WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |

«ФОНД ЗАЩИТЫ ГЛАСНОСТИ GLASNOST DEFENSE FOUNDATION ЖУРНАЛИСТИКА КАК ПОСТУПОК Сборник публикаций победителей и финалистов премии имени Андрея Сахарова «За журналистику как поступок» за 2003 год Москва ...»

-- [ Страница 2 ] --

День первый Всю дорогу с вокзала молчал. Спрошу что-нибудь, кивнет молча – и все. Спрашиваю: «А ты по-русски хорошо понимаешь?». Опять кивнул молча.

Дома сел на стул на кухне. Глаза не поднимает. Мыться отказался, есть – тоже.

Выход, получается, один – жить по законам военного времени. При казы не обсуждаются. Интонацию уловил сразу, в дверях ванной обернул ся, пробурчал: «Я шапку снимать не буду». «Хорошо, мойся в шапке»… Через некоторое время слышу, как заводит моторчик игрушечного кораб лика в ванной. Ничто, значит, детское нам не чуждо – уже легче.

Одиннадцатилетнему Аслану на вид – не больше восьми. Маленький, спина прямая, живого веса – тридцать с небольшим килограммов. Пер вым делом – немножко откормить. Дальше разберемся.

За весь день – несколько фраз.

– Я у тебя сегодня переночую, а завтра отправь меня обратно. Завтра не можешь? Тогда через неделю… И в школу меня не отдавай… Спрашиваю, почему. Долго молчит. «А там чеченцы есть?». Я не знаю.

«В школу меня не води. Нас русские не любят…» Вечером того же дня смотрим сюжет в «Новостях». Показывают по казательные учения спецназовцев перед отправкой в Чечню. Четырех летний Дима спрашивает: «А это наши?». Аслан молчит. Маловразуми Журналистика как поступок тельный ответ, что «это федеральные войска», Диму не удовлетворяет:

«А они хорошие или плохие?». Говорю, что все, кто стреляет в людей, – плохие.

День второй Утром, выходя из дому, рассказываю, как открывать двери, как поль зоваться лифтом… – А зачем мне – все равно выходить один не буду.

– Боишься?

– Не боюсь, а выходить не буду.

Вместе идем на рынок. Зрелище снежной пыли вызывает восторг. Ос танавливается около рябины, спрашивает, почему эти ягоды никто не со брал и не съел. Предлагаю попробовать, но не достаю до ветки.

Вдруг интересуется, почему русские женщины курят. Ну, говорю, у женщин тоже есть вредные привычки. Некоторые даже пьют. Он под тверждает: точно, пьют. «У нас в доме одна русская жила – у нее мать умерла, так она купила ящик водки и гостей созвала праздновать…» Сдер живая, прости Господи, смех, объясняю, что у христиан обычай такой, по минки называется, – не празднуют смерть, а вместе скорбят.

Планируем в выходной сходить на Красную площадь.

– Мавзолей – это там? А ты Ленина видела?

– Видела – так себе зрелище.

– Зря они его не похоронят...

Должны вечером пойти в спортивную секцию. Вдруг напрягается и го ворит, что «ночью никуда не пойдет». Раз двадцать пытаюсь объяснить, что это не ночь. Привык, что жизнь заканчивается в шесть вечера, с ко мендантским часом.

Когда садится есть, отрезает три здоровенных ломтя хлеба и густо ма жет их кетчупом.

«Я тебя раньше видел?» – «Нет, Аслан, не видел». – «А ты меня?» – «Я тебя тоже…» День третий Сорок минут сидит у стиральной машины и не отрываясь смотрит, как крутится барабан. У них в Грозном тоже была стиральная машина. Когда в очередной раз началась война и нечего было есть, ее разобрали и прода ли медь из мотора. Двадцать рублей за килограмм. Целую тыщу получи ли… «Когда вырасту, куплю маме все, что она захочет…» У магазинной двери на фотоэлементах замирает на полчаса: «трени рует» дверь – открываться и закрываться. Спрашивает, как устроен све тофор и на какой свет можно ходить. Предлагает пойти на красный.

Однажды дома перебегал дорогу и, чтобы не попасть под колеса, лег в Наталья Чернова колею. Автобус проехал над ним, не задев. После этого каждый вечер приходил ко времени и ложился в колею ждать автобуса. Никакого ин стинкта самосохранения. Опасность не представляется катастрофой и трагедией.

Ночью заглянула в детскую. Вскинулся сонный на диване: «Я чече нец? Русский?..». «Чеченец ты, чеченец. Спи уже».

День четвертый Загвоздка – в магазинах не отыскать колбасы без свинины.

Проблема посерьезнее: внезапно признался, что иногда сплевывает кровь. Пошли в поликлинику – реакция Манту, зараза, оказалась поло жительной. Во вторник отправимся в тубдиспансер.

Сегодня первый раз решился выйти один на улицу. Катался с горки на санках с дворовой малышней. С воодушевлением осваивал все детские качели на площадке.

Смотрим телевизор. Спрашивает, глядя на Путина Владимира Влади мировича: «А он президент во всем мире?». Бог миловал… Объясняю, что у каждого государства свой президент. Уточняет: «А в Нальчике он тоже президент?». Вопреки моему ответу все же заключает, что в Чечне ВВП не президент, потому что «нашего президента убили».

Когда никто не видит, Аслан то и дело подбегает к телефону и куда-то звонит. Наконец выясняю, что ему самому никогда не доводилось этого делать. Учимся звонить и разговаривать по телефону.

Полдвенадцатого ночи. На кухне муж объясняет, почему Россия вою ет с Чечней. Аслан попросил.

День седьмой Аслан пришел к выводу, что чеченцам с русскими надо объединяться для войны с Америкой. Незатейливую мысль, что США – враг номер один, он почерпнул из выпуска «Вестей».

Борьба с телевизором обретает масштабы кампании. От «ящика» Ас лана можно оторвать только физически. Смотрит все, за что создателей «продукта» надо судить судом Линча, – «Окна», «Девичьи слезы», крими нальные сериалы. Самое безобидное его пристрастие – футбол. Если ни чего из вышеупомянутого опиума для народа нет, снисходит до мульт фильмов.

День восьмой Были в тубдиспансере. Заявил, что до пояса разденется, а штаны ни за что не снимет.

В ожидании результатов раз двадцать спросил, что такое «рентген» и отдадут ли ему эту «фотографию» домой. Пока в кабинете у врача не рас Журналистика как поступок смотрел свои ребра, не успокоился. Отбой боевой тревоги! Рентген пока зал, что в легких – только рубцы от старых пневмоний.

Специально ни о чем его не расспрашиваю. Иногда сам совершенно обыденно рассказывает о доме.

«Папа вез на «тачке» медь продавать. Его солдаты остановили и при кладами били по спине. Они ему позвоночник сломали… К нам домой солдаты приходили, чтобы с нашего балкона к соседям перелезть. Дума ли, они доллары прячут. Ничего не нашли и гранату бросили. Нам все стекла повыбивало… Я бутылки сдавал. Когда собрал двести рублей, папе бензина купил. Он мне дал два круга вокруг дома проехать». (Папа полу чает пенсию по инвалидности из-за травмы позвоночника. Занимается случайным извозом на «шестерке».) За неделю Аслан только однажды раскис. Даша в очередной раз вступила в неравный бой с телевизором, Аслан внезапно вылетел из комнаты, заперся у себя и расплакался. Оказалось, что обиделся на Да шин (отлично ее понимаю) повышенный тон. Аслан такое (отлично его понимаю) в силах перенести только от матери, с поправкой на ситуа цию – от меня.

