на то будет охота.

Какое замечательное завоевание нашего времени - автомо­ биль! Помимо элементарных транспортных удобств, то есть пря­ мых его услуг, столь остро я, пожалуй, впервые почувствовал Смоктуновский И. М.: Быть ! / возможную в нем атмосферу доверительности... Да нет, это поня­ тие не в силах вместить то, что жило тогда в машине. Душевность - вот, должно быть,- она. Приходилось слышать и раньше, что машина редко, как какое другое закрытое помещение, может не только гарантировать секретность, скрытность разговоров, про­ исходящих в ней, что само по себе совсем недурно, но и распола­ гать к искренности. Однако секретность - это "чревовещательная" область тайн, напряженных шепотов, оглядок на двери, углы и потолки, где все ограждено и скрыто, а в машине, к тому же, и не стоят на месте, и это, как всякая тайна или преднамеренное уеди­ нение, для стороннего глаза несет в себе нечто недоброе, настора­ живающее, что, естественно, порождает появление не очень чест­ ных, благовидных и уж совсем недостойных реакций и желаний - хочется, например, подслушать, узнать, подсмотреть, черт побе­ ри, и даже промелькнет мысль: а не позвонить ли в милицию, чтобы проверили документы, потому что явно замышляется что то такое, о чем они - те, в машине - не могли даже говорить в обычных человеческих условиях, а уединились!

В нашем же случае, кроме самой машины, было все иное и совсем иное. Снаружи продолжал накрапывать мелкий весенний дождь, теплый ветер весело настаивал на своем трепетном поры­ вистом желании - непременно разбудить природу, так долго дре­ мавшую зимой, а машина, окончательно уверившись в доброте и честности своих пассажиров, плавно скользила по мокрому ас­ фальту и легким, умиротворяющим шорохом шин как бы призы­ вала все окружающее к тишине, чтобы не вспугнуть поселивших­ ся в ней искренность и простоту. За окнами машины, радуя глаз, пробивался первый зеленый дым листвы. В Москве мы еще толь­ ко ожидали его. Было рано, было еще слишком рано - не приспело время, и сознание, жадно поглощая это зеленое изобилие, не забывало напомнить, что по возвращении в Москву через месяц мы сможем также утолять голод в этом весеннем вздохе авитами­ ноза чувств нежности и цвета. Две тысячи километров к нам на восток до нашей Москвы тому порукой. Две весны кряду? Когда такое еще может быть? Все прекрасно, и я - отдыхаю!

И как страшно, что всего этого могло не быть - ни этих ухожен­ ных, чистых, уютных домов, участков, ни этой бодрости трудово­ го утра у всех, копающихся в поле и около дворовых построек, несмотря на накрапывающий дождь. Да просто-напросто меня самого могло не быть. И копались бы совсем-совсем иные, другие по своему настроению, самочувствию, жизни люди, а не этот славный, достойный народ. Как дурное ощущение, припомни­ лись программные идеологические вывихи нацистов, их антигу­ манные, человеконенавистнические цели - постепенное уничто­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / жение многих десятков миллионов славянских, да и не только славянских народов, с целью ослабить, подорвать навсегда их количественную мощь и сведение оставшихся до положения ра­ бов.

Какое уродство, какая чудовищная гниль в сознании и действи­ ях! Нет, такого не могло быть! Такое не должно было жить - вот уж действительно не имело права.

Рядом со мной в машине поместился один из польских товари­ щей, встречавших нас в аэропорту. Это все для того, чтобы я не скучал, и машина уносила нас вперед к Вроцлаву. Было приятно видеть где любовно уже запаханную, обработанную землю, где лишь аккуратно разбросанный навоз. Как редкую диковинку за­ метил быстро перебегающего дорогу длиннохвостого фазана, а несколько позже - совсем промокшего, какого-то несчастного на вид зайца, который некоторое время скакал в одном направле­ нии с нашей машиной, потом вроде, сказав самому себе: "С чего вдруг мне развлекать его?", остановился, даже не взглянув в нашу сторону. Но он действительно был уж очень мокрый, как лягуш­ ка, и ему было явно не до меня.

Машина отсчитывала километр за километром, было хорошо, уютно, тихо и тепло. Соседом моим оказался прекрасный человек, и если был у него какой ясно выраженный недостаток, который можно было бы выявить за столь короткий отрезок времени, так это не то, что он страшно много курил, а то, что каждый раз, желая закурить, просил разрешения проделать это, несмотря на то, что я дымил вместе с ним. Вот только это меня несколько огорчало в нем. Однако в разговоре вскоре выявился второй и, надо полагать, последний его недостаток. Но недостаток этот был не его, а у него. Ему не доставало бензина для его личной малень­ кой машины, с чем он, впрочем, уже мужественно смирился и не без удовольствия и удивления для самого себя открыл наличие удобного общественного транспорта в Варшаве. Звали этого заме­ чательного человека Ян. Вероятно, он один из тех добрых людей, которые даже не подозревают о своей доброте. Осознание подоб­ ными людьми этого редкого их дара вроде как бы и не обязатель­ но, просто они бывают сами собой и другими быть не могут - и все тут!

Ощутив его душевную расположенность, на вопрос, впервые ли я в Варшаве (я понял, что со времен "Гамлета" меня здесь действительно забыли, что было приятным доказательством правоты моей жены - что здесь-то я в самом деле смогу отдохнуть и прийти в себя после сумасшествия с юбилеем), под ровный, легкий шум машины я вкратце поведал ему, что я бывал здесь и много раньше и даже прошел пешком с автоматом в руках по Смоктуновский И. М.: Быть ! / большей, как мне казалось тогда, части Польши во время войны.

- Позвольте, так вы что же - воевали? Сколько же вам тогда было?

- Немного, около двадцати. Я уже немолод, а сейчас, если и выгляжу не худо, то только благодаря тому, что в Москве перед вылетом тщательно побрился.

Он не то не понял мою остроту, не то не принял, а, серьезно посмотрев на меня, тихо продолжая оценивать что-то связанное со мною выговорил: "Ах вот оно что-о-о!?" И, конечно, тут же, показав мне на сигареты,- дескать, после такого не закурить про­ сто невозможно - задымил. Я присоединился к нему, и нашего доброго, славного некурящего водителя, похожего на молодого, здорового Санчо Пансу, забил кашель, отчего машину нашу стало бросать, словно она шла по неровно вымощенной мостовой. Ко­ гда приступ никотинной астмы у водителя кончился и мы пере­ стали колотить макушками в потолок машины, я без затей пове­ дал Яну, что в конце 44-го года 165 гвардейская стрелковая диви­ зия, в составе которой я воевал, брала основательно укрепленный немцами город-крепость Седлец, что особых подробностей не помнится, кроме одной, пожалуй, страшной, как наваждение...

И в первый раз подумалось - почему именно этот случай так глубоко и больно продолжает ранить память и сердце? Не оттого ли, что все в нем выходило за пределы дозволенного даже войной, если вообще само состояние войны можно считать позволитель­ ным. Вот то, что оставила память о трагедии на подступах к кре­ пости Седлец.

Город, должно быть, предполагали взять внезапно, налетев ви­ хрем огромного кавалерийского соединения, и оно на исходе но­ чи в долгой веренице однообразных приглушенных звуков бы­ стро мчавшихся лошадей стремительно проносилось мимо нас. В их безмолвной устремленности было что-то от страшного миража живого, закручивающегося вокруг тебя омута. Многие всадники были в черных плечистых бурках и в уходящей темноте виделись огромными доисторическими чудищами со сложенными кры­ льями. Лошади, казалось, чувствовали затаившегося впереди врага и неизбежность страшной встречи с ним, нервно широко раздувая ноздри, проносились мимо. Зарождающийся день скупо манил надеждой, но только неизвестность, лишь одна она, была внятной брезжущему, робкому утру. Важные, суровые конники и на лицах их, насколько можно было успеть различить, осела некая тайна. Ни единого слова, ни единого отдельно выделенного какого-нибудь звука. Такое живое устремление силы и воли я видел впервые и не знаю, в чем тут дело, но, глядя на уносящуюся великолепную пружину эту, ясно помню нехорошее почему-то Смоктуновский И. М.: Быть ! / ощущение жути, тоски. Их было много и, промчавшись неудер­ жимой лавиной, они надолго оставили в придорожном воздухе запах едкого лошадиного пота и тепла. Не думаю, чтоб я был прозорливым ясновидцем и мне были открыты какие-то хоть малые тайны будущего. Совсем нет. Это ощущение насторожен­ ности было не только у меня. Здесь многое и разное соединилось в одно - относительно спокойная фронтовая ночь, как бы в от­ местку за кажущийся покой приводила за собой свежесть и загад­ ку утра, в которое ускользало это живое воплощение силы, красо­ ты и гармонии;

близость противника, необычность воинов, зата­ енная скрытность их передвижения, тишина, приглушенность маневра.

Иное увидели мы днями позже. Сдвинутые на обочины дороги черные, обуглившиеся нагромождения людей и животных. За­ пекшиеся черные бурки. Застывшие всадники в исковерканных седлах с приваренными к сапогам стременами. Задранные голо­ вы лошадей с лопнувшими главами, на черно-маслянистых ли­ цах воинов жестко торчали из-под лихо заломленных кубанок спаленные чубы волос... Как чудовищные экспонаты жестокости войны, немо вопия с обеих сторон дороги, они провожали нас, идущих вперед к жизни, победе, будущему. Было трудно дышать - запах паленой шерсти, сожженного мяса и сгоревшей нефти долго был нашим попутчиком. Засада фашистских огнеметчиков перед самыми стенами Седлеца сделала свое страшное дело.

Мой сосед от одной сигареты прикуривал новую и только вре­ мя от времени, не перебивая меня, как бы выдыхая, тихо прогова­ ривал: "Да-да, Иннокентий, дорогой, мы знаем, знаем!.." Никто никогда не смог бы со стороны и близко предположить о взволно­ ванной насыщенности едущих в обычной с виду машине, и она легко уносила по широкой серой ленте дороги двух почти незна­ комых, непохожих друг на друга, во многом просто разных, но теперь объединенных этим страшным воспоминанием, одним горем, одной болью людей.

Свободного времени у меня в Союзе не бывает, да я и не особен­ ный охотник экскурсов в прошлое, как бы чрезмерно значимо, необычно оно не было для меня. Все время у меня забирает "сего­ дня", семья, работа, быт. Если вдруг выдастся свободный день долго, недоверчиво, искоса встречаю его, предчувствую, что за эти, как с Луны свалившиеся, беззаботные часы отдыха уже зав­ тра надо будет расплачиваться втридорога. А здесь пять-шесть часов свободного времени, за окном машины вставшая из руин, дружественная моей Родине Польша, первая пробивающаяся ве­ сенняя зелень и рой нахлынувшего прошлого, как высокая, свет­ лая цена вздоха, света сегодняшнего утра, запаха дешевых сига­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / рет, пульса рядом взволнованного доброго сердца и всего того чуда, что зовется ЖИЗНЬЮ! Прошлое - наши корни, трепетность наших душ, во встрече с ним наше Достоинство и надежды в будущее.

Вспомнились города Тлущь, Валоминек, Радзимин и то, как мы подошли к правобережной Варшаве - Праге. На другой стороне Вислы, где когда-то был город, кипела жизнь, где так щедро про­ являлась природа высокой одухотворенности польского народа в музыке, поэзии, архитектуре, живописи,тогда было зловеще пу­ сто, темные остовы домов с провалившимися глазницами окон, смущенные своей непривычной наготой, растерянные группы печных труб, истерзанная строгость костелов - все пронизывали ленивые сквозняки черного, медленно ползущего по этому огром­ ному кладбищу города зловонного дыма. Туда пришел фашизм там поселилась смерть.

Не помню, форсировали мы тогда Вислу или как-нибудь про­ шли ее мимо, стороной. Выдумывать не буду - не хочу. Однако же что-нибудь да осталось бы в памяти сердца от такого события, как форсирование Вислы, если б это происходило с нами, с нашим подразделением, в котором я был, а вот ведь совсем ничего. Надо полагать, "культурные слои" памяти не могут содержать в себе того, чего в них никогда не бывало, естественно, если быть прав­ дивым и откровенным не только к прошлому, но и к самому себе, что порою бывает совсем не просто и не легко. Вот с Варшавой, вернее, с предместьем ее память связывает меня совершенно определенно: что это такое - местность, район ли Варшавы или лес, деревня, хутор, а может быть, по-польски это просто-напросто определенный участок берега Вислы, пляж какой-нибудь - в об­ щем, не знаю, что бы это могло быть, однако память упрямо удер­ живает название: Непорент, и цепкость эта рождена, разумеется, не самим этим непонятным для меня словом или звукосочетани­ ем, а ясным видением чистого, гладкого поля перед большим и красивым издали лесом и нас, бегущих густой цепью на недруга, засевшего в этом лесу. Злой по плотности и ожесточению артна­ лет поумерил и охладил наше рвение - мы залегли. Идти дальше, когда все так пристреляно, было безрассудно, однако последовала команда, и, вскочив, мы что есть сил продолжили свой бег в сторону леса. Но бежало нас уже не то количество, что было до обстрела. Очередной шквал мин жестко и открыто говорил, что нам так и не удалось выйти из зоны обстрела и этими не скупя­ щимися на мины парнями из рейха руководили с прямого, хоро­ шо нас просматривающего наблюдательного пункта. Вынужден­ ные прижаться к земле, мы распластались на ровной как блюдце местности, и не доползи я до воронки от ранее разорвавшейся Смоктуновский И. М.: Быть ! / мины, думаю, что эту шальную и не оправдавшую себя атаку вспоминал бы уже кто-нибудь другой. Но вот ведь какая недолга:

наша столь нерассудочная настойчивость и непреклонность ид­ ти только вперед и никуда больше были, как это ни странно, довольно внятно поняты и оценены спрятавшимися в красе леса арийцами, и они, по-прежнему, разумеется, оставаясь представи­ телями "высшей расы", почему-то сбежали.

Голос звучал неспешно, с паузами размышления, и воскресало то, что когда-то обожгло, оставив след в нервах, душе, осело, глу­ боко надсадив доверчивое чувство юношеского восприятия. Па­ мять, пробираясь через толщу времени и нагромождение собы­ тий послевоенных лет, была неторопливой, несуетной, и я уже чувствовал, предугадывал, куда выведет мое такое настроение, если я не остановлюсь! Двор и та польская, со зловещим на рус­ ское ухо, немецким названием Домирау (домирать, что ли?) де­ ревня с нескончаемой тоскою ночи среди тел павших товарищей.

Нахлынувшее было четко-ярким, даже тяжелым, словно не было никаких сорока лет мирной жизни, волнений ее будней, взлетов в работе, горьких, досадных падений, страшных событий в семье, болей, обычных неудач, даже провалов в работе, о которых у нас почему-то не любят говорить;

горя, разочарований, но и встреч с удивительными людьми столь высокими, что, думая о них, легко совмещаю их простую человечность с обожествлением, хоть они и продолжают оставаться самыми простыми людьми;

счастья, когда во всех висках стучит радостью вздоха, чуда жизни;

словно не было на перепутьях невероятных ошибок, горьких непоправи­ мых утрат, встреч в работе, следовательно в жизни, чудовищ, монстров, гадов и гадюк, наглых лжецов, параноиков, раздирае­ мых тщеславием и оттого пускающихся во все тяжкие, лишь бы не дать заглянуть за хитро выстраиваемые ширмы, за которыми скрывали свою немощную, гадкую, жалкую и никчемную суть и душонку,- а лишь прошлой осенью все это свершилось и теперь легко и просто воссоздается вновь, как под рукой реставратора древней живописи начинает медленно и властно проступать единственное, что имеет право на свет и жизнь - правда, ее ори­ гинал. Все наслоенное временем ушло, смыто, и представшее ошеломляет своей строгой давностью и величием.

Я убежден, что только правда может быть достойным памятни­ ком павшим и тому времени, когда так непросто приходилось отстаивать не только жизнь страны, достоинство народа, но и право на свою собственную, в общем-то только начинавшуюся тогда жизнь и, конечно, возможность видеть теперь, по проше­ ствии более сорока лет, эту взволнованную нежность молодой листвы, затаенное ожидание повторной встречи этого зеленого Смоктуновский И. М.: Быть ! / волшебства весны у себя в Москве, и ту душевную щедрость и простое человеческое внимание и тепло, что ожидали нас во Вроцлаве.

Вкратце я поведал ему о той ночи в феврале 44-го. Говорил сдержанно, даже сухо, без игры и эффектов, подсознательно, должно быть, полагаясь на страшную суть того события, что вновь вдруг увиделось с такой поразительной четкостью. Сдер­ жанность рассказа позволила впитывать и окружающее: Ян был настолько ошеломлен услышанным, что долго не курил и только время от времени заведенно тихо приговаривал: "Дорогой... доро­ гой", и иногда лишь к этому "дорогому" прибавлял: "...ты наш".

Водитель машины, чтобы видеть мое лицо, поставил зеркало ма­ шины так, что его удивленные, все переживающие глаза были прямо передо мной, и он, совсем не говоря по-русски, как-то слав­ но мягко, упершись в одно слово, настаивал: "Далшие, далшие" и ехал тихо, позволяя длинной веренице машин легко обходить нас, сказав, несколько оправдываясь, что надо немного поотстать, чтобы наши два автобуса (я подумал - с большими колесами), нас догнали и в город въехать единым кортежем.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.