WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

Смоктуновский Иннокентий Михайлович Быть !

Иннокентий Смоктуновский Быть!

МОЙ ДОБРЫЙ ЦАРЬ Вместо предисловия Зимой ли это было - встретились мы с ним в старом метро "Арбатская". Человек в меховой шапке, широко раскинувший ру­ ки, затем воздевший их над головою, стоя на переходном балконе, был сам Царь.

Его жена и дочь, и я вместе с ними, шли, только что выйдя из поезда, вдоль привычно жутковатого провала путей метрополи­ тена по малолюдной платформе. И тот, одиноко стоявший на балконе, издали заметил нас и стал делать эти бурные жесты. Его жена и дочь были, видимо, привычны к подобному и шли молча, безответно, лишь радостно, снисходительно, одинаково улыбну­ лись. Я же заразился энтузиазмом и тоже вскинул руки в привет­ ственном семафоре... В ответ он что-то такое сотворил со своими руками и вздернул их еще выше, так что торчавшие из рукавов куртки длинные кисти заметались уже под самым потолком станции подземки.

В это время с тылу к Царю подступил откуда ни взявшийся милицейский служитель, он приблизился вплотную и стал вни­ мательно наблюдать, не кроется ли за этими странными махани­ ями каких-нибудь преступных намерений. Царь, вообще чуткий интуитивист, ощутил на спине чужой взгляд, мгновенно насто­ рожился, медленно опустил руки. Затем резко через плечо огля­ нулся и на секунду замер - испуганно, как мне показалось, уста­ вившись на стража порядка. Но спустя эту самую секунду, отвер­ нувшись от милиционера, Царь замахал еще усерднее. Однако в его движениях уже не было чистоты непроизвольной импрови­ зации, и чувствовалось некое принуждение и скрытый вызов гордого духа: нуте-с, я вот так еще махну и вот этак...

Милиционер (видимо, тоже интуитивист) молча понаблюдал за ним и ушел, не придравшись, унес свой покатый служебный живот. И уже вскоре мы встретились с Царем на площадке пере­ ходного балкона. И я, в качестве добровольного провожатого и конвоя, "сдал" ему его женщин, которых он и вышел встречать в метро. Они жили тогда на Суворовском бульваре. Откуда мы еха­ ли и почему я оказался в тот поздний час с ними - не столь важно.

Я проводил их по его просьбе.

Он ушел, радостный и светлый в этот вечер, с двух сторон под­ хваченный женою и легконогой, высоконькой дочерью. Ушел домой человек, навсегда загадочный для меня, многоликий и непостижимый. Озабоченный отец семейства и надежный кор­ милец, всемирная знаменитость, звезда первой величины, теат­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ральное божество, которому посвящали свои жизни экзальтиро­ ванные фанатки, кому были обязаны своим существованием многочисленные "секты смоктунов" с отделениями в Москве, в Ленинграде, в Киеве...

Но для меня он был мой добрый Царь. Так я стал называть его после спектакля в Малом театре, когда мне удалось наконец-то посмотреть "Царя Федора Иоанновича". В ту ночь, вернувшись домой, я почти до утра не спал и, все еще не приходя в себя от великого душевного потрясения, написал ему письмо. И там впервые назвал его своим добрым Царем.

Голос, четкая дикция, неразмеренные, торопливо догоняющие друг друга, но всегда внятные периоды речи, фигура и осанка - все это было мне известно, дорого, я уже давно знал актера и человека Смоктуновского. Но вот появился на сцене Царь в длинном пла­ ще, в ботфортах. И я совершенно забыл о том, что еще накануне днем вместе с этим человеком гулял по березовому лесу, и с нами были наши девочки-дочурки...

Царь хромал, его ушибла лошадь. Опираясь на жену-царицу, он шутил, разговаривал с Борисом Годуновым, потом ушел обе­ дать... Ушел, но осталось после него впечатление,- по тому, как он опирался, тяжело наваливаясь, на царицу, как расслабленно дви­ гался,- что Царь слаб духом и плотью, возможно, чем-то болен. И тайный телесный недуг будет неумолимо вершить свое дело, и вполне разумная жестокость, затаившаяся вокруг него, погубит доброго Царя.

Ощущение надвигающейся беды, трагическое подсознание пробудилось во мне, глухая тревога не отпускала сердце. В ан­ тракте я пошел курить, нечаянно взглянул в зеркало - и на фоне дымной полумглы курительной увидел свое несчастное лицо. Я поправил галстук и скорее пошел в зал, чтобы дальше мучиться в тревоге и в этой тревоге за человека очиститься сердцем - и вдруг во всей непреложности ощутить самое сокровенное своей собственной души.

Финал пьесы, как и финал любой судьбы. Человек рухнул у нас на глазах, его подрубили. С ним вместе пала на землю и была растоптана прекрасная, но беззащитная доброта. Однако сама погибель, отчаянное и беспомощное поражение его породило из огня и пепла катарсиса чудную силу в наших душах. Мы постига­ ем свою сущность божественных творений благодаря наличию в душе этой силы - доброты.

Мы, его современники, в течение многих лет могли наблюдать, как зарождалась и утверждалась его династия. Мы, имя которому легион, слышали, видели этих всегда странноватых, разноликих, но с яркими фамильными чертами представителей династии.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Вот имена, вернее, гражданские псевдонимы некоторых из них:

Илья Куликов, Лев Мышкин, Гамлет, Деточкин, Чайковский, че­ ховский Иванов, Моцарт... Необычный царствующий дом безгра­ ничного, в сущности, государства, граждане которого именуются зрителями.

Всякая ветвь человеческая, лелеемая в первозданной чистоте, обладает своими особенными качествами, родимыми пятнами, своеобразием стати или причудами души. Потомкам нашего Царя также были свойственны неповторимые признаки рода: свое­ вольная пластика движений, чуждая театральной позы, и голос, говор то замедленный, затухающий, то взволнованно скоропали­ тельный, и особая физиономия чувства, выраженная игрою лица и, главное, безмолвным языком поразительных мечущихся глаз.

Я ставлю царя Федора Иоанновича во главе династии не по хронологии и не по ранжиру творческого уровня созданных ар­ тистом художественных образов на сцене и на киноэкране. Я отношу Царя к корню генеалогического древа всей Смоктуниады потому, что в этом его образе явлены самые яркие признаки рода.

Основой их является Доброта человеческая.

"Моего Гамлета во многих рецензиях называют добрым Гамле­ том (разр. Смоктуновского),- пишет он сам,- это, мне кажется, справедливо... Именно в этой-то доброте многие видели новое, современное прочтение".

Такими были не только Гамлет, но и князь Мышкин, и Деточ­ кин, и Чайковский - добрые, страдающие в этом мире через свою доброту, но вдруг приходящие в ярость... и опадающие, никнущие в печали и философской отрешенности.

В трагедии А. К. Толстого царь Федор добр не только по природе своей, но и потому, что он "святой", что является чистейшим и кротким христианином, для которого Писание, Евангелие стало естеством и содержанием души. И глаза Федора, взирающие на мир, и уста, произносящие слова, суть очи и уста самой веры.

Но царь Федор в исполнении Смоктуновского открывает нечто большее, чем каноническая христианская кротость. В этом образе предстает человек, в котором содержится космическое, вселен­ ское начало доброты. То начало, что проявилось в человеке и через человека как знак его Божественного происхождения. Это обнаружилось в людях гораздо раньше христианства раньше вся­ ких религий, нравственных гуманистических норм и законов.

Великий актер и великий человек - Иннокентий Смоктуновский своим творчеством показал, что доброта была заложена в челове­ ке - она была запрограммирована Творцом как фундаментальная основа нашей духовной эволюции.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / И тайна необычайного воздействия на современников, тайна его царской власти над зрительскими душами заключается в том, что все им созданные лучшие образы не только раскрывают доброту как главное движение и устремление человека, но посто­ янно, в каждое мгновение своего эстетического бытия пребывают в ней, выказывая ее пластическую, музыкальную, психологиче­ скую конкретную сущность.

Все мучения, даже погибель ее носителей не проходят для нас бесследно. Кажется, примеры их поражений и падений чем-то даже увеличивают нашу собственную сопротивляемость, нашу решимость противостоять злу. Таковы для нас уроки катарсиса, усвоенные через трагедии князя Мышкина, принца Гамлета, царя Федора Иоанновича.

Но он был истинным христианином, глубоко верующим право­ славным человеком. Я могу говорить об этом, потому что сам принял крещение через него. Иннокентий Михайлович был мо­ им крестным отцом - он одновременно крестил своего сына Фи­ липпа и меня, когда мне было уже сорок лет. Священник, который совершал обряд крещения, пригласил потом всех нас к себе до­ мой, долго беседовал со своим знаменитым прихожанином и на прощанье молвил с улыбкой: "Вы веруете, Иннокентий Михайло­ вич, как верует какая-нибудь темная старушка. Но это самая ис­ тинная вера, самая глубокая так верят простые души и дети".

Эта вера вела его по жизни, помогала ему устоять, преодолеть все жизненные невзгоды и достигать таких творческих сверше­ ний, что по плечу лишь редчайшему на земле таланту. Вера спа­ сала его на войне, куда он попал семнадцатилетним долговязым парнишкой...

Большая пилотка на голове, обмотки на длинных худых ногах.

Он не может еще знать, что ему предстоит стать Царем, он боится, ему непонятен тяжкий труд войны, где столько людей мучаются, стараются для смерти. Он с детским ужасом взирает на результа­ ты, конечную продукцию этих трудов. Однажды ему пришлось увидеть фуру похоронной команды, высоко нагруженную страш­ ной кладью. Один из трупов, заваленный сверху другими, вдруг издал через разверстый рот странный стонущий звук. Похорон­ ная команда быстро раскидала штабель мертвых тел, достала того, стонущего, но оказалось, что он мертв, совершенно мертв, это под давлением вырвались у него через гортань трупные га­ зы...

А в другой раз, попав в окружение, затем в плен и во времен­ ный лагерь под открытым небом, он два месяца голодал, "дохо­ дил", заболел дизентерией и в таком состоянии был отправлен в колонне военнопленных на другое место концентрации. Неза­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / долго до этого немцам удалось захватить большой склад амуни­ ции Красной Армии, и на перегоняемых пленников были надеты по две-три шинели: таким образом немецкое командование ре­ шило вопрос о транспортировке трофеев. Позади колонны ехала конная повозка, на которую эти же шинели грузили, если плен­ ные доходяги не в силах были идти и конвою приходилось их пристреливать, предварительно заставив их освободиться от гру­ за. Выстрелы в хвосте колонны звучали очень часто... И солдатик почувствовал, что ему не дойти, и он решил бежать.

О том, каким чудом удалось это ему, Иннокентий Михайлович рассказывал, когда мы с ним однажды зимою ездили вместе в Суздаль - посидеть там в мотеле, отдохнуть, может быть и немно­ го поработать над рукописями. Он имел непроизвольное, глубин­ ное и подлинное желание писать тексты, в которых желал изло­ жить все то личностное, значительное и важное для него, чего он не мог выразить в своей артистической работе. Он любил, чув­ ствовал слово, его самостоятельную значимость, и радовался сво­ ему счастью служить благозвучию, мудрости и красоте русской речи - слову Пушкина и Лермонтова, Чехова и Льва Толстого..

Он многое хотел написать, мой крестный, но вышло в жизни так, что далеко не все задуманное удалось ему осуществить. И вот мы имеем всего одну небольшую книгу. Но тем и дорога она, что теперь книга воистину единственная, бесценная,- лишь чуть при­ открывающая некоторые уголки его таинственной человеческой уникальности.

Анатолий Ким.

ПОМНЮ Полвека...

Будут речи, их будет много. Будет долгое, но от того не менее торжественное перечисление достижений наших, наших общих побед. Это естественно. Странно, если б не было этого долгого перечня наших трудов, радостей, завоеваний. Они должны быть - мы знаем, и они есть - мы уверены, и они еще будут - мы надеем­ ся. Уж такими плодоносными, хотя и нелегкими, неспокойными, были эти пятьдесят лет, чтобы не принести нам уверенности в самих себе, в наших стремлениях.

Полвека. Нет, лучше - пятьдесят. Пятидесятилетие. Может быть, как раз специфика работы требовала и учила выявлять полное, отказываясь от полумер. Разница не в словах, для меня здесь суть;

моей жизни нет этих пятидесяти, и это они дали моей жизни форму. Не хочу, не могу пребывать в половинчатости.

Этому учили меня жизнь, мать, друзья. Это подсказывают дети.

Дочь, маленькая Машка, выспалась днем и долго не могла ус­ нуть поздним темным вечером. Я одел ее, и мы пошли бродить Смоктуновский И. М.: Быть ! / по лесным тропинкам. Задрав мордашку, она пальчиком то там то сям отмечала только что появившиеся звезды. Я объяснил ей как мог, что это светила, как и наше солнце, только они очень далеко, значительно дальше, чем мы отошли от нашего дома, но до дому тоже далеко, и поэтому надо возвращаться, мама будет недовольна такой долгой прогулкой. Дома я попросил дочь: "Рас­ скажи маме, что мы видели".

- Звезды,- ответила она просто.

Мама спросила:

- Папа тебе не достал звезду?

- Нет.

- Как ты думаешь, папа может достать звезду?

Мордашка была до того серьезной - нельзя было не заметить, что зреет некое мироощущение;

и она ответила:

- Да. Палкой только.

Все сполна, и человек рожден, чтоб видеть, пользоваться пол­ нотой окружающего его, и не беда, коли звезды поначалу достают палкой. Ведь надо учиться чем-то тянуться к ним. Я в детстве дотягивался до ранеток и подсолнухов в чужом саду - это моя полнота стремлений, мои возможности тогда...

Теперь дети иные. И мы не можем не гордиться их поиском полноты и "космически длинных палок". Жизнь, время докажут возможность осуществления самых дерзких мечтаний и близость недосягаемого. Пятьдесят лет заставили нас верить в это. Время, время... Если бы его можно было поворачивать вспять, наверное, мы стали бы все делать так хорошо, уж так славно, что после не оставалось бы ничего другого, как только радоваться и гордиться.

И было б тогда все так хорошо, чудно.

Но время - вещь необычайно длинная;

и оно почему-то катит только вперед. И уж давно открыта истина, что прошлое по отно­ шению к будущему находится в настоящем, а настоящее к буду­ щему - в прошлом. Не к чему крутить колесо. Мы жили, живем и - самое, пожалуй, главное - будем жить. Если же сейчас нам ведо­ ма не одна гордость за содеянное, а вместе с ней не оставляет досада за ошибки прошедшего, то просто мы - наследные облада­ тели и боли, и радости, и надежд. Наверное, и сейчас мы соверша­ ем какие-то промахи, которые поймем несколько позже, потому что еще не знаем, не выявили и всех своих достоинств.

Время неумолимо. Оно разделяет людей на поколения;

но оно же соединяет их.

Странно и, больше того, парадоксально: я, который учился в школе далеко не наилучшим образом, теперь, когда мой сын (в четвертом классе) приносит четверку, совершенно искренне на­ хожу в себе основания возмущаться и упрекать его. Что это Смоктуновский И. М.: Быть ! / власть ли родителя, неосознан-ный ли педагогический ход, про­ явление вздорного характера или обычная забота старших о младших, вступающих в жизнь? А может, предостережение от тех ошибок, которые не задумыва-ясь делал я и которые теперь наконец стали для меня очевидны? Не попадаю ли я в такое же смешное и беспомощно-невесомое положение, как тот незадачли­ вый папаша из старого рассказа?..

"Отец (упрекая). Когда Авраам Линкольн был в твоем возрасте, он был лучшим учеником в классе.

Сын (не задумываясь). Когда Авраам Линкольн был в твоем возрасте, он был президен-том".

Суть стара, но и всегда нова - во времени. Не кроется ли в крошечном рассказе большая глубина, чем просто юмор или чем просто может показаться? Понять одного можно, но и не понять другого нельзя.

Обстоятельства. Люди. Время.

Вот, пожалуй, время - единственный по-настоящему оправды­ вающий меня фактор. Мы печемся о наших маленьких гражда­ нах, о их судьбах, зная сложность настоящего и готовя их к добро­ му, но не менее сложному будущему. Годы торопят и повышают требовательность. И все сильнее ощущаешь, как необходимо все более полно выявлять свои, наши желания, способности.

Конечно, это дерзость, но предположить, что в какой-то мере мы знаем себя,- можно. Если не в полной, то уж, в любом случае, чуть лучше, чем всякий со стороны.

Но и обольщаться, я думаю, тоже не следует: мы о себе знаем немногое. И это прекрасно.