Попросил сводить его в цирк. Что такое – не знает, но убежден, что «это красиво» (это прилагательное заменяет ему практически весь описа тельный потенциал русского языка).

Интересуется, почему я так часто мою руки и ем так мало хлеба.

День девятый Первый раз отправила в школу. Ждала как на иголках.

Вечерняя сводка: наотрез отказался идти в свой класс. Даша привела его к себе, в 9-й «В», попросила преподавателя вникнуть в ситуацию. Пре подаватель не подкачал и вник. Один урок, закрыв лицо руками, все же вытерпел в своем 6-м «Г». На перемене к нему подошли два пацана-че ченца из 11-го – ежели чего, чтобы сказал, с кем разобраться.

…Пытался убедить меня, что ходить в школу, где так мало чеченцев, невозможно. Мой контрдовод, что так бояться трудностей имеют право только девчонки, его подкосил. Завтра совершим вторую попытку.

День десятый 23 февраля.

Вечером был салют. Смотрели со своего 18-го этажа. Аслан просто по терял дар речи. Все пытался уяснить, какими это снарядами стреляют. Для него непостижимо, что снаряды могут быть для красоты.

На глаза попалась реклама «Норд-Оста». Внимательно рассмотрел и сказал: «Этот Бараев совсем дурак. Он, что, хотел, чтобы нас всех (чечен цев) расстреляли?».

Наталья Чернова День одиннадцатый Несколько школьных дней прошли спокойно. Контакт с однокласс никами Аслан установил – дают списывать. Уйма провалов: практически нулевой английский, запущена математика. Даша два часа вбивала в него дроби. Честно старался вникнуть.

Приволок из школы дурацкую листовку с описанием рекламного кон курса. Стал мне объяснять, что если «написать красиво, как ты справля ешься с проблемами, будет приз». Спросила, какие у него проблемы. По молчал, подумал… Потом попросил помочь ему придумать. В смысле проблемы… Ходили в Битцевский парк, катались с горок. Пришел в щенячий вос торг, который изо всех сил старался не выказать. Очень понравилась «ле дянка» – пластмассовая штуковина, на которой катаются, усевшись пя той точкой.

Опять конфликтовал с Дашей, которая на этот раз решительно запре тила ему есть сосульку. В итоге дочь хлопнула дверью, заявив, что ее в до ме в грош не ставят. Аслан возражать не стал.

Нарушенный мир был восстановлен, когда Дарья вручила ему персо нальную пену для ванны.

С Димкой отношения более гармоничные. Иногда допускает немнож ко «дедовщины» по отношению к младшему товарищу. Тот берет реванш истошным ревом. Финал стандартный – дружественная ничья.

Машинально начинаю называть пацанов «средним» и «младшим»… День двенадцатый Сидели на кухне, пили чай. Опять завел волынку про школу: мало че ченцев. С неиссякаемой выдумкой и, я бы сказала, задором находит дово ды и способы не учиться. Сам признался, что в школу ходить и дома не любит. «А ты раньше с русскими общался?» – «Не… А вообще-то есть у меня знакомые русские. Солдаты. Они за наш дом приходили, на костре шашлыки жарили. Меня позвали и один шашлык дали. И сказали: если кто обидит, чтоб я им сказал. Они иногда за дом приходят, и я с пацанами им хворост собираю для костра. Они нам за это во такие банки кильки да ют! Я с ними даже фотографировался. Фотографии дома спрятал, а то ма ма ругать будет…» Фантазер, каких поискать. «А вот я знаю дядьку, у него на пятках рос ли волосы… А у одной тетки во время взрыва глаз выбило, она им в фут бол играла… А то еще у мальчика одного были специальные очки. С виду обыкновенные, а когда их надеваешь, то внутри устройство – можно ка налы в телевизоре переключать…» Думаю, что это колоссальная потреб ность в другой, не военной жизни, которой никогда не видел, вот и при думывает себе волшебную. Иногда ложится на пол у магнитофона и часа Журналистика как поступок ми слушает детские кассеты со сказками, из которых «младший» давно уже вырос.

День четырнадцатый В метро наткнулись на ужасную сцену – на полу станции тело пожи лого человека. Вокруг милиция, «скорая». Аслан свернул шею, чтобы рас смотреть. Я, нервничая, тяну его за рукав: маленький еще смотреть на эти ужасы. Высказалась! Мне ужасы, на которые он и бровью не поведет, в страшном сне не снились… Вдруг его прорвало. Минут сорок, сбивая ды хание, рассказывал, как «пришли солдаты, и моего друга, ему четырнад цать лет, убили… Моего двоюродного брата – он из университета шел – на улице остановили, прикладом ударили и все деньги забрали… Пацану из соседнего дома – он ночью пошел гулять – очередью по ногам дали.

Потом в масках пришли, убили…». Друг, согласно рассказу, отстреливал ся до последней пули...

Вечером сообщил дома: «А мы в метро видели человека, которого уби ли». Мертвый – значит, убили. Автоматическая логика… День пятнадцатый Аслан заскучал. Поговорил по телефону с Грозным и засобирался до мой. «Тебе здесь плохо?» – «Нет, хорошо. Я просто к маме хочу».

…Пришел из школы и первым делом с гордостью поведал, как ухит рился бесплатно пообедать в школьной столовой. Оказывается, детям из малообеспеченных семей в младших классах положен бесплатный обед.

Сказал, что он из третьего. При его 32 килограммах живого веса вполне мог бы назваться первоклассником. За соответствие образу и абсолютную искренность исполнения получил две сосиски с картофельным пюре.

Опять в мое отсутствие конфликтовал с Дашей. Органически не может подчиняться женщине. А Даша категорически не может церемониться с 11-летним пацаном, чтобы помыл руки после улицы и не пил сырую воду.

Конфликт на бытовой почве закончился возмущенным заявлением Асла на: «Конечно, все чеченцы плохие, а русские хорошие!». Даша в долгу не осталась: «Да. Все чеченцы, которые не моют руки, – плохие».

День шестнадцатый О войне я его не спрашиваю: с детьми говорить об этом как-то проти воестественно. А тут вдруг сам начал.

«У нас хорошая квартира. Трехкомнатная. Когда вторая война была, ее даже не задело. Нет, мы в войну из Грозного уезжали. К бабушке в дерев ню. А у нас дома остались жить мамины сестры и брат. В нашем районе безопаснее было. А потом и у нас стрелять стали, и они тогда к себе ушли.

Совсем ненадолго пришли, чтобы обстрел пересидеть и документы за Наталья Чернова брать. А в это время в окно снаряд залетел. Дядю стеной придавило, а те ток осколками побило. Все в крови были. Они потом на тачку какие-то вещи собрали и пешком в деревню к бабушке пошли. 70 километров надо было идти. Два блокпоста прошли – и ничего, а на третьем их останови ли и спросили документы. Тогда тетя осталась на блокпосту и пообещала, что родственники принесут документы. Мой папа из деревни пошел в ту квартиру и пять дней среди обломков искал сумку с документами. Весь мусор руками разгреб, но нашел…» День семнадцатый Сегодня ездили на Красную площадь. На Васильевском спуске – мас леничные гулянья. Всяческая упоительная дребедень – блины, чай, ат тракционы, воздушные шарики… Втроем – Аслан, Даша и я – предались уличному обжорству и праздному шатанию. День был какой-то невероят ной весенней яркости, а он шел, уткнувшись носом в мостовую. «Аслан, – говорю, – голову подними, посмотри вокруг». – «А чего, я уже это все смотрел».

В Кремле Царь-пушка и Царь-колокол Аслана удивили, так сказать, исключительно практически: «Ух ты, вот бы на металл сдать, это сколько б я денег заработал!». В соборе минуты три шептала ему на ухо, чтобы шапку снял. Едва не поругались.

Про иконы и росписи: «Это кто?». «Это, Аслан, лики святых. Право славные им молятся». – «А это кто?» – «Это Иисус Христос». – «Он у вас самый главный?» – «В некотором роде да». – «А почему его всегда одинаково рисуют? Никто же не видел его и не может знать, какое у не го лицо?» …Остановился у старой, потемневшей от времени иконы с изображе нием святого явно неславянской наружности: «А это Пушкин?» День восемнадцатый Шли из школы. Опять уткнулся носом в землю. Машинально одерну ла, – и тут до меня дошло. «А ты мины видел?» – «Угу». Полчаса слушала про растяжки, мины, тротил. «Вот смотри, чтобы этот дом взорвать, надо килограмм тротила, а на эту машину хватит и спичечного коробка. Я од нажды чуть на растяжку не попал. Ну они вообще-то не очень страшные:

если дернуть не сильно – не взрываются. Но тогда я бы точно подорвался – споткнулся о проволоку и стал падать. Чуть взрыватель не сорвал. Друг успел в сторону оттолкнуть. У меня дома есть граната, я ее на свой день рождения взорву. В прошлый раз я уже так делал. У нас в конце улицы есть старый дом, там не живет никто, мы в него гранату бросили, красиво было… А еще у меня с друзьями есть лента с патронами, две сигнальные ракеты, три мины и «узи». Когда они в Дагестан жить уедут, то мне все ос Журналистика как поступок тавят. «Узи» спрячу, а мины солдатам продам. Они мне за одну гранату рублей дали».

Разговаривал со мной с чувством собственного превосходства. У рын ка резко окликнул. Я дернулась в его сторону, а он мне: «Под ноги смот ри» – и смеется… День девятнадцатый Мир, который делится на государства и континенты, Аслан представ ляет смутно. Знает, что есть Россия, Америка, Чечня. Глубина провалов в системных знаниях порой обескураживает. Не ориентируется даже в бли жайшей действительности. «Кто-нибудь из твоих друзей жил в лагерях бе женцев?» – «А это что такое?» – «Ты не знаешь, кто такие беженцы?» – «Нет…» Интерес к внешнему миру сконцентрирован в желании увидеть «жи вого негра».

Сели вместе разглядывать «Атлас чудес света». По-моему, не вполне осознал, что речь – о реальной истории. Особенно укрепила его сомнение в достоверности изложенного Великая китайская стена.

Заветная мечта – стать банкиром.

День двадцать первый Решили проехаться по музеям. Аслан собирался нехотя: «Ничего ин тересного в ваших музеях нет». Пушкинский отверг на корню: «Не люб лю я картины. Особенно – Пушкина…» Отправились в Политехничес кий. Опоздали. Полное фиаско в области просвещения заедали моро женым в «Детском мире». Справился у продавщицы что почем и дове рительно, в лучших манерах грозненского базара, спросил: «А подешев ле нельзя?».

Весь вечер бубнил, что учиться совсем необязательно. Поводом для очередного демарша против ликбеза послужила двойка по биологии.

Почти силой усадила за учебник. По ходу пьесы завелась и выступила с сокрушительным монологом о влиянии знаний на судьбу человека. Ну как втолковать, что без образования ему не переломить то будущее, кото рое запрограммировано его настоящим!..

День двадцать второй Ура! Пятерка по биологии. С упадничеством покончено! От излюблен ного монолога, что «жить можно только в Грозном», неожиданно перешел к рассуждениям о том, как везет тем, кто живет в Москве. Оладьи со сгу щенкой, которые он в момент откровений поглощал, не останавливаясь, усугубили позитивный настрой. Поинтересовался, сможет ли купить в Москве квартиру, когда вырастет.

Наталья Чернова Ходил в магазин самостоятельно. Что-то не так сделал, и кассирша, как водится, взбеленилась: «Что, первый раз пришел?!». Аслан ответил, что он и в Москву первый раз приехал. «Откуда?» – «Из Грозного». Тетка ответила на «пятерку»: «Так ты заходи почаще».

День двадцать третий Все-таки не избежал Аслан Пушкинского музея. Мировую сокровищ ницу одолели минут за сорок. Впечатления и вопросы были следующими:

«Почему эти люди все раздеты?» (античность);

«Вот эти картины краси вые, не то что у тебя дома» (фламандцы);

«Этот человек совсем рисовать не научился» (Матисс). Опять проявлял нездоровый интерес к железу, в частности к фигуре средневекового рыцаря в доспехах.

Тему прекрасного продолжили у храма Христа Спасителя. Среагиро вал скептически: «Мы это уже в Кремле видели…». Едва упросила загля нуть внутрь. Больше всего заинтересовал прозрачный ящик для «пожерт вований на храм», доверху набитый купюрами. Усомнился в том, что фи нансовые потоки доходят до благой цели. Я не очень убедительно пыта лась возражать.

Потом сидели на скамейке, болтали и ели мороженое.

– Знаешь, я по-чеченски забывать стал. Даже сам с собой говорю по русски.

– Не переживай, дома все вспомнишь.

– А у тебя есть песня любимая?

– Много… – А у меня одна. Ты «Брат», кино, видела? Вот я песню оттуда больше всего люблю.

В метро, в длинном переходе, Аслан резко вывернулся из-под руки и побежал. Я дернулась вслед, едва успела схватить за шиворот. Подняла глаза – навстречу шли человек пять в камуфляже. Аслан съежился и за молчал надолго.

День двадцать пятый На несколько часов пришлось оставить мальчиков вместе с няней. Ва ля, добрейшей души тетка, обожает всех попавшихся под руку детей.

Вдруг, выяснив, откуда Аслан, забубнила, что «человек должен жить в своем городе…». На любом московском рынке эта мысль идет в ход в ме нее толерантной форме, но от Вали не ожидала. Еще больше я расстрои лась, когда Аслан заметил: «А знаешь, твоя Валя права. Человек должен жить в своем городе…».

Заперся с Димкой в комнате. Прислушалась, Аслан поет: «Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом…». Спасибо товарищу Газманову за высокий образец интернационального искусства.

Журналистика как поступок День двадцать седьмой Отметились на праздновании русского народного праздника – Дня святого Патрика. По Арбату с песнями, улюлюканьем, танцами катилась кавалькада ряженых ирландцев и примкнувших к ним. Аслан застыл как вкопанный и простоял так до последнего аккорда. Тут, кстати, сбылась мечта. Лицом к лицу столкнулись с живым негром.

«А как шарики-то в небо выпускали – что же о них птицы подумали?!» День тридцатый Вечером опять возник вялотекущий спор у телевизора – о необходи мости полноценного сна для растущего детского организма. Аслан реши тельно сопротивлялся: дома он раньше часа ночи спать не ложится – все равно заснуть не может. «А вот папа мой умеет так спать, что иногда даже не просыпается, когда солдаты ночью приходят». – «Какие солдаты но чью, Аслан?» – «Русские. Они каждую неделю дом проверяют. Часа в три ночи. Во всех комнатах свет включат и смотрят, кто дома. В последний раз видик у нас забрали и мои кассеты к игровой приставке... Нет, папу ни ра зу не забирали, уже знают, что он инвалид. Сестра только каждый раз пу гается сильно и плачет».

День тридцать третий Не каждый день рука «тянется к перу». Пожалуй, это верный признак адаптации к нашей жизни. Мои личные достижения в этом деле следую щие: Аслан говорит «спасибо», моет руки, не пьет сырую воду (почти), стирает ежевечерне свои носки.

Правда, неразрешимой остается гендерная проблема. Категорически не воспринимает Дарью как «старшую по званию», поэтому абсолютно все ее, в том числе и разумные, требования игнорирует, не рассматривая.

Вечером конфликт достиг апогея. Я легла спать, Аслан остался у теле визора смотреть футбол, а Даша у себя – делать уроки. Часов в двенадцать ночи конфликтующие стороны ворвались в спальню с требованиями о за щите конституционных прав. Один требовал обеспечить свободу доступа к информации, другая – право на отдых. В итоге мне пришлось реализо вать право голоса. Вернее, крика. Подействовало. Через десять минут я с отчетливыми признаками надвигающейся бессонницы сидела в кухне, слушая синхронные всхлипывания обоих.

День тридцать четвертый Утром из школы позвонила Даша: «Срочно приезжай. Кажется, Аслан сломал ногу».

Подходя к школе, увидела, как будущий Роналдо, поджав ногу, играет в снежки.

Наталья Чернова В травмопункте сказали, что перелома нет и надо делать ножные ван ны с морской солью. Аслан – в восторге. Так трепетно ухаживать за своей ногой ему еще не доводилось.

Вечером по всем «Новостям» поочередно смотрели про начавшуюся вой ну в Ираке. Аслан спросил: «А там раньше была война?» – «Была». Немного помолчал. «А мне сказали, что в Чечне эта война последняя. Правда?» – «Ко нечно, Аслан». – «Когда война закончится, у нас в Грозном новые дома по строят. Красиво будет… Ты тогда приедешь?» Я молча кивнула. Потом паца ны сели рисовать. Димка нарисовал пещеру злодея. Аслан – чеченский флаг.

День тридцать шестой Пришел из школы и долго пыхтел, что-то доставая из портфеля. Ока залось, сделал из тетрадного листка для меня цветок. Поставила его в ва зу на холодильнике.

Опять в «Новостях» война в Ираке. Аслан, оценив масштаб военных действий, делится соображением: «Им бы надо воевать в пустыне, где нет людей. Только войска друг против друга. А то видишь: они город бомбят и в обычных людей попадают».

«Если бы меня заставляли воевать, а я не хотел, я бы стал стрелять в своих командиров». – «Аслан, военные только выполняют приказ. Они не могут решать, справедлив он или нет». – «А я бы все равно стрелял».

Вообще отношение к жизни и смерти у Аслана специфическое. С од ной стороны, искренне жалеет сломанную ветку дерева: «Это все равно что дереву руку оторвать!». А с другой – абсолютно холоден, во всяком случае внешне, к смерти или увечьям людей, которых сам знал. Защищается?

День тридцать седьмой Очередное погружение в цивилизацию. На этот раз жертвой пал По литехнический музей. Умудрился потрогать все, до чего можно дотянуть ся. Увещевания о правилах поведения в музее игнорировал. Дошел лишь окрик внезапно очнувшейся ото сна старушки-смотрительницы, когда уже собирался влезть в аппарат космической станции «Мир». Слава Богу, тюбики с едой для космонавтов лежали под стеклом.

Все, что требует отдельной мыслительной работы, вызывает у Аслана тоску. Абсолютно равнодушным его оставили экспонаты, в действии ко торых надо было разбираться дольше тридцати секунд. Больше всего при влекают зрелища. Причем самого разного свойства. В музее не мог ото рваться от микроскопа. Минут двадцать разглядывал какую-то шевеля щуюся под стеклом бактерию.

…Проходила вечером мимо комнаты мальчиков. Вижу – стоят, при жавшись носами к стеклу, смотрят в окно.

– Дим, а тебе нравится в Москве жить?

Журналистика как поступок – Нравится. А тебе?

– Немножко нравится, но Чечня красивее… Поди после этого разберись в природе патриотизма.

День тридцать восьмой От цирка пришел в тихий, задумчивый экстаз. Был настолько потря сен, что даже прекратил спорить с Дашей. Правда, робко попытался убе дить ее, что удавы надувные, а медведь, который жонглирует переклади ной, не медведь вовсе, а переодетый человек: надо было, очевидно, сни зить градус эмоций. Про дрессировщика тигров сказал, что он «очень до брый человек, потому что держит у себя в квартире тигров. Это же неудоб но». А еще посчастливилось погладить живого верблюда. Хозяин верблю да гладить не разрешал, пришлось тайком почесать астеничному «кораб лю пустыни» коленку. «Воняет!» – удовлетворенно заметил Аслан.

День тридцать девятый Позвонила из Грозного тетя Аслана. После разговора радостно сооб щил, что недели через две поедет домой. «Я бы у тебя дольше остался, но я маму хочу увидеть… Если б можно было съездить ненадолго, а потом вер нуться… Я тебе письма писать буду. Сто штук. Ты сто штук прочитаешь? И фотографии своей сестры пришлю. А пазл для Димки в конверт влезет?» Ну вот зачем ему ехать, прости Господи, в этот чертов Грозный! Что он там не видел?

Пошли в парикмахерскую. Сам выбирал себе стрижку. Вышел из зала гордый, сияющий и смешной. Вообще у Аслана отношение к собственной внешности критическое – очень его раздражают легкая кудрявость шевелю ры и изредка проскальзывающее косоглазие. Рассказал, что раньше «глаза были красивые, а потом, когда война была, в квартиру снаряд попал. Я на пугался очень: маленький был – четыре года, – и глаза неправильные сдела лись». Теперь вот, когда волнуется, начинает косить. И еще во сне кричит.

Надо бы подавать ему на ночь что-нибудь успокоительное. Хотя какое ж это надо успокоительное, чтобы не реагировать на ночные перестрелки...

День сороковой Мы были в зоопарке!!! Из трех часов, которые провели там, половину просидел у вольера с орангутаном. Орангутан, озверев от людского любо пытства, обхватил голову руками и прижался носом к стеклу. Аслан при жался носом к стеклу с другой стороны. Он что-то шептал орангутану, тот прикрывал грустно глаза и бубнил в ответ. Оттаскивать человеческого де теныша пришлось силой, схватив сзади за куртку.

На обратном пути в вагон зашла профессиональная попрошайка – мо лодая баба с ребенком и текстом: «Простите, что к вам обращаюсь, муж Наталья Чернова пропал без вести, детей нечем кормить…». Аслан вскинулся весь, смотрит на меня – дам денег или нет. Когда вышли, объяснила ему про ее промы сел. «А зачем ты тогда денег дедушке даешь, который на нашем рынке на баяне играет?» – «Он старый, но все равно не попрошайничает, а работает».

Аслан любит проводить со мной время на кухне. Выпросит что-нибудь почистить или порезать, обязательно сунет нос в кастрюльку – узнать, что и как. Рассказал о своем способе борьбы с голодом: «Я когда сильно есть хочу, покупаю макароны в пакетике. «Ролтон» называются, знаешь такие?

Я их сухими грызу. Ты попробуй – это вкусно».

На кухонном столе стоит свеча. Иногда вечерами зажигаю ее. Аслан спросил: «Ты такой огонь любишь? А я нет. У нас такой свет два года был.

Надоело».

День сорок третий Вечером пришли гости с детьми. Пацан – ровесник Аслана. Вся дет ская компания сбилась в детскую комнату. Аслан молча вышел и сел смо треть телевизор. К столу идти отказался. Когда гости ушли, спросила: «Ты чего так упирался? Ужасно неприлично себя вел. Гостей принято развле кать». – «Я с ними быть не хотел, потому что они бы на меня смотрели».

– «Конечно, смотрели бы. А как еще общаться?» – «Ты не понимаешь! Я не такой, как они. Вот они бы и смотрели…» Перед сном заглянула к пацанам. Они, обнявшись, лежат на диване.

Почти не надеясь на согласие – уже поздно, – Аслан просит: «Можно я ему сказку про принцессу на горошине расскажу? Я быстро»… День сорок шестой Бунт на корабле. Первый учебный день после каникул хотел закосить:

«А я не могу идти. Я все тетрадки выкинул».

Одно мне оправдание – гнев был праведным. Наутро встал первым и пошел в ненавистную школу.

Вошло в привычку смотреть по телевизору «Новости». Удивительно, но к событиям в Чечне не проявляет никакого интереса. Теракт со взры вом рейсового автобуса прокомментировал так: «Это как раз по дороге мимо нашего дома». События же в Ираке, напротив, вызывают самые жи вые чувства. «Представляешь, им (мирным жителям) 200 тысяч тонн му ки с самолетов сбросили. Они себе лепешек сделают»… Парадоксально, но Аслан все больше симпатизирует американцам.

Причем степень солидарности с войсками Буша прямо пропорциональна успешности военной операции. «Аслан, но ведь американцы напали на Ирак и погибают мирные люди?» – «Ну и что? Я за американцев, потому что они побеждают».

Черт знает что! Правда, и воевать мне не приходилось.

Журналистика как поступок День сорок восьмой …Был бы моим сыном, честное слово, отлупила бы.

Даша заболела, поэтому сегодня утром отправился в школу один. Че рез два часа пришел: тошнит. Долго сидел в туалете, вроде как рвало. Лег на диван и, провалявшись пару часов с книжкой, попросил поесть. Не да ла. К вечеру застала у холодильника с куском (свиной!) колбасы в руках.

Вырвала кошмарную пищу из рук еретика и наложила эмбарго на все, кроме сушек.

Наутро выздоровел и без будильника пошел в школу.

День пятидесятый Позвонили из Грозного. Сказали, что на днях можно будет отпра вить Аслана обратно с челноками. Он сначала загорелся, побежал сум ку собирать. Потом пришел ко мне на кухню. «Я бы не уехал. Я по ма ме соскучился…» Погуляли у Большого театра. «Он что, самый большой в мире?» – «Нет. Просто у нас – самый главный». – «Тогда неинтересно». У слу жебного входа стояла Волочкова. «Смотри, Аслан, это очень известная балерина». – «Какая некрасивая». Грустное у нас обоих настроение. Да же мороженое в ГУМе не помогло. «А я когда-нибудь смогу здесь жить?» – «Сможешь. Только учиться надо». – «Я буду. Ты мне скажешь, что надо делать, я все-все буду. Я в Грозном больше жить не хочу. Я здесь хочу».

Я – тоже.

День пятьдесят второй Сегодня у нас прощальный выходной. Спросили Аслана, куда хотел бы пойти. «На Красную площадь можно?». На месте Аслан решил ввести Димку в курс дела. Показал на Кремль: «Здесь Путин сидит». Дима кате горически возразил: «Он не может быть в Кремле. Он в «Новостях».

Вечером, отсуетившись с последними сборами, позвала Аслана. Вста ли у окна вдвоем, помолчали. «Ты больше не собирай гранаты. Ладно? И в старый дом стрелять не ходи… и под ноги смотри, чтобы не зацепить че го… сам знаешь… И воду сырую больше не пей…» Глажу его по стриженой башке, слезы на макушку роняю. Он повер нулся и говорит: «А помнишь, как я шапку снимать не хотел? Правда смешно?» * * * Заканчивали бы вы с этой войной. Сил нет.

«Новая газета», 19.05. Наталья Чернова «ПРОЧИЕ РАСХОДЫ» Последний день работы начальника 124-й лаборатории по идентификации погибших в Чечне полковника Щербакова СПРАВКА «НОВОЙ ГАЗЕТЫ» 124-я Центральная лаборатория медико-криминалистической иденти фикации Министерства обороны единственная в России занимается иден тификацией погибших в Чечне. Использует все технологии, известные в ми ровой практике. Имеет международный сертификат соответствия, позво ляющий сотрудничать с Интерполом. Здесь был разработан и опробован уни кальный метод «трехуровневой штрихкодовой идентификации», позволяю щий в считанные минуты опознать человека, информация о котором была предварительно (при жизни) систематизирована. Скрупулезная научная ра бота позволила идентифицировать 84,8% погибших в первой чеченской вой не и уже 98,6% – во второй.

В июне из Ростова пришло известие – начальника 124-й лаборатории полковника Владимира Щербакова увольняют в запас. О том, как он ра ботал и сколько сделал для погибших и их родственников, наша газета писала неоднократно. Последний раз – в сентябре прошлого года, когда поводом для поездки в Ростов нашего корреспондента Вячеслава Измай лова стала гибель 119 пассажиров вертолета «Ми-26», идентификацией которых в те дни занимались в 124-й. Что тучи над ним сгущаются, стало понятно еще тогда. Чтобы избавиться от неудобного Щербакова, нужен был повод. Повод нашелся – 50-летие полковника, позволившее тут же уволить его в запас.

О причинах своего увольнения полковник Щербаков выразился пре дельно ясно: «Напишите: уволен за неудобный характер».

Самая страшная тайна войны – ее жертвы. Это в России уже проходили.

Их число за последние две чеченские называть нет смысла, поэтому Щерба ков эту статистику не озвучивает, коротко бросив на ходу: «Пусть Ястржемб ский отчитывается – его компетенция». Сам Щербаков последние десять лет положил на то, чтобы всех погибших можно было назвать поименно. Да же того, кто сгорел в бэтээре дотла и в «списках не значился», и того, от ко торого «фрагмент левого предплечья и обрывок форменных брюк».

Лаборатория, которую он создавал последние годы, уникальна. Работа самого Щербакова и его людей – редкий пример исключительно честного отношения к делу, которое в армии в дефиците. В ближайшие месяцы 124-я станет одним из подразделений Центра судебных экспертиз Северо-Кав казского военного округа. Лично у Щербакова нет сомнений в том, что это намеренный шаг по деквалификации «неудобной» лаборатории.

Журналистика как поступок Мы встретились 3 июля, в последний его рабочий день. Он открыл дверь кабинета еще своим ключом, сел и замолчал. Не до корреспонден та было ему, не клеился разговор. Но тут в кабинет влетела какая-то тетка с бумажками: «Ой, Владимир Владимирович, вы меня простите, я тут опись вашего кабинета делаю. Мне батареи посчитать надо». Щербаков расхохотался: «Да не спер я ни одной!» Стало легче. Пили зеленый чай, что-то он рассказывал не слишком значимое. И как-то незаметно перешел на монолог. Возникло ощущение, что он его выстраивал годами. Вернее, формулировал. Свой взгляд на профессиональный долг, а по сути, на жизнь через призму смерти. Чест нее не придумаешь. Я не перебивала, потому что, уходя, настоящие люди случайных слов не говорят.

«…Я начинал в Ростове в 92-м. Знаете, как тогда акты опознания по гибших составлялись?! Позовет сержант к убитому двух солдатиков.

Спросит: «Это Иванов?» А те – пацаны еще. Их от шока трясет, потому что на месте этого Иванова сами могли бы быть. Распишутся, где сер жант показал. Вот и вся идентификация. Глупости было много. С погиб шими тогда еще патологоанатомы работали, акты составляли о причине смерти. А матери зачем этот акт?! Ее мальчик от войны погиб, а не от проникающего в живот. У нас в первую чеченскую ошибочных опозна ний было до 7%. Это чудовищно много. Вот вы спрашиваете: а надо ли матери знать, что ошибка произошла и похоронила она не своего сына, а чужого? Она уже и оплакала, и успокоилась… Я сам долго не мог на этот вопрос ответ найти. К священникам ходил. Мне отец Георгий ска зал: «Ты о душах погибших не беспокойся. Они под присмотром. Эта правда живым нужна, тебе самому». И раввин мне то же ответил, и аме риканский пастор.

…Солдат в нашей армии от перспективы стать неизвестным защищен только жетоном и отпечатками пальцев. Для экспертов эти данные – са мые бесполезные. Жетонами солдаты меняются, а дактилоскопию (я спе циально считал) мы за всю нашу практику применили всего 14 раз. Са мый эффективный путь – создание банка данных крови. Храниться об разцы могут десятилетиями. Затраты на хранение минимальны. Но госу дарству не нужен такой банк. Значительно выгоднее снять у всего населе ния отпечатки пальцев, чтобы при случае манипулировать этим самым населением. Дела фабриковать, если понадобится. Это же хамское, ужас ное нарушение прав человека.

…Я над вопросом, праведная или нет эта война, думал много. Но окончательного ответа не нашел. У каждого свой маневр. Мой – отстоять принцип: «Мы своих не сдаем. Даже мертвых».

…Судьбой пропавших без вести занимаются в штабе тыла. Двадцать штук полковников сидят, средства осваивают. В 2000 году, чтобы стыд Наталья Чернова свой прикрыть, строку бюджета «Расходы по розыску граждан, пропав ших без вести на территории Чеченской Республики, опознанию, иденти фикации погибших и захоронению» закрыли. Открыли новую – «Прочие расходы». Прочие расходы – это обустройство новых «стиральных маши нок» для отмывания денег – центров судмедэкспертизы, которые, объе диняя уже существующие лаборатории, ничего не меняют в системе и меньше всего стремятся заниматься погибшими на войне.

…У нас во дворе лаборатории дерево старое спилить понадобилось.

Специальную службу вызывать дорого. Я электропилу завхозу купил за две с половиной тысячи. Потом отчитывался за нецелевое расходование средств.

…В нашей армии солдат – «одноразовый шприц». Использовали – и забыли. Чем быстрее забыли, тем лучше. «Отряд не заметил потери бой ца…» Песню такую помните? У нас в Великую Отечественную положили миллионы, кости до сих пор на поверхности лежат. И ничего, памятников Неизвестному солдату по стране наваяли и, считай, долги отдали. В Шта тах на 97-й год пропавшими без вести во Вьетнаме числилось 2147 чело век. За пять лет они идентифицировали 200 тел. Американцы этот резуль тат считают очень неплохим и работу прекращать не собираются. А что у нас?! По первой чеченской у нас 202 тела не идентифицированы. Их на Богородское кладбище под Ногинск отвезли и захоронили. Ну чтоб на чальству было поближе ездить, слезу фарисейскую пролить… Я был в Хорватии, видел, как такую же ситуацию решили. Они построили мемо риал на кладбище, а под землей в большом зале установили капсулы с ос танками. После идентификации – а эта работа идет постоянно – погиб шего с почестями хоронят. Идеальное решение проблемы с точки зрения и нравственной, и процедурной.

…Я не пацифист. Я оружие раньше очень любил. Пострелять, в руках подержать, особенно какой-нибудь редкий экземпляр. А за эти годы я здесь такого насмотрелся… таких смертей. Я оружие возненавидел.

…Стенд со списком погибших «Им возвращены имена», который ви сит в лаборатории, не я придумал. Я такой увидел на острове Оаху, на ба зе ВВС США. Для меня это, с одной стороны, мемориал, с другой – ма нифестация нашего труда. Мне важно, чтобы люди видели в своей работе смысл. Чтобы он рутиной не заслонялся. В декларации британских экс пертов первым пунктом знаете какой принцип значится? «Наш самый ценный вклад – люди».

…Я, пока тут работал, понял, что сыновья погибшие только матерям нужны. Только им. Жены приезжают реже. Но был один случай. У нас в лаборатории есть метод: череп совмещают с фотографией погибшего. Же на лейтенанта – а парень был красавец, хорошо помню – приехала на опознание. Когда подтвердили, что это ее муж, она на колени перед шта Журналистика как поступок тивом с черепом встала. Плачет, гладит его, по имени называет… Я многое видел, а от этого душа наизнанку.

…Что от меня хотят избавиться, было понятно. Планировали рань ше – не получилось. Несколько матерей написали жалобу в Министер ство обороны. Якобы мы тут занимаемся чистой наукой. Над телами глумимся… Несчастные женщины. Тут же приехала комиссия из Моск вы, 13 человек. Специалисты-эксперты ни одного нарушения не на шли, а министерские чиновники еще полгода пытались по этой жалобе меня уволить.

Я много чего еще должен. Должен добиться, чтобы в армии был ор ганизован сбор базы данных на каждого солдата, – это закреплять надо законодательно. И чтобы прописано было, что использование этих дан ных возможно, только если человек погиб. Чтобы государство могло отдать последний долг этому бойцу. Буду пробивать это теперь уже как депутат – меня три месяца назад избрали в Ростовскую думу. Должен, но вот не успел подготовить специалиста по трехмерной реконструкции облика… Что во мне изменилось за эти годы? Я в церковь ходить стал…» Последняя запись стенда «Им возвращены имена» датирована деся тым мая этого года. Неизвестным солдатом рядовой Дмитрий Вахрушев числился восемь лет. Чем расплачивалась Родина с мамой солдата все эти годы, не знаю, но вряд ли слишком щедро платила по счетам… В лабора тории Щербакова ее сыну вернули имя. Теперь за Родину не так стыдно.

«Новая газета», 14.07. Зоя СВЕТОВА («Русский курьер», Москва) КИНОЦЕНТР ИСПУГАЛСЯ ЧЕЧНИ Вчера Музей и общественный Центр имени Андрея Сахарова в оче редной раз оказался в центре скандала. А Москве не удалось подтвердить статус столицы цивилизованного государства.

9 августа 2003 года Киноцентр и Оргкомитет Международного кино фестиваля «Чечня», в состав которого вошли несколько правозащитных организаций и Фонд гражданских свобод, подписали договор. Киноцентр предоставлял зал на 120 мест, в котором со 2 по 4 октября должны были Зоя Светова демонстрироваться российские и зарубежные фильмы, рассказывающие о войне в Чечне.

Во вторник вечером дирекция Киноцентра сообщила организато рам фестиваля, что она разрывает с ними контракт и готова вернуть деньги за билеты. Это заявление прозвучало, как гром среди ясного не ба. Московскому фестивалю предшествовали аналогичные кинопока зы в Лондоне, Вашингтоне, Нью-Йорке и Токио. И там никаких про блем не возникало. В программу московского кинофорума были вклю чены несколько российских фильмов, которые не показывались ранее.

По городу были расклеены афиши, организаторы объявили, что вход в Киноцентр для желающих посмотреть фильмы будет бесплатным. Бы ла объявлена пресс-конференция и пресс-показ для журналистов. Все получалось красиво и солидно. На мгновение устроителям фестиваля почудилось, что они живут в свободной стране, где в кинотеатрах по казывают такие же фильмы, как в Лондоне и Вашингтоне, где не суще ствует табу и цензуры. Но «заблуждение» правозащитников длилось недолго.

Когда руководители Киноцентра связались с директором Музея имени Андрея Сахарова Юрием Самодуровым и спросили, советовался ли он о проведении фестиваля с заместителем главы администрации президента Владиславом Сурковым, он удивился. А когда оказалось, что Самодуров всего лишь послал приглашение на Старую площадь и не подумал советоваться, в Киноцентре заволновались. А потом пред ложили исключить из программы несколько фильмов: «Террор в Моск ве» английского режиссера Дэна Рида, рассказывающего о событиях на Дубровке, фильм француза Жан-Шарля Денье «Покушение на Россию» и английский фильм «Правдивые рассказы: война Бабицкого». Члены Оргкомитета обещали подумать.

Но уже через полчаса раздался еще один звонок из Киноцентра: ру ководство окончательно передумало показывать в своих стенах фильмы «антироссийской направленности, связанные с политикой и с прези дентом».

В официальном письме, направленном на имя Самодурова, управ ляющий – художественный руководитель АНО «Киноцентр» Владимир Медведев честно признался, что «ряд зарубежных фильмов неприемлем для показа в Киноцентре».

Оказалось, что в Киноцентре подробные аннотации на фильмы по лучили только 30 сентября. А когда прочитали, то ужаснулись и испуга лись. Чего? Не захотели «портить отношения с высшими органами», как выразился Владимир Медведев. Объясняя позицию Киноцентра, президент фонда «Холокост» и кинокритик Алла Гербер пояснила, что само решение о проведении фестиваля было «смелым шагом». Но по Журналистика как поступок скольку идет постоянная тяжба за собственность Киноцентра между его нынешним руководством и Никитой Михалковым, то, чтобы лиш ний раз не ставить себя под удар, Медведев был вынужден отказаться от проведения фестиваля.

Вот и приехали! Все еще помнят те времена, когда для того, чтобы то или иное произведение было напечатано, писатели вымарывали из не го крамольные мысли, а поэты снимали эпиграфы, если друзья, кото рым посвящались стихи, находились в местах не столь отдаленных.

Многие помнят, что фильмы Феллини и Бертолуччи можно было уви деть только в НИИ, куда вход был строго по пропускам, а Солженицы на читали на папиросной бумаге. Казалось, что подобные ситуации ста ли анахронизмом и о них можно прочитать только в мемуарах. Увы...

История с фестивалем «Чечня» вызвала к жизни тени из прошлого.

Хорошо еще, что у устроителей фестиваля оказался «запасной аэро дром» и неприемлемые для Киноцентра фильмы можно будет увидеть в Музее имени Андрея Сахарова. Кстати, зал там не намного меньше, чем в Киноцентре. Но статус у фестиваля будет совершенно другой. Ведь одно дело – фестиваль «Чечня» в центре Москвы в раскрученном кино зале, а другое дело – в «логове» правозащитников.

И уже не так важно, стало ли решение руководства Киноцентра ре зультатом давления со стороны ФСБ или чиновников президентской администрации или было продиктовано самоцензурой. Важно другое:

ситуация с фестивалем показала: в общество вернулся страх. Испуга лись те, кто, быть может, давил на руководство Киноцентра, но испуга лись и в самом Киноцентре. И не только они. Организаторы послали приглашение лидерам всех депутатских фракций. Никто из них не от кликнулся и не пришел на открытие фестиваля.

«А зачем вообще был нужен этот фестиваль?» – вправе спросить чи татель. На этот вопрос ответила сотрудница Комитета солдатских мате рей Ирина Доброхотова: «Многие считают, что война в Чечне давно за кончилась. К нам стали обращаться матери, которые, будучи в этом аб солютно уверенными, отдали в армию своих сыновей. А когда начали приходить письма из Чечни, спохватились и теперь спрашивают у нас, как им спасти своих детей от гибели». Скандал вокруг проведения фес тиваля подтвердил и еще одну простую вещь: кому-то очень не хочется, чтобы, напоминая о Чечне, опять и опять наступали на больную мо золь. А раз нет фильмов, значит, и войны нет.

«Русский курьер», 01.10. Марк Розовский Марк РОЗОВСКИЙ (режиссер и драматург, Москва) НАША «ПОБЕДА» – НА ДВЕ ТРЕТИ «БЕДА» 23 октября 2002 года. В Театре «У Никитских ворот» только что закон чился спектакль «История лошади». Не успел я дойти до кабинета, кто-то подбежал ко мне со словами:

– Марк Григорьевич, включите телевизор!

Через минуту мы с Таней, моей женой, надевали пальто.

Захват заложников в Театральном Центре на Дубровке, о котором из вестило весь мир телевидение, означал для меня самое страшное – воз можную потерю дочери. В течение года она играла в «Норд-Осте» и, зна чит, сейчас могла находиться там… Из машины я набрал сотовый своей бывшей жены Ланы:

– Где Саша?!

В ответ жуткий шепот:

– В зале.

– А ты?.. Где ты сейчас?

– Не могу говорить.

И – отключение.

Так начался круглосуточный кошмар этих дней.

* * * Снова и снова пытаюсь дозвониться до Ланы. Никакого результата.

Наконец, нахожу Сашкин сотовый, набираю ее номер раз тридцать – все бесполезно, связь отрублена. Нет, не только я набираю, Таня тоже посто янно набирает, я за рулем.

Подъезжаем к повороту на Дубровку – первый кордон милиции, и ГАИ отсылает нас к улице Мельникова, но и там дальше – нельзя, оцеп ление.

Ставлю машину, пытаюсь пройти, автоматчики в бронежилетах и кас ках стоят живой стеной.

– У меня там дочь. Разрешите пройти.

– Нужен пропуск.

– Кто дает пропуск?

– Штаб.

– Как пройти в штаб.

– Нужен пропуск.

Журналистика как поступок Нормальная ситуация. Абсурд. И самое интересное – всем понятно, что абсурд. Но против него в России – не попрешь. К нему, к абсурду, мы давно уж привыкли. Но одно дело, когда ты наблюдаешь абсурд со сторо ны, и совсем иное – когда ты внутри, когда абсурд давит на тебя со всех сторон и ты чувствуешь свое бессилие, свое ничтожество перед глобаль ным житейским идиотизмом. И все же я пытаюсь воздействовать логикой:

– Как же я могу получить пропуск в штаб, если вы не пускаете меня в штаб, который дает пропуск?

– А это вопрос не к нам, – следует не менее логичный ответ. – Нам сказано: только по пропускам – мы и выполняем.

Итак, проникнуть нахрапом не удалось. Надо искать обходные пути… Моросит мерзкий дождь. Темень. Толпа около оцепления растет – прибывают родственники заложников. Каждый делает бесполезную по пытку пробраться поближе к зданию, где терпят бедствие их родные.

Никто из официальных лиц к нам не выходит. Информации о проис ходящем – ноль. Отсюда истерики, паника и… слухи, слухи. Кто-то гово рит, что там сто чеченцев, из них – сорок женщин, все – смертники. На чинили здание взрывчаткой и ждут только приказа Бен Ладена.

Звучит не слишком правдоподобно, но после 11 сентября можно пове рить в любую жуть.

Кто-то пускает «мульку»: на крышах близстоящих домов – чеченские снайперы… – Зачем?

– Чтобы расстреливать нас одновременно с заложниками.

Другая версия в толпе:

– Сейчас сюда приедет Путин. Тогда и начнут стрелять.

– Как же, как же!.. Приедет тебе сюда Путин!.. Он из Кремля будет всем руководить.

– Не руководить, а на переговоры.

– Какие переговоры?.. С бандитами?.. Он на это не пойдет.

– Тогда все наши погибнут.

– Вместе с не нашими!

– Значит, будет штурм.

– Тогда тем более все погибнут.

– Значит, не будет штурма.

Началось. Всенародное обсуждение вопроса «будет – не будет штурм» началось в первые часы террористического акта. И сразу обозначился ту пик. Оба варианта чреваты трагедией. Следовательно, из двух зол будут выбирать наименьшее.

Но где гарантии того, что… Нет никаких гарантий!

Это мне стало ясно уже около оцепления – в первую же ночь.

Марк Розовский Дождь продолжает сыпать из черноты небесной. Под ногами лужи, рассекаемые колесами бронетранспортеров и машин «скорой помощи», которые то и дело подъезжают к зданию. Доченька моя, где ты, что с то бой сейчас?!

Я затерян в толпе. Но какая-то девушка узнает меня:

– Я из «Эха Москвы»… Марк Григорьевич, поговорите, пожалуйста, в прямом эфире с Сергеем Бунтманом.

– А что я ему скажу?.. Я же ничего не знаю.

– Скажите, что считаете нужным. Я вас соединяю. – И протягивает мне телефон.

Я говорю Сергею лишь одно: что моя дочь там. И что я в шоке. Боюсь, как и все, взрыва. Боюсь гибели всех заложников, сидящих на пороховой бочке… – Что, по-вашему, нужно делать? – спрашивает меня ведущий «Эха Москвы».

– Не знаю, – растерянно говорю я. – Главное, надо спасти людей.

Что другое я мог сказать?..

* * * Война в Чечне?..

Нет, война в Москве. Теперь она приблизилась к каждому из нас и ды шит нам в нос мерзким дыханием смерти.

Мы все, стоящие здесь, только что были разъединены и не знакомы и вдруг в общей беде оказались абсолютно близкими и отныне зовемся об щим именем. Мы теперь не толпа, не случайная компания очень нервных людей, мы – «родственники заложников».

– У террористов одно требование: остановить войну в Чечне.

– И ничего больше?

– Ничего.

Странно, я не террорист, но мне хотелось бы точно того же: чтобы вой на в Чечне закончилась.

Однако я не собираюсь ради этого кого-то взрывать.

– Сволочи!.. Они играют жизнями невинных людей!

Да, но и в Чечне гибнут отнюдь не только боевики. Самашки, Старые Атаги, Первомайск и Буденновск, Басаев, Буданов, отрезанные уши и го ловы, беженцы и слезы матерей с обеих сторон… Сразу и не скажешь, кто тут – в каждой смерти – больше прав, а кто больше виноват.

Война – зло. Террор – злодеяние. Нет оправдания ни тому, ни другому.

В моей голове сумбур – от дикого волнения и самого неприятного чув ства, которое только и может быть у мужика в момент беды, от чувства бессилия.

Что бы ты сейчас ни сказал, тебя не услышат.

Журналистика как поступок Что бы ты ни сделал, это сейчас никого не спасет.

Меня охватывает бешенство от невозможности повлиять, лично по влиять на ситуацию.

* * * Предпринимаю еще одну попытку проникнуть в штаб. Нахожу офице ра, которому вроде бы подчинено оцепление. Стараюсь говорить спокой но. Мол, я отец девочки и могу предложить себя в заложники вместо до чери. Чеченцы на это пойдут, я для них стою дороже, чем жизнь ребенка.

При этом я могу выполнить любое тайное задание штаба.

Офицер смотрит на меня, как на идиота, потом чуть насмешливо (а может, мне показалось, что насмешливо) говорит:

– Отойдите в сторонку, гражданин.

Мысленно выругавшись, отхожу в сторонку.

Все правильно. Так и есть. Нас всех отсылают «в сторонку» от этой че ченской войны. До нас она «доходит» лишь, когда наши дети оказывают ся в гробах – цинковых или обыкновенных.

И при этом нас бесстыдно называют «гражданами».

Кто мы?..

«Граждане России!»… – Отойдите в сторонку, граждане России!..

Снова решительно подхожу к офицеру.

– Может быть, пустите?.. Может быть, доложите начальству?.. Пой мите, я должен… извините, я Марк Розовский, я должен во всем этом уча ствовать… И снова офицер с той же тихой твердостью объясняет:

– Ничего не надо, господин Розовский. Там «профи», там специалис ты… Они знают, как действовать. Они знают, что и как. Без вас обойдутся и примут правильное решение. Вы не волнуйтесь.

Эти последние слова я запомнил, и они мне тоже показались симво личными. Но – потом, уже после штурма.

* * * Дождь настучал по асфальту целые моря. Мы с Таней продрогли, забе жали на заправку, где я купил бутылку коньяка «для сугреву» и вместе со стайкой молодых журналистов заковыляли «огородами-огородами» по ближе к зданию с другой стороны, но и там наткнулись на не менее жест кое оцепление и… на помощника президента Ястржембского, подскочив к которому, услышал:

– Все дети освобождены и находятся в автобусе. Ваша жена освобож дена (имелась в виду моя бывшая жена Лана) и находится в штабе с Неча евым (имелся в виду ее нынешний муж, бывший министр экономики Марк Розовский России, ныне – президент финансовой корпорации, так что у него, к сча стью, имелось больше возможностей проникнуть в штаб).

Я возликовал, но ненадолго. Набрал телефон Андрея Нечаева и, нако нец, услышал сообщения, так сказать, из первых уст: да, Лана освобожде на спецназом (больше никаких подробностей), а Сашка ни в каком авто бусе, а продолжает быть «там».

Захлебываясь в словах, я прошу:

– Лана, я в ста метрах от вас, попроси Андрея, чтоб он вышел и провел меня в штаб. Я могу быть полезным, скажи, кому нужно… от кого зависит… – Не надо, нет. Ничего этого не надо.

И – гудки. Связь прервана.

Конечно, Лана не в себе: она на свободе, а дочь под угрозой смерти.

Но она физически – географически – ближе сейчас к Сашке, чем я!

Моя же отдаленность, бездарное и бессмысленное стояние у оцепле ния, мое все возраставшее чувство бессилия перед надвигающейся и каж дую секунду могущей произойти бедой – все это топтало мне душу, все приводило в состояние тяжеловесной депрессии. Где выход? Нет выхода.

Наверное, эти подонки и стремились вызвать в нас ощущение полней шей раздавленности.

…Неожиданно со стороны захваченного здания послышались авто матные очереди, что-то ухнуло… Господи, помилуй!.. Господи, помилуй!..

Затем все смолкло. Снова тишина – зловещая, невыносимая.

Значит, штурм, слава Богу, не начался. Значит, гибель людей пока не неотвратима.

Остаток бессонной ночи мы с Таней провели дома у телевизора – вме сте со всей страной, прыгающей с канала на канал в поисках другой кар тинки и другой информации о произошедшем. Этот психоз только начи нался – одно и то же бесчисленное количество раз. Но – не оторваться… А закрою глаза – и передо мной Сашка, Сашенька, Сашулька – ее глаза, ее улыбка и – слышу явственно, до умопомрачения – ее голос:

– Па-аа-апа, когда у тебя следующий «Пир во время чумы»? Мы всем классом решили пойти...

* * * …В Чечне я никогда не был. И, наверное, не буду. Как-то не тянет.

Но если все же приеду, обязательно вскину голову и постараюсь раз глядеть тамошнее небо поподробней. Неужели оно другое?.. Неужели не такое, как наше, – вместо облаков камни, вместо голубизны – чернота, вместо круглого солнца – квадратное?

Не верится.

И люди там вроде бы такие же, как мы: двуногие, двурукие, голова на плечах, сердце слева… