WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«Смоктуновский Иннокентий Михайлович Быть ! ...»

-- [ Страница 2 ] --

Та-а-а-ак, так, так, тактактактактактактактак,- уже сплошняком кудахтал он, напоминая курицу, собирающуюся снести яйцо.

Из другой комнаты вбежала жена, недоумевая, что здесь такое может происходить. Это его как-то немного поуспокоило.

- Вот так...- закончил он свои трели,- пожалуй, что-то появляет­ ся.

Я был убежден, что это "что-то" он обнаружил много раньше, а оказывается - только сейчас: всегда я ошибаюсь.

- Так! - сказал он вдруг отрывисто и окончательно.- Принесите, пожалуйста, стакан воды...

Думая, что он хочет пить, я предложил ему хлебного кваса.

- Нет, от кваса волосы слипнутся и не будет того величия в общем контуре.

- Какие контуры... где слипнутся?

- Дорогой мой, человек приходит в мир жалким полуфабрика­ том, болванкой, из которой не многим удается прорезаться остро­ носым Буратино.

Незаметно я прикоснулся к своему носу - он был туп как кар­ тошка.

- Человека надо делать, вырезать. Если позволите, я буду вашим папой Карло,- несите, пожалуйста, воду.

Поразительное дело: ну болванка там, не болванка, это, очевид­ но, зависит от общей социальной установки, но побежал за водой Смоктуновский И. М.: Быть ! / я какой-то деревянной походкой и, помню, подумал: значит, еще не прорезался из полена.

Вскоре голова у меня была мокрая, и он выкладывал на ней разные завитушки и хвостики, которые, впрочем, совсем не по­ убавили моей болванистой задеревенелости. Скорее, напротив. О фотографиях этого творческого поиска говорить не стану - не надо, но долго, ожесточенно долго рассматривал снимки...

И вот этот своеобразный, многоликий народ - репортеры, их неуемное желание творить и вытворять со мной и из меня, как бы явило собой негласный ответ фразе, некогда брошенной ди­ ректором Московского театра-студии киноактера, которого я в конце концов дождался-таки.

Директор тот, оказывается, говорил короткими броскими фра­ зами с неожиданными паузами, которые он расставлял так стран­ но и по-своему, что определить, закончил ли он говорить вообще или это только перерыв в его мыслях и монологе, было далеко не просто. Директор говорил со мной на ходу. Начал он у двери своего кабинета, куда я, увидев его, подбежал, и закончил на лестнице - вот той самой удивительной фразой, заставившей ме­ ня многое переосмыслить в моей жизни.

- У нас театр...- здесь он сделал свою первую паузу, а мог бы и не делать, я и без того знал, что у них театр, а не конюшня.- Студия киноактера, понимаете, киноактера,- продолжил он, давя на "ки­ но", и поднял при этом указательный палец вверх, да так, что исключил малейшую возможность пребывания кино в другом месте - оно должно было быть только где-то там, в высях. Я довер­ чиво задрал голову вверх в надежде увидеть, понять, каким это образом оно там оказалось - зеленоватые разводы от сырости прохудившейся крыши, и никаких кино там не увидел.

Но директор продолжал так пронзительно смотреть, а один глаз его вдруг начал вроде приближаться ко мне!.. Невероятно...

самостоятельно, едва ли не выкатываясь из глазницы. От неожи­ данности я взглядом онемело впился в это феноменальное, само­ двигающееся око - не выплюхнулось бы на ступеньки лестницы между нами. Палец по-прежнему застыло указывал вверх. Лицо директора не шевелилось, однако глаз, судорожно дернувшись в сторону, стал вбираться обратно, восвояси. Казалось, око уходит холодно, безразлично, ни разу не обернувшись. Так, я думаю, удалялась тень отца Гамлета прочь от своего рефлексирующего сына, по ходу бросая в бездну вечности: "Прощай, прощай и по­ мни обо мне!" Время остановилось - я обомлел. Только вспоминая этот его вид сейчас меня и то бьет озноб, а тогда я просто стоял и смотрел не смея звука молвить, не то что слова вымолвить.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Неделей позже, когда оторопь прошла, я вновь появился эта­ ким зыбким силуэтом на его пути, но теперь уже в кабинет. Надо было как-то варьировать обстановку, чтоб не надоело одно и то же из месяца в месяц. Я решил! И вот в этом уж не варьировал.

Вид, наверное, был у меня довольно жалкий, но и наглый одно­ временно. Второе, вероятно, у меня происходило со страху, по совместительству. Я немо, взглядом кричал:

- Ну что же там еще новенького в наших потолках... а?! Так же ль все течет, плывет и каплет, а?? - На этот раз я, должно быть, переострил, и оторопь с меня перебросилась на него. Так мы сто­ яли и смотрели: я на него, он в меня. Да так долго и не шевелясь мне стало казаться, что он вспоминает, где же это он мог видеть меня раньше,- столь пристально смотрел он. В нем, правда, уга­ дывались и совершенно иные, но вполне определенные мысли.

Но я оставался на месте. И с какой это стати я должен был куда то такое идти! Нет. Я решил. Это мое решение было окончатель­ ным. Он только напрасно тянул время. Разговор должен был на­ конец состояться, не могли же мы так вот молча стоять и пялить друг на друга глаза. (Мысли-то, слова-то какие хорошие - один друг выпялился влюбленно на другого друга.) Я утром даже пер­ вую фразу заготовил для начала разговора, которой намеревался расположить к себе директора, она, правда, невесть уж как умна, но ведь друг же, товарищ и брат! Фраза эта добрая и светлая, я остановился на ней только потому, что она каким-то странным образом напоминает наш прекрасный лозунг: "Мы за мир". Про­ сто его я сказать не мог, потому что это и так понятно, иначе зачем бы это мы львиную долю всего бюджета страны убивали на гонку вооружения? Не согласны? Ну хорошо, скажи я: "Мы за мир". Ну и что? это никак не развернуло бы наши отношения, поэтому я перевел эти добрые слова в личные. Вот эта фраза: "Я рад вас видеть, здравствуйте, вы сегодня так хорошо выглядите".

Но я никак не мог сообразить, удобно ли человеку, стоящему столбом, говорить, что сегодня он выглядит много лучше, чем вчера. Значит, как же он выглядел двумя днями раньше? Я и представить даже не хочу. Вот это меня останавливало, и я мол­ чал.

Тихо, доверительно, но уж слишком четко, он выговорил, отче­ го вынужден открыть мне глаза, почему он так долго не прини­ мал, да никогда и не примет меня в Театр-студию киноактера.

(Правда, через месяц, я уже работал в этом театре, но это уже скучная деталь).

В этот раз он удивил меня, говоря сплошняком, без своих пауз, на которые я надеялся, и мне с превеликим трудом удалось вста­ вить лишь:

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - Видите ли, я актер...

- Что вы все заладили: актер да актер, у нас кинопроизводство понимаете? - И опять кино оказалось в высях. Наверное, между перстом и глазом существовала какая-то тайная связь - палец полз вверх, глаз выкатывало вперед. Я незаметно изготовил ладо­ нями двойную пригоршню ловить око.

- Ну а ваше лицо разве можно снимать?

Стоя с ковшичком рук и совершенно перестав что-либо сообра­ жать, я все же нашел в себе силу и основание выхамить фразу:

- А почему нет?

И вот он, апофеоз моих хождений и тревог. Я думаю, все верно.

Верно, стоило ждать, терпеть, надеяться, чтобы услышать такое.

- Лицо у вас не то... не киногеничное,- здесь он сделал наконец свою паузу,- лицо.

Все, конец. Дальнейшее - молчание. Не надо утруждать себя и задавать вопросы: быть или не быть - все ясно. "Не киногеничное лицо". Я слышал этот технический термин и раньше, но никак не мог предположить, что именно ему суждено будет обрушить на меня всю современнейшую армаду советского кинематографа, с дотошными фотографами, художниками, операторами и гриме­ рами, чтобы как-то бороться или хотя бы временно противосто­ ять этому злу на моем лице, року, этой, честно говоря, совершенно мне ненужной и неизвестно откуда взявшейся некиногенично­ сти.

Не думаю, чтобы он уж слишком долго стоял надо мной и втол­ ковывал, какое у меня ненужное лицо;

наверное, он вскоре ушел - я не видел. Хотелось пить, только пить... Странно: сейчас, долж­ но быть, полдень, а сумерки. Вверх угадывались ступени лестни­ цы, каждая ступенька затянута каким-то толстым войлочным материалом, прочно прижатым светло-желтой полоской меди...

Не просто, должно быть, пришлось потрудиться, чтобы долгую лестницу эту одеть... полоска медная, а винты в ней из обычного металла - стальные, вроде,- некрасиво, не сочетается.

Холод внезапный завлажневших рук... Нехорошо. Однако сколько воды в реках утекает в разные моря и водоемы, а они все не выходят из берегов наоборот, даже мельчают. Какое уймище воды в Байкале, а Ниагарский водопад - тьма! И домик наш флигель на пригорке... К воде спускаться нужно очень осторожно по крутой, неровной тропинке - оступишься и в крапиву: не смер­ тельно, а больно - жуть как. И никакой там не водопад, а река Енисей и собор огромный, белый собор, в нем еще контору "Сибпушнины" сделали. Летом, после того как вода спадет, можно бегать по полянке в одной рубашке и никто ничего тебе не ска­ жет, а хочешь - в мелкой, мутной Каче пескарей лови...

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Это откровение директора о моем лице меня прямо-таки под­ косило - дня два я мучительно соображал, как же быть теперь? Но ответа не нашел. Видя мое раздумчивое состояние, она через друзей своих сделала возможной встречу и разговор с Иваном Александровичем Пырьевым, кинорежиссером и в то время ди­ ректором "Мосфильма". Проводив меня до студии, она вдруг дело­ вито, конкретно сказала:

- Будь прост, серьезен - это многое решит.

Раздосадованный, что она видит во мне какого-то фигляра и обращается как к недоразвитому, я спросил:

- Как ты думаешь, очень будет неудобно, если, заволновавшись, я вдруг забуду, как меня зовут?

- На неудачи не жалуйся, не прибедняйся и не скромничай - ты одаренный человек и нужен им, нужен много больше, чем они могут предположить пока.

- Так ему и сказать, что ли?

- Хватит игрищ, будь самим собой, наконец! - И, увидев вывора­ чивающий из-за угла троллейбус, не простившись, не сказав ни­ чего больше она побежала к остановке.

В самых важных, ответственных моментах жизни человека все от него бегут, и он остается один как перст, и не на кого ему положиться.

И поэтому я был поражен и чуть не вывалился из окна прием­ ной студии, увидев, что она ждет, вышагивая у проходной "Мос­ фильма".

Серьезно, как врач смотря на меня, время от времени записы­ вая что-то, слушал меня Иван Александрович. Сейчас-то я пони­ маю - выкроить полчаса из управления сложным, эмоциональ­ ным организмом "Мосфильма", даже в конце рабочего дня, мог только человек или умеющий думать о завтра, или безмерно добрый. Совершенно не зная его, но лишь ощущая в неторопли­ вом, сухощавом человеке силу и масштаб, я, хоть и говорил все дельно и по существу, взмок весь и, когда Иван Александрович, дав мне письмо, предварительно запечатав его, протянул на про­ щание руку, я - даже страшно вспомнить - подал ему холодную как лягушка, мокрую свою длань. Кошмар!

Что написано в письме? Мы вертели, крутили, стараясь про­ честь его на просвет, смастерив для этого из настольной лампы подобие рентгеновского аппарата, строили различные предполо­ жения о содержании письма, и, чтобы, наконец, покончить с неизвестностью и домыслами, кто-то посоветовал распечатать письмо, осторожно прогладив его горячим утюгом... но эта "вели­ кая идея" была тут же отметена.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Так и не узнав, что там в письме, я отнес его в Театр-студию киноактера той самой, хорошо знакомой мне секретарше, сказав:

- Иван Александрович просил вот передать вашему директо­ ру...

- Какой Иван Александрович?..

- "Какой Иван Александрович"??!

И вдруг мне пришла шальная мысль воспользоваться ее пере­ пуганно-наивным вопросом и посмотреть, как это может выгля­ деть:

- Как, вы не знаете, кто такой Иван Александрович, дядя Ваня?

- Дядя Ва... позвольте, вы что же... что, Иван Александрович Пырьев ваш...

- Да-да-да, вы правы, Иван Александрович Пырьев, наш именно он... и именно наш...- перебивал я, стараясь избавить ее от излиш­ ней конкретности толкования моей родословной, тем более что я и сам-то ее точно до этой минуты не знал.

Бедная женщина - мне было жаль ее, однако отступать было поздно, и скромно, как делал это раньше, еще не будучи племян­ ником, сказал:

- Днями я зайду опять, до свидания.- Только издали демониче­ ски зыркнул в ее сторону.

Дня через четыре по телефону меня пригласили оформлять документы. Все вокруг оказались милыми, отзывчивыми людь­ ми, полными внимания и чуткости. Но, правда, с меня взяли слово, что я никогда не только сниматься, но даже стремиться сниматься в кино не буду, а только работать на сцене. Памятуя о своем лице, я с легкостью согласился никуда не стремиться. И честно держу это слово до сих пор.

СВЕТ Детство - пора неосознанного богатства золотого запаса време­ ни, пора игр, драк, сборищ и шалостей на пыльных улицах сибир­ ского города, беззаботно-веселого катания с горы на санях или лыжах до испарины, до приятного утомления. Детство неразум­ ное, когда азарт набить карманы, пазухи ранетками из соседнего сада много выше спокойной возможности иметь все то же самое из своего. Детство бездумное, в чем-то сложное, но почти во всем бездумное, может быть, этим прекрасное, но и страшное...

Сначала ласково будит мать: "Кешутка, вставай, блинов поешь, потом опять ляжешь!.."

Потом настойчиво воспитывает среда.

Затем властно призывает жизнь. Но это все будет еще не скоро, где-то там, далеко впереди.

А пока, просыпаясь, уносил парное ощущение блинов и вместе с недосмотренными снами шел на уютную, согретую утренним Смоктуновский И. М.: Быть ! / солнцем завалинку дома, у которой играли в бабки и пристенок;

с огорода еще несло свежестью росы, и горластые сибирские пе­ тухи своими нагло-пронзительными криками упрямо напомина­ ли, что день настал и жизнь продолжает катить по своему при­ вычному руслу. Дядя Вася, уходя на работу, бросал:

- Ну чего сидишь, как старичок? Взял бы книгу - впереди жизнь!

Днем учился: писал в тетрадях, листал книги, неосознанно, должно быть, готовился к жизни, которая впереди. После школы бегал купаться в мутной, прогорклой воде небольшой речушки Качи, которая, разливаясь в весенние паводки, покрывала собой всю полянку на старом базаре Красноярска, и наш дом на косого­ ре каким-то чудом превращался в "хижину на берегу", в которой легко проклевывались первые ростки смутных надежд и позна­ ний. Что-то читал, что-то видел, много слышал, хотел узнать.

Одно уходило и забывалось, другое оседало, оставляя след.

И однажды вдруг был схвачен чем-то, о существовании чего и не подозревал, но оно существовало, оказывается, и до того дня, до меня. Наверное, то было в классе седьмом или восьмом, следо­ вательно, в год 40-й или 41-й.

Кто-то из одноклассников дал мне, едва ли не по секрету, исто­ рию быстрой гибели Раскольникова и долгого-долгого его воскре­ сения.

Полного, точного впечатления вызвать сейчас заново невоз­ можно, боюсь нафантазировать;

вспоминаются же лишь обры­ вочные, смутные, холодные по безысходности и тоске ощущения, сходные разве что со зловещим сном, столь страшным, что даже уютный зов матери: "Кешутка, вставай, блинов поешь..." не в силах был вырвать из оцепеняющего состояния горя, единствен­ ная возможность избавиться от которого - это сей же миг про­ снуться самому.

И, напротив... чувство раздирающего трепета радости в конце романа, когда в висках стучит и слезы в счастливом смятении не мешают проглатывать страницу за страницей и вновь возвра­ щаться к ним, к тем страницам, где несчастный Раскольников обретает наконец истинный смысл бытия и валится на колени от нахлынувшего открытия, что он человек, человек и любит ее, Соню, и будет любить всегда. Зачем пересказывать?

"Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам. Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она ужасно испугалась, и все лицо ее помертвело. Она вскочила с места и, задрожав, смотрела на него. Но тотчас же, в тот же миг, она все поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье: она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее, и что настала Смоктуновский И. М.: Быть ! / же, наконец, эта минута...

Они хотели было говорить, но не могли. Слезы стояли в их глазах. Они оба были бледны и худы;

но в этих больных и бледных лицах уже сияла заря обновленного будущего, полного воскресе­ ния в новую жизнь. Их воскресила любовь..."

Наверное, некоторые страницы эти я перечитывал по многу многу раз, потому как, вернувшись к роману в работе над филь­ мом "Преступление и наказание", я встретился с ними не только как с чем-то знакомым мне ранее, но едва ли не знал их наизусть.

Чем был просто поражен. Но более был удивлен, что плакал точно так же, как когда-то в далеком детстве под высоким небом Сиби­ ри. И был совершенно раздавлен, когда Соня испугалась, померт­ вев от обнажившихся перед ней истинных человеческих чувств.

Такого она не испытывала никогда раньше, и теперь только бы выстоять, выдержать эту непомерную ношу выстраданного сча­ стья, о страшном желании которого даже в помыслах невозмож­ но было позволить признаться самой себе. Федор Достоевский щедро одаряет тех, кого так долго водил дорогами испытаний ради их обновления, ради чувства человеческого достоинства, но много щедрее наделяет он читавших и читающих те строки.

...Та книжка "Преступление и наказание" была истрепанная, и, как припоминается, в этой ее ветхости-старости таилась вечная жизнь этой книги. Своим детским воображением я не мог пред­ ставить, что это все было сочинено когда-то человеком, похожим на нас,- представлялось, что все заключенное в ней существовало всегда, как воздух, настолько это не походило на знакомую мне уже в ту пору литературу, на хрестоматию;

просто казалось, что был вызван к жизни человек, который уже готовое взял да и записал.

Я говорю о Достоевском не потому, что благодарное человече­ ство периодически отмечает его юбилеи, а потому, что не могу не говорить, и знаю, что скажу это и через много лет, так же как просветленно станут плакать над теми же страницами наши де­ ти и - убежден! - внуки. Ведь он был, есть и будет всегда. Время, жестокое время, призванное сокращать сроки жизни, здесь лишь помогает завоевывать поколение за поколением, отдавая дань всегда сущему набату человеческого в человеке.

* * * Не знаю, как бы сложилась моя творческая жизнь и вообще моя жизнь, если б меня не столкнуло с наследием Достоевского.

Мое истинное познание Достоевского, его властное вторжение в мою взрослую жизнь началось с момента работы над образом князя Мышкина и продолжалось во всех последовавших за Мыш­ киным работах, сколь бы отличны и далеки они ни были по сути, Смоктуновский И. М.: Быть ! / драматургии, эпохе и социальным воззрениям.

Моего Гамлета во многих рецензиях называли добрым Гамле­ том - это, мне кажется, справедливо. Добро было лейтмотивом Гамлета, идущим через весь образ, а вместе с ним - и через весь фильм. Тогда как Гамлет взял лишь малую долю того, что состав­ ляет человеческую сущность Льва Николаевича Мышкина (прав­ да, эти зерна упали на благодатную почву драматургии Шекспи­ ра).

Именно в этой-то доброте многие видели новое, современное прочтение. Трудно предположить, каким был бы Гамлет в нашем фильме, если ему не предшествовал бы князь Мышкин (в моих работах, я имею в виду). Несомненно лишь одно - он мог быть каким угодно, но только не таким, каким он состоялся, то есть обогащенным влиянием Мышкина Достоевского.

Появление на свет наивного, чудаковатого честняги Деточкина было бы просто немыслимо без первозданной простоты, непо­ средственности, самородной мудрости Льва Николаевича.

Илья Куликов из "Девяти дней одного года" многими еще при чтении сценария был "обозван" скользким типом, не по-настоя­ щему мыслящим человеком, отрицательным персонажем. Я чи­ тал сценарий, допустим, в хорошем настроении или в пору боль­ ших надежд и упрочения настоящего, но подобная оценка Ильи Куликова вызывала у меня лично недоумение и сожаление по адресу тех "дальтоников", которые светлое путали с... более тем­ ными тонами. И эта моя экранная работа тоже была последстви­ ем соприкосновения с высоким по духу и чувству князем Мыш­ киным. И не мне об этом говорить, но едва ли не во всех отзывах о фильме звучало: Илья Куликов оказался одним из светлых и добрых, если не самым добрым персонажем картины. Быть мо­ жет, у меня не получился в заданной степени теоретик-физик, но не увидеть человека, человека емкого, тонкого, не лишенного чувства дружбы, добра и любви, просто, по-моему, невозможно...

Сейчас некоторые склонны думать (и писать), что-де, мол, моя актерская принадлежность имеет совершенно конкретную на­ правленность - к добру, к человечности. Мне не хотелось бы оспа­ ривать это по причинам, человечески вполне понятным,- не буду же я рубить сук... Но если уж это и есть, то истоки такой направ­ ленности могли зародиться и зародились лишь у доброго и могу­ чего родника, которым для меня всегда останется Федор Михай­ лович Достоевский.

Доказательством тому - случай, жизнь.

Театральный режиссер Г. Товстоногов, работая над инсцени­ ровкой романа "Идиот" в Большом драматическом театре имени Горького в Ленинграде, случайно посмотрел в то время фильм с Смоктуновский И. М.: Быть ! / моим участием. У него тогда был уже свой исполнитель на роль князя Мышкина. Как рассказывает сам Товстоногов, посмотрев фильм, он не мог отделаться от ощущения, что где-то видел этого актера. Но оттого, что никак не вспоминалось где, когда и что именно (да и не могло вспомниться - мы никогда в жизни не встречались с ним), назойливое перерастало в изрядно надоев­ шее, а уж это последнее - в противно-навязчивое. Что-то, от чего хотелось отделаться, отмахнуться, сбросить с плеча и, освободив­ шись, решить нечто крайне важное для себя;

и тогда многое, если не все, станет ясным, понятным, привычным, жизнь войдет в нормально-обыденную колею и мания уступит, наконец, место норме.

Немало времени прошло, и вот однажды на репетиции совсем иной постановки он вдруг воскликнул (очевидцы утверждают:

заорал):

- Глаза!.. У него его глаза!

- У кого? Чьи глаза?

- У него глаза князя Мышкина!

- У кого глаза князя Мышкина?

- У него!

- У кого "у него"?

- У актера, как его... ну из этого, фу ты... ну из фильма... Иванова.

Глаза!!! Его глаза. Вот прицепился, а? Два месяца не отпускал...

Присутствующим при этом было на что смотреть. Скучно не было, но и веселого-то тоже было немного. Главный-то режиссер заговариваться стал.

Попозже, через месяцы, я был приглашен на эту роль, и хотя глаза у меня оставались Мышкина, не менее полугода со мною было невыносимо трудно всем партнерам и режиссуре;

едва ли не на протяжении всего репетиционного периода меня можно было снять с роли, и подобные пожелания настоятельно выска­ зывались многими окружавшими меня в ту пору товарищами по работе, друзьями-актерами, да и сам я с превеликой радостью и благодарностью отказался бы от нее. Тогда это было бы равно­ сильно освобождению. Обретению себя.

И лишь теперь, по прошествии многих лет, я понимаю, какой бы то был страшный шаг и для меня, и для моих слишком уж мышкинских глаз. А ведь все сулило такую легкость, со всех сто­ рон слышались "добрые" напутственные указания: "Вам ничего не надо играть, верьте своим глазам, глядите - и все пойдет".

Другой (перебивая первого): "Ну, это просто написано для вас. И нечего вымучивать ни себя, ни нас". Что я мог ответить на это и на многое подобное другое?

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Вспоминаю ту дрожь, которая охватывала меня, то первое со­ прикосновение с миром мысли и чувства Достоевского. "Да-да, конечно",- отвечал я вслух на внимание и заботу. Но вел я себя крайне нечестно, потому как в это время думал: "Позвольте, что же здесь такого, способного трясти и потрясать, открывать новый мир, и не только открывать, но и вовлекать в него - я же знаю себя, не мог же Достоевский прослеживать свои идеи через лич­ ность масштаба, подобного мне. Не случайно в первых редакциях романа он именовал своего героя "князь Христос", явно обобщая этим именем все светлое и самозабвенное в человеке ради окру­ жающих его. И вот в этой сгустившейся творческой, совсем нелег­ кой репетиционной атмосфере непростых человеческих взаимо­ отношений Достоевский вел меня к выявлению всего того добро­ го, что дремало во мне, что нужно было еще только вызвать к жизни, пробудить. Потребовались работоспособность, которую невозможно выявить в словах, терпение и терпимость не только моей режиссуры, но и значительно в большей степени мои соб­ ственные, а главное, твердость (несмотря на опасно участившие­ ся делегации актеров со стенаньями и требованием снять эту "киношную немощь" с роли) Георгия Александровича, чтобы тем не менее сообща мы могли сперва постичь, уверовать, а лишь затем преподать со сцены всю глубину человечности, доброты и масштаба личности Льва Николаевича.

Лед дал трещину и двинулся...

И я обрел тогда то, что теперь может показаться как само собой разумеющееся и едва ли не врожденное. Мой Мышкин стал вхо­ дить в мир людей, откровенно и несколько бесцеремонно всмат­ риваться тихо в их лица, даря взамен на эту кажущуюся бестакт­ ность тепло своего сердца и безраздельно всего самого себя. Вся первая половина спектакля, несмотря на некоторую затемнен­ ность сюжетного драматургического материала, была напоена трепещущей светлой надеждой, едва ли не уверенностью в пре­ красном исходе начавшегося пути к людям, к лицам. И как эта надежда вместе с ее проводником постепенно рушится, вовлекая в обратный, гибельный путь всех тех, кто не поверил, не помог ее реализации и оставил "камни за пазухой", лишь соприкоснулся с ней. Сполохи той светлой уверенности то и дело озаряли значи­ тельную часть этого трагического похода к людям, но именно эти сполохи, освещающие тьму, говорили, что жертвы исполнены смысла и после себя оставляют надежду, обещают новых ее про­ водников.

Спектакль давно прошел, но и поныне слышу ту, около двухсот раз повторявшуюся, настороженно-взволнованную, на грани кри­ ка, тишину в зрительном зале, ту тишину, единственно способ­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ную увести весь зал вместе с героями в тот высокий мир простоты и искренности, доверчивости, населенный Достоевским таким удивительным существом и личностью, как Лев Николаевич Мышкин.

Мне довелось присутствовать при довольно некрасивом, если не сказать более остро, споре о Достоевском. Хотя суть спора, вызвавшая повышенные тона и затаенную раздраженность спо­ рящих, была весьма и весьма конкретна Достоевский и его тру­ ды,- разговор был беспредметный. Спорящие, как показалось мне, были больше заняты выявлением своей классовой, социальной неприязни друг к другу, чем Достоевским и его местом в нашей жизни. Да и Достоевского-то та и другая сторона этого эмоцио­ нального дерби знала, думается, недостаточно для защиты и гор­ дости им или для порицания и отрицания. Спор был глупым, неловким до стыда, потому как он был нечестным.

Она. Как можно проходить мимо того, что составляет нашу гордость, делать вид, что его нет, а если есть, то не надо, не наше, видите ли, не о том и не теми средствами!.. И это об истинно русском писателе, книги которого должны быть настольными в каждом доме!

Он. Мрак, задворки, изнанка, где все нравственные уроды ко­ пошатся в грязи и вроде бы гордятся своим падением - недурная рекомендация для повседневного чтения...

Она. Нет-нет увольте, я не могу позволить себе цинизм рекла­ мировать то, что в рекламе не нуждается. Его читает и боготворит весь мир!

Он. И уволим, не беспокойтесь, все в свое время, а читают потому, что на этом самом Западе именно такими-то и хотят нас представить: видеть нас уродами, не способными постоять за себя, воспитать нового человека, построить свою жизнь, высто­ ять в борьбе.

Ее повышенная эмоциональность выглядела средством защи­ тить нечто обладающее сомнительными достоинствами. Это в то время, когда творческое наследие Достоевского проверено време­ нем, стало неотъемлемым достоянием мировой культуры, наше­ го национального самосознания, основой духовного мироздания одного из великих народов, который может себе позволить щедро делиться со всем человечеством своим всечеловеческим. "Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности?" говорил Достоевский в речи о Пушкине, подтвердив это собствен­ ной судьбой.

...И совсем уже не хотелось выслушивать притянутую вульгар­ ную социологию, за которой невозможно было не слышать лже­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / гражданственности, замешанной на неумении отличить Досто­ евского от наносного - достоевщины. А она никоим образом не относится и не может относиться к писателю. Как ничего общего не имеет Антон Павлович со скучной и нудной чеховщиной, которая довольно долгое время заполняла театральные подмост­ ки России. Может, с моей стороны тоже самонадеянно заявлять так, но опыт, трудный опыт обстоятельной работы над двумя романами Достоевского, право же, позволяет если не обобщить, то просто высказать, что уже есть: сила светлого начала в Досто­ евском столь непомерна, аккумулировала столь мощный заряд стремления к доброму, что это может ослепить и порой ослепляет не выдержавших этого яркого потока стремлений;

нужна адапта­ ция. На солнце легче смотреть через темные очки. Но, привык­ нув, победив первый момент непривычного ослепления, узришь здоровое, доброе начало, борющееся с болью, болезненностью и мраком.

Может, то другая крайность, но мне представляется: сам Федор Достоевский, его труды призывают противостоять достоевщине.

Наше актерское самомнение поистине безгранично, и в этом мы уступаем, пожалуй, лишь отдельным сценаристам и, без­ условно, едва ли не всегда, кинорежиссерам. Только здесь мы смущенно можем стоять в сторонке, наблюдая за ошеломляющи­ ми аттракционами-рецидивами препарирования великих: Шекс­ пира, Толстого, Чехова. Просто диву даешься... Неужто последуют еще? Что греха таить, мы тоже очертя голову беремся порой за то, кое к чему и на расстояние не должны бы подходить, если б мы реально оценивали свои возможности.

Телефон из далекой Москвы донес усталый голос режиссера, друга:

- Приезжай, дорогой. Попытаемся осилить...

До меня доходили слухи, что он начал подбор исполнителей для "Преступления и наказания". Я не задумывался, не стар ли я для Раскольникова. Раз это не смущает режиссера - пожалуйста.

Мыслями и сердцем уже давно готов для финальной сцены этого юного героя.

Слышимость была недурной, спутать я не мог;

режиссер спро­ сил:

- Кто тебе больше по душе?

- Ну как - кто?!

- Что ж ты мычишь там? Порфирий или Свидригайлов?

Я даже мычать-то был не в состоянии. Поделом тебе, старый лапоть.

...Казалось бы, по тем изведанным путям-дорогам, по которым мне привелось пройти в предыдущих работах, я должен был бы Смоктуновский И. М.: Быть ! / остановиться на Свидригайлове, коль скоро позволен выбор. Так ведь нет же, хотелось нового, неизведанного, едва ли посильного.

Актерский эгоизм и самоуверенность не знают пределов.

И как ответ и предупреждение касательно моего выбора был случай: в комнате съемочной группы всюду по стенам были раз­ вешаны эскизы персонажей "Преступления и наказания". Тонко знающий и, главное, тонко чувствующий материал, художник по костюмам демонстрировал одежду персонажей, но не это при­ влекло мое внимание, а то, что каждый персонаж был изображен, написан в яви своего характера, с точным выделением особенно­ стей психологии каждого, вплоть до самых эпизодических лиц.

По понятным причинам я рыскал взглядом по стенам, отыскивая Порфирия Петровича. Там были все...

- А где же он?

- Ничего не получилось, как ни старалась. Будто студень, мо­ крое мыло, ускользает, невозможно уцепить, задержать.

Казалось, что может быть проще - ведь все написано, написано столь ярко, до предметности... И только потом, когда начали репетировать, я понял всю опрометчивость своего выбора и тщет­ ность представления в конкретности этого лица, его оплываю­ щей изменчивости. Как ни бились мы вместе с режиссером Львом Кулиджановым, выискивая контрастные ритмы, которые так лег­ ко предлагал Достоевский в этом образе, увы, выявить их я не смог. И как мне представляется сейчас, они в своей неровности выявления и широте выброса доступны кому-то сверхъестествен­ ному. Дьявольские ритмы!

И мы исподволь, сами того не ощущая, уклонились преимуще­ ственно к логическому началу Порфирия. Оно в нем есть, без­ условно, но не в той степени, в какой Достоевский прослеживает Человеческое в каждом персонаже его особенности, его характер, его привычки, его мироощущение, его самобытность. Но в том-то и сложность образа Порфирия, что его самобытность - в перелив­ чатости, это разоружило Раскольникова, тщательно подготовив­ шегося к борьбе со следствием, но отнюдь не ожидавшего встре­ тить в следователе такого человека, который говорит ему: "Ведь общего-то случая-с, того самого, на который все юридические формы и правила примерены и с которого они рассчитаны и в книжке записаны, вовсе не существует-с, потому самому, что вся­ кое дело, всякое хоть, например, преступление, как только оно случится в действительности, тотчас же и обращается в совер­ шенно частный случай-с..."

И не странно ли, что следователь, который призван профессио­ нальностью, законом лишь изобличить, поймать, изолировать, тут старается натолкнуть на пути возрождения, раскаяния, то Смоктуновский И. М.: Быть ! / есть обращается к совести? Не поборник ли это светлого начала?

Не того ли самого добиваются Соня и ее любовь к Раскольникову?

Достоевский преподал прекрасный урок: не профессиональная принадлежность, не повседневная функция важны в выявлении сути характера, но прежде всего, и только, душевная самобыт­ ность - человеческое в человеке.

...Как бы я ни формулировал влияние Достоевского на мои ра­ боты и как бы неумело я ни говорил о своем отношении к его творчеству, и влияние и поклонение мои есть, и пока они есть - я богат. Что ни произойдет потом, огромная полоса жизни, осве­ щенная его героями, останется незыблемой, светлой полосой жизни, к которой постоянно будешь возвращаться памятью и сердцем, как возвращаются к самому дорогому, что у тебя было.

И я счастлив оттого, что не только не одинок, а просто разделяю общую любовь всего просветленного Достоевским человечества.

ДНИ ОСЕНИ 1 октября 1973 года.

Утро предпоследнего спектакля Малого театра "Царь Федор Иоаннович" в Ленинграде. Мой довольно просторный для одно­ местного номер в гостинице с окнами во двор то утопал в неожи­ данном тепле осеннего солнца, то погружался вдруг в неуютную серость утренних сумерек. Смена этой световой тональности бы­ ла резкой и неприятной. Похоже, что светило за окном изо всех сил старалось привлечь к себе внимание назойливым подмиги­ ванием. Приподнял занавесь на окне: солнце пронизывало мча­ щиеся над крышами огромные клочья тумана, в который ночью был укутан северный город.

Вставать не хотелось. Ощущение бремени вечернего спектакля странно уживалось с радостью, что их осталось только два - сего­ дня и послезавтра. Как худо, что незавершенную работу нужно подавать как готовую. А я только-только начал ощущать, куда нужно направить себя в этой махине. Ну, правда, это всего лишь одиннадцатый или двенадцатый спектакль, и если учесть, что по "Федору" не было ни одного прогона, то и эти оставшиеся спектак­ ли в Ленинграде можно причислить к прогонам на зрителе.

Какое-то непонятное состояние: хорошо и пусто до тоски. Еще было немного времени оставаться в постели. О, опять стало тем­ но, впору хоть свет зажигай... На задернутом светлом занавесе с подоконника пробивался красный цвет гвоздик, нежный дар ле­ нинградцев. На тумбочке у кровати тоже цветы... Мои друзья упорно продолжают провожать меня после спектаклей до гости­ ницы. В общем-то, это было бы недурно, если б не усталость, да еще иногда к нашей дружной ватаге по ходу присоединяются "новенькие" и порой задают такие ненужные, глупые вопросы, Смоктуновский И. М.: Быть ! / что сразу же ловишь себя на мысли: нет, надо будет все же вос­ пользоваться машиной, которая после каждого спектакля терпе­ ливо ждет меня у подъезда театра... Красное размытое пятно на белом тюле. Красиво и страшно. Знаешь, что цветы... но все время почему-то думаешь, что напоминает кровь. Солнце опять прогля­ нуло, вырисовав четкий красный силуэт гвоздик. Вот так-то луч­ ше - это не вызовет ни тяжелых, ни дурных ассоциаций. Это гвоз­ дики, цветы.

Вспомнились дети. Как они там? Филипп очень худой, плохо провел лето, не закалился, мало купался, много раз уезжал с дачи в город, надолго оставаясь там. Говорит, был у друзей. Что они там делали, чем были заняты Бог их знает. Надеюсь на лучшее.

Да что же это такое... общее, недурное настроение исподволь упорно подтачивалось чем-то, от чего хотелось побыстрее уйти, не думать, не осознавать. Хотелось снова заснуть, чтобы предот­ вратить приход этой вползающей тоски, готовой вот-вот обер­ нуться конкретным, разящим горем. Что такое? Даже задохнулся.

Неужто от того, что непривычно долго валяюсь в постели? Дол­ жен же когда-то и отдыхать. Перевернувшись со спины на бок, стараюсь отогнать ощущение из давно прошедшего детства. Было ли вообще оно, это самое детство? А может, это только лишь кажется? Нет, вроде было. И радостное, но с темными родимыми пятнами тоски. И вдруг все вспомнилось.

Дядя Вася, муж моей тетки Нади, подарил мне свой велосипед.

Велосипед большой, хорошо смазанный и очень легкий на ходу, хотя и старый. Дядя Вася работал механиком на старом базаре в Красноярске, в церкви с поверженными крестами и с проросши­ ми молодыми тополями на крыше. Он что-то варил автогеном, разбирал и смазывал какие-то моторы и, судя по тому, как был легок подаренный им велосипед, знал во всем этом толк. Всем был хорош новоявленный друг нашей улицы, кроме одного: он был велик, и приходилось пользоваться им, стоя на педалях, ско­ собочившись и просунув одну ногу с доброй половиной торса под раму. О легкости управления этим великаном в ту давнюю пору детства сейчас, наверное, можно говорить, даже спорить, но тогда - тогда это была радость невероятная. Первое ощущение скорости, управления техническим аппаратом, поглощающим большие расстояния города, как казалось тогда. Предмет такой зависти всей детворы улицы, что и не выговорить. И пока я выстаивал очередь за хлебом, велосипед угнали. Радость ушла, ее убили.

Детский организм как мог боролся с этим нахлынувшим горем.

Мне снились сны, полные ликующего счастья, снилось, что никогда не замышлялось это зло. И стоило лишь завернуть за угол, как я весь буквально тонул в отсветах и бликах, лучах и Смоктуновский И. М.: Быть ! / сияниях, исходящих от прислоненного к белой стене церкви мое­ го старого друга, который каким-то удивительным образом пре­ вратился в хрустально прозрачный, отливающий новизной и свежестью велосипед. Это было полное счастье.

За ним следовало пробуждение.

На меня действительно светило солнце, было утро, обещающее добрый светлый день... Но отчего так тоскливо, отчего хотелось опять закрыть глаза, уснуть?.. Да... Это... там, у белой каменной стены старой церкви его уж никогда не будет больше. Никогда.

Гнетущее чувство потери, невосполнимости теперь, по проше­ ствии более сорока лет, нахлынуло вдруг и плотно обволокло всего, как терпкой теплой ватой. Стало трудно дышать. Поспешно вскочив, стоял, недоумевая, почему это все вдруг теперь. Спек­ такль? Федор? Ленинградцы, видевшие меня в мудром Достоев­ ском... И отношение их к "Федору"? Может быть, это? Но я уже давно убедил себя не вламываться в открытую дверь. Полгода назад, во время одной репетиции, когда стало уже совсем ясно, что спектакль не получается, я сам сознавался в своей полной творческой немощи, пытаясь подобной хитростью заставить ар­ тистов, у которых, на мое разумение, уж совсем было худо, отка­ заться от своих ролей. Настаивал на горьком, но честном и высо­ ком шаге - закрыть все это безобразие, списать за счет требова­ тельности, творческого подхода к теме и тем самым сохранить доброе имя старому Малому театру. Спектакль не получился так, как того требует время, сегодняшний, выросший и высокообразо­ ванный зритель, перед которым мы, разумеется, всегда в долгу.

Так будем же и впрямь верны этой обязанности быть достойными внимания такого зрителя и не станем довольствоваться показом жалких полумер и полумыслей.

Борис Иванович Равенских меньше всего ожидал такого откро­ венного выплеска. Для него был важен лишь процесс режиссиро­ вания, он настолько был увлечен им, что перестал замечать то, что понятно было непосвященному. Он переработал. Но, впро­ чем, так же, как переработал и я, и рассчитывать на сострадание и жалость ко мне моих зрителей я не только не хотел, но и не мог.

Это было бы полным падением, провалом, позором. Я высказал все, что думаю об этой затее, о себе, о режиссуре, о товарищах в трагическом этом походе. Наступила тишина. Товарищи молча­ ли, и это не было согласием, увы... Борис Иванович на некоторое время тоже онемел от неожиданности, но, впрочем, довольно быстро пришел в себя, а по лицу его было видно, что принято какое-то конкретное решение.

- Да, закроем, конечно, но закроем двадцать третьего, прогоним раз и закроем. Тогда уж совершенно будет видно, что не получи­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / лось. Без прогона нечем будет мотивировать.

Спектакль давно идет и в Киеве и в Ленинграде... и каждый спектакль я все больше и больше убеждаюсь в своей правоте.

Успокоенности, однако, это не принесло. Но то, что сегодня вдруг пришло и захватило всего,- совсем иное. Здесь не спектакль, и не игра. Здесь жизнь взахлеб и смерть, как памятник в веках. Я вспомнил, я вспомнил все...

...Звонок с предложением был неожиданным, а само предложе­ ние невероятным - это не могло не быть шуткой, розыгрышем. Я это понял сразу. И разговаривал лишь с тем, что вскоре, наконец, последует признание самого автора этой развеселой выдумки или, может быть, по голосу удастся узнать столь неумного остря­ ка. Времени же свободного для подобных занятий не было и, не скрывая досады, но пока еще все спокойно ответил:

- Ну, довольно валять дурака, выдумайте что-нибудь поумнее.

Я хохочу, смеюсь, улыбаюсь. Все в порядке. Будем считать, что вы своего достигли, и довольно. Что вам надо и кто вы, в конце концов?

Полное молчание. Хоть трубку рукой собеседник не закрыл, никакого шепота с партнерами по этому глупому заговору. Ни смеха, ровное дыхание. Ничего не понимаю. И только через за­ висшую минуту тишины опять тот же с худо сделанным акцен­ том женский голос, с сожалением:

- Вы так быстро и много сказали, что я не поняла - можете вы лететь или нельзя.

- Могу, могу! И я могу, и вы можете, сейчас все всё могут.- И бросил трубку. Надоело.

Через мгновение звонок и тот голос, но только радостный:

- Извините, нас разбили. Как хорошо, что вы согласились, спа­ сибо. Значит, я сообщаю, что вы будете прилетать. Это крайне важно. Нужно будет заранее говорить с департаментом в Сантья­ го-де-Чили. А господин Славнов здесь, в Москве, уже понимает...

знает. Пожалуйста, пишите мой телефон для связи обратно... Как я рада, что вы нашли согласие. Алло, вы слушаете? Алло!

- Да, да...

- Пишите: 4-49-02-61. Гарсиа.

-...Что, так можно и просить?

- Да, Гарсиа - это я. Делаю визы в посольстве... консул...

- Простите, синьора Гарсиа, а почему именно меня - здесь не могло быть никакой ошибки? У меня телефон плохо работал и я не совсем расслышал...начал было сочинять я, стараясь выкру­ титься из нелепости, начиная и взаправду волноваться.

- Да? Ах так!.. Подождите, я сейчас, я повторю. Теперь слышно?

продолжал после зуммера "занято" тот же неутомимый женский Смоктуновский И. М.: Быть ! / голос.- Отлично! Наш новый президент Альенде очень любит Шекспира. Здесь все очень просто. Фильм "Гамлет" широко изве­ стен в Чили. Он его смотрел. Его друг, некто Флер, сочувствующая Народному единству, демонстрировала долго этот ваш фильм. И он в частной беседе говорил ей, что вы прекрасный актер.

"Прекрасный актер... Нет, вроде все правильно - речь обо мне",­ сыронизировал я про себя.

- И теперь она очень просит приехать вас, говоря, что для Аль­ енде будет очень большая радость, сюрприз.

Все это выглядело совсем неправдоподобным, но голос был се­ рьезен, прост и совсем, видимо, не понимал ни моего сомнения, ни моего настроя обратить все это в уже кем-то ранее, как мне казалось, навязанную мне шутку. Прямо снег на голову... Несколь­ ко ошалело и довольно долго соображал - что же теперь делать, принимать это все как данность или... У меня был телефон Слав­ нова Александра Александровича, ведавшего отделом внешних сношений в Госкомитете по кинематографии, и, обрадовавшись этому как исходу, я позвонил туда. Было занято.

Опять и опять набирал я номер комитета, но там кто-то сел на телефон и не собирался, как видно, уступать его кому-нибудь другому. Совершенно потеряв надежду дозвониться и загадав, что делаю это самый последний раз, я поднял трубку и без всяких звонков вдруг услышал вроде знакомый баритон:

- Иннокентий?

- Я!

- Ну, брат, ты и разговариваешь! Все утро звоню, и все занято. С кем это ты так? Это Виталий, из комитета.

- О, а я вам звоню.

- Кому?

- Секретарю Славнова.

- Так я отсюда и говорю с тобой... Фантастика... Слушай, мы получили из Чили запрос, сможешь ли ты прилететь на церемо­ нию вступления Альенде на пост президента. Туда слетаются со всех концов земли. Из деятелей культуры они почему-то просят тебя. Нам бы очень хотелось, чтобы ты был там. Как у тебя со временем?

Вот те на! Ну и ну! А у Николая Васильевича Гоголя есть еще и такое: "...французский посланник, немецкий посланник и я".

Все оказалось значительно серьезнее, значимее, чем это пред­ ставлялось полутора часами раньше. Выяснили сроки возможно­ го моего свободного времени, для этого сдвинули и уплотнили мою занятость и стали ждать, когда, наконец, будет подтвержде­ на точная дата торжественной церемонии вступления Сальвадо­ ра Альенде. Выяснилось, что и время остается свободным, и доку­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / менты оформлены, и даже установлено, какой будет погода в это время в Сантьяго, и что, исходя из этого, надо брать с собой из вещей, и зарезервировали места на всем протяжении полета, и чуть ли не каждую неделю мы созванивались с милой синьорой Гарсиа, оказавшейся тонким, интеллигентным человеком, влюб­ ленным в русскую классическую музыку. О Скрябине и Мусорг­ ском она могла говорить и говорила много дольше, чем позволяло время занятого человека. Все было за то, чтобы быть там, в Чили.

И только внезапное обострение болезни глаз не позволило мне присутствовать при этом высоком акте воли народа Чили. Было грустно и оттого, что заболел и опять нужно будет травить себя лекарствами, и оттого, что неизвестно, когда в другой раз пред­ ставится такая редкая возможность, да и представится ли вообще когда-нибудь. Жизнь катила своим путем. Много времени спустя я видел хронику с торжественно серьезным Альенде, опоясанным лентой президента Чили. Слышал его спокойный голос и был тихо рад, что есть такие люди на земле, есть народ такой, дерзаю­ щий и гордый.

Этим и могло бы закончиться все то неожиданное и непривыч­ ное в моей жизни, что так щедро, обнадеживающе пообещал тот утренний звонок из посольства Чили. Продолжение ну никак не ожидалось. Я работал и лечился. Много времени забирали быт, дом, друзья, росли дети, а с ними и заботы. А Чили совсем забы­ лось.

И уже не знаю почему, но каким-то периферийным уголком памяти, а может быть сердца, удерживалось сожаление о несосто­ явшейся встрече с той пробудившейся незнакомой страной где-то там, на Американском континенте, должно быть, это еще и пото­ му, что помимо радости, связанной с получением в Чили приза лучшего иностранного актера года (о чем мне сказала госпожа Гарсиа), во мне едва ли не впервые начало вдруг теплиться и крепнуть сознание не только необходимости моих работ, но их доброго влияния на окружающих. А это уже само по себе немало.

Если быть судьей в споре скромности с актерским эгоизмом в самом себе (как тот, так и другой - не лучшие помощники актера), то я предпочту все же последнее, как ступень, основу для голода, азарта желания творить, искать, рисковать и пробовать.

Я уже давно заметил, что как только работа идет валом, кося­ ком и нет, кажется, никаких возможностей для встреч, вояжей и представительствования, именно в это время почему-то зарубеж­ ные фирмы проката очень хотят видеть меня у себя на премьерах моих фильмов или устраивают Неделю советского фильма, где добрая половина фильмов - с моим участием. Именно в такой момент пик я и оказался в Чили после первой неудавшейся по­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / пытки.

В это время в Чили шли выборы в местные органы власти.

Страна бурлила, была взволнована. Стены домов, заборы, трам­ ваи, троллейбусы, витрины частных и государственных магази­ нов, даже асфальт пестрели надписями "Голосуйте за родину!

Голосуйте за свободу! Голосуйте за кандидатов Народного един­ ства!" Всюду висели портреты кандидатов различных направле­ ний, партий. На одних портретах кандидаты были строги и се­ рьезны. Другие, словно их фотографировали врасплох, смотрели на вас испуганно. Третьи дарили улыбки. Были портреты, кото­ рые ничего не выражали. Они просто скучно висели, как бы гово­ ря: мы здесь ни при чем. Я наблюдал, как группа уже немолодых людей с рулоном "своих" кандидатов заклеивала ими "противни­ ков". А через некоторое время того же примерно возраста люди, но из другой, по-видимому, партии широкой кистью черной крас­ кой накрест перечеркивали свежие портреты, а какому-то холе­ ному лицу пририсовали огромные усы с редкой бородкой Дон-Ки­ хота и вывели круглые глаза, похожие на оправу очков без стекол.

И когда все это закончили, отойдя в сторону, любовались проде­ ланным и хохотали от души.

В посольстве нас предупредили, чтобы мы не очень-то говори­ ли по-русски, как, впрочем, и по-английски, и вообще держались бы осторожней и подальше, особняком, от люда, занятого предвы­ борной кампанией. Я испытывал неудобство односторонней свя­ зи - видеть, все слышать, хотеть и ничего не сметь: ни говорить, ни делать.

Предупреждение наших друзей не было необоснованным. От­ нюдь. Всюду можно было увидеть шагающих по двое - по трое военных и полицейские патрули. Машины городской полиции с яркими мигалками на крышах медленно плыли по запруженным народом улицам. В них сидели мужчины, и по их лицам было видно, что заняты они были далеко не праздничным делом. По всем каналам телевидения было только одно: "Голосуйте, голо­ суйте, голосуйте!" Причем, едва только заканчивалось эмоцио­ нальное выступление одного представителя, как эта же самая программа, из другой лишь студии, начинала передавать не ме­ нее эмоциональное выступление представителя противоборству­ ющих сил, который начинал примерно так: "Вы только что виде­ ли и слышали, сколько пообещал вам синьор такой-то. Излишне говорить, что все это демагогия, ложь, неправда, это вы и сами поняли отлично, и я не стану на этом задерживаться. Я только хотел обратить ваше внимание на ту красивую обертку, ширму, за которой он прятал истинное лицо, интересы тех, которые его прислали говорить это. Я призываю вас голосовать за свободу, за Смоктуновский И. М.: Быть ! / право жить, говорить, за право оставаться людьми. Остались считанные часы. Никто не спасет Чили, кроме вас самих. Я пред­ лагаю вам голосовать за вас, за ваших детей, за будущее нашей родины, за Чили!" В общем, недостатка в высоких словах и выражениях не было.

После ночного перелета через Атлантику и трудного первого дня в незнакомой стране мы ехали по какой-то очень широкой улице Сантьяго и тихо разговаривали. Шли в общем потоке ма­ шин. Было душно. День был на исходе. Было бездумно и хорошо за уютной предупредительной заботой сотрудника из нашего по­ сольства и представителя Совэкспортфильма, прилетевшего вме­ сте со мной, который работал здесь довольно долго двумя годами раньше. Из машины, идущей несколько впереди, в соседнем с нами левом ряду, время от времени выбрасывали листовки неж­ но-желтого цвета, и они неровным веером разлетались в разные стороны, пара из них на короткое время задержалась на переднем стекле нашей машины и, вспорхнув, затем исчезла где-то за нами.

- Сейчас мы узнаем, к чему они нас призывают,- сказал наш водитель, высунув из машины руку и стараясь на лету поймать порхающего в воздухе "агитатора".

Внезапный вой взревевшего мотора, истерический визг тормо­ зов - и низкая спортивная машина справа от нас буквально рину­ лась наперерез той, мирно выбрасывающей свои прокламации. В одно мгновение встала впереди впритык, лишая ее возможности какого-либо маневра. Четыре молодых человека, находившихся в этой открытой машине, устроили буквально бумажный фейер­ верк из листовок. Казалось, этому не будет конца. Это было наше­ ствие, извержение. Нужно было видеть лица этих четырех. Они мне не понравились.

Две машины, идущие одна за другой, выявляли два неприми­ римых, противоположных мира, готовых, казалось, ценой жизни отстаивать свои взгляды, а может быть, и саму жизнь. Это было непривычно до ощущения какого-то страха. И чтобы скрыть эту свою неловкость, я потихоньку, неуклюже что-то замурлыкал.

Товарищ из посольства понял мое состояние и успокаивающе сказал:

- Это у них довольно часто можно наблюдать. Скачут один перед другим, как петухи, а потом чуть ли не вместе идут пить вино или тянуть кока-колу.

Машина выехала из короткого тоннеля, стало светло. Она вдруг замолчала. Это было редко с ней. А я к своему глубокому удивле­ нию вдруг услышал, что пою - да, пою! В последнее время у меня довольно часто бывают подобные приступы хорошего настрое­ ния, и я так "подвываю" слегка. Но голоса нет никакого.

Смоктуновский И. М.: Быть ! /...Та сторона мостовой, по которой двигалась наша машина по улице Сантьяго, была более свободной, чем соседняя, где произо­ шла стычка. Мы уехали, так и не узнав, чем же все кончилось, но сейчас-то я знаю, что там были враги. И теперь, когда уже траге­ дия разразилась и многих наших товарищей попросту нет в жи­ вых, я знаю, что это не прыгающие один перед другим петухи и не игра в политику, а борьба - борьба жестокая, без полумер, без компромиссов: они или мы, мы или они. В тех двух машинах это понимали - там были враги. И мне совершенно ясно видится, чью сторону взяла стройная продавщица с застывшей ненавистью во взгляде на крупном мужеподобном лице. Меня буквально прони­ зало недобрым предчувствием, которое, увы, оказалось пророче­ ским.

Моя жена, художник по профессии,- совершенно неистовый колорист по восприятию всего окружающего нас в жизни. Может быть, и на мне-то она остановилась, как на одной из красок, которой не хватало в ее цветовой палитре жизни. Но это меня не печалит вовсе, скорее, напротив: как хорошо быть чем-нибудь, а краской - замечательно, даже красиво, поэтично. Иной раз мне сдается, что когда я совершаю что-нибудь не совсем, скажем, зна­ чительное в работе (или сомнительного достоинства - так, оче­ видно, вернее будет), то, переживая вместе со мной эту неудачу, смотря на меня, она видит не меня, а сплошную краску стыда, принявшую мои форму и контур. Так же как цвет праздника и победы являю ей собой при удачном выступлении или всерьез сделанной роли (что в последнее время много реже, к сожалению, чем обратное). И здесь вроде бы должны начаться противоречия во всем том, о чем я говорю. Как же так, цвет красный - цвет стыда, и тот же красный цвет - он цвет победы. Противоречий нет, не будет. Потому как в том, так и в другом случае она расцве­ чивает меня в красный цвет, это правда, и умудряется находить в нем, однако, столько тонов, переходов, нюансов, переливов, от­ тенков и даже температурных различий (теплый, холодный), что нельзя не позавидовать умению видеть в одном лишь красном цвете так много и так розно. Любит, очень любит красные тона моя жена. Она называет их ласково праздником душевным, радо­ стью безмерной. Но, надо сознаться, в определении самих цветов, то есть каждого в отдельности, она не очень разнообразна, этот абзац, когда я стану читать ей эту статью, я выпущу, не надо злить домашних. Говорят, на красный цвет не только лишь быки бурно реагируют.

И вот этот домашний колорист просит привезти бусы абориге­ на, разумеется, если будет финансовая возможность. Бусы долж­ ны быть крупными и круглыми. Бывают, правда, и другие, но Смоктуновский И. М.: Быть ! / круглые лучше выявляют цвет. По блеску в ее глазах цвет этих бус должен был быть вроде красным, но для точности, для того чтобы потом не было бы никаких "ну, что же ты, право, никогда ничего попросить нельзя", я решился уточнить:

- А какого цвета, красного, что ли?

- Естественно! - И опустила глаза, должно быть для того, чтобы ощутимее представить себе красоту этих красных бус.

Это была ее единственная просьба, и мне хотелось ее выпол­ нить. В одном из частных, богатых, судя по витрине, магазинов, проходя мимо, я усмотрел нечто подобное. Но цвет был иной салатный. Я запомнил этот магазин и назавтра утром, еще до программы, уже был там.

- Были красного цвета, но сейчас, к сожалению, нет,- последо­ вал любезный ответ смуглой продавщицы.- Попытайтесь узнать в основном нашем магазине - это филиал, а фирма - через две улицы, здесь недалеко.

Я без труда нашел магазин - уж лучше бы я его и не находил!

Высокая стройная испанка с крупными чертами лица столь же любезно выразила сожаление: красных бус нет, есть желтого цвета, еще какие-то цвета...

- Да, это действительно жалко,- видя, что меня понимают, упражнялся я в английском языке.

И вдруг, как показалось мне, она насторожилась, секунду изу­ чала меня и спросила с той степенью интереса, которую я должен был бы разгадать здесь же, стоя перед ней. Но такой открытой враждебности я никак не мог предполагать в только что любез­ ном человеке. Я ответил искренностью и правдой, хотя, разуме­ ется, должен был вспомнить предупреждения наших товарищей из посольства и "затаиться", как говорит наша дочь Машка, и уж, во всяком случае, уйти от разговора:

- Простите, откуда синьор?

- Из Советского Союза,- ответил я скромно и просто.

Ее массивный подбородок сделался еще большим, от красивых глаз не осталось ничего, кроме цвета, но их застлала пелена, они враждебно-пусто смотрели на меня из глубины. Так мог смотреть мертвец на своего убийцу. Она не сделала никаких движений, но именно эта неподвижность выдавала напряжение и силу непри­ миримости ее вражды и ненависти. Я еще не совсем понимал, что же, собственно, происходит, лишь недоумевал, видя столь разя­ щую перемену в человеке. Какой-то страшный смысл таился в ее ответе, да она и не старалась его скрыть, и если не говорила впрямую, то только потому, что считала, должно быть, достаточ­ ным взгляда, холода тона:

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - Скоро будет много красного, и бусы будут... Обязательно будут бусы, их будет много, обещаю вам. Тогда приходите, и вам мы дадим много красных бус.

- А когда, простите? - извинялся я, все еще не понимая, чем же огорчил ее.

- Скоро.- Улыбка пробежала по ее большому лицу.

- Как скоро?

Она не ответила. Мне могло показаться, что она превратилась в соляной столб, в манекен из Музея восковых фигур мадам Тюссо, что в Лондоне, если б ее не позвал другой покупатель и она, не оставляя ни тени того, что только что было ее столбняком, отве­ чала, мило улыбаясь покупателю, ни разу не взглянув в мою сто­ рону, словно она не только никогда не говорила со мной, но и никогда меня не существовало в природе вообще! Было страшно.

Не помню точно, не хочется выдумывать, но вроде, уходя, я пя­ тился, оставаясь лицом к ней. Ощущение не из приятных. Вспо­ минаю, когда на фронте попал в полное окружение, тошнило немного и совсем не хотелось есть. Вот что-то подобное пережил и тут, во всяком случае, скорее хотелось уйти...

Ничего никому не сказав, весь день возвращался мыслью к тому окаменевшему бронзовому лицу. Страшный, зловещий смысл ее слов постепенно зрел и становился столь очевидным, что я не мог спать и позвонил своему товарищу, с которым вместе прилетел в Чили. Был поздний час, и он, очевидно, не очень понял суть. "Да-да, да, да-да. Знаешь что, давай все завтра. Встре­ тимся и решим тогда. Наверное, показалось".

Назавтра, связываясь с посольством, я случайно напал на на­ ших журналистов, аккредитованных в Сантьяго. Для меня уже не было никаких сомнений - должно произойти страшное, непопра­ вимое, взгляд и ответ той женщины открыто кричали об этом.

Журналисты были настроены трезво и поэтому не нашли в моем подозрении чего-то необычного и нового.

- Да, эта мелкая буржуазия, если только затронут их интересы, устроит резню, не остановятся ни перед чем. Для них холодиль­ ники, дверные ручки, ковры и ванны дороже всех социальных преобразований. Будут резать.

- Может быть, сказать об этом послу?

После того как они отсмеялись, а смеялись они и долго и осно­ вательно, один из них "подбодрил" меня, сказав:

- Он встречается с этим чуть ли не каждый день, а может быть, даже еще и с худшим.

Сложная, непростая жизнь Чили продолжалась. Наша програм­ ма шла своим чередом. Выборы в Чили кончились. И стало много спокойнее. Мы - Ани, милая девушка-испанка, когда-то учившая­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ся в нашем ГИТИСе, добровольно предложившая свои услуги пе­ реводчицы;

синьора Флер, президент фирмы, прокатывавшей на­ ши фильмы, и я - поехали через всю страну, пересекая ее, правда, лишь поперек. Чили очень длинная страна, словно кто-то долго тянул и вытянул ее по побережью Тихого океана, но очень узко вытянул, так что в глубь материка она не так уж и обширна.

Проехав длиннющий и оттого плохо проветриваемый тоннель, в котором трудно было дышать, мы через несколько часов оказа­ лись на берегу Великого океана, в Вальпараисо, что означает "ви­ ноградник в раю", или "райский виноградник", в общем, что-то в этом роде. Мы пробыли там двое суток, и сутки эти были довольно жестко и плотно запрограммированы.

В маленьком кинотеатре, вмещавшем 500-600 человек, не бо­ лее, показывали "Гамлета". Кругом в районе этого кинотеатра было пусто, вернее, безлюдно... И, идя на встречу со зрителями, не верилось, что где-то могут сидеть люди и смотреть фильм, что вообще может собраться какое-то количество людей вместе в этом звенящем безлюдье, а затем еще и разговаривать о фильме, о Советском Союзе, о Шекспире, Чехове и о нас, советских людях.

В этом мнении я окончательно укрепился после того, как предста­ витель киноклуба Вальпараисо с гордостью указал на афишку, написанную от руки, правда печатными буквами: "После про­ смотра фильма состоится встреча и беседа с исполнителем роли Гамлета, советским актером Иннокентием Смоктуновским". Фор­ мат афишки был небольшой, прямо скажем, совсем неброский, маленький формат. И этот листок сиротливо висел на стене около закрытых билетных касс. Мы прошли какими-то длинными ко­ ридорами, пропахшими сигаретным дымом, где у стен лениво стояли пять-шесть обросших юношей, которые не обратили на нас никакого внимания. Я еще подумал, какая, однако, завидная сосредоточенность на самом себе, а может быть, то были какие нибудь йоги. В конце этих коридоров нам сделали знак пальцем "тише", мол, и мы вошли в зал. Было совсем темно. Гамлета выно­ сили из стен Эльсинора. Мощно и торжественно звучала музыка Шостаковича. Странно, раньше она не казалась мне такой, не мог же Шостакович писать ее для совершенно темных, неосвещенных помещений. Мы адаптировались в темноте и с удивлением обна­ ружили переполненный людьми зал. Многие, так же как и мы, стояли у стен. Такого форума ну никак не ожидалось. Представи­ тель местного киноклуба, очевидно, человек не без юмора, сделал лицо: "А что я вам говорил? Реклама - великое дело!" Затем прекрасная трехчасовая беседа. Было серьезно и смешно, задумчиво и просто, весело и во всем человечески. Три часа жиз­ ни были подарены им, они подарили их нам. Эти три часа проле­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / тели как вздох. Но и этого еще не хватило, и славной оравой, человек в сорок, прошумели почему-то до порта, где синьора Флер вдруг объявила всем, что мне нужно побыть одному, хотя я ее об этом и не просил. В окружении было хорошо. Но я был признате­ лен Флер - ритм и многообразие этого доброго вечера не могли пройти без напряжения, и оно вдруг сказалось легкой дрожью. А может быть, то была ночная свежесть и близость океана. Скорее всего, и то и другое вместе. Меня облачили в теплое, народного изготовления пончо, в котором ну просто невозможно было вы­ глядеть неэлегантно, и через короткое время с усталостью, лег­ ким ознобом и всеми другими интеллигентскими штучками бы­ ло покончено раз и навсегда. Для полного и абсолютного искоре­ нения всех этих изъянов мы втроем забрели в ночное кафе. Там было шумно, людно и очень грязно. И не солоно хлебавши мы ушли в ночь.

Неожиданным и оттого крайне радостным оказалось, что нас ожидала машина. Как она очутилась в этом месте - просто непо­ нятно, так как, помню, плутая по порту, я был заводилой и без руля и ветрил шел, куда хотел. Счастливая случайность, должно быть. Сев в машину и проехав по городу какими-то петлями два три километра, мы остановились и, как показалось мне, кого-то ждали. Но никто не приходил. Флер что-то тихо сказала водите­ лю, еще раз оглянувшись по сторонам. Машина стала поднимать­ ся в гору по уснувшему городу, и вскоре мы приехали к тому безлюдному дому, где утром встретила нас женщина с ключами и тихим изучающим взглядом. Тогда я отнес это к национальной черте: ох, уж эти испанцы - взгляды, ключи и должны быть ин­ триги. И теперь, выходя из машины, я вдруг вспомнил об этом.

Женщины с ключами не было, но ее отсутствие с лихвой замени­ ла полная темнота.

Наша машина последние кварталы шла без освещения. Шофер, Флер и Ани говорили вполголоса. Было занятно, но расспраши­ вать показалось неудобным. Уж очень все походило на заговор.

Флер шла впереди, за нею я. И Ани - за мной. Я обратил внимание - входную дверь не захлопнули;

судя по звуку, машину или отго­ няли в другое место, или разворачивали, скорее всего, последнее - дверь-то ведь не закрыли. Я был убежден, что свет не включен, и чуть не вскрикнул от неожиданности, когда он вспыхнул и осветил узкую лестницу и поднимающийся по ней силуэт Флер.

Просто тактичные люди, не хотят шума, кто-то спит, должно быть, в доме...

Значит, так, подытожил я, стоя в коридоре на втором этаже опять в темноте. Взгляды пристальные. Машина без фар. Говорят шепотом. Ключи тоже есть. По всему выходило: должны быть Смоктуновский И. М.: Быть ! / интриги, тайны. Впереди позвали, в спину подтолкнули. По неж­ ности прикосновения - Ани. Пошел вперед. Флер не было. Вскоре пришел шофер, мы с ним вместе в ванной мыли руки. Он делал это очень сосредоточенно, как если бы думал о чем-то страшно важном. Он по-английски не говорил совсем, и мы молчали. Го­ ворить же "на эсперанто" показывать друг другу что-то руками не очень хотелось: было поздно, да и устали. Собрались все на кухне. Женщины уже переоделись, но были такими же несвежи­ ми, как и мы. Советовали переодеться и мне. Ани спросила, найду ли я комнату, в которой оставил вещи, и добавила: "Пожалуйста, не зажигайте свет, если можете найти в темноте".

Значит, я не ошибался, здесь какие-то тайны. Ани же сказал, в надежде что-нибудь выяснить:

- Но здесь же он горит?

- Здесь окон нет,- просто сказала она. Действительно, окон не было. Вернее, были, и большие, но тщательно заделанные темной материей. И я припомнил, что и на лестнице, где зажигали свет, их нигде не было видно, тоже, должно быть, были завешаны.

Несмотря на поздний час, ужинали долго, почти молча - каж­ дый со своими мыслями. Остановила на себе внимание напол­ ненность холодильника: если дом пустует, зачем столько яств?

Для нас? Тогда кто это сделал? И, как бы услышав мои вопросы, хоть я их не высказывал, Флер вдруг все прояснила, попросив меня подписать завтра мою фотографию и оставить хозяйке дома, другу ее детства, а в настоящем - жене генерального секретаря Коммунистической партии Чили Луиса Корвалана, который в этот момент находился как раз в Москве. Она пояснила также, что очень боялась за сегодняшнюю встречу, так как положение в стране неспокойное, могло всякое случиться, но, слава Богу, про­ несло. И что именно поэтому, из-за соображений безопасности, мы и остановились не в гостинице, а здесь, в доме у ее друзей, и, мило улыбаясь, добавила: "Надеюсь, и ваших", чтобы местопре­ бывание гостя из Советского Союза было неизвестно. Сразу вдруг вспомнились застывшие глаза той мужеподобной из магазина бижутерии. И стало несколько тоскливо при мысли, с какой лег­ костью и беспечностью проводил я встречу в кинотеатре, хотя что я мог бы сделать или предпринять заранее ума не приложу.

Должно быть, мудрая эта самая Флер, если сказала мне это все после встречи, а не до нее. Иначе и настроение у меня было бы иным, если оно вообще бы было.

Еще Флер добавила, что на встрече были два самых реакцион­ ных корреспондента, причем один из них был не местный, а из Сантьяго. Это тот самый, который задал вопрос о том, кого имел в виду постановщик в том месте фильма, когда Гамлет говорит: "Но Смоктуновский И. М.: Быть ! / играть на мне нельзя!" Я помнил его хорошо. Он сидел справа в третьем ряду и единственный вставал (нет, еще какая-то женщи­ на тоже вставала), когда задавал вопросы, и был в высшей степе­ ни предупредителен. Когда он поднялся в первый раз, я попытал­ ся со сцены усадить его обратно - отдыхайте, мол, сидите. На что он очень серьезно, как о чем-то важном, сказал, глядя поверх меня, хотя находился в партере и был где-то внизу: "Может быть, вы позволите поступать так, как мне удобно?" И через паузу, набрав полную тишину, не торопясь, задал вот этот вопрос о Гамлете. Переводчица Ани, глядя на него, тихо и быстро прошеп­ тала, так, чтобы слышал только я один: "Разве вы не видите, что он хочет показать, как он строен, как он чудно сложен?" Невероятно, но он уловил и понял смысл ее шепота и, переждав мгновение, посмотрел на меня, как бы говоря: "Я переживу и эту бестактность. Мне легко, я выше этого".

Он был действительно высок и строен. Но все портило лицо:

нижняя часть лица (в ней угадывалась развращенность) и очень узкий подбородок никак не сочетались с красивым и крутым лбом, тонкие губы были неприятно и чрезмерно подвижны - даже с его достойной манерой говорить. Глаза, впрочем, были глубоки­ ми и спокойными. Глаза эти были просто какими-то говорящими глазами. Я о нем пишу подробно потому, что именно он должен будет стать моим оппонентом, судя по всему, что рассказывала о нем Флер, на предстоящей пресс-конференции. Не скрою, это ме­ ня насторожило. Как бы там ни иронизировала Ани по его адресу, в нем чувствовались сила, ум, он владел собой.

Не ожидал от себя подобной прыти, но всю эту ночь хорошо спал. И утром был готов "ринуться в бой", если того потребуют обстоятельства.

Совсем по-другому я осматривал свою комнату утром. Это была детская спальня. Игрушки в углу и детские рисунки на стене. Они позволяли легко предположить воинственный характер мальчи­ ка. Ракеты и танки с красными звездами. Танки и пушки, видимо, стреляли, судя по снопу красных рваных черточек из их стволов.

Я много раз видел такое на выставках детского рисунка у себя на родине. И здесь то же. Между шкафом и стеной в углу стоял огромных размеров прекрасный лук. Тетива звенела. Но стрел не было. Не знаю, куда и во что я стрелял бы, но, не найдя стрел, я расстроился.

До пресс-конференции было еще достаточно времени, и мы с Ани поехали в огромный по размерам прибрежный район Валь­ параисо - порт, куда рыбаки свозят свой улов продать его или сдать в артель и выйти в океан за новой добычей. Чтобы проехать в сам порт, нужно пересечь, несколько раз меняя направление, Смоктуновский И. М.: Быть ! / большой поселок рыбаков. Здесь поселилась нищета и ее спутни­ ки: грязь, нечистоты, запустение. Было несколько неловко за свой выутюженный, отвисевшийся за ночь костюм и начищенные ботинки. Над поселком нависло нескончаемое нервное тремоло.

И как только показались порт с причалами и океан, сразу стало ясно, что это крики многих и многих тысяч чаек, огромной, все время меняющейся волной взмывающих над небольшими суда­ ми.

Ани указала пальцем на точно такие же суда у другого мола, над которыми не было никаких птиц.

- Как ты думаешь, почему это?

Я не знал, что ответить, но суда, на которые она указала, легко колыхались на волне.

- На тех, должно быть, нет уже рыбы, что ли?

- Да, уже все продали, и с них ничего не возьмешь, чайки это знают, они очень умные. А эти,- продолжала она,- полны, и сейчас их будут готовить к отправке в Сантьяго. Вон везут ящики. Подой­ дем поближе, это интересно! Сейчас ты увидишь, как это проис­ ходит! - кричала она мне, стоя рядом.

Океан и чайки своим валом, толщею звуков буквально приби­ вали, пресекали все попытки какого-либо другого проявления звуковой жизни. Стало как-то нервно, словно на тебя надели большую-большую кастрюлю и колотили по ней палками. Хоте­ лось крикнуть: "Прекратите! Я ничего не слышу!" - и если не кричалось, то потому только, что этого никто бы не расслышал.

Ани быстро шла впереди, оборачивалась, манила меня рукой дескать, не отставай. На расстоянии трех-четырех метров это был единственный способ общения. Ускоряя шаг, я побежал, неосо­ знанно стараясь вырваться из плена воя, лязга, крика. И вдруг все отошло, перестало быть, затихло. Стало невыносимо пусто, и лишь рой чаек огромной рваной тенью замедленно ворочался в этой провалившейся в омут воя тишине. Не хотелось ничего.

Только уйти бы, и больше ничего.

...Мальчики сидели неровной копошащейся кучкой. Их было немного... Кому - лет десять, самое большее - двенадцать-четыр­ надцать, но были и восьми-девятилетние;

должно быть, не боль­ ше семи-восьми человек их было. Сидя на корточках, они время от времени точили свои ножи о гранит бортика причала и затем, орудуя ими, вспарывали серебристую опухоль рыбьих животов потрошили их легко, как заправский парикмахер удаляет неугод­ ный ему вдруг откуда-то взявшийся торчащий волосок, отрезали последнюю спайку кишок, выбрасывая их в воду. Мальчики были грязные, они работали наклонившись, и первое, что виделось, их шеи и плечи. Все были босиком, с разъеденными соленой Смоктуновский И. М.: Быть ! / водой цыпками. Одеты были все просто в рвань. И создавалось впечатление, что штаны их, рубахи, майки никогда не были но­ выми вообще. Во всех мальчиках мало что оставалось детского, может быть, только рост. Это были маленькие, молоденькие му­ жички с хорошо развитыми, недетскими плечами. Плечи были совсем недетские, и этим они привлекали глаз и, как ни странно, вызывали сожаление - в своей развитости они были едва ли не уродливы. Мальчишек мало занимало, что на них смотрят. Они умеют на лету схватить выброшенную с борта рыбу, вспороть ей живот, выбросить потроха в портовую муть океана и, положив очищенную рыбу в ящик, лязгнув лезвием ножа по бортику гра­ нита, ничего никому не сказав, не улыбнувшись ни друг другу, ни жизни, ни ораве чаек, их собратьям, присесть на холод порто­ вого асфальта и вспарывать и вспарывать рыбьи животы.

Рядом с ними не совсем трезвая, как показалось, женщина готовила место для подобной же операции с рыбой с другого суд­ на и струей воды из легкого шланга смывала грязь и мусор мосто­ вой. Грязные брызги нагло били мальчуганам в лицо. Было со­ всем не жарко, но, должно быть, это было повседневной нормой их жизни, и поэтому никто из них этого не замечал. Так же как никто не замечал маленькую худую женщину, которая, тоскливо погрузившись в свои мысли, как-то безысходно провожала взгля­ дом струю воды. Если все это кругом, как говорили,- чрево Чили, то кто эти маленькие старички и это худое без времени поникшее и опустившееся создание? Они копошатся здесь для того, чтобы где-то там вкусно ели. Они у порога здоровья Чили, они его твор­ цы. Два года власти блока Народного единства огромный срок, но он оказался недостаточным для преобразования экономики стра­ ны. Не успели еще, не смогли. Босые обветренные ноги мальчи­ шек, разъеденные соленой водой, их труд - тому достаточное до­ казательство.

Еще долго, наверное, шквал шума из порта преследовал нашу машину и нас, тихо сидящих в ней. Но он все-таки кончился. Я не помню когда. Но до сих пор помню тех мальчиков, тех маленьких работяг. Знают ли, изведали ли они хоть раз, что у них сейчас золотая пора жизни - детство? Не прошла ли она мимо них, не проходит ли она и сейчас мимо, совсем? Играют ли они в какие нибудь детские игры, стреляют ли из луков, или на долю их вы­ пало лишь точить о гранит ножи? Кто их родители, и вообще есть ли они у них? Стало грустно-грустно при мысли, что матерью одного или двух этих сынов порта могла быть та худая женщина с лицом спившегося безвольного мужчины. Читают ли они, уме­ ют ли вообще читать? На все эти вопросы ответов не было - их не могло быть. И поэтому всю дорогу обратно к тому дому на горе Смоктуновский И. М.: Быть ! / ехали без единого слова (Ани сидела рядом с шофером, и это было очень удобно). Я сделал вид, что сплю, забившись в угол машины, и она не видела моих слез.

О пресс-конференции забылось напрочь. Какое значение име­ ет, что кто-то что-то спросит, а потом, не поняв или не расслышав перевода, а скорее всего сознательно, напишет все наоборот, никакого.

Может быть, поэтому пресс-конференция прошла вяло, скучно, неинтересно. Если такая, то уж лучше никакой. Но долг есть долг.

Я приехал сюда не переживать, а работать. И я работал. На все вопросы, касающиеся моего пребывания в Чили, о проблемах кинематографа, актерского мастерства и режиссуры я ответил сполна, хотя понимал, что мог отвечать более интересно и более емко. Вопросы, касающиеся моей личности, моих настроений, оставляли меня равнодушным и даже пустым. Тот предполагае­ мый оппонент сидел в первом ряду, забросив ногу за ногу, и маленькими глотками пил горячий кофе. Уже под конец пресс конференции он, видимо, захотел узнать причину перемены во мне со вчерашнего вечера и, не вставая, как это делал вчера, спросил:

- Хорошо ли вы себя чувствуете? Как вас обслуживают в гости­ нице, где вы остановились?

Мне было не только все равно, но даже неприятно. Я ощутил полную ненужность этого вопроса, касающегося лично меня, и ответил совсем коротко, односложно, и не испытал неловкости при этом.

- Да, прекрасно.

Одна девушка (я видел, как ее "агитировали") спросила:

- Многие из присутствующих были вчера на встрече после ва­ шего "Гамлета" и находят, что вы были совершенно иным. Не могли бы вы, если сочтете нужным разумеется, ответить: почему такая разительная перемена за столь короткий срок?

И она осталась стоять с предупредительным легким наклоном вперед, прикусив немного край нижней губы, этим самым как бы говоря: если скажете "нет", я смогу это понять и тут же сяду.

Ход был рассчитан точно, хоть и создавался наспех и сообща.

Журналисты - это, наверное, еще и психологи, если не искать другого, более острого и более точного определения. Помню, она располагала к себе и манерой говорить, и тактом, с которым она это делала,- не хотелось ей врать. Но первое, что пришло в голову, это "тот, вчерашний, остался в порту на мокром асфальте вместе с босоногими мальчишками". Этого нельзя было говорить - это их беда, их боль, и своим "уставом" я не смог бы выстроить клиники для исцеления. Поэтому соврал:

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - Я актер и точно, надеюсь, чувствую настрой аудитории. Вчера она была праздничной, и мне не хотелось ее менять.

Она почувствовала мою ложь и, естественно, не была удовле­ творена ответом, тем более что вопрос ее предполагал и разрешал просто молчание. И за такой нечестный ход, не оценивший ее такта и прямоты, как бы показывая, каким должен был быть мой ответ, она, уже сидя, холодно спросила:

- Вы неверно поняли меня или вам неточно перевели. Хотелось бы узнать о сегодняшнем вашем "я". Я уточню: если это так, как вы только что сказали, не значит ли это, что многое из того, что вчера говорили вы, было не правдой, а лишь "подстройкой" к залу, выходом из положения?

Предполагаемый мой оппонент с улыбкой обернулся к ней, как бы извиняясь за то, что до сих пор "держал ее за дурочку", а она смотрите-ка... И тут же, но уже без всякой улыбки, вернулся взглядом ко мне.

- Боюсь, как бы это не выглядело хвастовством, но найти общий язык с залом, почувствовать его дыхание - одно это уже немалое искусство. Отвечая же так, я не имел в виду сути вчерашних вопросов и ответов, а лишь их тон, общее настроение...

И здесь была тишина, которая странным образом сроднилась с тем беснующимся хаотическим ревом в порту...

Не дождавшись конца пресс-конференции, та девушка подня­ лась, лишь мельком взглянула на меня, повесила до сих пор ле­ жавший на полу фотоаппарат через плечо и, не прощаясь, не извиняясь, ушла. Если это и была демонстрация, то нужно отдать ей должное - она была достойной и в чем-то справедливой. Атлет проводил ее взглядом и прямо воззрился на меня. Его глаза гово­ рили - и это наделали вы! Лгать вообще нехорошо, а тем более женщине...

Я был смущен, но скрыл, старался скрыть это за безразличием.

Кто-то в голос хохотнул, наблюдая эту немую дуэль, и я понял, что меня разоблачили и в этом, но не шел на попятную, не хотелось предавать ни мальчишек, ни свое детство, которое вдруг стало близким;

и я упорно молчал - мальчишки не давали говорить, они комом перехватывали горло, тянули к себе, на тот мокрый гранит в порту Вальпараисо.

...В один из первых дней пребывания в Чили, в Сантьяго, сразу же после просмотра "Чайковского", была устроена пресс-конфе­ ренция. Журналистов было человек тридцать-сорок. Переводчик запаздывал;

ожидая его, мы мирно болтали, шутили. Какая-то женщина сказала, что большая радость ждать, а потом видеть мою новую работу, и представила мне трех-четырех человек, ко­ торые в конкурсе прессы на лучшего иностранного актера года Смоктуновский И. М.: Быть ! / назвали меня в "Гамлете". Они дружно и мило кивали головами.

- И вот теперь "Чайковский",- продолжала она,- скажите, вы, должно быть, очень любите свою профессию?

У меня от радости, что напал на знакомую и бесконечную тему, как у той вороны в зобу дыханье сперло, и я стал объяснять, что люблю, но вместе с тем и ненавижу, так как нет второй такой же специальности, профессии, где человек сам, по доброй воле стал бы себя взвинчивать, накачивать, истязать - это же ненормально.

Не случайно,- продолжал я,- по статистике ООН, одно из первых мест по душевным заболеваниям из всех профессий мира держат, увы, актеры.

...О том, что Альенде будет на премьере "Чайковского", мы узнали всего лишь за два-три часа до сеанса. Были предположе­ ния, разговоры, но конкретно - ничего. Флер смотрела своими огромными, немигающими глазищами и была завидно невозму­ тима, как при "нет, он не будет", так и при "он будет обязательно".

Ее глаза были столь огромными, что, видя их впервые, все время хотелось спросить владелицу их: а что, собственно, удивительно­ го я говорю? Я позавидовал ее умению владеть собой, вернее, быть собой. Накануне премьеры за столом в ее уютном доме она тихо сказала мне, что звонила Ортенсия, жена Сальвадора Альен­ де, и они выделили время для встречи с фильмом о великом русском композиторе. Флер также сообщила, что фильмом "Чай­ ковский" начнется большая, по всей стране, кампания по сбору средств на обувь для бедных подростков. "Ни одного ребенка в Чили без ботинок",сказала она тихо и вопросительно посмотрела на меня, понял ли я ее;

а я долго не отвечал, потому что вслуши­ вался в простые, без какого бы то ни было пафоса слова "Ни одно­ го ребенка в Чили без ботинок". "Было бы неплохо,- продолжала она,- если бы, приветствуя Сальвадора со сцены, вы как-то отме­ тили это обстоятельство, потому что в зале будет ведь диплома­ тический корпус и пресса столицы. Хорошо бы, чтобы эта кампа­ ния была подхвачена всеми присутствующими".

Затем пришла переводчица и стала в свою очередь настаивать, чтобы я, обращаясь к Альенде, непременно бы называл его не иначе, как "товарищ президент". Вся страна кишит синьорами, господами, сэрами и кабальерами - и вдруг на тебе, "товарищ"!

- Не будет ли это выглядеть нескромно, этаким панибратством?

- Нет-нет, Альенде настаивает, чтобы все его единомышленни­ ки обращались к нему и между собой со словами "товарищ".

Флер, смотря на меня, несколько прикрыла глаза - дескать, хоть это и большой человек, но, пожалуй, беды большой не будет, и, открыв их, бессловесно закончила мысль: да, так будет, пожалуй, лучше.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Переводчица, чилийка, знавшая русский много хуже, чем Ани, была взволнована и все время просила сказать ей, что же я буду говорить, чтобы она примерно знала, что и как ей переводить.

Мне это не нравилось. Взволнованности у меня у самого хоть отбавляй. А мне хотелось быть свободным, простым и умным не только перед Альенде, но и перед фильмом "Чайковский". И я, скрывая злость, сказал:

- Как что? То, что я скажу. И будешь переводить.

Ее растерянность была явной. Это не могло подбодрить меня.

И вот мы все в огромном неуютном фойе кинотеатра в центре чилийской столицы. Много наших, советских, с некоторыми уже встречались ранее в посольстве, в советской колонии.

Широкие стеклянные двери фойе выходили на широкий тро­ туар и были гостеприимно раздвинуты. Люди входили и выходи­ ли, стояли снаружи и внутри. Всюду было людно. Улица жила своей вечерней уютной шумной жизнью. За стеклянными дверя­ ми и витринами и просто за оконными стеклами сидели, стояли, пили, ели, жестикулировали, просто глазели, курили и громко, обязательно громко, говорили;

чилиец обнимал свою не менее громкоголосую подругу.

Пестрота одеяний, нескончаемые разнотонные сигналы ма­ шин, на которые, впрочем, на этой узкой улочке не очень обра­ щали внимание, шоколад загара лиц, мелькание, мигание и бег электрической рекламы, теплый воздух летней улицы, пропитан­ ный перегаром бензина с дразнящим запахом специй, приправ и жареного мяса,- все это и многое другое составляло живую коло­ ритную мозаику вечернего душного города с пронзительным, не­ приятным криком продавца газет на углу.

Вдруг вся улица как-то насторожилась, еще больше заполни­ лась народом и стало тесно даже здесь, в фойе, где особняком, почти у самого входа в зрительный зал стояла наша маленькая группка. Она казалась изолированной непонятно откуда взявши­ мися людьми. Такое впечатление, что они вышли из стен, вырос­ ли из-под пола, и это не были люди из охраны президента (впро­ чем, были и такие, они угадывались по быстрым и цепким взгля­ дам). В основном же в нахлынувшем потоке были люди из дипло­ матических кругов Чили. Их всегда легко определить по вечер­ ним платьям, костюмам, по манерам и по их лицам, не только всегда бритым, свежим, холеным, но и несущим этакую диплома­ тическую стать. Позже переводчица объяснила их столь внезап­ ное появление в фойе: оказывается, кинотеатр своими входными и выходными дверями связывал чуть ли не три улицы, и весь этот народ стоял на тротуарах у кинотеатров, дожидаясь приезда президента.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Президент Чили Сальвадор Альенде шел из глубины улицы, от машины, улыбаясь, и время от времени отвечал на приветствия простым, домашним поднятием руки, как бы говоря: ну, как слав­ но, что и вы пришли. Перед ним тут же образовывался, вырастал и протягивался, откатываясь в гущу ожидавшего его народа, жи­ вой коридор из устремленных добрых взглядов, улыбок, протяну­ тых рук и полунаклоненных фигур.

Я не каждый день встречаю президентов, и поэтому, когда сто­ явшие передо мной расступились, открыв тем самым мою не­ сколько потерянную фигуру в свежеотутюженном летнем смо­ кинге, начал было тоже пятиться, но, больно стукнувшись спи­ ной о стену, остановился (следует отметить - стена стене рознь, здесь была хорошая, умная стена;

как важно вовремя получить тумака!) и, ощутив ее, довольно быстро обрел себя и уже достойно стоял, ожидая приближения президента. Он подошел, скользнул по мне взглядом, как, впрочем, и по стоявшим рядом со мной, и...

бодро развернувшись, как бы желая проделать весь этот путь обратно, к машине, пошел. Не думаю, чтоб я смутил его. Нет. Даже в этом коротком проходе чувствовалось, что человек этот давно привык к подобному изъявлению симпатий к нему, ощущались уверенность и сила. Он уходил. Переводчица ринулась за ним, схватив его за локоть, громко, в голос, крича при этом: "Сальва­ дор, Сальвадор, он здесь, вот он!" Президент Сальвадор Альенде не выразил неудовольствия, не отбросил ее руки, а, повернувшись, посмотрел туда, куда она по­ казывала. Приветливо улыбаясь, он шагнул ко мне, я немного быстрее, чем это позволял протокол и вечерний костюм, бросился к нему, схватив обеими руками его огромную протянутую руку (но хорошо помню, что не тряс - просто спокойно держал). Про­ стота общения, взгляды его не предполагали повышенных степе­ ней излияния радости или уважения. Нужно было только, по возможности, быть самим собой, что я и постарался сделать. Он, среднего роста, приветливо и изучающе снизу, и я, разумеется, не свысока, но сверху, радостно взирали друг на друга. Я чувствовал, что нужно было что-то сказать, но удобно ли первому? И тем не менее робко начал:

- Я очень рад, господин президент...

- Как ваши глаза?..- не дав договорить мне, спросил он.- Здоро­ вы ли ваши глаза? Вылечили ли вы их?

Вопрос был прост, ясен, но я настолько был не подготовлен к проявлению не только заботы с его стороны о моих глазах, но просто никак не ожидал, что последует подобное, и поэтому ни­ как не мог свести этот простой вопрос к реальности. И когда, наконец, мне это удалось, тихо сказал:

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - Да, благодарю вас, дорогой друг, благодарю, я здоров, я вижу.

- Ваши многочисленные друзья в Чили были встревожены, узнав о вашем заболевании.

Маленькая, уже немолодая женщина с красивым разрезом больших глаз стояла возле Альенде и тихо, как-то впитывающе, смотрела на меня, и лишь я взглянул на нее, как она слегка кив­ нула головой в такт окончанию слов Альенде, дескать, да, так и было, да ведь вы и сам все это знаете, и продолжала молча, изуча­ юще глядеть на вконец смущенного "премьера". Это было так ясно, что она именно это говорила, думала, что, глядя на нее, я так же тихо наклонил голову и, по-моему, шептал: "Благодарю... бла­ годарю вас".

Администрация театра просила всех пройти на просмотр филь­ ма.

- Увидимся позже,- бросил как-то удивительно молодцевато Сальвадор Альенде, отпустив мою руку, и пошел за расчищающи­ ми ему дорогу взволнованными администраторами и работника­ ми министерства культуры, среди которых я с радостью узнал одного из заместителей министра культуры, синьора... к сожале­ нию, забыл фамилию... столь просто и гостеприимно принявшего нас в президентском дворце Ла Монеда четырьмя днями ранее, сопровождавшего нас в экскурсии по этому дворцу и в заключе­ ние поделившегося с нами радостью - выходом в свет его книги о жизни и творчестве нашего Федора Михайловича Достоевского.

Нужно было спешить на сцену.

- Товарищ президент! Дамы, господа, друзья, товарищи! Я горд возможностью представить вам советский фильм о нашем вели­ ком соотечественнике Чайковском. Статистики утверждают, что почти из трехсот часов чистого звучания всей музыки Чайковско­ го каждую минуту в мире где-нибудь обязательно звучит музыка Петра Ильича. Значит, и здесь у вас, в Чили, звучание ее есте­ ственно и правомочно. И совсем не потому, что это подсчитала кропотливая и объективная статистика. Это право завоевала у времени и у народов мира сама эта музыка. И по великому вро­ жденному стремлению человека тянуться к прекрасному, вечно­ му. У нас на родине, в России, под Москвой, в небольшом городе Клину, стоит дом, где жил последние годы Чайковский. По его неуютным комнатам бродят сквозняки и туристы, и становится грустно при мысли, как непроста, как нелегка была его жизнь, прошедшая закоулками одиночества и отрешения. Над домом идут дожди, шумят сосны и на входной двери медная табличка.

Ею он пугал неугодных ему посетителей.

"Хозяина нет дома".

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Его, действительно, нет дома. Он ушел. Ушел, оставив нам по­ истине бесценное наследство - время, в котором мы можем слу­ шать его музыку. Более щедрого завещания не оставляют. Оно людям, оно - вечно. Не потому ли и выбран фильм "Чайковский" как начало пути по сбору средств тем маленьким чилийцам, кто все еще не имеет ни школ, ни ботинок?!

Хорошо летом, после дождя, босиком бродить по мелким теп­ лым лужам. Но однажды, поймав меня за подобным занятием, моя жена сказала: "Ты как ребенок, право. Будь хорошим и не промочи ноги". Как я мог промочить ноги, если я был босиком?..

Пусть в Чили идут теплые дожди, пусть босиком бегают по теп­ лым лужам маленькие чилийцы, пусть время и забота взрослых подарят им одну из самых больших радостей детства - обновку, пусть пойдут они в школу, сопровождаемые скрипом новых боти­ нок и материнским напутствием: "Иди, будущее Чили! Учись!

Учись жить, побеждать, слушать музыку, быть всегда хорошим и - не промочи ноги". Благодарю вас.

Дотошные эмигранты, свято сохраняя все русское, а особенно слово, сокрушенно сожалели после, что перевод был не только неточным, неполным, но многие мысли, фразы упускались вовсе, вроде их никогда и не было. Очень жаль. Во время перевода я почувствовал его краткость, еще подумалось какой емкий испан­ ский язык, но что так по-варварски меня сократили - никак не ожидал. Жаль. Очень жаль.

Мое собственное отношение к фильму "Чайковский" более чем сложное. На подобную тему, да с музыкой, полной невысказанной тоски, и с той нежной любовью к композитору, с который мы работали над картиной о нем, мы должны были снять великий фильм. Но ни режиссер, Игорь Таланкин, ни тем более мы, арти­ сты, не могли, были не в силах противостоять немощи, ограни­ ченности и бескрылой заданности сценария, и ожидать другого, лучшего фильма, было бы просто самообманом.

И тем не менее мы прилагали в работе максимум усилий, что­ бы хоть как-то выйти из того, как казалось тогда всем нам, безвы­ ходного положения. Впоследствии, когда я бывал на просмотрах нашего фильма, я заметил, что время жестоко оголило все несо­ вершенства того сценария, казалось, оно даже замедлило свой ход и едва ли не останавливалось, чтобы только как можно при­ стальнее обратить внимание на сценарную несостоятельность...

Увы, и это не были те прекрасные мгновения в вечности, которые так тщетно искал, ждал, и хотел бы остановить доктор Фауст у Гете...

Как ни долго тянулось время того просмотра, фильм все же кончился, и сотрудники нашего посольства предложили мне по­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / дойти к центральной ложе в надежде поговорить, обменяться впечатлениями. Во время просмотра я не столько смотрел фильм, сколько наблюдал за залом и ложей, и мне казалось, что Альенде оставался равнодушным к происходившему на экране. Желая освободить его от возможной неловкости в оценке фильма, обра­ тившись к нему, я сказал:

- Боюсь, что отнял у вас много времени, товарищ президент.

- Напротив, музыка и живые глаза Чайковского сделали это время прекрасным. Спасибо, товарищи.

Последние слова Альенде сказал по-русски. Мы пошли прово­ жать его и Ортенсию до машины. Я шел за ними и был поражен тем, что он был совсем иным, до странного. Хотя так же привет­ ливо улыбался и отвечал на приветствия, но тяжесть забот, зна­ чимость своего высокого, непростого долга перед избравшим его народом, вдруг стали очевидными.

Трехчасовые каникулы кончились, он возвращался к реально­ сти своей страны.

Задержавшись несколько у машины, Ортенсия что-то мягко говорила своему мужу, он тихо отвечал ей, затем, перейдя с ис­ панского на английский, спросил меня:

- Как долго вы останетесь в Чили?

- Наш посол настаивает, чтобы я задержался до большого прие­ ма...

- Отлично, мы с женой приглашены тоже. Значит, до воскресе­ нья...

Он уезжал по улице, полной народа. Все тепло и нежно глядели вслед удаляющемуся автомобилю... Он уехал - улица, осиротев вдруг, быстро пустела, стало темно и странно, почему-то скучно.

Он уехал.

Алый отсвет гвоздик на белом тюле в ленинградской гостини­ це давно угас, и цветы темным пятном зло глядели на меня сквозь материю. Я отдернул белую пену занавеса: гвоздики, нежные гвоздики, через материки и океан пронесли в это осеннее утро тревогу и память о том, кто был столь щедр и честен, что отдал все, что только можно отдать в этой нашей жизни.

1 ноября 1973 года Старею, должно быть, иначе трудно объяснить, почему в пер­ вый раз в жизни повесил у себя над кроватью (среди актерской братии такое довольно часто можно встретить) большую теат­ ральную афишу "Федора". Но, правда, когда крепил ее, подума­ лось: "Уж не культивирую ли я себя?" - и здесь же четко ответи­ лось: "Да нет!" Подобным образом она не будет мешать и пылить­ ся, а здесь едва ли не вовремя прикроет уже изрядно выцветшие обои и внесет свежее цветовое пятно в комнату.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / "Да, но почему именно афишу? Зачем? Неужто и мне не удалось избежать этого: я сам, я сам". "Самее я тебя, и крышка",- как неко­ гда говаривал Урбанский Женя, иронизируя и над самим собой, и над другими, укушенными этой вот бациллой.

Приколов, отошел в сторону взглянуть, как смотрится сей экс­ понат цвета, и как баран, уперся взглядом в фамилию свою, хотя она ничем, ни шрифтом, ни цветом, ни величиной набора, не отличалась от других фамилий, титулов и просто слов на том большом листе бумаги...

...Да-а-а!

Но, правда, было бы уж совсем странно и непонятно, если б вдруг воззрился я на чью-нибудь чужую фамилию так вот, как смотрел я на свою,- но это уж было бы действительно странно и нездорово. Стоя так, смотря и думая вот этак, все больше уходил от пустоты, никчемности "и бронзы многопудья и слизи мрамор­ ной" - сколько сил, затрат здоровья, простого времени и даже жертв принесено, чтоб напечатать этот вот листок бумаги. "Нет нет, пьедесталы не стоят ничего. Одна лишь жизнь, добро, что творчеством зовется, друзья, любовь, труд - работа, что не единый хлеб дает, но радость бытия, правда и надежда, простая человеч­ ная надежда, что будет завтра воплощеньем - сутью дня. Лишь только это!" До физического ощущения вдруг коснулась тоска, что одной мечте уж не бывать. Не воплотить ее. Надеялся, хотел, ждал...

Мечтал воплотить самого Пушкина...

Когда еще в окне едва мерцает размыто-мерный свет, и ночь на грани утра (не хочется вставать, но надо: съемка и где-то далеко за городом натура), и только что с трудом открыл глаза,- пятном неясным, мутно-серым встречает со стены (скорее, я это знаю, к этому привычен) тот белый лик из гипса снятый слепок его лица с закрытыми глазами.

Всегда он - там. И тих и молчалив, как тот народ, напуганный и скорбный, что немо вопия, безмолвствует, верша конец трагедии о Борисе, написанной им.

Под ним - букет засохших роз, давно увядших, но (странно) сохранивших внешний вид и нежность до той поры, пока не прикоснешься к ним: тогда иллюзия бытия уйдет, напуганная силою извне, щемяще зашуршит заброшенным погостом, как если прошептало б: "Про-ш-ш-ло-о..."

И этот шелест роз напоминает мне тот дивный случай, когда при вскрытии давно искомой гробницы фараона уставшие от впечатлений, порожденных находкой, роскошью царей, богат­ ством их, вдруг были сражены (и этот миг подобен потрясенью!), найдя на саркофаге фараона букет из потемневших васильков, Смоктуновский И. М.: Быть ! / рукою трепетной и любящей положенных в последний миг, должно быть, пред мраком и веками.

Букет цветов, он - эхо прошлых дней, как дань любви, послед­ нее "прости" перед заходом солнца. И, может быть,- начало веч­ ного. Бессмертия порог, через который шагнули некогда - и про­ несли сквозь толщу времени любовь свою - в цветке... засохшем ныне...

Светает.

Уже угадываются черты лица, измученного предсмертной бо­ лью. Слегка открытый рот и впалость щек к зачесам бакенбардов.

Высокий лоб и вдавленный висок. Глаза: они не то чтобы при­ крыты - они закрыты смертью. Приплюснут длинный нос. И воля - лишь в упрямом подбородке, не хочет покидать владельца свое­ го: она верна ему поныне. Огромный лоб - и выпуклость его все время заставляет возвращаться взглядом.

А ниже - букет засохших роз.

"Прош-ш-ло-о, прош-ш-ло-о..." Когда-то жило-было - увяло, кон­ чилось, ушло, оставив гипс и пыль на розах, хрупких, как мох в расщелинах огромных пирамид.

Куда ушло?

Кто и когда ответит на вопрос вопросов?

Дальнейшее - молчанье...

Один "безмолвствовать" велит, другой - "молчанием" кончает.

Такое впечатление, что человечество с пеленок - в почетном ка­ рауле на панихиде по самому себе (притом, что невтерпеж от шума, лязга, свиста, воды речей и топота присядок, но это лишь помехи жизни...).

Уж утро. Звонят из группы: сейчас придет машина.

Люблю, когда вдруг отменяют съемку - как праздник провожу я этот день. Но здесь уже звонили: машина вышла, и отдыха не будет.

Сегодня почему-то много дольше, чем обычно, меня приковы­ вал к себе тот белый лик, то скорбное лицо.

Оттого, быть может, что сейчас, работая над "Федором", все чаще думаю над тем, что сделано Борисом;

к чему всех Федор призывал;

что думал (и думал ли вообще?) народ (а может быть, субстанции этой и думать-то "не полагалось" никогда;

не предна­ значено ему-де свыше - такое тоже может быть;

откуда знать нам?

У Толстого в "Войне и мире" сказано об этом, а это ум и мышление таких масштабов, что и поныне им довольно трудно равное сыс­ кать...).

Белый лик - иссохшиеся розы.

Он знал, как точно описать возмездие за некогда содеянное зло.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Гений и злодейство - две вещи несовместные...

"Народ безмолвствует", безмолвствует народ... Как ни верти и ни меняй местами - трагедия налицо: не отвести ее, она пошла внакат. Молчали все. Ни тени состраданья. Немыслимо, щемящая тоска. Никто ни "за", ни "против". Пересохло в глотках. Страх завладел сердцами до холода, до тошноты. Застыли мысли и ша­ ги: никто не шелохнется - вместе с теми, что только что свершили акт насилья и, увлажненные борьбою, с высокого крыльца взира­ ли на народ. Притихла Русь и сожжены мосты. Безвременье и бездорожье.

Рукопись трагедии до разрешения Бенкендорфа печатать (под его собственную ответственность) кончалась:

Народ: Да здравствует царь Дмитрий Иванович!

Издание, куда вошла трагедия, печаталось в отсутствие поэта под наблюдением Жуковского. И цензор ли, а может быть, и сам Василий Андреевич последнюю ту фразу кричащего народа "Да здравствует царь Дмитрий Иванович!", напрочь заменив иною фразой: "Народ безмолвствует", в кавычках, представили поэту.

Пушкин (ну, просто не могу не видеть улыбки злой его!) - такое сделать мог лишь он - кавычки снял, и этим лишь он разрешил поправку.

Народ безмолвствует.- Какая катастрофа! Что может быть страшнее этой мысли? Землетрясение легче перенесть.

И, чувствуя приход времен ужасных и приближенье междоусо­ биц, распрей, жертв, резни, поэт подвел всему итог и точку в конце печальной, страшной фразы этой своим пером, как обелиск поставил. Другой уж век стоит она, венчая горький вывод фило­ софа и мудреца.

Народ безмолвствует...

И точка. Как если б страшно далеко в глубинах мирозданья разорвало звезду от мощи, от собственных борений там, внутри, и эхом через сонм веков планету нашу обдало и нервы (синопти­ ки ж сие спокойно нарекут повышенной активностью светила, то есть Солнца: всегда на стрелочника - и беды все и подозре­ ния...).

Как-то совсем не представляется, что он когда-нибудь мог бы "выламывать" (чудовищное слово, но для антитезы ему оно здесь к месту) из себя представителя вечности, хотя, наверное, знал и цену себе, и что такое он, и кто он есть: "Нет, весь я не умру..."

И вместе с тем он близок нам и дорог уже и тем, что был пора­ зительно подвижен, весь соткан из забот сегодняшнего (тогдаш­ него), сделавший жизнь свою борьбой и мукой, переплетая с ра­ достью и подвигом ее.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Издатель, редактор, критик, поэт, писатель, драматург, фило­ соф, муж, отец, историк, зять... Слишком много просто человече­ ского (так и хочется назвать его "товарищ Пушкин" и, скажем, пригласить на профсоюзное собрание, не так ли?).

И как при всем этом остаться самим собой - отцом и мужем, человеком и вдруг прийти к такому заключенью:

"Я скоро весь умру..." - Вот это все я и попытаться-то объяснить не могу, не смею, не то чтобы постичь...

Пушкин для меня - загадка, тайна, именуемая простым и, к сожалению, довольно часто теперь эксплуатируемым словом та­ лант. Люблю его поэзию, прозу, исторические изыскания, крити­ ческие статьи, но много больше восхищен им самим - человеком, личностью, характером его.

Должно быть, только спецификой моей работы (искать в каж­ дом проявлении жизни, творчества, горения первородность, основу, реактор всех этих непростых начал: человека) можно не­ сколько оправдать мой столь безусловно спорный и в чем-то па­ радоксальный подход к самому Пушкину и его вдохновенному труду.

Есть одно выражение, которое меня настораживает.

По прихоти ль блеснуть словечком эдак и этим у моды побы­ вать где-то рядом или, того нелепее (а может быть, смешнее), приобщиться к вечному, привлечь великое на службу своему сегодняшнему "я" - иные из досуже стучащих на пишущих ма­ шинках ныне нередко называют больших поэтов прошлого на­ шими современниками. Это, впрочем, то же, что и "товарищ Пушкин", но лишь завуалированное.

Что сказать на это? "Смелый народ - длинные ребята!" Уже такой острый ум, как Николай Васильевич Гоголь, предвидя сонм подобных "прилипал", давно над ними посмеялся: "С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: "Ну, что, брат Пуш­ кин?" Пушкина, при всей его похожести на нас, назвать современни­ ком как-то страшновато (правда, подобное суждение - не без об­ стоятельств, которые довольно быстро ставят меня на свое место:

я не ученый - раз, многого не знаю - два;

и тем не менее в приме­ нении к нему как-то не совсем получается, вернее, совсем не получается - с этой хорошо отредактированной временем мета­ форой).

"Наш современник". Да, он - с нами, это верно. Но он - и много много впереди. Уже и потому, что мы, живущие сегодня, и вполо­ вину не используем той щедрости языка, который он свободно обогатил во времени вот уже около двухсот лет назад.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / "Борис Годунов" до сих пор терпеливо ждет прочтения в своем первородном драматическом изложении. Оперному искусству невероятно повезло: Мусоргский и Шаляпин помогли нам про­ двинуться в познании драматического наследия Пушкина. Опыт этих двух столпов русской культуры действовал подчас отрезвля­ юще на многие буйные режиссерские головы, жаждавшие поста­ вить "Бориса" на драматических подмостках,- ставят и поныне отдельные сцены: "Корчму", "Фонтан", "Келью Пимена", но и толь­ ко.

Из года в год продолжаются "партизанские" наскоки в поста­ новках "Маленьких трагедий" - и в чем-то, возможно, есть обна­ деживающие завоевания, но по-прежнему в тени непознанного "Пир во время чумы" (этот "пир драматургии" с упорным невни­ манием, порою, кажется, со страхом, оставляется "неоткрытым ларчиком").

Смею предполагать: те из "деятельных практиков" от кинема­ тографа, которые, не моргнув глазом, пустились бы воплощать (и воплощали!) "Маленькие трагедии",- да и не только "маленькие", и которые не остановились бы перед соблазном и возможностью походя привлечь-таки "Сашу Пушкина" в "свои современники", сделали бы вид, что "Пира во время чумы" просто-напросто не существует.

Чем же это вызвано?

Как можно объяснить столь дружный отказ от, правда, не про­ стой, но чарующей драматургии?

Тверд орешек! Он для грядущего, как видно, будет впору. Иль случая, быть может, ждет и ищет он. Придут новые Шаляпин с Мусоргским - и ларчик отопрут. Одно здесь не совсем понятно...

как быть с тем, что Пушкин наш современник и, следовательно, все, что писал он, должно бы быть понятным и простым нам, его современникам. Так чего же мы все ждем прихода Мусоргских, Шаляпиных, Чайковских, а?

Никогда не перестану восхищаться простым и мудрым драма­ тургическим ходом сопоставления таланта Сальери - таланта мощного, осознанного всеми (и более всех владельцем), но лишь поверенного высчетом и нормой,- с минутой вдохновенною Мо­ царта, несущей вечность в легкости своей.

Первый, мучаясь тщетно, ищет в себе гармонию созвучий, не спит всю ночь, поэтому сомнениями и завистью томим, как бо­ лью. Второй, борясь с бессонницей своею (и лишь бы как-то ско­ ротать ночное время), родит шедевр.

К концу лишь первой сцены мы узнаем: мучения Сальери вер­ шились ночью (поначалу кажется, что утром,- ведь Сальери роня­ ет реплику: "Послушай, отобедаем мы вместе в трактире "Золото­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / го Льва"). Но, погружаясь в первый монолог Сальери, понимаешь, что это - ночь: нелегкой ночью только приходит мысль, чтоб вопрошать и небо и себя, а важное принять решенье лишь по­ утру. Нигде ни слова, что ночь прошла, что утро, сменив ее, идет навстречу дню, но входит Моцарт - и все кругом светло, и зайчи­ ком зеркальным на стене все заискрилось, как смех его, и взгляд, и шалость. Пришел талант, простой как хлеб и добрый как вино...

"Мы все учились понемногу..."

А. С. Пушкин введен в школьную хрестоматийную программу, введен давно вместе с другими художниками слова, но, пожалуй, лишь о нем одном не скажешь: "Это мы проходили давно - и все забыли". Многие улетучились, кое-кто еле-еле теплится - Пушки­ на помнят все!! Это - поразительно!!! Обозначу лишь первые фра­ зы, читатель сам продолжит стих дальше:

Зима. Крестьянин, торжествуя...

или:

Буря мглою небо кроет...

или:

Мороз и солнце, день чудесный...

И многие-многие другие первые строки можно было бы на­ звать.

Опыт с примерами, может быть, не по возрасту и времени наи­ вен, но чистота, прозрачность и сама жизнеспособность стиха Пушкина позволяют мне прибегнуть даже к такой перезрелой непосредственности: отнюдь не умаляя значения кого бы то ни было, не желая ни сравнивать, ни упрекать в отсутствии поэти­ ческого дара (это было бы неверно и нелепо), предлагаю вспо­ мнить стихи поэтов нашего времени, выученные в то же самое время, что и пушкинские. Не много вспоминается. А ведь они были, эти стихи из школьных программ, и их было много - вот ведь что удивительно... и даже поражает.

Пушкин стал у каждого из нас вторым и неотъемлемым "я", он стал нашими "генами", которые, хочешь ты того или нет, живут в тебе да и все тут. Едва ли удивило бы, если какой-нибудь из российских подростков, не уча никогда ранее, вдруг обнаружил бы зыбкое, неосознанное, но тем не менее знание стихов его. Если еще и не было подобного прецедента, то не потому ли, что стихи Пушкина, опережая возможность этого, предвосхищают сами де­ ти, слишком рано и легко запоминающие то, что мы прочитыва­ ем им из его детского цикла. Правда, это уже из сферы довольно смелых, но и все же реальных предположений. Существовало же, жило такое чудо как Пушкин, почему же не может следовать и такое его продолжение?

Я горд, что наш он, России сын.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / И мы - его наследники и дети.

Пушкин удивительно национален. Национален в самом необ­ ходимом для художника слова: в корнях, в народности языка, в ткани самой сути своего творчества, без чего Пушкин не был бы Пушкиным, а Россия и народ ее не имели бы своего "духовника", своего исповеднического, нравственно-эстетического выразите­ ля.

Не в этом ли, если позволительно будет предположить, суть того, что называется "пушкинской традицией" и в чем сам Пуш­ кин традиционен?

Помните, как у Шекспира: кем бы ни были его герои, где бы они ни действовали - в Падуе ли, Вероне или Пизе,- они унаследовали дух, плоть, манеру раскатывать мысль и сам язык у англичан. В какие бы костюмы ни рядились его персонажи, они - англичане.

И это нисколько не обедняет их. Напротив, ими приобретается еще какое-то измерение: пласт, в котором это смещение позволя­ ет национальному гордо и дерзко пребывать в общечеловече­ ском, в мире.

Уильям Шекспир, трагедия "Гамлет, принц Датский". Само на­ звание не без завидной конкретности указует, что Гамлет - принц, и не какой-нибудь там всякий-разный, а именно датский! И тем не менее, находясь в плену мощи таланта великого англичанина, забыв и о месте действия, Дании, и о некоторой причастности принца Датского к датскому именно престолу, мы "держим" его за истого англичанина (какое-то наваждение, не иначе!).

Не обошлось, как мне кажется, и без иронии автора, который, наверное, знал и эту свою власть над читающими его. Шекспир "заставляет" Клавдия отсылать Гамлета не куда-нибудь, а в Ан­ глию (и, думается, легенда, изложенная Саксоном Грамматиком, тут ни при чем: Шекспир достаточно часто отступает от нее, но Англия осталась, поскольку она нужна драматургу).

Улыбка Шекспира четко проявляется в раздвоенности персона­ жа и актера. Позволю себе попытку проследить это. Мой текст содействует с шекспировским, где чей - расписывать не стану;

опасность перепутать вообще исключена (когда прочел я это доч­ ке Маше, она сказала: "Да уж, да уж... На сцене ты ловчей..." Мла­ денец истину глаголет - ей скоро будет десять).

Гамлет (ошалело - "Вот те на!"). Как в Англию? (Не читается ли здесь: "А как это, позвольте вас спросить, смогу я отправиться из Англии - в Англию? Это уж что-то очень новое!".

Клавдий ("Послушай, не валяй дурака;

так хочет автор - я здесь ни при чем"). Да, в Англию!

Гамлет ("А-а-а!" Старается сделать вид, что понял, сам же - ни че-го;

это очень похоже на нас, когда мы вдруг осознаем, что все Смоктуновский И. М.: Быть ! / это, оказывается, происходит ни в какой не в Англии, а совсем наоборот - в Дании). Ну, в Англию, так в Англию... ("Если хочет так Уильям - пожалуй! С ним спорить мы не вправе".) Так и Пушкин. Но лишь сложнее, так как у него неодушевлен­ ные предметы даже приобретают добронациональные черты, звучание, рожденные народностью, землею этой и более ника­ кой.

О чем бы ни писал он - о зиме ли белой иль о бруснике красной, о любви, томлении, страсти ли, о балах ли, народе (его вождях иль просто о мальчишке),- предметы эти все, и чувства, и явления никак не могут претендовать на монополию Руси: они есть всюду (зима во многих странах, соседних и заморских, точь-в-точь как на Руси у нас - морозна и бела;

не так давно в Париже я едал бруснику: она была красна - о вкусе говорить не стану, о нем, как принято считать, не спорят, а в общем, было вкусно;

и любят всюду;

и балы такие же закатывали встарь...). И все же Пушкин волшебной силою таланта своего - нигде, однако, перстом не ука­ зуя,наделяет все и вся неповторимой прелестью причастности к Руси. Сомнений нет (не оставляет!), что это Русь бескрайняя - она.

Все у него пропитано, напоено и воздухом ее и ароматом:

Вот бегает дворовый мальчик, В салазки Жучку посадив, Себя в коня преобразив;

Шалун уж заморозил пальчик:

Ему и больно и смешно, А мать грозит ему в окно...

Где, какой из малышей посадит в санки пса, а сам до боли, до того, чтобы потом отогревать дыханием ладошки, смеясь и плача (смятение и смешение чувств, как видно, давно родилось на Ру­ си!), начнет его катать, как Сивка-бурка? Она же, Жучка, уверен в этом, будет восседать с милейшей умной мордою, как если б так и надо, словно понимая, какой дает для Пушкина сюжет, чтоб тем России суть полней представить (не случайно Жучку курсивом Пушкин написал).

Все матери равны-похожи. Они повсюду готовы жизнь отдать за чад своих. И тем не менее здесь - наша мать, моя. В усердии своем в заботе обо мне сто крат прервет мое занятье, надоест, поизмотает нервы;

успеет пригрозить по-доброму в окно, не вы­ ходя, однако, на мороз, так как забот и по дому хватает;

но все же, улучив минуту, на улицу посмотрит, чтоб убедиться: все ли там на месте и как я там?..

Нас мало избранных, счастливцев праздных, Пренебрегающих презренной пользой, Единого прекрасного жрецов...

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Не о себе ли написал он эти строки?

Не знаю, какое из грядущих поколений настолько будет одухо­ творено, что сможет встать вровень со смысловой уплотненно­ стью при вольготно-спокойных ритмах и философско-психологи­ ческих обобщениях его письма?

Какое уж там "современник", когда каждое новое поколение (а затем и последующее, и т. д. и т. п.) с той же легкостью, если не с большей, и с большим правом завоеванного сможет привлекать его в свои современники!

О сколько нам открытий чудных Готовят просвещенья дух И опыт, сын ошибок трудных, И гений, парадоксов друг, И случай, бог изобретатель...

Ну-ка, современные!

Учиться. Учиться постигать и брать нам у него богатство языка, поэзии пиршество, плоды огромного ума и вдохновения, истин­ ность поступков, непреклонность и открытость взглядов, горды­ ни светлой мощь, самозабвенное служение правде, людям и до­ бру, высоких чувств невысказанный вздох и ненависть глухую к компромиссам...

Ну, а о главном - самом главном в нем - словами нашими, хоть и заимствованными из лексики его, сказать совсем непросто.

Здесь нужно, чтобы говорило сердце: ему лишь одному и внятно все и зримо (и если я пишу об этом, то мне диктует именно оно).

Возьмем любой набор простых, обычных слов. Нет, кажется, в них ничего такого, что б отвергало иль, напротив, поражало вни­ манье, сердце наше наповал. Но они содержат мысль (слова ли то, что мысли не содержит?), и злобу дня, и модные проблемы. В них есть упругий ритм и рифма не грешит все есть (способностей не занимать нам!) Поэты-песенники, былинники и просто скомо­ рохи, прапрапредки сегодняшних актеров - всем этим Русь со глубины веков и славна и полна. И это - так. Иначе б не было ни русской песни, ни действ пещных, ни прочих добрых игр: Ивана же Купала, и масленица с ним, и Рождество Христово - из ярких, сочных праздников народных перекочевали б в серое ничто. И не было бы "Слова о полку Игореве" - этой нашей "первой печки", от которой "танцуем мы вприсядку и всерьез..."

Все есть...

И вместе с тем порой неловкость чувствуешь, услыша склад­ ный и красивый тот набор и слов простых и звуков умных. Пусть не всегда бывает так, но, в общем-то - увы! - бывает;

и много реже бывает все наоборот. А чаще: "Не то... не то...";

иль вы не в духе нынче: кого-то вроде жаль;

и неудобно почему-то;

как если бы вы Смоктуновский И. М.: Быть ! / вспомнили поступок свой дурной или нелепый - и краскою стыда вас обожгло до вздоха. "Не за себя ли?" - искренне все силимся спросить. Не знаю, может быть, и за себя (так - легче).

Исчерпывающе простых ответов нет.

Канон хрестоматийный отметая, берешь его, листаешь...

Примерно тот же слов набор, что прежде: обычных и простых, но только только! - расставленных в иную мысль и место - и льющихся по-своему! Все разом освещается, живет и дышит поэ­ зии Божеством. Без потуг, без схваток родовых течет музыка слов и чувств, и мыслей - и ты уже захвачен ими и пьешь живой родник, как путник, наконец дошедший до влажного оазиса в пустыне, как хорошо, и просто, и полно.

Небрежный плод моих забав, Бессониц, легких вдохновений, Незрелых и увядших лет, Ума холодных наблюдений И сердца горестных замет.

Какая легкость и какая стройность!

Ты, Моцарт, бог...

Так у него Сальери говорит.

Так мы, живущие сегодня, из поколенья в поколенье, поем поэзию его и славим память "печальную и светлую" о нем самом.

1973 г.

"БЕРЕГИСЬ АВТОМОБИЛЯ" Браться за работу над образом Юрия Деточкина было соблазни­ тельно в силу необычности этого характера и его поступков, но одновременно и тревожно. Что это - трагикомическая роль? Не скрою, после князя Мышкина, Куликова в "Девяти днях одного года" и Гамлета хотелось шагнуть в область нового, но что там, в том мире смеха и слез? Вдруг будешь не только скучным, не только смешным, но, самое страшное, неживым, неестествен­ ным? Вдруг в погоне за жанром, комедией, в старании быть обя­ зательно смешным потеряешь главное - человека? Я четко пони­ мал, что в подобном материале это провал. Много раньше, в теат­ ре, я довольно часто играл всяческих комедийных мальчишек, и это вроде бы получалось. Но то совсем иное, то был юмор пред­ ставления, эксцентрики, юмор острых театральных мизансцен, движений и каких-то актерских, да и режиссерских выдумок, "штучек-дрючек" так в нашей среде принято называть такое.

В кино же, а особенно в таком образе, как Деточкин, подобный юмор был невозможен. Он худо сказался бы не только на образе, но просто пагубно и на самой идее фильма. А кроме того, сама фигура Деточкина в сценарном прочтении не только не находила во мне симпатии, но казалась чудовищно неправдоподобным Смоктуновский И. М.: Быть ! / вымыслом.

- Где же это он брал такую уйму свободного времени, счастли­ вец? Работая в страховой конторе, он еще должен был выслежи­ вать жуликов, включать их в своеобразную картотеку, затем красть автомобили и сбывать их в других городах, возвращаться обратно, оформлять "документацию", связанную с только что за­ вершенной командировкой, и через какое-то время все то же самое и сначала.

Его поступки представлялись мне спорными настолько, что, прочтя повесть, я не понимал, как можно или, вернее, как должно воплощать этого чудака, чтобы кинематографическое изложение сюжета не носило характер анекдота, хорошо рассказанного, но все же анекдота. Герой с такими-то поступками? Явное комикова­ ние. Пугало все, особенно жанровость, плотность ее, граничащая с чрезмерностью.

В кино, так же как и в жизни,- то, что одних настораживает и пугает, других радует и вдохновляет. Этим другим впоследствии оказался сам режиссер Эльдар Рязанов. Между нами довольно часто можно было услышать такое:

Актер. Но, позвольте, как же это так, это же неправда...

Режиссер (он же и соавтор сценария). О, это прекрасно! Только вчера со мной был аналогичный случай. Иду я...

Актер. Прости, пожалуйста, ну а этот эпизод? Это уж явное выдрючивание, выкаблучивание, этакое "давайте посмешим..."

Режиссер (тонко чувствующий природу смешного). О, это так грустно, плакать хочется...

Актер (наконец-то нашел в сценарии смешной кусочек текста и даже хихикнул вслух). Вот разве только это место -действитель­ но, смешно и мило.

Режиссер. Его не будет, оно выброшено.

Короче говоря, сомнения одолевали меня. Но посомневаться, подумать, разобраться, где я прав, а где мною руководили пред­ взятость или обычное незнание, мне не удалось. Очень уж был силен напор со стороны съемочной группы. Телеграммы шли одна за другой. "Выделите три дня приезда Москву кинопробы Деточкина. Рязанов". Снимаясь в фильме "На одной планете", я не мог никуда ехать, и тогда съемочная группа во главе с Рязановым прикатила в Ленинград. В фильме "На одной планете" я душой и сердцем ушел в работу над образом Владимира Ильича Ленина.

Создание этого образа требовало напряжения, сил, всего меня безраздельно и ежечасно (вместе с гримом мой рабочий день составлял тринадцать-четырнадцать часов). Мысли мои и воля были там, и появление съемочной группы Рязанова в тот напря­ женный период в Ленинграде было как гром среди бела дня. Во Смоктуновский И. М.: Быть ! / время войны это было бы похоже на высадку десанта. Я долго отказывался сниматься в кинопробе, ссылаясь на обычную чело­ веческую усталость, но этому никто не внял. А еще говорят "чело­ век человеку - друг, товарищ и брат"...

Их было восемь человек - режиссер, два оператора, художник по костюмам, гример, ассистент оператора, ассистент режиссера и директор картины. Все они приехали в Ленинград, чтобы снять со мной кинопробу только за этим. И мне пришлось покориться.

Измученный после трудоемких рабочих смен, я что-то такое изоб­ ражал на съемке. И ожидать чего-нибудь сносного от подобного мероприятия было бы явным самообольщением. Но тем не менее Эльдар Александрович заявил, что поиск характера направлен точно к сути образа и что он уже просто видит, как все будет хорошо и здорово. Группа сняла пробы и уехала. И из Москвы днями позже посыпались оптимистические звонки о необыкно­ венно удачных пробах, о том, что характер в основном найден и что можно и должно двигаться дальше. Я в Ленинграде недоуме­ вал. Группа в Москве ликовала. Все было, как в кино. Но вскоре пошли больничные листы. Врач бесстрастно произносил непо­ нятное слово гипотония, ощущение же вполне определенное, мерзкое - тяжелая голова, вялость и боль в висках от малейшего движения.

И в группе "На одной планете" наступил простой. Я понимал, что это надолго, и счел разумным и честным отказаться от роли Деточкина, послав об этом телеграмму на "Мосфильм". Сам же уехал за сто километров от Ленинграда, на дачу, чтобы прийти в себя, отдохнуть, подлечиться.

Лили дожди. Кругом обложило.

Была та самая погода, в которую, как говорят, хороший хозяин собаку свою во двор не выпускает. Одиннадцать километров раз­ мытой проселочной дороги в сторону от шоссе превратили наш поселок - Горьковскую - в недосягаемый для обычного человека уголок. Ну, разумеется, все это ни в малой степени не могло сму­ тить того, кто сам стихия и бедствие. Поэтому режиссер Рязанов из Москвы до Ленинграда летел самолетом, в Ленинградском аэропорту сел в такси и "приплыл" в Горьковскую. Все легко и просто. И это в ответ на такую миролюбивую и понятную теле­ грамму: "Москва "Мосфильм" кинокартина "Берегись автомоби­ ля", директору Е. Голынскому режиссеру Э. Рязанову. Сожалением сниматься не могу врачи настаивают длительном отдыхе пожа­ луйста сохраните желание работать вместе другом фильме буду­ щем желаю успеха уважением Смоктуновский".

Не знаю, но, по-моему, в этой телеграмме довольно трудно вы­ читать: "Дорогой, приезжай, прилетай, скучаю, жду, целую. Ке­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ша". И тем не менее слышу легкий шепот сына Филиппа: "Папа, вставай, дядя приехал". Чувствовал я себя из рук вон худо, с тру­ дом открыл глаза и онемел от увиденного. Режиссер стоял в про­ еме двери, весь в черном, с него стекала вода и почему-то шел пар. Он очень хорошо и просто-просто улыбался (это он решил делать, еще "подплывая" к даче). А реальность своего появления и вообще бытия он усугубил фразочкой тоже простой-простой:

"Здравствуйте, Кеша!" Так, надо полагать, в далекой древности появлялись и обращались к народу добрые святые.

- ??!!

Вопросительные, восклицательные и всякие другие, не менее удивительные знаки, которые еще не успело придумать надею­ щееся на справедливость и такт наивное человечество.

- Ну, что ты вытаращился на меня? Это я, Эльдар. Вчера у нас в группе был твой Жженов и рассказал, как до тебя добраться.

Глядя на меня, он постепенно стал осознавать, что человеку, уставившемуся в одну точку тяжелым взглядом, совсем не до гостей, не до шуток, и уж если это происходит, то говорили бы поспокойнее да потише, и это одно уж было бы благо. Вообще должен сказать, что он хотя и режиссер, но человек довольно добрый и наблюдательный, так что увидеть ему все это было не так уж трудно. Придя наконец в себя, я понял, что сын ошибся:

приехал никакой не "дядя" и совсем не режиссер, а обычный Дед Мороз. И чем невероятней было его появление в столь неурочный час, тем щедрее сыпались его "подарки":

- Будешь отдыхать ровно столько, сколько понадобится: месяц - месяц, полтора - полтора. Хочешь быть вместе с семьей - снимем дачу под Москвой, будь с семьей. Не хочешь сниматься в Москве, трудно тебе, врачи у тебя здесь? - хорошо, будем снимать натуру здесь, под Ленинградом. Приезжали же мы сюда для кинопроб, хотя это было нелегко, приедем и для съемок. На съемках неот­ лучно будет присутствовать врач - говори, какой нужен?

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.