Потому что мы - в стремлении познать себя. В этом стремлении ищем возможностей совершенствоваться. И если говорить об особых приметах или наиболее характерных отличительных чертах наших, то не отметить широты натуры, доходящей до беспечности, доброты, граничащей с расточительностью, просто нельзя. Быть может, это слишком одностороннее суждение. Не знаю наверное, но настаиваю, что ширью доброты мы вправе гордиться;

впрочем, так же, как не можем не ратовать за ее ра­ зумное проявление...

Все чрезмерное оборачивается едва ли не противоположно­ стью. Мы не всегда владеем своими сдерживающими центрами.

Это нередко приводит к разочарованию. К угрызению совести.

Или скажем просто: к провалам в реализации наших желаний.

Широта натуры - само по себе понятие, вмещающее многое. А если мы, закусив удила, начинаем демонстрировать это качество, то легко оказываемся в положении жителей потемкинских дере­ вень - фасад красив, но и только. От доброты душевной мы легко Смоктуновский И. М.: Быть ! / жонглируем словами: талантливо, гениально, удивительно, фе­ номенально. Ярлык есть - и ладно! Он избавляет от труда мыс­ лить, анализировать и делать справедливый вывод. Мы добрые, верим на слово. А почуяв некоторые шероховатости, успокаиваем себя: их-де сравняет широта взгляда. Отметив размах в общем, увы, упускаем промахи в частностях. Когда привыкнешь к подоб­ ному воззрению, есть риск упустить главное объективность, правду,- ежели не быть честными служителями, жрецами ее даже в те минуты, когда она не причесана и не так уж красива, как того требуют каноны добропорядочности.

Ни время, прошедшее с момента случившегося, ни наша до­ брая, светлая память о Евгении Урбанском не должны затмить его - такого, каков он был.

Он завоевал нас обаянием простоты и прямотой суждений.

Именно эти его качества не позволяют нам сочинять о нем леген­ ды, приукрашивать действительность. Женя был достаточно до­ стойный человек, чтобы о нем можно и должно было говорить правду и ничего, кроме правды.

Только тогда мы сможем в полной мере выявить его суть и горечь потери его.

Женька, Женька, ну зачем ты сел в тот автомобиль?..

Я знаю, ты не мог не поехать, ты не любишь передоверять и не знаешь своих пределов. В тебе было чрезмерно много "я сам!", "я сам!". Да, с твоей силищей трудно было понять, что человек не безграничен. Автомобиль лежит на боку, а тебя...

Евгений Урбанский был добр как хлеб и прост как земля.

Вот несколько запомнившихся когда-то прожитых минут.

Вечерами, свободными от дневных лихорадок-съемок, как-то отрешенно припав к гитаре, на каких-то умиротворяющих низ­ ких обертонах он приглашал вас в листопад, где некогда было так просто и бездумно, что, вспоминая, вы понимаете всю непопра­ вимость утраты и только можете, как человек, не сумевший убе­ речь свое счастье, лишь улыбаться невпопад и всем существом своим говорить, что это было так давно, что грустить теперь смешно. И все же вы грустите, неловко улыбаясь, потому что не все в жизни зависит от вас, а быть может,- и скорее всего,- вы принесли себя в жертву долгу или чему-то еще более значитель­ ному и теперь вам не осталось ничего другого, как только одино­ ко бродить по воспоминаниям и тихо осыпающемуся саду...

У каждого свой листопад. Если даже все было прекрасно, листо­ пад придет, придет осень с шуршанием пожелтевшей листвы.

Схваченные ветром на лету, Листья пролетают там и тут.

Это было так давно, Смоктуновский И. М.: Быть ! / Что грустить теперь смешно.

Ну а если грустно, все равно.

В минуту, когда мы были готовы предаться светлой грусти по дорогим нам людям, оставшимся где-то за хребтом Саянских гор, далеко от нашей таежной съемочной площадки, он, заграбастав ту же самую гитару как любимую подружку, в свои огромные, но красивые ручищи, вроде бы наказуя нас за минуты слабости и саможаления (здесь он хитрил, ему радостно было узнавать власть своего голоса и умения;

да полноте, он больше освобождал­ ся сам от грусти и тоски по оставшимся в Москве, хотя всячески старался это скрыть),он переправлял нас к тому, что уже состоя­ лось наверняка, не только было, но и есть, стало привычкой доброй привычкой, которой, увы, все так же мало.

Дроля мой, ах, дроля мой, На сердце уроненный...

Бедная гитара, как он ее терзал! В такие минуты ей многое приходилось претерпеть, пережить. Не они ли - минуты самоот­ верженной привязанности к человеку - перерождали кусочек де­ рева в гордую и страстную гитару? Оставаясь гитарой, она, служа Женьке, умудрялась быть и контрабасом, и ударником, банджо, мандолиной, нашей наивной русской балалайкой. Была его вер­ ной подружкой и делала для него все, чего бы он ни захотел. Он был порою груб, награждая ее всевозможными надписями и рос­ писями;

на гитарной спине размашисто выцарапанная карта Красноярского края и все меткое, злободневное, что сопровожда­ ло и было нашей съемочной жизнью.

Потом она с ним вернулась в Москву и пожертвовала собой, разлетевшись в щепы, когда в минуту обиды, неудовлетворенно­ сти собой и окружающими попросилась в руку хозяина, чтоб уберечь его от больших неприятностей.

Она была мудрая, гитара, а он - легко ранимым, обидеть его мог ребенок.

Помню, во время съемок "Неотправленного письма" он вскор­ мил двух соколов, и они, выучившись летать, куда-то исчезали, но всегда возвращались, находили его, доверчиво садились на плечи и голову. Даже когда отснявшись он уехал, соколы еще долго прилетали в лагерь, но все наши старания заменить Женю оканчивались неудачей. Им нужен был он. И соколы улетали.

Найдя их на берегу Енисея, он и нарек одного - Еня, другого Сея. Сочинил о них сказ и под гитару, как под гусли, распевал на былинно-мудрый манер:

На реке на Енисее Жили-были Еня с Сеей.

Еня жрал все, что попало, Смоктуновский И. М.: Быть ! / Сее было всего мало...

Я не помню дальше слов, но это был смешной, симпатично-глу­ пый рассказ о ненасытных птичьих утробах, прожорливости, до­ стойной Гаргантюа с Пантагрюэлем, и о том, как в конце концов Еня с Сеей сожрали своего человеческого кормильца, отдав ему, впрочем, должное: недурен оказался на вкус.

Действительно, выходить этот хилый народ - поначалу их было трое (третьего звали Ус, тоже по названию реки, на которой стоял наш лагерь) было совсем нелегко. Понадобились не только Жени­ на изобретательность, но и сторонние советы многих других, по­ сле чего Ус и издох. Я ожидал, что Женя расстроится. Ничуть!

Наоборот, с еще большим ожесточением он принялся холить сво­ их соколов. И безжалостно расстреливал мелкую живность во­ круг лагеря. Мне было жаль птах, и я сказал:

- Не вижу в этом резона. Чтоб жили одни, ты убиваешь других.

Что-то здесь не так.

- Быть может, в этом начало бессмертия... Вороны и соколы живут триста лет и больше. Они пронесут суть моей заботы через века. Посмотри, какие они гордые. Это от сознания долголетия.

- Так вот уж прямо и сознание...

- Ловишь, мерзавец! Не от сознания - так от чувства или от чего-нибудь другого. От инстинкта.

- Есть инстинкт жизни, но не долголетия.

Я посмотрел. Они были еще в той поре, когда недельный цы­ пленок мог бы преподать им уроки гордости и орлиного достоин­ ства. Были они голые, из них торчали черенки будущих перьев, не то что летать да парить - держаться-то на ногах они не могли, только противно шипели и разевали клюв. В общем, ничего тако­ го, что видел в них он, я не заметил.

- Если это признаки гордыни, я тоже горд. И ты. Пищать мы все великие мастера.

- А что ты думаешь... Быть может, в этом и есть наибольшая мудрость. Человек пищит оттого, что сам способен на большее, а не только оттого, что, видите ли, неудовлетворен имеющимся.

Они пищат оттого, что хотят быть соколами. И будут ими - уже оттого, что пищат. Требуют - недовольны худым, голым детством.

Они ж вылупились соколами!

Он сделал очень серьезное лицо и пошел нарочито плавно, давая понять, что не может, не должен, черт побери, расплескать, потерять то, что только сейчас посетило его и осенило, открыв в простоте незыблемость. Ему не свойственны были кривляния, так же, кстати, как и камни за пазухой. Уже издалека он крикнул:

- Не путай! Одно дело - ныть, совсем другое - пищать!

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Через несколько минут послышались выстрелы вновь испе­ ченного философа, выстраивающего собственное мироздание столь странным путем. Пищать - значит мочь, значит быть.

Я не знаю никого из актеров, кто бы мог стать вровень с ним по силе социальной убежденности, гражданственности.

Его Губанов в "Коммунисте" будет для меня долго служить об­ разцом человеческой страстности, а Астахов в "Чистом небе" стойкости и веры в доброе.

Он обладал могучим даром убеждать, отдавая первенство не перевоплощению и многоличию, а цельности.

Однажды, в бивуачных условиях съемочной жизни, он спросил меня:

- Ты любишь Маяковского?

Я невразумительно промолвил что-то вроде:

- Не очень...

Он даже не понял:

- Что?..

Я все лежал на своей полке нашего вагона. Он - на своей. А на меня уже накатывалась лавина четких, упругих рифм, мыслей, страстей. Я попробовал приподняться от неожиданности проис­ ходящего, а он продолжал в том же тоне, словно читая стихи:

Лежи, невежда, Я сначала тебя убью, А потом ты встанешь просветленным, С чувством стыда за свою темноту...

Ему понадобилось всего два вечера. И сейчас, когда я уже давно "встал", мне понятна природа этой всеобъемлющей любви одного художника к другому. Тогда не было "чтива" как такового - была самоотрешенность. Теперь меня не поражает его великолепное знание Маяковского, потому что близость этих людей очевидна.

И как жаль, что мы в свое время не сберегли одного, а позже другого! Для меня ясно и еще одно: до тех пор пока живы все те, кто был хотя бы раз в обществе Урбанского, он будет жить вместе с ними. И не столь уж важно, назовут или не назовут его именем школу в далеком северном городке, где он учился (это, кажется, пока еще обсуждается). Спешить, впрочем, не обязательно. Для меня же она давно названа, дорогая мне Женькина школа. А ему и при жизни было наплевать "на бронзы многопудье и мрамор­ ную слизь"... Ты со мной, и ты в моей дороге...

Я попытаюсь поднять тот автомобиль и поведу по пути твоих стремлений. Лишь иногда будет сжиматься сердце от щемящей тоски: место рядом - пусто...

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Фильм "Неотправленное письмо" давно отснят и прошел по экранам, завоевав благодарность поклонников и четко опреде­ лив непримиримость противников. Последних, к сожалению, оказалось значительно больше, чем позволительно ожидать по­ сле честно, от сердца выполненного труда. Но это так, и было бы нелепо и пусто, если б было по-другому.

Истина - трудно, но рождается в споре. Не принявших фильм настолько больше, что не может быть весело, а становится еще более грустно оттого, что такого могло и не быть.

Фильм снимали самобытные, талантливые люди - режиссер Калатозов Михаил Константинович и чудо-оператор Урусевский Сергей Павлович. Люди сильные, волевые, знающие, чего они хотят в творчестве. Оттого, пожалуй, в чем-то жестокие. После успеха фильма "Летят журавли" им нельзя отказать в праве на свое видение в кинематографе, и оно проявлялось в полной мере.

Что привлекает нас сегодня в кино? Лишь одно: изучение чело­ века, его достоинства, гордости, слабости его и недостатков, то есть изучение характера, открывающее причастность времени, народу и поколению.

Здесь все мы, актеры, снимавшиеся в фильме, и авторы этого фильма, были едины. Но вот ведь закавыка: сами-то способы вы­ разить все это, художественные средства для изучения сути, изу­ чения самого человека виделись нам столь разяще противопо­ ложно, что мы не могли не спорить;

и мы спорили.

Стороны определились. Калатозов, Урусевский и второй режис­ сер Бела Мироновна Фридман - с одной стороны, Урбанский и я с другой. Вася Ливанов остался нейтрален - это был его первый фильм, и Васю можно понять.

Таня Самойлова активно в творческом споре не участвовала, а когда приходила на съемки, то сидела где-нибудь в сторонке и тихо наблюдала за нашей перебранкой. Нервы ее были, очевидно, не столь напряжены, как наши (из четырех персонажей фильма только у нее был дублер - местная девушка), и она имела право этого созерцания. Но однажды, в перерыве между дублями, в то время, когда на лес выливали сотни килограммов горючего, а мы, пользуясь минутой, старались доказать правоту своих позиций, она вдруг решила напомнить нам о нашем забытом долге перед режиссером, несколько истерично заявив:

- Как вам (это мне и Урбанскому) не стыдно: вместо благодарно­ сти режиссеру за то, что взял нас, выбрал из числа многих и снимает, вы, забыв об этом, несете какую-то околесицу - "все не так, все не то и не туда вообще"!

Мы так и сидели с открытыми ртами, обалдев от сознания той легкости, с которой могли бы решиться все споры и проблемы.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Оказалось, нужно быть лишь благодарным - и все остальное плавно уляжется само собой. Мы и не подозревали за Таней столь глубокого знания производства, анализа взаимоотношений лю­ дей и столь высоких морально-этических приверженностей и теперь во все глаза смотрели на нее, благодарствуя, что напомни­ ла о нашей черной, нет, я бы даже сказал - наичернейшей (это отчетливо слышалось в несколько повышенном тоне актрисы) неблагодар-ности. Мы были пристыжены до крайности, рты оста­ вались открыты. Может, мы так и окаменели бы с лицами, пол­ ными невысказанной признательности, недоумения, неловкости и стыда, но Женя вдруг закрыл рот и почему-то легко и четко сказал:

- Ага... Понятно!

Загадки зрели одна за другой, в глазах запрыгали черти;

я пере­ вел дух и тоже закрыл рот. Мне тоже стало понятно. Но не очень.

А если честно, то стало совсем непонятно.

По всему чувствовалось, что продолжение следует, но какое никто не знал. И оттого лица вытягивались, глаза становились доверчивыми, все смотрели друг на друга и были какими-то бла­ гостными. Стало тихо, тепло и уютно, как на вулкане. Режиссер посмотрел на Таню и перевел взгляд себе на ноги.

- Таня,- очень-очень миролюбиво начал Женя;

никто не знал за ним столь осторожного голоса.- Однажды Константин Сергеевич Станиславский своим ученикам задал этюд: "Горит ваш банк.

Действуйте!!" Кто-то побежал за водой, кто-то стал рвать на себе волосы и заламывать руки, кто-то тащил воображаемую лестни­ цу и по ней судорожно пытался проникнуть сквозь огонь на вто­ рой этаж, кто-то падал обугленный, обезумевший от страшной боли и страданий. Все было так, будто горел банк. И лишь один Василий Иванович Качалов, который тоже должен был прини­ мать участие в этюде разбушевавшегося пожара банка, спокойно сидел нога на ногу, переводя взгляд с одного на другого. "Стоп!

Василий Иванович,- окликнул его недовольный Станиславский,­ почему вы не участвуете?" - "Я участвую,- невозмутимо ответил Качалов.- Мои деньги в другом банке".

Не знаю, что было там - давно, где проходил тот этюд, но у нас на съемочной площадке поднялся хохот. Смеялись все: было хо­ рошо, просто и свободно.

- Мне кажется, Таня, что твои деньги тоже в другом банке. А наши здесь, в этом. И он горит. Не думаю, чтоб Михаил Констан­ тинович и Сергей Палыч столь упрощенно нуждались в сюсюка­ ющей благодарности, в отсутствии которой ты так правильно, а главное вовремя упрекнула нас... Но каждый день сгорает трид­ цать-сорок метров, полезных метров нашего банка, и только по­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / тому мы забываем сказать режиссеру наше тихое русское "мер­ си"...

Послышались голоса пиротехников о готовности участка леса к пожару, мы взвалили на себя рюкзаки, под тяжестью которых подкашивались ноги, повязали мокрые полотенца вокруг шей (так легче переносить семидесятиградусную жару в пылающем лесу) и ушли в огонь.

...Семья людей, ваш локоть, ощущение идущего рядом - в ла­ зурь, в гору, по буеракам. Если и оглянусь назад, то лишь затем, чтобы увереннее идти вперед...

Первым со съемок "Неотправленного письма", спеша на гастро­ ли своего театра, уезжал Женя;

его герой, по сюжету, умирал раньше других.

Почему-то - или рано смеркалось, или он поздно уезжал - было очень темно. Его бас перекидывался во мраке от одной группы к другой. Становилось грустно и завидно. Грустно оттого, что уез­ жал он, завидно оттого, что не уезжали мы, каждый из нас.

Он уезжал.

Коллектив провожал своего любимца, своего "акына". Может, поэтому было так памятно темно, двигались, как тени, с какими то факирскими, загадочными рожами, пиротехники и декорато­ ры, наши добрые друзья и заводилы. Они что-то замышляли.

Через малое время Женя вскочил на подножку затарахтевшего грузовика - и темноту разорвало ослепительное созвездие ракет.

Не дав догореть одним, темноту неба вспарывали другие. Навер­ ное, было договорено: патронов не жалеть, холостыми не стре­ лять. Нестройное, но достаточно дружное "ура!", всплески вски­ нутых рук и - улыбающееся, счастливое, со слезами лицо Женьки.

Выхваченный светом ракет, стоявший на подножке, он был ка­ кой-то светлой громадой, уходящей в темноту. После фейерверка наступила тьма. Мы стояли притихшие, не двигались, чтобы не натолкнуться друг на друга. Послышалось раздосадованное: "Сей­ час, ах ты, надо ж"! - и, извиняясь, одиноко взлетело запоздавшее светило, озарив осиротевшую кучку людей. Грузовика и Женьки не было. Со стороны перевала до нас долетело:

- Спаси-и-ибо!..

И только красный стоп-сигнал доверительно посылал приветы всем вообще и никому в частности.

Уехал. Стали расходиться. Уехал...

К счастью, живем мы не под стеклянным колпаком. Живем в среде таких же, как мы сами. Стараемся воспитать в себе то, что привлекает в других, так же, как они, возможно, чем-то пользу­ ются нашим. По тому, что ты вбираешь и вобрал, можно судить, кто был рядом с тобой, кто знаменовал твой мир, с кем ты делил Смоктуновский И. М.: Быть ! / горе и кто тебе поведал о своем счастье, о котором русский чело­ век не кричит - тут он так же целомудрен, как и в беде.

В последний раз мы виделись на "Мосфильме". Он сидел в автобусе. Группа готовилась ехать на натурную съемку. Кого-то ждали, никто не высказывал недовольства - на студиях это стало нормой. Увидев меня, он вышел.

Раньше я довольно часто замечал, что он смотрел на меня как то изучающе. Сначала это раздражало, коробило, а потом не то я привык, не то он прекратил эти смотрины, а может, смотрел, но не столь явно. И теперь вдруг он опять глубоко и тихо вглядывал­ ся в меня. Мы давно не видались и не хотелось огорчать его замечанием.

- Ты давно в Москве? - спросил он.

- Да вот, поди, уж неделю безвыездно.

- Не даешь о себе знать... Хорош!

- Закрутился... Пока не очень идет, не могу набрести на нужное, в мыслях и заботах уходит все время.

- Походка эта - твоего нового героя, что ли?

- Да... даже не заметил...

- Все прикидываешься! С тобой хочет познакомиться наш актер Закариадзе.

Из машины вышел пожилой, совсем седой мужчина;

я не видел фильма "Отец солдата", но слышал о вдохновенной работе Зака­ риадзе и сказал ему об этом.

Женя по-доброму раскатисто засмеялся.

- Я говорил вам, он тюкнутый. Это Закариадзе, да другой. То его брат.

Немного посмеялись неловкости минуты.

- Как твои? Соломка? - сказал он потом.

- Хороши. Филипп очень вытянулся, похож на пшеничный ко­ лосок - весь желтый и длинный. Не хочет учиться музыке, ника­ кого уважения ко мне. Машка - прелесть! Глядя на меня, говорит что-то вроде "ге", а что она хочет сказать, не совсем понимаю, думаю - лучшее. Соломка очень не хотела, чтобы я снимался здесь, наверное, устала ждать. Что у вас? Как Дзидра? Кого ждете?

- Я парня, а Дзидра - она говорит, что ей все равно, лишь бы все прошло благополучно.

По-прежнему он смотрел в упор.

- Ты извини меня, дорогой, но если будет мальчишка, он будет Кешкой. Девчонку жена назовет.

Помню: в висках застучало до испарины.

- Ох ты!.. Спасибо, я рад...

- Ты тут ни при чем! Это мы в честь папы римского Иннокентия.

- Будет тебе!..

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Договорились о встрече. Я пошел, оглянулся - он так же тихо смотрел на меня. Я приветно махнул рукой. Никакого впечатле­ ния. Словно не ему. Долгий, глубокий, ничего не высказываю­ щий, какой-то замкнутый взгляд, как бы не на меня.

Я развернулся совсем и спросил глазами:

"Что-нибудь случилось?" И только на это опять молчаливое:

- Нет-нет, ничего, все в порядке. Будь здоров.

Я ушел к себе в группу "Берегись автомобиля". "Берегись авто­ мобиля", "Берегись автомобиля" - почему именно такое название:

"Берегись автомобиля"?

Теперь я часто думаю, почему он молчал. Почему он так смот­ рел? Это не было предчувствием, нет. Последнее время он был недоволен собой, своими работами, какой-то он был тихий...

Я не вижу лица. Передо мной тщательно причесанный, но все же взъерошенный затылок мальчика. Неестественно красные оттопыренные уши. Ловлю себя на неуместной мысли: где-то я уже видел такие вот уши вразлет. Кажется, сама природа позабо­ тилась, чтобы они улавливали и задерживали в мире звуков са­ мые прекрасные, повелевая его еще пухлым ручонкам заставить этот зал насторожиться, замереть и уйти в сказку, когда-то со­ зданную Бахом.

Это идет экзамен в музыкальной школе.

Вот здесь же, несколько впереди,- преподаватель класса Лидия Евгеньевна. Если бы я даже не слышал мальчика, а видел одни руки этой немолодой одинокой женщины, я, кажется, мог бы напеть мелодию. Никогда еще не видел столь звучащих рук.

Мальчика сменила девочка. Неловкая пауза, успокаивающие реплики неверный аккорд. И опять пауза. "Вот сейчас я вспомню с восьмой ноты, и тогда..." И она вспомнила. И была так поэтична и так нежна, что, может, именно первое самозабвение родило эту неуловимую гармоническую несделанность минуты. Но мать ее, конечно, была недовольна, бранила ее, и девочка в растерянности плакала...

Мы ехали с Лидией Евгеньевной вместе. Она сидела откинув­ шись, усталая, мудро успокоившаяся. На коленях у нее лежал сноп цветов, а руки, обычные руки, безвольно лежали на цветах не замечая их. И всю дорогу этого одинокого человека занимали ее мальчики и девочки - ее дети. Я подумал: "Когда так много души отдано детям, не может не воздаться сторицей. Посев дол­ жен дать всходы, это добрый посев".

Каждый из нас не избежал в свое время вопроса: "Кем ты хо­ чешь быть? Куда пойдешь учиться?" Словно в неосознанную от­ местку за бестактность некогда поставленных вопросов мы те­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / перь с высоты завоеванного безмятежно бросаем младшим:

- А кем ты хочешь быть? Куда пойдешь учиться?

И это в то время, когда столько путей и столько дорог. И они не вымощены и совсем уж не прямы. У взрослых голова кругом идет.

Впрочем, спросить всегда легче, чем заметить, а заметив - подска­ зать, помочь.

Корреспондент газеты был краток. После двух-трех деловых фраз, помолчав, он сказал в телефонную трубку:

- Как жаль, что не будет вашего Каренина.- Ударило слово "ваш".

- Почему же?

- Мне думается... Вы бы нашли... Вы бы подошли...

Я ждал. Он, видимо, хотел выразить суть своей мысли короче и оттого так долго тянул. Наконец он нашел и заговорил просто:

- С позиций объективных, нераскрытых, вы поспорили бы с хрестоматийной привычкой считать Каренина человеком дур­ ным, машиной того времени, а не героем, который мог бы слу­ жить примером каких-то человеческих качеств, недостающих, может быть, многим и сейчас...

Разговор не ладился. Настал мой черед молчать. Он высказы­ вал то, о чем думал я, те же мысли, которые приходили и мне.

Человек на том конце провода как-то угадал их. Выходит, я шел по пути наименьшего сопротивления? (Временные обстоятель­ ства не позволили делом доказать правоту моих позиций, но зато разрешили быть более свободным в суждениях).

После "Гамлета" я получил почти двенадцать тысяч писем. Из них, пожалуй, в трех-четырех тысячах пишут: "Как Вы точно сы­ грали Гамлета, я таким его себе и представлял (представляла)".

Первое время я думал: "Что же это такое? Так просто? Так легко?

Это издевательство, что ли? А четыре месяца мучительных репе­ тиций у меня дома с режиссером Розой Сиротой, которые помогли выявить существо моего Гамлета?" Теперь я знаю, что всех этих людей, написавших взволнован­ ные строки, повело за собой и объединило желание увидеть ак­ тивно воплощенное, борющееся, побеждающее добро. Не зло, только добро - и сто раз добро! Труд и друзья помогли извлечь корни из моих неизвестных и объединить их в известной жизни шекспировской трагедии. Люди у станков, за чертежными доска­ ми, за рулем, взращивающие хлеб и покоряющие просторы все­ ленной,- все они жаждут знать свое время, его веяния, его суть.

Потому-то и стал так близок многим людям Евгений Урбанский он обладал удивительным дарованием объединять, быть своим всюду. Герой нашего времени...

Да, так о Каренине.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Надо признать: Алексей Александрович Каренин поставлен не в те самые выгодные и блестящие положения, где можно так славно показать всю красоту и благородство души. К тому же Анна однажды, не без основания, обнаружила, что у него большие уши, да еще и торчат. Читателя, который с первых же страниц романа примет сторону Анны, не любящего к тому же, когда хру­ стят пальцами, явно не устроят и анкетные данные. В самом деле:

служба в царской канцелярии, орден Александра Невского, парад­ ные лестницы, роскошный особняк и слуги. Плохой человек. От­ рицательный персонаж.

Несколько жанрово, но довольно близко к тому, с чем я соби­ рался поспорить. Да возьмите лишь одно: разве может истинная женщина оставить, бросить своих детей ради любимого или ради тщеславия - все равно?

Человек, нашедший в себе силы понять, нашедший силы заду­ шить свою гордыню, ревность, простить, простить совершенно и, полюбив так страстно, как не мог полюбить Вронский, не сказать ни слова упрека не только ей, но и ему.

Человек, который верой и правдой служа отчизне, в условиях самодержавия поднял голову в защиту нацменьшинств и в меру возможностей их отстаивал. Человек, который, в конце концов, едва ли не осознанно идет на крушение карьеры из-за того, что позволяет себе - непозволительное (недозволенное) - ну, в пылу полемики я, пожалуй, могу сделать его революционером. Правда, это уже другая крайность...

Станьте на более выгодную позицию Анны и преподайте мне ее мироощущение в сложившейся ситуации - вот тогда я смогу в полной мере быть ответственным адвокатом своего подзащитно­ го, который, право же, имел более опытного и мудрого поверен­ ного - Льва Николаевича Толстого. Я приходил к этим мыслям рабочим порядком, все глубже и отчетливее понимая, почему он начал с нее. Даже по той же самой хрестоматии, в условиях тогдашней России, она была более закрепощена, и Толстой не мог не стать на защиту ее, не начать с нее. Женщина дает нам жизнь, растит наших детей, оберегает их, олицетворяет мир, любовь, родной дом...

Не любить и любить - состояния диаметрально противополож­ ные. Не любят - и даже достоинства человека видятся его недо­ статками. Для меня очевидно: он - хороший человек, едва ли не всеобъемлющий, большой государственный муж с прогрессив­ ными взглядами. Как можно поставить его в разряд желчных и недалеких? Он выше окружающих. Не каждому на роду написано быть открыто мягким и добрым. Есть натуры скрытные, но не менее благородные. Мне кажется, Толстой показывает, как чело­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / век даже в самых наихудших обстоятельствах может быть богом и должен быть им. Только тогда он человек. Правда, он и жесток, но и всепрощающ до самозабвения. Много ль из того, что на глупой голове красивые уши? Да, у него уши торчат вразлет. Но если бы все были на одно лицо и у всех были бы одинаковые уши, то еще, чего доброго, Анна, увидев у Каренина уши ничуть не хуже, чем у Вронского, да и у нее самой, просто не ушла бы, и вообще неизвестно, написал ли бы тогда Лев Николаевич Толстой свой роман. Эва до чего можно дойти-то. А все они, уши!

Иногда люди бегут как раз от того, что ищут. Ищут же обычно то, что любят, чего недостает. По этому недостающему мы и узна­ ем суть самого ищущего. Люди мелкие ищут комфорта, любой популярности, денег, люди крупные - самих себя. Нередки случаи, когда приходишь просветленным и очищенным к тому, что ко­ гда-то так безрассудно бросил. Время, время...

Я думаю об Александре Николаевиче Вертинском - человеке, исколесившем полсвета. Право же, для нас гораздо более важно, что он долго искал и нашел наконец путь на Родину, чем то, в чем когда-то заблуждался. Как это у него: "Много русского солнца и света будет в жизни дочурок моих. И что самое главное - это то, что Родина будет у них". Не-е-ет, он был не просто "солист Мосэстрады" - и это прекрасно знают даже те, кто не разделяет моего обожания. Впрочем, я их понимаю: у него ведь тоже были "каренинские уши". Если бы он мог участвовать в конкурсе на роль Каренина, то прошел бы вне конкурса. И я убежден, что не внешнее решило б такой исход выбора.

Он заставлял нас заново почувствовать красоту и величие рус­ ской речи, русского романса, русского духа. Преподать такое мог лишь человек, самозабвенно любящий. Сквозь мытарства и ми­ шуру успеха на чужбине он свято пронес трепетность к своему Отечеству, душой и телом был с ним в годы военных испытаний.

Он пел о Родине. Его песни нужны и сейчас. Его деятельность поэта, актера, музыканта и гражданина - просится на экран, в документальный фильм "Александр Вертинский". Уж не говоря о том, что надо не знать, не любить язык наш, чтобы еще раз не пройтись по красотам и певучести его в исполнении этого боль­ шого художника. Наконец, нужно быть абсолютно бесхозяйствен­ ным, чтобы не сделать ни того ни другого. Время показало, что это наша забытая гордость.

Юбилей. Полвека. Я ждал его как праздника, как улыбки, как отдыха после длинной дороги, но в какие-то дни и забывал о нем за будничностью дел, забот, тревог. Юбилей, юбилей... Подстрига­ ли газоны, на балконах разбивали целые оранжереи, словно же­ лая сохранить все это зеленое великолепие до ноября. Был слу­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / чай, в магазине мне сказали: "Спасибо, приходите еще..." Служба безопасности городского движения разлиновала все мостовые под зебру, словно до этого автомобилистам разрешалось давить пешеходов, а теперь уж хватит! В театре приготовили хорошие, юбилейные спектакли, словно раньше можно было показывать плохие. Это естественно. Праздник ведь не будни. И огорчитель­ но, что ты запросто говоришь другу по будням то, чего не скажешь в день рождения. Юбилей, юбилей... Веха зрелости, роста, новых пределов. Я волнуюсь и встречаю его, как и все мы... Вспоминаю:

"Скажите, мастер, когда вы пишете свои картины, о чем вы дума­ ете?" - "Я не думаю. Я волнуюсь..."

Никогда еще не было столь взволнованного времени, как те­ перь. Заставляют думать и участвовать в наших волнениях даже машины. Добрый, милый, но усталый трамвай уступает место самолетам - ракетам, соединяющим континенты. Ухарскую ям­ щицкую тройку сейчас показывают уже как достопримечатель­ ность взволнованного старого. Над кроватью моего сына висит фотография поверхности Луны, вырезанная из журнала. Дети по­ чему-то все больше рисуют ракеты, неведомые, вздыбленные ми­ ры, и мы уже научились оттуда смотреть на нашу маленькую Землю. Земля отливает голубой позолотой, и от нее исходит та­ кой покой, такая тишина, что хочется поскорее вернуться к себе домой, на Землю, и верить, что она не может быть иной. Если дети рисуют Землю мирной и доброй, манящей и ждущей, мы не вправе обмануть их надежд.

Так что, бишь, я хотел спросить-то тебя? Ах, да...

Кем же ты хочешь быть? Куда пойдешь учиться?

Мы не были бы зачарованными современниками искусства Майи Плисецкой, если б она долго думала, что ответить на этот вопрос. Наверное, она волновалась, и ее вело то увлечение, кото­ рому она отдавала время и свои хрупкие девичьи силы в школь­ ном возрасте. Нам повезло, что ею это угадано. А может быть, кто-то, заметив ее неосознанное увлечение, не задавая ненужных вопросов, по-человечески и вовремя потревожился, позаботясь о ней?

...Он шел по пыльной дороге сорок первого года. Огромный и рыжий, смущенный, что ему поминутно приходилось менять но­ гу в строю. Человек, портрет которого я носил в медальоне Гамле­ та. Мой отец - Михаил Петрович Смоктунович. Человек добрых шалостей и игры, человек залихватского характера, ухарства и лихачества. Он вскормил меня, и тогда я провожал его в послед­ ний раз по кричащей, взволнованной дороге к эшелону, уходив­ шему на фронт.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Мне не нужно было искать его в строю. Два метра удивительно сложенных мускулов, рыжая, по-мужски красивая голова виде­ лись сразу. Я со страхом подумал: "Какая большая и неукротимая мишень!" Я бежал, меня трясло. Очевидно, почувствовав, он пой­ мал меня взглядом и отрывисто бросил:

- Ты что?

- Ничего...

В горле пересохло. Он, изучающе помолчав, крикнул:

- Ты смотри!..

Он ушел, мой президент.

И я смотрю.

Я помню. Я смотрю...

Волнуется педагог музыки, в коридоре замер отец мальчика того, который играет сейчас. Перед нами совершенно очевидное дарование, угаданное и уже направленное по нужному руслу.

Мальчику четырнадцать лет. Что это такое? Откуда? И отвеча­ ешь: мальчик, наверное, волнуется, потому что его увлечение легко растворяется в аккордах музыки. Он этого еще не осознает.

У него лишь краснеют уши. И пусть краснеют. И пусть до поры не осознает. Пусть смело идет по дороге, куда послал его отец - мор­ ской капитан третьего ранга в отставке, который, может быть, идя в бой, волновался не так, как сейчас, посылая сына на этот экзамен. Стоит побледневший, подсознательно ощущающий от­ ветственность момента мой Филипп. Потом шумно аплодирует мальчику, радуясь успеху своего друга и не так активно - девочке, которая играла удивительно проникновенно. Сын в таком возра­ сте, когда на девчонок смотрят свысока. Со временем это уйдет, уступив место гармонии прекрасному зову природы - любви и нежности. Как бы хотелось, чтобы в добром мире земных тревог и забот не было места диссонансам. А пока пусть доверчиво идет сын по дороге неизведанного, по пути надежд, добрых юбилеев, свершений и всего светлого, что могут породить желания челове­ ка нашего времени, человека Руси.

Я буду смотреть. Буду помнить...

1967 г.

ЗАВЕРШАЯ ГОД Один из прошедших декабрей, по-доброму завершая свой год, всеми событиями, делами и встречами, как бы говорил: "Дети, ну что вы суетитесь, мечетесь как неприкаянные? Это же не послед­ ний ваш декабрь, будут еще и март, и май - все еще впереди, все еще будет". И для тех, кто был близок с тем декабрем, понимал его - им было много легче забыть невзгоды уходящего года и не очень-то обольщаться простотой грядущего. Завершался большой год, и завершался достойно. И одно это в атмосфере предновогод­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ней жизни вселяло покой и освобожденность от бремени чрез­ мерно громких надежд. Чего же загадывать, зачем скучно пред­ решать в сусальных новогодних пожеланиях дела, мысли и чув­ ства - ведь все же будет, все впереди.

Было просто. Совсем не загадывалось ничего, не думалось о близком завтра, и поэтому бессмертие, должно быть, о котором ну напрочь не вспоминалось, было рядом, под боком, и при жела­ нии его, наверное, можно было бы потрогать, прикоснуться рука­ ми, не подозревая, однако, значимости минуты и того, к чему ты только что мог быть причастен. И уж совсем не ведая, что и сам ты становишься частичкой бытия вечного, непреходящего. Дело только за догадливостью, за сообразительностью. Но каждый уже однажды был запущен и проносился по своей крошечной орбите сутолоки и забот дня;

не то очередь приобщиться к этой редкой возможности была бы куда большей, чем на выставку Тутанхамо­ на или на мимолетное свидание с Моной Лизой, привезенной в Москву на две недели из Парижа.

Это уходил год, в который американцы вступили на поверх­ ность Луны. Шаг был дерзким. Мир прильнул к телевизорам.

Земля была возбуждена, у нее появилась соперница, принявшая землян.

Сев в ракету, трое полетели на Луну;

оставшиеся же на Земле желали жизни им, здоровья там, в мертвом мире, лишенном даже сквозняков, и ждали их обратно.

Первый гордый полет Юрия Гагарина всегда и всеми восприни­ мался не только как подвиг советского народа, но и как общече­ ловеческий подвиг. Не было газет и журналов в мире без его портрета, где бы не сияла его улыбка. Он был "наш", простой, российский, скромный. Но событие было столь огромно, что его никак не вмещали никакие территориальные, ни социальные границы даже такой сверхкрупной державы, как Россия.

И вот теперь мне подумалось: на каком бы языке они, эти трое, ни говорили, им знакомы, понятны и близки слова: люблю, мир, дети, земля, мать, завтра, хлеб, весна, черемуха.

Не имея своего телевизора, я впился в него у друзей на соседней даче. Изображение хоть и не четкое, но захватывающее - это точно. Люди - на Луне! Взволнованный, бежал домой, делая боль­ шие прыжки, медленно, как бы зависая в незначительном притя­ жении Луны. Мою несколько необычную манеру двигаться по дачным дорожкам в тот день никто не принял ни за сумасброд­ ство, ни за сумасшествие, хотя невольных свидетелей этого ат­ тракциона было немало.

Время - бесстрастный блюститель лишь циклов, ритмов, как показалось, удовлетворенно отмечавшее, что дети этого его пери­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ода совсем недурны, и поэтому, может быть, их не следует бало­ вать, впрочем, как и предыдущих,продолжало свой мерный путь, жонглируя мирами в бескрайности вселенной.

Лето того года подарило мне несколько свободных от съемок дней. Не знаю я, что такое королевский подарок, никогда его не видел, хотя и бывал на ленче у принцессы Маргарет - родной сестры английской королевы,- быть может, то, что я был пригла­ шен, и есть королевский подарок? Очень может быть. Но те дни, что удалось мне побывать на юге,- поистине подарок королев­ ский, иначе не могу о них сказать. И, получив эту возможность, почувствовал, как колыхнулась, заворочалась дремавшая, долж­ но быть, до того охота - жажда к паразитическому существова­ нию. И с воплем "к морю, фруктам, солнцу и..." я полетел к отды­ хающей на юге семье. Мне удалось достать путевки в Дом творче­ ства литераторов.

Море! Наша Машка, перед тем как полететь на юг, вдруг соот­ несла себя в пространстве: "У моря, наверное, я буду совсем ма­ ленькая?" Ей тогда было четыре с половиной года. Как она удиви­ тельно права! У моря все мы дети. Вернее, все мы, взрослые, ста­ новимся детьми. Вдруг появляется желание играть, барахтаться в воде - кто дальше заплывет, кто нырнет глубже, достанешь ли со дна ракушки и, наглотавшись солено-йодистой воды до глухо­ ты, позаложив ушные перепонки, забыв о мудрости веков "труд создал человека", будешь прыгать на одной ноге, как девочка, играющая в "классы", чтобы вернуть, восстановить связь, пре­ рванную с миром, и вылить из ушей морскую воду, согретую твоим теплом.

Вспоминаю более сложное время - война, наша часть после форсирования Вислы в районе Непорента (помню точно лишь название, а что это - лес, селение или просто местность - не знаю) прошла маршем многие десятки километров на северо-запад, затем круто повернула на восток, и командиры сказали, что через шесть-восемь дней, если мы будем двигаться все так же, как сейчас, мы увидим море. В это время, идя быстрым маршем, мы пленили многих - или пленяли, в общем брали в плен, пожалуй, так будет вернее,немцев, каждый из которых серьезно и с тоской говорил: "Алес капут", "Гитлер капут", "Их бин коммунист, камра­ ден". Все мы жили одним: близким концом войны, а теперь еще прибавилось какое-то праздничное и волшебное ощущение ско­ рой встречи с морем. Это был март сорок пятого года. Два года чудовищной, изнурительной, изматывающей фронтовой жизни не смогли убить невероятного желания жить, радости весны, близкой победы... Должно быть, организм втянулся и привык, найдя вполне возможным жить и развиваться в окопах, в боях, в Смоктуновский И. М.: Быть ! / походах, сжиматься несколько, из окружения выходя, и радовать­ ся любой минуте отдыха, и, спать ложась в окоп, благодарить судьбу за трудный день, что завершился жизнью и доброй темной ночью.

Какое счастье - мы побеждаем зло, фашизм. Мы будем жить.

Мы дали людям жизнь. И мы спасли весь мир. Мы будем жить.

Свободны будем мы. И так будет всегда. А там, за сопками, за тем горизонтом, будет море. Как выглядит оно? Всегдашняя загадка почему оно так тянет к себе? Может быть, родившиеся у моря и живущие возле не испытывают этой власти. Тогда немало пре­ красного никогда не изведают их сердца, и это горько. Но, дума­ ется, этот великий кудесник не мог обнести щедростью своих береговых домочадцев и посвящает их во что-то такое, чему труд­ но подыскать определение, что можно познать лишь с годами, с детства босоногого, и в существование чего мы, таежные, глубин­ но континентальные поселенцы, и поверить-то не могли бы.

До той поры я никогда не видел моря. Что это - просто много много воды? И говорят, что берегов не видно никаких. Ну, это уж хватили - берегов не видно! Ври, но так-то уж зачем - они должны быть. А знаешь ли, что и вода соленая, и пить ее нельзя, и штормы баллов в восемь ломают любой вал и мол? Зимой оно не замерза­ ет и способно прокормить всех живущих на берегу. А говоришь, что берегов не видно. Так кто и где же там живет? Кого кормить то?

...Дальний наш переход к морю перемежался рытьем окопов, в которых занимали круговую оборону. Мы то уходили в лес, чтобы переждать короткую тревожную команду "воздух!", и через неко­ торое время над головами, прерывисто гудя, появлялась "рама", как в микроскоп рассматривая нас, то рассыпались кто куда мог в любую щель, канаву - при страшных артналетах. Говорили, что это дело рук какой-то Большой Берты, которая до удивления легко и просто в какую-то минуту-полторы превращала огромные мас­ сивы в кратеры воронок и в терриконы грубо вынутой разрывами земли. Из одной такой воронки в другую, по мере продвижения вперед, пришлось переползать и скатываться вниз и вновь караб­ каться наверх. Смешного было мало. Осталось там много наших парней.

Так, помню, встретило нас море. С фашистских кораблей, сто­ явших в бухте, между городами Сопотом и Хилем, в нас швыряли "тракторами" - так говорили наши доморощенные остряки. Само же море увидели мы к исходу следующего дня. Кто-то закричал:

"Смотрите, море!" Сквозь строй редких сосен и других каких-то великанов, изогнутых и искореженных, должно быть, ветром с моря, просматривалось небо. Всюду было небо. Красиво, но и Смоктуновский И. М.: Быть ! / непривычно, словно ненароком набрели на край земли. И даже страшно почему-то стало. Где же море? Да вот же, перед тобой!

Опять смотрю и ничего... замираю - смыв стык горизонта в одну голубизну с вечерним небосклоном, спокойно, величаво прости­ ралось море, как зеркало огромное, положенное так, чтобы небо смотрелось лишь в него. Сколь можно глазом охватить, действи­ тельно и берегов не видно. Где ж тот парень - он был прав. Ах, да.

Он никогда уж спорить и острить не будет. Он остался там. Тиши­ на. Как будто не было той ужасной ночи и все мы вместе здесь пред жизнью вечною стоим - и никаких вопросов, все понятно;

как в рот воды набрали;

никто ни слова. Слишком уж разными вдруг показались война и мир. Нет, в войне не стоит жить, хоть ты и выжил, выстоял. Но то была не жизнь, а лишь борьба со смертью, злом, чтоб жизни быть достойным в мире, у моря, кото­ рому тихо прошептали: "Здравствуй".

Кто-то, вытянув руку, тихо указал: "Смотрите, в море огоньки и вспышки". Через какие-то мгновения мир кончился, и со сварли­ вым воем, мгновенно и зловеще нарастая, взрывами вокруг вер­ нулась война.

Потом, лишь через поход, Берлин и многое другое, был мир.

Сначала он был пестрым очень. Полотен белых пятна отовсюду, тряпиц на головах и даже в челках лошадей, везущих домашний скарб, и простыни из каждого окна свисали белыми большими языками. Девчонки малые - так их пропаганда рейха напугала нами, что каждая из них махала белой тряпочкой, смотря на нас от страха огромными глазами, ожидая, когда же будут те, с рогами и хвостами.

Пестрый мир! Сколь долгим, непростым был путь к нему от Волги, и только так он мог быть завершен, иначе справедливо­ стью не стала б справедливость. Мы победили, потому что не победить мы не могли. Другого выхода мы просто не имели.

Так вернемся к морю.

Полон пляж народу. Смех, гомон, девчонок писк. Прибрежная полоса моря кипит, кишит от брызг. Насколько глаз хватает, на­ право и налево, кругом тела, фигуры, статность, здесь, быть мо­ жет, излишнее брюшко, там тучность, здесь шоколад загара пора­ жает, там белизна и бледность, нетронутая солнцем, под зонти­ ком ютится. Молодежь, бросающая мяч, преклонный возраст, под тент забравшись, в преферанс играет - забот приятных "полные карманы" у люда обнаженного на пляже. Где отыскать своих средь этого нагромождения тел, загаров, заклеенных носов, па­ нам, купальных шапочек, зонтов, махровых полотенец, защит­ ных очков и бесконечного движения, суеты, где очень важно все и ничего не значит уж следующий миг. На первозданном лежби­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ще котиков, должно быть, легче вновь отыскать запрятавшегося среди камней и родичей намеченный заранее экземпляр.

- Они ушли на пляж со всеми вместе. Может, надо что-то пере­ дать? Кто вы?

- Я их отец и муж.

- Вы... Смоктуновский, что ли?

- Да, это я. А что - не надо?

- Да нет! В кино вы помоложе и не похожи вовсе. Вот только голос, пожалуй, ваш, а больше ничего.

- Ну что же делать, каков уж есть, не обессудьте.

- Что?

- Уж не взыщите,- говорю,- за то, что изменился и не таким предстал, как вы бы хотели видеть.

- А-а-а... Да ничего. Не вы же виноваты, что здесь один, а там совсем другой.

- Не виноват, не виноват, ни в чем не виноват,- бурчал я, сооб­ ражая, что же делать.

- Ну вот... И там в кино добрее много вы, а здесь, не зная что к чему за дураков всех держите, наверное. "Не виноват", "не вино­ ват" - никто вас не винит, заладил... Сказать хотела похвалу, но не скажу. Какой, однако же.

- Вы не совсем...

- Да что там говорить... На пляж они ушли. Все в добреньких играют... Детей погладить норовят и приласкать собаку или кош­ ке за ухом почесать все это "позитура", одна лишь "позитура", чтоб только кто-то видел, а потом сказал: смотрите, какой про­ стой он, и добрый, с кошкой играет, и за ухом ей чешет. За ухом мы все горазды почесать. Вы делом, вы жизнью докажите.

Совсем не ожидал, что обернется этаким разрывом. Такая въед­ ливая попалась старушонка. Мне не хотелось говорить - немного подустал, после самолета шум в ушах, несколько тошнит. Она же засекла, должно быть, нежелание это, переведя все на себя. И, уходя, я долго еще слышал голос человека, восставшего и против лжи, и зла, и, как она сказала, "позитуры"... Нашла же слово!

Нечего сказать...

Пошел на пляж. Вертолет то проносился над пляжем, то зави­ сал над местом каким-нибудь и опять удалялся - служба безопас­ ности купания вносила излишний шум в уютную людскую ку­ терьму, но пляжный люд к нему привык, не обращал внимания летает, ну и пусть себе летает, а завис - пусть повисит;

поднадоест - и улетит опять. Я был опознан сразу. "Филипп, Мария, смотрите - папа!" - "Где?" - "Да вон, у лестницы, в начале. Видите, рукой машет?" И вместо того, чтобы ко мне бежать навстречу, Филипп присел на камни, выставив лопатки, Мария также подошла к Смоктуновский И. М.: Быть ! / нему, присела, спина к спине, и они молча воззрились на меня, высказывая интерес, но вместе с тем и скрытость, что ли, чтоб не привлекать внимания к нам и ко мне.

Прекрасные минуты: бодрит прохлада моря, дышать легко, с Машкой на руках и в воду - отдых, такая благодать!

Что может быть прекрасней моря после долгих надоевших съе­ мок, где давно смирились, что порох выдуман и звезд не ухватить - они идут, и фильм снимают, ну, в общем, так же, как могли б и не снимать. Итог давно запрограммирован, он - скучная ненуж­ ная средина, чтоб серостью ее не обозвать...

Так, теперь конец года. Декабрь.

Обычное, стереотипное, прескучное предновогоднее интервью.

- Расскажите, пожалуйста, чем для вас был знаменателен этот уходящий год, какое событие вы считаете самым ярким, важным для вас, запомнившимся вам надолго?

- Самым ярким, запомнившимся?.. Летом мне удалось быть на юге, и я с дочкой входил в воду. Кругом было так тихо, безлюдно.

Море - и мы с ней. Она еще совсем крошечка и не умела плавать, боялась и хотела. Я держал ее за ручку, потом приподнял на руки, и она ножками колотила меня, было больно и вместе с тем было здорово. Вот, должно быть, это...

- Вы серьезно говорите это?

- А почему бы нет? Вполне. И даже более чем.

- Вы считаете самым важным событием...

- Да... Вы так спрашиваете, что я даже несколько испуган. По­ стойте, дайте подумать, быть может, я что-нибудь и упустил или перепутал. Мне не хотелось бы быть белой вороной - наверное, вы не одному лишь мне вопрос подобный задавали?

- Да, конечно.

- Ну, интересно, и что же отвечали?

- Прежде мне хотелось бы услышать, что вы ответите. Что важ­ ного случилось именно у вас?

- Понимаю, одну минутку. События... Год... Да, конечно, только это и больше - ничего. Извините, я прав: другого, большего собы­ тия не знаю.

И корреспондент ушел. Каким-то скисшим, погасшим настоль­ ко, что его было почему-то жалко и хотелось наговорить ему с три короба всякой ерунды, каких-нибудь "банзай-ура-виватов". Но, как ни старался вспомнить более значимого события, которое бы оставило след во мне и как-то повлияло на ход дальнейшего, кроме той минуты - минуты удивления, счастья, самозабвения, солнца, жизни,- не было события важнее. Но странно, когда ухо­ дил корреспондент, мне показалось, что ему было жаль меня.

Никогда позже я не видел его, не встречал ни его, ни его столь Смоктуновский И. М.: Быть ! / бойкого интервью. Читал много подобных вопросов к Новому году и, может быть, много столь же бойких ответов. Но, читая эти ответы, вдруг очень четко осознал, чего он ждал от меня тогда, что так мучительно выспрашивал, чтоб я сказал, чтоб я отметил.

На секунду, только на секунду мне стало неловко, что я забыл об этом, забыл, как вроде бы этого и не было, о том великом шаге человечества, когда ступили на Луну. А ведь это и было моим открытием огромного мира нашей жизни, полноты ее и цели, столь ощутимой и важной, необходимейшей, что лишь ради нее можно было и по-настоящему стоило драться у того безлюдного, мертвого, зловещего, несущего лишь смерть и разрушение при­ брежья и моря. Мне кажется, и Армстронг, когда ступил ногой на лунную поверхность, он думал о Земле, о дочери и сыне, о всей Земле, о нас, о мире.

ТРИ СТУПЕНЬКИ ВНИЗ Сын, будучи еще ребенком, часто столь глубоко сосредотачи­ вался на каких-то своих мыслях, будоражащих его детское вооб­ ражение, что вывести его из этой погруженности могло только прикосновение. Никакие звуковые сигналы не могли пробить броню его отгороженности от мира. Нас, родителей, это настора­ живало, и мы обратились к врачу. Диагноз был неожиданно об­ надеживающим, и мы втайне не могли не испытывать гордости за свое дитя.

- Вашему Филиппу, должно быть, есть чем думать...

- Это у него наследственное...- на радостях неловко сострил я.

- Да, вы правы, ваша жена производит впечатление тонко ду­ мающего человека, так что передайте ей, пусть она успокоится.

По поводу же его странного, как вы говорите, отсутствующего взгляда,- здесь, я думаю, мы стоим у истоков формирования глу­ бокой, интересной человеческой личности, которой уже теперь, я повторяюсь, есть во что погружаться. Он мыслит - он живет, это естественно.

Мы успокоились и даже в шутку такие моменты обретения ребенком возможности заглянуть в себя определили как "мысли, мысли пошли..."

Однажды Филипп так же самозабвенно "ушел в свою лаборато­ рию", упершись взглядом в одну точку. Я несколько громче, чем позволяло таинство этой минуты, воскликнул:

- Во-во, мысли пошли, мысли...

Впервые услышав мой окрик, ребенок тоном маленького иллю­ зиониста, удачно закончившего свой фокус, пискнул: "Ушли!" поясняя и то, что они были, и было их немало, во всяком случае не одна, а какое-то множество мыслей.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Что-то очень похожее происходит теперь со мной, когда я, пре­ исполненный рвения, мыслей и решимости воссоздать некото­ рые отрезки моей жизни на бумаге, подхожу к столу, беру чистый лист, ручку и...

"Ушли!" Почему? Что пугает их? Мое неумение? Белизна листа? Но я не собираюсь чернить его ни графоманскими вывертами, ни потуга­ ми на нечто оригинальное и, уж конечно, ни претензией на писа­ тельский слог и стиль.

Ничего такого я делать не умею, действительно, не хочу, не могу и не буду. Я попытаюсь лишь записать то, что происходило со мной, только это ляжет строчками на белом пятне передо мной.

Ничего, что я буду говорить правду, а? И уж коль скоро я решил обращаться только к ней, то и начну с признания.

Я знаю, почему рой мыслей так поспешно улетучивается - при­ чина во мне самом. Я хочу поведать о моих попытках поступить хоть в какой-нибудь московский театр в 1955 году, а даже самые облегченные воспоминания того времени вызывают теперь у ме­ ня самого сложную реакцию.

То хочется смеяться, хохотать и бить в ладоши над обилием нелепости происходившего тогда, и хохотать можно было бы до­ вольно долго, смею предположить, что веселье это могло бы про­ должаться до слез на глазах и колик в животе;

то, напротив - та неотвратимая безвыходность тогда даже теперь, по прошествии огромного отрезка времени комком перехватывает горло, и свет­ лая радость, что я вправе считать все осуществленное завоеван­ ным и моим, наполняет все мое существо.

В период подготовки новой работы у артиста порой наступает кризисный момент, когда он не в ладах не только с ролью, пьесой, партнерами, собой, но больше всего с тем эгоистом, который прочно устроился в нем самом. И никакие разговоры, увещева­ ния, обращенные к этому квартиранту, ни к чему доброму не приводят - они бесполезны. Меня довольно часто посещает этот товарищ. С каким бы распрекрасным режиссером ни работал в этот "час пик", едва ли не против своей воли обрушиваешь на него град неуважительных взглядов, мыслей, а порой и реплик, вспоминая которые через какое-то время буквально корчишься от стыда и раскаяния. А бедные родные - они герои-мученики. Я, например, едва ли не вслух убеждаю себя, уговаривая: "Ну держи себя в руках", и в это время у себя дома кого-то из домашних уже стригу глазами и закатываю долгие монологи по поводу холодно­ го чая, что впрочем, совсем не исключает более повышенных тонов, когда чай горяч и я поношу всех жаждущих сжечь мне Смоктуновский И. М.: Быть ! / горло. Виноваты все, во всем, всегда и всюду. Эти мои вывихи дома терпят, стараются не замечать, но все равно это зло не укра­ шает нашей жизни, отнюдь.

Видя, что метод поглаживания по шерстке еще больше ощети­ нивает меня, жена попыталась однажды погасить этот ненужный пламень путем подбрасывания сухих веточек в него:

- Да-да, конечно, жизнь не удалась, ты несчастен, у тебя все плохо и с тобой все ясно и кончено.

- Перестань паясничать, какая ты, право...

- Да, я такая... а ты... посмотри, посмотри на свой пиджак.

- На какой еще пиджак я должен смотреть, когда я сижу в хала­ те и ем совершенно сырые яйца... просил всмятку, всмятку, я просил... так нет же, еще я должен озираться на какие-то сюрту­ ки. Что за дикая фантазия!

- Ты сам почему-то взял сырые, вареные вот.

...Никогда не пойму этих женщин, право, никакой последова­ тельности.

- А на пиджак посмотри... не лишнее, я сейчас принесу...

Все посходили с ума. Там режиссер требует: подавай ему жизнь человеческого духа, видите ли. Причем смотрит на меня так, словно готовится проглотить зонд для пробы желудочного сока, здесь пиджаки какие-то должен высматривать... все сговорились довести, добить...

- Где газета сегодняшняя?

- А что, там сказано, как ты должен делать своего Иванова? Вот она.

- Там не сказано, как я должен делать Иванова, но там, может быть, я смогу найти ответ, на какой пиджак и зачем я должен глазеть.

- Ты напрасно злишься... Даже в самых дерзких своих мечтах ты не мог и предположить, что грудь твою будет украшать пре­ мия Ленина, что ты станешь Народным, что будешь необходим, с тобой будут считаться, хотеть работать, встречаться, говорить, видеть. Вспомни, дорогой...

Притащила пиджак и держит на вытянутых руках этакой шир­ мой передо мной... И молчит!.. Нет, жены - невозможный народ.

Знает же прекрасно, что это лауреатство составляет тайную и явную мою гордость. Так нет же, выставила ее и держит вот уже минут семь как живой упрек: не заслуживаешь, не достоин. Вы­ ходит, так. А, Бог с ними, с женами... такая нечуткость... никогда не пойму их. Да, газета... "В Центральном комитете КПСС"...

- Что такое? Что-нибудь случилось?

"Постановление о работе с творческой молодежью". О, давно бы надо... а то сладу нет... Ну вот, взволнован до того, что простые Смоктуновский И. М.: Быть ! / серьезные вещи не могу понять с одного раза - читаю дважды. Ну наконец-то!..

- Где Филипп, опять гуляет?

- Он в институте, на занятиях...

- Какая жалость... то есть... ладно, потом... Ну вот же... прекрас­ но: "Содействовать становлению творческих индивидуальностей, а не серой безликости"... "о профессиональном росте и занятости выпускников... не уделяют должного внимания молодежи, не состоящей в союзах".

Не могу спокойно видеть: слишком много для одного утра... До начала репетиции еще полтора часа: хлопнув дверью, "пошел в разгул".

Если действительно дать ход этому постановлению, сколько молодых сердец учащенно забьется в щедрой благодарности за его реальные возможности, сколько удивительно живых умов, светлых мыслей и творческих дерзаний найдут себе поле дея­ тельности... прекрасно... Совсем не предполагал, что утро 21 октя­ бря будет таким радостно-взволнованным.

Может быть, мой друг и режиссер Олег Николаевич Ефремов прав, требуя от меня повышенной диалектичности движения в "линии" Иванова. Не может же, в самом деле, Иванов все время быть с застывшей маской обреченности вместо живого лица, он же не монумент, не памятник, как вот этот, например.

Вот уже в который раз в состоянии душевного смятения оказы­ ваюсь здесь, у памятника. Люблю Гоголя и по возможности пере­ читываю. Вот он и прост и понятен вроде, но даже в манере глядеть, сидеть - безмерен и загадочен. Да-а-а, этот мог писать... а тот, на Гоголевском бульваре?.. Должно быть, мог,- тоже ведь Гоголь. Оба они, хотя схожи лицом, но нравом разные и оттого совершенно непохожие. Мне лично больше по душе этот Нико­ лай Васильевич, тихий, мудро созерцающий остановившихся возле него.

...Гоголевский бульвар... Этот Гоголь иной, совсем иной. Если тот думает и пишет, то, в отличие от своего уставшего двойника, этот уже все написал и теперь лишь наблюдает и проверяет оттого всегда он прям и бодр.

Вот такое необходимейшее для жизни и будущего нашей твор­ ческой молодежи постановление - кто из них двоих мог творить?

Этот, оказавшийся много лучше при более пристальном и долгом осмотре, но все же... занятый самим собой: "как выгляжу". Надо будет действительно стоять "гоголем", чтобы уж никто не усо­ мнился, что это я и есть, тот самый Гоголь, написавший... Или тот, сникший, мыслитель, тихо сидящий в садике своего дома, самозабвенно вникающий в тревоги соотечественников - в их Смоктуновский И. М.: Быть ! / радости и боли?

Бульвар... По сторонам редкие островки старой патриархаль­ ной Москвы.

Кропоткинская... С нежной взволнованностью бываю в этих местах. Здесь, именно здесь, в тихом переулке в течение полуме­ сяца на высоте седьмого этажа... я когда-то размышлял над своим "сегодня" и составлял "проекты" на будущее. Это, должно быть, глупо, во всяком случае - напыщенно звучит. Однако вынашива­ лись, грезились наивные планы сложных психологических хо­ дов, тактических уловок и приемов, возводили ажур "воздушных замков", разрабатывались чудовищные по своей несуразности "прорывы", призванные взять измором, тупой назойливостью.

Какое счастье, почти ничему этому не суждено было стать реаль­ ностью...

Место это было выбрано мною из нескольких: оно было надеж­ ным, удобным и оттого довольно продолжительным пристани­ щем. От верхней лестничной площадки с квартирами вела еще выше узкая лестничка с полным поворотом в обратную сторону, то есть на 360 градусов, так что, выходя из своих квартир, жильцы не могли видеть меня, и я мог спокойно возлежать на подоконни­ ке замурованного окна у громыхающего, астматически шумяще­ го лифта. Внезапный грохот его поначалу пугал меня, и я, нервно ощетинившись, вскакивал, но потом привык и пробуждался по ночам иногда оттого, что слишком уж он долго не тарарахает, и тревога - "не сломался ли он?" овладевала мной. Я спускался на шестой этаж, жал кнопку лифта - он громыхал, и я, успокоивший­ ся, поднимался по лесенке "к себе". Ну это ночью, все спят, и нигде никого нет. А днем? Не всегда спустишься и не всегда нажмешь.

"Что вы тут делаете, гражданин?" - мог последовать вопрос. У меня же ни прописки, ни работы, и вид не так чтоб уж очень обычный. Лето, жара, а я в лыжном костюме. Так что при каждом раздававшемся внизу далеком стуке входной двери я с напряже­ нием вслушивался в шаги, голоса, готовый в любую минуту ри­ нуться по лестнице вниз, чтобы мастера, пришедшие чинить "моего сломавшегося сиплого соседа", не застали меня...

На Арбате именно такое уже было однажды. Меня спустили вниз, и я долго объяснял, что я хороший и никаких вещей у меня нет, и что я там ничегошеньки не прячу. Они хотя и обошлись со мной не грубо, но не поверили, а пошли проверить, оставив меня в красном уголке на попечении какой-то маленькой, сухонькой старушки. Я спокойно сидел, тая в груди мощные удары сердца Гамлета, и всем своим видом показывал, что смиренно жду их возвращения. Старушка оказалась на редкость любопытной и пыталась что-то спрашивать у меня, но я продолжал сонно си­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / деть, вроде бы и не слыша ее вопросов, а когда она взобралась на стул возле меня, чтобы включить репродуктор... я "рванул" в дверь так, что только во дворе, напугавшись, подумал, не сорвало бы старушку воздушной волной со стула. Смею предполагать, что оставил и этого престарелого стража и тех двоих бдительных, которые должны будут вернуться с далеко не простым ощущени­ ем: "А был ли он вообще?" Лишь тот небольшой сверток с рубахой, с бельем и зубной щеткой, который я оставил там, вернул их, я надеюсь, в нормальное восприятие окружающего.

Всякие мистические бредни и суеверия меня не коснулись. Я здоров душой и телом. Поэтому совершенно спокоен к перебега­ ющим дорогу кошкам, вещим снам, ни малейшего трепета не испытываю ни перед какими числами, а всевозможные надтрес­ нутые зеркала, вой собак и разнообразные спотыкания вместе с внезапно зачесавшимся носом и пресловутой кофейной гущей вызывают у меня досаду, не более. И вместе с тем я не мог бы поручиться, что этот подоконник у самого чердака шестиэтажно­ го здания был простым, нормальным подоконником и вокруг него не гнездились порой своеобразные биополя и всякие там ауры. Иначе чем можно объяснить хотя бы то, что человек на подоконнике, заложив руки за голову, одиноко вытянуто лежит, вроде спокойно созерцая потолок, благо тот здесь рядышком, и не надо напрягаться, высматривая что-то где-то вдали. Но вдруг человек этот ошалело вскакивает и громко начинает выкрики­ вать обличительные монологи о неправде и близорукости. Все это было бы легко объяснимым, присутствуй здесь еще ну хоть один человек, все равно кто, а то вокруг ни души, а он орет и руками машет. Подоконник тот был на уровне седьмого этажа, что само по себе уже не низко. Однако, даже сидя на нем, совер­ шенно невозможно было вообразить себя выше жильцов, жив­ ших тогда во всех этажах того дома, начиная с первого по шестой.

А вместе с тем все они были где-то там, внизу. Я пришел тогда к совершенно определенному выводу, что существует, должно быть, какая-то малоизученная закономерность, которую я не в силах объяснить, а проанализировать ощущение ее, пожалуй, попытаюсь. Состоит она из двух, как мне кажется, частей. Вот они: во-первых - не ори, что ты выше всех, если сидишь всего-на­ всего на подоконнике;

а во-вторых... располагая таким определен­ ным "во-первых", совсем не обязательно иметь "во-вторых". Вот так, пожалуй. Здесь есть некоторая витиеватость мысли, но это то меня и заботит, так как она навеяна именно тем чердачным помещением - просто омутом на седьмом этаже.

Но я хочу рассказать о совершенно непонятном, доселе мне неведомом, обнаружившим себя там, наверху, властно, вдруг и Смоктуновский И. М.: Быть ! / неотвратимо.

После одной из неудачных вылазок в очередной театр поднял­ ся я к своему подоконнику. Ни мыслей никаких, ни возбуждения - хорошо помню - не было, только усталость. Да время от времени грохот и усыпляющий шум поднимающейся кабины лифта. Ни­ чего особенного в звуке этом не было, но необходимость... еще и еще раз слышать его вытеснила на время все другие мысли и ощущения. Еще раз... и мерный скрип... скрип "санных" полозьев успокоил меня.

...Дыхание сквозняка снизу донесло запах чистого снега. Отбро­ сив душную тяжесть дохи из собачьих шкур, щурюсь ясности празднично высокого неба, величаво плывущего вместе с наши­ ми розвальнями. Как много снега! Узкий след полозьев, быстро выскакивая из-под саней, убегает резво прочь, но, сливаясь во­ едино, вскоре вовсе теряется в белом пиршестве зимы. След этот кажется ясной приметой радости, к которой уносят меня низкие сани. Она где-то. Она будет! Но скоро ли? И какою будет она?

Ответа не могло быть. Только скрип полозьев...

Сани вдруг с силой качнуло, они вздыбились, и полость, резко хлестнув в лицо, перекрыла собой и без того робкую связь с ми­ ром. Пение полозьев смолкло, сани стали и было слышно лишь тревожное фырканье лошади. Бесконечное множество мельчай­ ших белых искр, пронизывающих морозный воздух, заполнило мир.

Неловко придавив меня сверху, заворошился возница, что-то прокричав над толщею шкур. Ему, помедлив, ответил высокий голос издали. Страшно и хорошо. Что будет дальше? Почему оста­ новились? Пытаюсь сбросить мех совсем и, лишь слегка высвобо­ дившись, застываю пораженный...

Сани стояли у края огромной, теряющейся в солнечной синеве котловины. Дух перехватило от высоты. Хотелось отползти прочь, но сила, обратная, упрямо удерживала на месте, заставляя неот­ рывно глядеть в завораживающий, тянувший к себе край земли.

Совершенно ясно осознаю тут, что это же все было под Томском, зимой, много лет назад: меня, пятилетнего, увозят из Татьяновки в Красноярск к тетке Наде... Причем само осознание было столь стремительно несущимся, что появилась боязнь - все вот-вот мо­ жет исчезнуть совсем, навсегда. Неприятным суховеем тоски об­ дало сердце. Стало страшно до безысходности, и душа старалась уцепиться за то, что все это было давно, а сейчас лишь грезится мне... только грезится. Я словно вновь оказался на небольшой горушке в окрестностях Томска, на краю обрыва, который раз­ верзся на том зимнем пути из моей деревни в город.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Гулкая пустота. Никакой опоры - провал бесконечной тьмы.

Хрупкое, до страха непрочное равновесие. Но и оно вот-вот нару­ шится, и сознание, не выдержав, угаснет... Был короткий миг, в который промелькнула мысль, что нужно держаться, держаться, не дать этой последней, ничтожно слабой зацепке уйти... иначе уйдет и этот миг.

Рядом грохнуло... с настойчиво нарастающим сипом поднялась кабина лифта... и остановилась передо мной... юркнуть наверх, к подоконнику - не успею, заметят... Остался на месте... Дверь лиф­ та, кем-то задерживаемая, тихо закрылась, и все замолкло. Ниче­ го не понимаю, померещилось, что ли? Никого нет. Прошло много времени. Только тишина... и мой вопрос. Слегка выдвинулся вбок, чтобы увидеть пространство за металлической клетью...

показалось чье-то плечо... хотелось остановиться, но не смог... Он стоял и ждал, когда я появлюсь из-за края лифта. Я знаю его;

в этом подъезде дома я всех знаю... Он пенсионер и не любит про­ игрывать в шахматы на "скамеечных турнирах" Гоголевского бульвара. Я онемело уставился ему в лицо. Осмотрев все справа и слева от меня, он быстро, бесшумно оказался у перил и цепко обшарил глазами площадку этажом ниже. Он не заметил меня, хоть и был в трех метрах, я даже видел, как он покрылся красны­ ми пятнами. Косо улыбнувшись и прогремев связкой ключей, он ушел к себе... но странно: прикрыв дверь, он не защелкнул ее засова, как делал это всегда. Пойти и сказать: "Вы оставили дверь открытой"... Может не так понять... Дверь вдруг с силой рвануло вперед, ударило об стенку, прогремел угрожающий вопль вконец перепуганного человека, лихорадочно пугающего других, и все смолкло, только серая пыль разбитой штукатурки, разрастаясь огромным одуванчиком, медленно оседала вокруг.

Вскоре я был внизу, наслаждался солнцем, свободой, предостав­ ляя людям, быстро пробежавшим в подъезд, убедиться, что чер­ дак тот действительно не без странностей.

...К этому времени я побывал уже в четырех или пяти театрах, но все это было как-то глухо, вроде это и не происходило вовсе.

Эти похождения из одной двери в другую были долгими, утоми­ тельными и, как теперь я понимаю, просто напрасными - бес­ плодными. Они ничего не могли изменить тогда, но бередили, ранили душу, озлобляли;

многочасовые ожидания изматывали, унижали;

все это я чувствовал, и в следующий кабинет входил не таким, каким мог и должен был бы войти, то есть самим собой.

Не ропщу, ни единого упрека ни в чем и никому, кроме одного, но и тот самому себе: в тридцатилетнем возрасте нужно бы уже знать себя и уметь владеть собой в разных обстоятельствах. Хоро­ шо это или дурно, но временами мне кажется, что и сейчас-то не Смоктуновский И. М.: Быть ! / очень знаю, кто я такой есть. Если же порой и померещится нечто, то и тогда не сразу сообразишь, что это-то и есть я. Сложно.

Когда же вдруг на улице, у выхода из театра или у подъезда моего дома меня перехватывают взволнованные юноши, девуш­ ки или читаю полные тревоги письма с просьбой совета - как попасть на сцену, стать артистом,- я знаю наверное, что все это было, было, что это именно я проник сквозь жестокое горнило непонимания и выстоял потому только, что я шел, зная, чего хотел и что мог. И единственным советом, багажом в этом пре­ красном, но и тяжелом пути к самому себе были Вера, Надежда, Любовь.

...Главный режиссер одного драматического театра на улице Горького, шумно подхватывая воздух, наслаждаясь когда-то удач­ но найденной манерой говорить, совершенно не затрачивая себя на это, мимоходом промямлил:

- У меня со своими-то актерами нет времени разговаривать, а где же взять его на пришлых всевозможных приезжих... и о чем, собственно, вы хотите говорить со мной?

- Я хотел бы, чтоб вы меня посмотрели, послушали...

- Я и так на вас смотрю и слушаю и, простите, ничего не могу сказать вам утешительного... прощайте...

Другой режиссер, главный в другом театре, был с виду тих и завидно флегматичен. Должно быть, зная эту его черту, секретар­ ша впустила меня к нему в кабинет одного. Режиссер, очень акку­ ратный, хорошо выбритый седой человек, в очках с металличе­ ской оправой, сидел посередине своего кабинета в совершенней­ шем одиночестве, и я не мог бы сказать, что он с повышенным интересом ожидал возможности познакомиться со мной. Нет.

Совсем напротив, никакого интереса к входившему не было вооб­ ще. А когда я уже вошел и сказал "здравствуйте", он все еще пребывал в решении каких-то своих глубоко психологических проблем и только спустя минуты две, перестав следить взглядом за чем-то движущимся между ним и стеной, хотя там абсолютно ничего не было, мельком посмотрел на меня и, подперев лицо рукой, теперь уставился в деревянный подлокотник своего кре­ сла. Он скользнул по мне взглядом так мимолетно, что, казалось, не заметил меня. Тогда во второй раз, но все так же бодро, как и в первый, я прокричал свое "здравствуйте". Все ведь зависит только от своего настроения, а оно у меня было таким, что это самое "здравствуйте" я готов был выкрикивать до вечера и позже и все так же бодро... К тому же, будучи здоровым человеком, я люблю, чтоб и вокруг меня всех распирало от здоровья и хорошего на­ строения. Ничего не помогло.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Режиссер уныло продолжал изучать подлокотник, и я решил тогда пустить целую гирлянду "здравствуйте", в надежде все же вывести его из состояния душевной задумчивости, и только я это подумал... как он, не оставляя, однако, научно-исследовательских изысканий по древесине, выдал вдруг такое количество этих самых "здравствуйте", что я опешил: "О, да с ним надо ухо держать востро, дядя-то, как видно, телепат". Он словно прочел и эти мои мысли и посмотрел на меня очень строго, в упор.

- Да-да... Вы из Сталинграда. Как там Фирс?

- Фирс Ефимович ра...

- Да, небось он все кричит и так же рушит?

- Немного есть... Н...

- Сталинград возрождается, а?

- Строят... М-м...

- Спектакли посещают?

- Ну, в общем... С...

- Я побывал недавно в вашем театре от ВТО и видел ваше "Укро­ щение строптивой". Смешно вы это делаете, Смоктуновский, ли­ хо. Это Токарев поставил?

Обрадовавшись, что меня знают и наконец есть возможность дельного, вразумительного разговора, я открыл рот...

- О...

- Вы что, так вот просто взяли и приехали в середине сезона, ни с кем не списавшись, не разузнав?

- Я получил приглашение от Софьи Влади...

- А Токарев больше ничего не ставил у вас, как актеры его приняли?

- А... Я...

- Забито все, голубчик, забито, и ничего не поделаешь.

* * * А ведь как все было просто и в общем недурно...

Русский театр драмы в Махачкале летом 1952 года вяло закан­ чивал свой сезон. До отпуска оставалось десяток дней. Скорей бы.

За год работы в этом театре я успел "испечь" пять основных ролей, не принесших мне, однако, ни радости, ни истинного профессио­ нального опыта, ни даже обычного умения серьезно проанализи­ ровать мысли и действия образа. Многое, что составляет неот­ ложность нашего труда, за этот год я не изведал. И причина, как мне кажется, была не только во мне самом, хотя было и это.

Никаких накоплений не происходило, может быть потому, что большинство актеров театра были обеспокоены куда больше оби­ лием кавказского базара, нежели творчеством в театре. Я это чувствовал, видел, мне был не по душе этот гастрономический ажиотаж, но быть судьей тех актеров я не мог, хотя бы потому, Смоктуновский И. М.: Быть ! / что сам после пяти лет работы в Заполярном театре на Таймыре, получив вместе с робкими ростками профессиональных навыков полный авитаминоз, ринулся на юг - к морю и фруктам. Пляж, базары - хорошо, кто спорит. Но я тогда еще не знал, что это опасно, очень опасно: что это конец. Само помещение нашего театра стояло (должно быть, и до сих пор стоит) на самом берегу моря, просто на городском пляже, так беспощадно тянувшего к себе из репетиционного помещения, в котором по углам иногда бегали огромные портовые крысы.

Оказавшись здесь, у моря, и привыкнув к нему, я совершенно неожиданно для самого себя был покорен красотой гор Северного Кавказа и в свободное время уходил туда, растворяясь в их мощи, волнуясь настороженностью и загадкой их величия. Жизнь акте­ ра периферийного театра меня вполне устраивала. Единственно, что хотелось - и это ощущение было ясным объездить как можно больше городов, театров, и чем отдаленнее, экзотичнее и неведо­ мее уголки нашей огромной страны - тем лучше.

Именно это желание в свое время побудило меня поехать в Норильск, затем в Махачкалу и неотступно призывало махнуть на Южный Сахалин. Скорее всего, оно бы так и было, не окажись у нас на спектакле брата и сестры Леонида и Риммы Марковых, актеров Московского театра Ленинского комсомола. Они приеха­ ли в отпуск к родителям в Махачкалу, и профессия потянула их вечером в театр. Такие зрители для наших будней редкость неве­ роятная, и, что говорить, мы были взволнованы, но каково же было мое удивление, когда я увидел значительно большую взвол­ нованность этих двух красивых, стройных молодых людей, за­ шедших после спектакля к нам за кулисы. Не стесняясь этой сво­ ей взволнованности они, мягко и мило перебивая и дополняя друг друга, растревожили меня уверениями, что все то, что я делаю на сцене, интересно и что мне непременно нужно работать в Москве по той простой причине, что моя манера (оказывается, у меня есть своя манера) существовать и действовать на сцене своеобразна, неожиданна, а что самое главное - современна.

Неожиданно оказавшись владельцем всего, о чем не смел даже предполагать, я был смущен и все же пригласил этих замечатель­ ных зрителей приходить и на другие мои спектакли. Они пере­ смотрели все с моим участием мы подружились, нам вместе было о чем говорить, молчать и спорить. В конце концов они заявили, что по возвращении в Москву непременно будут говорить обо мне со своим главным режиссером, Софьей Владимировной Гиа­ цинтовой.

В то же время в йодистых водах Каспия в утренние часы можно было наблюдать огромного, рано поседевшего, красивого челове­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ка, который, наслаждаясь спокойствием моря и одиночеством, то медленно погружался в воду, то вновь появлялся над ее гладью, оглашая при этом набережные кварталы трубными звуками, по­ добными реву морского льва. Львом этим оказался Андрей Алек­ сандрович Гончаров - замечательный режиссер из Московского театра на Бакунинской. Он сбежал в свой отпуск из шумной Москвы. За неделю-полторы, утолив голод в тишине и одиноче­ стве, он ощутил, видимо, потребность в общении, забрел к нам в театр и пересмотрел все наши спектакли. Окруженный тесным кольцом актеров, переходя изящно взглядом от одного разгрими­ рованного лица к другому, вроде бы все еще досматривая спек­ такль, он как-то симпатично в голос смеялся и говорил почти каждому из нас те или иные оценки, замечания. Посмотрев на меня, ничего не сказал, но так же в голос засмеялся. Не зная чему, я тоже захохотал, однако наши актеры неодобрительно скосились в мою сторону, и я, сообразив, что сделал что-то недостойное, умолк. И опять мы безотрывно глядели на "пришельца" из того, другого, непонятного нам мира, мира высокого искусства. Благо­ говейнейшая тишина чередовалась лишь с переливами грудных обертонов высокого гостя. И только когда в тоне режиссера про­ слышалось "я все сказал" и он действительно умолк, кто-то из артистов-старейшин, робко осмелев, выявил заботу.

- Удобно ли вы сидели, у нас такой скверный зал?

- Мне всегда удобно. А зал действительно у вас плох, и какие-то кошки бегают по ногам.

Поднялся хохот. Теперь уже смеялись все. После этой прекрас­ ной минуты мы, наконец, стали сами собой, и Андрей Алексан­ дрович поинтересовался, нет ли среди нас любителей уплывать в море. Не осознав, что он разумел под "уплывать в море" и не владея никаким стилем в плаванье и лишь умея держаться на воде, я изъявил готовность плыть.

- Прекрасно, завтра утром мы это и проделаем, там и погово­ рим...

Утром, мощно рассекая воду, он уплывал далеко вперед и ждал меня. Не успевал я доплыть до него, как он вновь торпедой уходил к горизонту, явно намереваясь для начала переплыть Каспий поперек! Видя, наконец, что вместе с силами я теряю и плаву­ честь, он улегся на воду, как в постель, и явно был обрадован, когда я, вытянувшись не хуже его, глубоко задышал рядом.

- Вы на удивление живой артист, Кеша...

Всех этих славных признаний за последние дни было бы с излишком и для сильного человека на суше, но здесь... в откры­ том море... Я уже было начал свое большое погружение, и только его вторая фраза: "Где вы учились?.. Что кончили?.." - заставила Смоктуновский И. М.: Быть ! / меня всплыть.

- По актерскому ничего... ничего... не кончал...

- Ах вот откуда эта самобытность... Ну что ж, бывает и так.

Нужно работать в хороших театрах, где-нибудь в центре. Поез­ жайте в Москву, здесь ничего не достигните. Здесь прекрасны вода, утро, пляж и солнце, но театр оставляет... Пяток достойных актеров, а добрую половину труппы нужно будить, остальные вообще... отговорил - и в горы. Нет, конечно, в Москву. Легко, вероятно, не будет - манны не ждите. Но Москва - жизнь, ритм, споры, возможности, борьба - прекрасно, Кеша. Такое количество театров, да хотите, приезжайте в наш - пока молоды, надо. Поиск, творчество - прекрасно.

И, издав мощный рев, шумно ушел в воду. Онемевший, я неко­ торое время щепкой болтался на воде, потом тоже попытался издать львиный рык, но, по-моему, ничего не вышло, и я начал озираться по сторонам в надежде определить, к какому горизонту мне предстоит плыть теперь.

После вялой двухлетней переписки и переговоров с Москов­ ским театром Ленинского комсомола вся несостоятельность моих притязаний стала, наконец, очевидной и для меня. Я вроде очнул­ ся от завораживающего, долгого сна, и мои друзья в Волгограде, где я работал уже два года после Махачкалы, вдруг увидели меня совсем отличным от того, каким привыкли видеть. "Если за пять лет я не смогу сделать ничего такого, ради чего следует оставаться на сцене,- я бросаю театр",- заявил я. Решив, я освободился от тяжести ожиданий, сомнений и послал в Москву телеграмму:

"Уважаемая Софья Владимировна готов приехать постоянную ра­ боту тчк сообщите когда в чем сможете предоставить дебют тчк уважением Смоктуновский". Ничего скромного в этой телеграм­ ме нет - она, собственно, так и была воспринята. Только думается, что послание это не столько удивило, сколько напугало - ответ пришел на следующий день. "Не ссорьтесь театром тчк приезд дождитесь отпуска тчк сообщите чем хотели бы дебютировать тчк уважением Гиацинтова".

Через три дня, совершенно и навсегда порвав с Волгоградским театром, я предстал перед несколько потерявшейся Софьей Вла­ димировной.

- Как, вы приехали?..

- Да, я приехал.

- Совсем?..

- Разумеется!

Никакого дебюта, конечно, не было, да и не могло быть, а был показ, обычный показ, какие практикуют во всех театрах, с тем чтобы руководство театра имело большее основание заявить на­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / вязывающимся в театр актерам: "Извините, вы нам не подходи­ те".

На показ пришло человек двадцать актеров. Я был полон сил, решимости, настроение было прекрасным - я знал, что и как я должен делать, и даже не очень волновался. И вот уж не знаю, чем объяснить, но по ходу этого домашнего показа раздавались аплодисменты и не раз вспыхивал дружный смех. Это - един­ ственный удачный мой показ в Москве, вселивший в меня уве­ ренность, что мой приезд вполне оправдан и что меня обязатель­ но возьмут.

Софья Владимировна, тряся мою руку, взволнованно и как-то безысходно повторяла:

- Дорогой мой, дорогой... Что же делать? Что ж? Да, да...

- Что делать... брать надо, Софья Владимировна, брать,- под видом шутки протаскивал я затаенную, страшную жажду.

Софья Владимировна, милая Софья Владимировна,- она была первым и единственным человеком, просто и заинтересованно разговаривавшим со мной. Узнав, что мне не только негде жить, но и не очень есть, чем платить за жилье, она предложила, чтобы я снял комнату или угол за ее счет.

Буквально на следующий день я был довольно радушно встре­ чен директором театра, медленно разговаривавшим человеком, из чего создавалось впечатление, что каждое произносимое им слово он взвешивал на каких-то своих внутренних тяжелых ве­ сах.

- К подбору актеров мы должны подходить фундаментально, тяжело качнул он кистью руки, как бы определяя вес актеров, а заодно и вес того фундамента, который собирался брать за едини­ цу измерения необходимости в актере. И тем не менее наш разго­ вор шел довольно гладко до той поры, пока я не произнес слово "прописка".

И вот здесь все пошло значительно быстрее и без всякого до­ полнительного взвешивания. Выяснилось, что он готов взять ме­ ня в свой театр, но не может в силу того, что у меня нет москов­ ской прописки, прописку же я мог получить, только имея посто­ янную работу в Москве и наоборот...

Этим вот милым разговором и начался тот самый, удивитель­ ный путь по театрам Москвы, где, воображая, что я иду вперед, я уже шагал по строго замкнутой окружности. Не отчаиваясь, одна­ ко, и памятуя наши утренние морские "марафоны", я с легкой душой побежал в театр на Бакунинской. Андрей Александрович, широко разведя руки, с радостью встретил меня: "Ах, вот куда завела вас ваша... самобытность... Ну что ж, бывает... Работать можно в любом театре, если работать, разумеется... а здесь пере­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / избыток прекрасных актеров... поезжайте куда-нибудь в среднюю полосу России - замечательные театры, насущный спрос на совре­ менного актера... в Россию, конечно, в Россию,- легко, вероятно, не будет... манны не ждите, но - ритмы, спор, творчество, поиск, перспективы... пять-шесть премьер в год, вдумайтесь только прекрасно... возможности, каких просто не сыскать здесь... пре­ красно..."

* * *...Когда все ступени этой долгой лестницы были исхожены и впору хоть начинай сначала, кто-то обмолвился: не попытать ли счастье в Московском театре-студии киноактера. Делать нечего пошел "пытать". И довольно скоро выяснилось, что "пытать" буду не я, а пытать будут меня. Но этому всему суждено было происхо­ дить несколько позже, а пока ничего не подозревая я шел в этот театр-студию, полный светлых, радужных надежд. Люди, у кото­ рых я оставил ящик со своими вещами, уехали в отпуск, не сказав мне ничего о своем отъезде, и вот уже целую неделю я хожу по испепеленной солнцем Москве в лыжном костюме. Стеснен ужас­ но. Несвеж, весь мятый, хоть бы пасмурный день, а то жарища дикая. Москва давно не помнит лета с такой жарой. Теневые стороны улиц столицы битком набиты москвичами. Приезжий люд, стесняясь и теснясь, заполнил все солнечные стороны. Я был на солнечной стороне, разумеется,- там было проще - по-свойски, никто не замечал моего лыжного костюма и того, что я нездеш­ ний.

А вот и это неуютное нагромождение здания Театра-студии киноактера на улице Воровского. Совершенно не представлял, что этим днем начинаю свое нашествие на кино.

Внутри помещения тихо и прохладно - боже, как хорошо. Вот здесь бы и работать. Прислонясь воспаленно нагретым лбом к холодному глянцу стены, почувствовал, что пришел к своим. Так хорошо и тихо может быть только дома. Не выходной ли у них сегодня? Что-то никого не видно.

- Эй, ты там, хватит подпирать стенки, иди подержи лестницу,­ раздалось вдруг нагло громко. Молодые ребята-монтеры наверху тянули какие-то провода. "Вот я уже и работаю здесь,- пронеслось во мне,- неплохое начало". Разузнав у мастеров, где кто, и прихва­ тив кусок изоляционной ленты, которую удобно было наматы­ вать на палец одной руки с тем, чтобы здесь же перемотать на другую, приятно преодолевая наивное сопротивление ее клейко­ сти, отправился в директорский кабинет. С такой непроизволь­ ной моталкой рук перед собой меня и застал голос секретарши (дом тишины и внезапных окриков):

- К директору... по какому вопросу?

Смоктуновский И. М.: Быть ! / - По вопросу найма.

- Нам электрики не нужны...

- Я не электрик, я - артист...

- Да?! А артисты тем более... и вообще директора нет.

Бросило в жар и на секунду стало тесно, как только что на солнечной стороне. Я ждал, ждал эту фразу и вместе с тем глупо надеялся, что хоть здесь-то она не прозвучит. Нелепо предпола­ гать, что секретари всех театров созвонились между собой: "Мы должны быть едины, отвечая ему, иначе нам конец - директора нет, и все тут - он уехал".

Поэтому я не удивился, что меня не принимают, его же нет. Что тут удивляться? Вот если бы вдруг сказали: "Он у себя и ждет вас", вот тут, я думаю, какая-нибудь кондрашка меня могла бы хватить совершенно запросто.

У вас директора нет - понятно, а у меня удивления нет. Это уж вам понимать, но мы квиты.

Я поблагодарил и ушел, ясно слыша голоса из полуоткрытой двери кабинета директора.

Я ушел. Надо было что-то менять, и менять основательно, кон­ структивно, но что именно и как - придумать не мог. Кара, долж­ но быть, действовала, а может быть, многомесячное хождение по театрам Москвы сказалось, голова была вялой, инертной... В об­ щем, чувствовал я себя, прямо скажем, не шибко. А здесь еще моя дурацкая взбалмошность. Вдруг ни с того ни с сего вздумал ху­ деть. Мода, видите ли. Но здесь я не совсем искренен, признаюсь.

Было иначе. Кто-то сказал, не помню: "Познай себя - и обретешь мир". Хоть и не совсем представлял себе, что я буду делать и как подобраться к такой громоздкой недвижимости как вселенная, все равно это показалось мне заманчивым: мало ли - обретешь мир. И я решил начать с покоя в себе, а через это приручать уже и все остальное, то есть всю нашу планету. Я пришел к этой мыс­ ли исподволь. Забот особенно никаких, времени свободного пруд пруди. Истина через познание самого себя, через самоогра­ ничение завладела мной целиком, просто поглотила меня. Уж очень хотелось ощутить: я и вселенная, и больше никого, ни одного директора. Начал постепенно урезать себя в пище. Не то чтобы на научной основе - институт голода там, диета, и за месяц пузо втягивается, глаза проваливаются и начинаешь ходить вприпрыжку с лихорадочным блеском в глазу, удивляя всех своей повышенной общительностью, желанием рассказывать всем и все, как славно и легко себя чувствуешь. Пугая ежеминутной готовностью продемонстрировать свой ввалившийся живот, предварительно и незаметно, разумеется, еще больше втянув его в себя. Нет, у меня тогда была своя метода. Никаким врачам я не Смоктуновский И. М.: Быть ! / показываюсь - в деле похудания они ни к чему. Я просто начинаю мало есть. Способ доморощенный и примитивный до смешного, но эффект поразительный. Вот пить в это время нужно больше, и хорошо бы дистиллированную воду, освобожденную от всяческих солей и кислот. Нет ее - на каждом углу торгуют газированной водой. Нет - тоже не следует отчаиваться. В некоторых цоколях домов есть краны для поливки улиц в летнее время: открываешь этот кран и пьешь сколько твоей душеньке угодно - вода чистая.

Ну, правда, это сопряжено с некоторым неудобством. Желатель­ но, чтоб рядом не случился дворник... А я не знал... пью себе преспокойно, и вдруг меня за руку цап и давай кричать истериче­ ски, словно я пил не воду, а соляную кислоту. Я попытался было объясниться - так дворник тот еще и свистеть отрывисто стал, призывая на помощь. Смешно просто. Обо мне мать никогда так не беспокоилась. У нас в Сибири просто принято пить сырую воду во время обеда. Бывало, ешь-ешь, захотел пить - зачерпнешь ковшиком из бочки, и прекрасно. Ни крика, ни шума, а здесь крепко так держит, видно, боится, что упаду,заботливый такой.

Ничего бы этого не произошло, будь этот кран вмонтирован не­ сколько повыше, а он был низко, у самого асфальта, и мне при­ шлось довольно долго быть на коленях. Положение не из завид­ ных, неудобное положение. И стоило мне подняться, как кругом все поплыло - и лихорадочная слабость с мелкой дрожью внутри.

Видно, с диетой дал лишку. В общем, одно на другое. Здесь бы и подышать свободно, поглубже, самое время, а он со своим участи­ ем. Ни дать ни взять - медвежья услуга, а сказать неудобно, чело­ век, видно, от чистого сердца - боишься обидеть. А он, продолжая свистеть, все сильнее сжимал мою руку выше локтя, даже больно стало. Я, помню, сказал ему:

- Знаете, больно...

И вот здесь он покорил меня совершенно. Он вдруг улыбнулся легко, просто. И еще сильнее своей клешней сжал мою руку. Мне тогда и невдомек было, что этим болевым ощущением он стре­ мился отвлечь мой организм от тошноты и головокружения.

А выглядел между прочим тот дворник совершенно обычно, никогда б не заподозрил в нем ни глубины той, ни гуманности, ни ума. Есть такие обманчивые лица. И что самое поразительное, что делал он все это ну без всякой показухи, сантимента. И вооб­ ще москвичи это умеют, надо отдать им должное - никакой аф­ фектации. Все просто. Молодцы.

Придя однажды опять в Театр-студию киноактера, я оказался в гуще популярных и просто знакомых по кино лиц. Такого скопи­ ща "звезд" я не видывал никогда раньше и, потерявшись несколь­ ко, тем не менее жадно вслушивался в сигналы этой удивитель­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / ной Галактики. В общем-то это было нечестно, бессовестно - я подслушивал, но узнать тайны творчества, их жизненные устрем­ ления, приведшие к возможности так полно и явно выявлять себя,- упустить этот, может быть, единственный случай я не мог.

Поминутно удаляя испарину со лба, я беспрепятственно перехо­ дил от одной "галактики" к другой. Здесь говорят о каких-то кате­ рах, там рассказывают о забавных, острых ситуациях, просто смешно и весело острят;

в общем вели они себя, как обычные пришедшие на профсоюзное собрание люди, но... лишь с той про­ стотой и полной раскрепощенностью, которую могут позволить себе лишь избранные баловни судьбы. Они просто источали уют, удобство и взаимопонимание. Для них, казалось, не существовало невозможного, напротив - все легко и безбольно. Секретарь ди­ ректора, которую я всегда видел с лицом замкнутым, как тома­ гавк (и другой ее даже представить себе не мог), здесь улыбалась приветливо и мило, была общительна и стала даже привлека­ тельной. А когда кто-то из знаменитостей бесцеремонно шлепнул ее по... ну, по этому... в общем пошутил с ней довольно грубо и она не обиделась, не оскорбилась, а лишь кокетливо вскрикнула:

"Ох вы, препротивный шалунишка этакий!" - я вмиг понял, что веду себя совершенно неверно. Не надо ничего из себя изобра­ жать - ни воспитания, ни повышенной вежливости, тем более что ничего этого во мне, в общем-то, нет и никогда раньше не было,- а нужно быть только самим собой, и больше ничего. Захо­ чется шлепнуть - давай, шлепай. Это будет только мило и симпа­ тично. И в тот самый момент, когда я воображал, что ухватил наконец нить, столь необходимую мне сейчас, их всех вдруг по­ просили в репетиционное помещение... "Второй акт с выхода гостей и до конца!" - прокричала женщина, распахивая двери. Вот те на. Оказывается, все они пришли на репетицию!? А никто из них ни словом не обмолвился ни о ролях, ни о каких-то там твор­ ческих соображениях, вроде тех и не существовало. Нет, как я ни вслушивался, как тихо и осторожно ни переходил бы я от одних к другим, из меня, конечно, никакой шпион никогда не получит­ ся. Смотреть во все глаза и не увидеть главного - такое надо уметь.

Расстроенный, я не заметил, как вместе с ними подошел к тем дверям, но странно - казалось, они тоже были чем-то вроде рас­ строены, во всяком случае большинство из них. А некоторые актеры совсем сникли и нехотя, не спеша входили в двери. Общая перемена в их настрое была разительной, и ее-то не заметить было просто невозможно... И я вдруг все понял: ай-яй-яй-яй... вот это да-а. Это в их уже завоеванном положении? Невероятно!

У нас, у актеров, существуют всякого рода поверья, и поверий этих, тайн - превеликое множество. У каждого актера они свои, Смоктуновский И. М.: Быть ! / так сказать индивидуальные. Призваны же они для одного - по­ могать нам, оберегать нас от провала. Но есть и расхожие общие, и одна из таких общих тайн кроется в простой с виду фразе: "Роль слезу любит". О, значит это многое: не болтай о роли, а приготовь ее как следует, не жалея себя, как если бы роль эта была един­ ственная и последняя возможность разговора о необходимом, о жизни. И молчи. Молчи. Если уж невтерпеж и тебя распирает от желания поделиться, как это у тебя все здорово, талантливо полу­ чается, то - плачь, хнычь, но не смей похваляться и предвосхи­ щать то, чем ты собираешься завоевывать и поражать зрителя, иначе - провал. Молчи, и только таким жестоким самоограниче­ нием сможешь уберечь грядущий успех...

"Звезды" уходили за дверь погасшими, молчаливо - я был пора­ жен. Это был ритуал перед началом работы, требовавшей жертв, дани от своих жрецов. Пораженный, я уставился в дерматиновую пухлость двери, ревностно оградившую их от меня.

Войти вместе с ними я не смел, но побыть хоть где-то рядом было до взволнованности приятно и даже немножечко гордо -в­ роде я тоже из их среды и имею отношение к их судьбам, к их всегда праздничной, полной поэтической прелести, загадок рабо­ те и жизни.

Что происходило на репетиции, к каким пластам глубин чело­ веческих добирались они там?

В стороне от той заветной двери у стены сиротливо стояла яркая двустворчатая заставка от какой-то декорации. Подума­ лось: а есть что-то общее со мной - тебя выставили, меня не впу­ стили, и вот мы оба здесь: ты у стенки, я - тоже. Сперва неосознан­ но, спотыкаясь, я то и дело задерживался взглядом на ее намале­ ванной праздничной мозаике. Заставка служила, должно быть, входом во что-то - на лицевой ее створке был вырезан дверной проем, в который откровенно, не стесняясь своей наготы, глядела мешковина тыльной стороны другой смежной створки. Вокруг этого дверного проема надменно иронической рукой бойкого ху­ дожника была выведена вся прелесть летней сказки: какие-то фантастической величины и формы цветы, травки, лепестки, цветастые стрекозы и бабочки парили над праздничной свеже­ стью цветов. И все это было сдобрено обилием щедрого солнца.

...А по еле угадываемой тропинке вглубь уходила девушка в свет­ лом платье. Уходила быстро, едва касаясь ногами травы. В ее порыве уйти угадывалось, однако, желание оглянуться и, может быть, даже позвать с собой вдаль, и она уже повернула голову и приоткрыла рот... но ветка дерева досадно перекрывала собой ее глаза. Женщина вроде дразнила: "Ну что же ты, входи... ты так настойчив,- вот дверь, видишь?.." - и, не сказав самого важного, Смоктуновский И. М.: Быть ! / неудержимо удалялась, готовая в каждое последующее мгнове­ ние произнести окончательное "идем".

Передо мной две двери: настоящая, добротно утянутая, как мо­ лодой лейтенант, портупеей, крепкими, крест-накрест, узкими полосками дерматина,не впустившая меня, и другая, впрочем, даже не дверь, а вырез, обнаживший серый холст мешковины, за которой была стена - тупик, но до чего огромный, щедрый мир сулил мне этот лишь кистью намалеванный вход в жизнь, он был открыт, звал и был прекрасен. Чудо.

Москва вместе с отверженностью подарила мне и друзей, кото­ рые верили в меня, несмотря на мое затянувшееся созревание.

Проводив меня сегодня до самого здания театра, она сказала: "Все будет хорошо, вот увидишь". И сейчас, стоя перед этими дверьми, я вслух засмеялся - она уже говорила это месяцем раньше, но хорошего все не было.

Жила она в переулке "Посланников", у серой громады Елохов­ ского собора. Время от времени я бывал у них, и всякий раз перед моим уходом она вместе с матерью приглашали заходить снова, не забывать, говоря, что дом всегда открыт и мне будут рады. Я каждый раз обещал появиться вновь тогда, когда уже чего-нибудь добьюсь, изменю этот нескладный, отбрасывающий меня в сторо­ ну ход событий. Но время шло, а перемен не было, и я вновь появлялся у них, снедаемый стыдом и тоской в желудке. И вот, размышляя, как-то я с неотвратимой ясностью увидел вдруг, что за все это долгое время я не только ничего не изменил к лучшему, но еще больше, глубже увяз в этом глухом непонимании, и что выхода, пожалуй, и нет. Эта простая мысль меня поразила. Может быть, я впервые увидел себя со стороны - и потом долго сидел терзаемый стыдом: как мог я обременять собой, своими неудача­ ми добрых, милых людей, и я решил больше никогда не прихо­ дить к ним.

Да еще острым укором припомнился мой первый приезд в Москву, когда я ввалился к одним норильчанам, которых едва знал, но которые совсем не знали меня, если не считать того, что раза два видели меня на сцене Норильского театра. Три дня я пробыл у них и понял, что если тебе дают адрес и мило говорят, что-де, мол, будешь в Москве - заходи, то это еще совсем не значит, что ты так же мило можешь заходить. Тебя пригласили, с тобой были любезны, ну и будет. Тогда я ничего этого не понимал и пожаловал к ним с вещами. И впечатление, которое я на них произвел тогда, было куда более волнующим, я думаю, чем то, которое они испытывали, ранее глядя на меня из зрительного зала. Должно быть, творчески я уже здорово окреп и мог запросто потрясать обычным своим появлением в дверях.

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Я уже полмесяца не был у них, не видел ее, и теперь она пришла навестить меня у наших общих друзей Марицы и Валентина Бегтиных-Гансовских. Очень ясно, до четкости, вспомнилось вы­ ражение ее лица. Сама она, я думаю, не пришла бы, но по телефо­ ну Марица ей сказала, что я попал в беду... приходи, мол, прове­ дай. "Да что случилось?" - мягко домогалась она. Марица, жена Валентина, приютившая меня в эти дни, хохоча в трубку, сказала:

- Ничего особенного, но это лучше видеть!

- Хорошо, я приеду.

Марица осторожно подносила трубку телефона к моему опух­ шему, ставшему разноцветным, бесформенному лицу - и я все слышал...

Накануне вечером мы с Валентином ехали в троллейбусе. Зная, что у меня был нелегкий день, он спросил меня, почему не сажусь.

Я стоял около какого-то дремлющего парня в очках, у окна рядом с ним место было свободным. Нам скоро нужно было выходить, и я, совсем не желая обидеть или, боже упаси, оскорбить этого молодого человека, ответил Валентину, но, наверное, несколько громче, чем следовало: "Вот сейчас попрошу этого очкарика по­ двинуться и сяду. Подвиньтесь, пожалуйста. Пожалуйста",повто­ рил я, но молодой человек моих излияний вежливости не услы­ шал или не оценил, зато слово "очкарик" в него запало, должно быть, глубоко. И, воодушевившись, он кликнул своих товарищей - их оказалось в троллейбусе человек шесть, они избили меня.

Причем били долго, дружно, не стесняясь, все - в очках и без очков.

И вот теперь она пришла. Через оплывшие щелки век я немно­ го видел, но ей, очевидно, было непонятно - вижу я или держу лишь лицо кверху, чтоб не свалились примочки. Она молчала и, постояв, как в почетном карауле перед скончавшимся, ушла в прихожую, откуда донеслось: "Марица, руки помыть можно?" "Конечно;

ну, как ты его нашла?" Ответа не было. "Да-а, славно поработали ребята",- выдохнула она вернувшись и наконец улыб­ нулась.

- Ничего, мы молодцом, глаза и зубы целы и прекрасно,- прого­ ворила Марица бодрым тоном врача, скрытно знающего, что с этим пациентом все кончено. Не сообразив, что возражает Мари­ це, она осторожно сказала: "Да нет - все будет хорошо... все бу­ дет..." Наивность этой домашней самодеятельности рассмешила меня, но вместо смеха вырвались какие-то клочья рваных всхли­ пываний. Она отпрянула, улыбка сошла с лица и, странно кривя губы, она медленно выговорила: "Ты опустил бы голову, тебе не­ удобно".

Смоктуновский И. М.: Быть ! / Едва не физически я ощутил, что все страшное позади, что есть, есть она - человечность, есть любовь и ее так много в этом худень­ ком человеке, что она буквально заливает, топит меня, она при­ шла: столь долго отыскиваемое мною человеческое внимание, тепло клокотало в ней болью, тревогой за меня. Хотелось спро­ сить и сказать, но, прохрипев, я замолк и, ничего не видя, стал неотрывно глядеть в пол. На все обращения ко мне я упрямо молчал, стараясь как можно больше прикрыть лицо руками. Если даже я пытался бы, то не смог бы сказать ни слова - я выстоял, нашел, нашел, может быть ценой слишком непростой, долгой и жестокой, но нашел, и теперь ничего не страшно. Она пришла.

Взволнованный ее сегодняшней мягкой решимостью и знаком­ ством с людьми, скрывшимися за черной дверью, я стоял и улы­ бался. Было хорошо.

Москва-то и вправду добрая, уютная, и никакой я не чужой в ней. Никто, оказывается, не замечает моего зимнего лыжного костюма. Неужто я и впрямь мог злиться на белоснежную лег­ кость рубашек москвичей. Да-а-а, значит уж действительно было нелегко. Дошел, как говорится, до ручки. Все хорошо. Я решил.

Мир - стал иным. Свежая нежность утренней дымки. Выходя из тени дома, окунаешься в плотность лучей июльского солнца и хочется лечь на них. Останавливаюсь у нагретой этим чудным утром стены, задрав голову, подставляю солнцу лицо с закрыты­ ми глазами. Мыслей?.. Никаких! И сожалений нет. Скорее ощу­ щаю, чем слышу, мчащуюся рядом, ставшую вдруг тихой и своей Москву.

Как хорошо, до удивления хорошо просто жить, дышать, видеть в прикрытых веках собственных глаз спокойно розовый отсвет с падающей и вновь вверх подпрыгивающей вязью кружков и пау­ тинок. Как знать, была бы эта радость жизни сейчас, если бы пройденное не набросало на глаза этой плавающей "вуали", стре­ мящейся оградить окружающее от моего не совсем еще осознан­ ного "я", но ни это, ни что другое не могло огорчить меня,- я был растворен в робкой радости утра, в солнце, в воздухе, в теплой стене за моей спиной - во всем. Я был страшно малой, но все же составной частью этого огромного, напоенного солнцем мира, и со мной не считаться нельзя - я есть, я буду, потому что пришла она.

В Московском театре имени Ленинского комсомола, где она работала, шел какой-то спектакль. Дверь из ложи отворилась. Я тогда впервые увидел ее. Мгновение задержавшись на верхней ступени - двинулась вниз.

Тоненькая, серьезная, с охапкой удивительных тяжелых волос.

Шла не торопясь, как если бы сходила с долгой-долгой лестницы, Смоктуновский И. М.: Быть ! / а там всего-то было три ступеньки вниз. Она сошла с них, порав­ нялась со мной и молча, спокойно глядела на меня. Взгляд ее ничего не выспрашивал, да, пожалуй, и не говорил... но вся она, особенно когда спускалась, да и сейчас, стоя прямо и спокойно передо мной, вроде говорила: "Я пришла!" - Меня зовут Иннокентий, а вас?..

Должно быть, когда так долго идешь, а он, вместо того чтобы думать о будущем, занят всякой мишурой, вроде поисков самого себя, стоит ли и говорить-то с ним.

И она продолжала молчать.

- Вас звать Суламифь, это так? Я не ошибся?

- Да, это именно так, успокойтесь, вы не ошиблись. Что вы все играете, устроили театр из жизни - смотрите, это мстит.

Ну вот поди ж - узнай, что именно этот хрупкий человек, толь­ ко что сошедший ко мне, но успевший однако уже продемонстри­ ровать некоторые черты своего характера, подарит мне детей, станет частью моей жизни - меня самого...

С недавнего времени я стал желанным и едва ли не обязатель­ ным объектом работы репортеров, художников, фотографов, фо­ токорреспондентов, фотографов-любителей, просто любителей автографов и не совсем простых любителей.

Каюсь, некоторое время я наивно предполагал, что все это про­ исходило с моего доброго согласия и порой даже желания, но вскоре обнаружилось, что это был самообман, да, тот благостный самообман, которому не могут быть ведомы его последствия.

И ростки этого моего заблуждения дали вскоре обильные всхо­ ды, вызрев в совершенно удивительные плоды, при одном взгля­ де на которые может швырнуть в состояние легкого нокаута.

- Эта рубаха не пойдет - я снимаю цвет... есть что-нибудь яркое, броское?

- Яркое, броское... такого, пожалуй, не найду...

- Позволь, позволь, а это что?..

- Нет, это кофта жены...

- Прекрасно, это то, что надо...

- Да, но...

- Одевайся... О, я уже вижу, это будет прекрасное пятно...

- Пятно-то будет...

- Минуту... разговорчики в строю... грим есть?

- Какой грим? Обычный актерский?

- А что, существует еще и режиссерский?

- Э... э... э... а...

- Минуту, всякие ля-ля потом, за рюмкой коньяку! Стань сюда, вот на этот сочный колер, лицо к звездам, к звездам... космос...

летишь, в звезды врезываясь, как там, у Володи... ни те рестора­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / нов, ни пивной... скучища скулы ломит. Шире глаз... вот... нет, не вижу рта... Грима, говоришь, нет, давай губную помаду жены!

...Неделю живу, поджариваемый недобрыми предчувствиями.

И вот он, черный понедельник. На ядовитом фоне какой-то ры­ жий странный мужчина с накрашенными губами осатанело на­ меревается лбом прошибить потолок. На оборотной стороне этой фотокарточки с ужасом обнаруживаю свою фамилию. Значит, это все-таки я... Таким я еще никогда не был. Выходит, что человек действительно неисчерпаем. Он - многолик.

Или вот еще визит, который тоже не принес мне особой радо­ сти, хотя пришелец был иного масштаба и вкуса, это виделось сразу. Судя по тому, что и как говорил этот товарищ - он был тонким, вдумчивым художником и недюжинным знатоком све­ та, формы и ракурса. Когда у кого-нибудь так много всяческих талантов, гибкости и знаний, то одно количество всех этих чудес уже обескураживает и чувствуешь себя вроде в чем-то винова­ тым. Правда, я все время порывался спросить: а что же у вас, товарищ, основное? Но, обжегшись на предыдущих упражнениях в цвете и патетических разворотах, я должен был быть настороже в другом - и промолчал. Бог с ними, с талантами. Он же по-преж­ нему являл собой полное смирение, согласие и уют, даже добро­ вольно ботинки снял, чтоб не натоптать в комнате, где я уже почему-то двигал шкаф. Он между тем скромно, без аффектации поведал, что редко кто может делать портреты. Что это трудоем­ кая операция, требующая не только передвижения мебели, но умения, времени и терпения. Я узнал также, что каждое лицо, оказывается, имеет свой стиль и абрис, и если эти качества в лице не найдены и не выявлены,- то будет не портрет, а очередное "тяп-ляп". Лицо же, нашедшее свой единственный стиль, обрета­ ет власть, легко источает ее обаяние. Не переставая открывать одну истину за другой он скромно попросил отцепить веточку вьюна от стены, чтобы перенести его в ту комнату, где будут происходить изыскания моего истинного лица. Обдав неприят­ ным теплом стыда, пронеслась мысль: как мало я знаю, надо что то делать со своим невежеством и, конечно, нужно больше чи­ тать. А то вот ведь человек и ничего-то в нем сверхъестественного вроде и нет, а светится, искрится, излучает и к тому ж еще и двигает. Его тихий голос упрямо расползался по всем уголкам нашего дома и немного давил на виски. И я поймал себя на том, что как дятел обалдело твердил: да, да, да. Дескать, все это я тоже знаю. А честно говоря - ну ни в зуб ногой. Я, может быть, и не догадался бы так вот "дадакать", но мне не однажды приходилось видеть, как люди, пытаясь скрыть свою необразованность, при­ нимались так усердно, с проникновеннейшими лицами поддаки­ Смоктуновский И. М.: Быть ! / вать, что это, должно быть, осело во мне дурным примером.

Знаток ракурса и стиля был по-прежнему тих, спокоен и миро­ любив, не выявляя никаких своих превосходств;

он усадил меня перед собой, как врач больного пациента, сказав:

- Ну что же, давайте посмотрим...

Не понимая, что мы должны были смотреть, и от неловкости, что ничегошеньки-то не знаю, я как можно шире открыл рот.

Дескать, у вас знание, мастерство и творчество, ну а мне уж ниче­ го другого не остается, как держать рот варежкой.

Он это не принял, вроде даже не заметил моей выходки, а стал серьезно изучать тайны моего лица, прищуром своих глаз оказы­ ваясь то у левого моего уха, то у правого. Найдя что-то, он вдруг застыл, молча, не шевелясь оценивая открытие. И наконец завер­ шил этот процесс словом: "Ага!" Воспитанный по системе Стани­ славского, призывающей к чуткому восприятию жизни партнера, собеседника, я чуть было не выпалил: "Угу!!", но вовремя спохва­ тился. Творческий процесс есть творческий процесс, и здесь уж лучше сидеть себе каждому со своим "угу" и помалкивать.

- Запомните это положение головы, юноша,- тихо сказал он, совсем, не смущаясь тем, что я был лет на пятнадцать старше его, и смотрите сюда, еще, еще, еще. Взгляд глубже, пожалуйста. Ага!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.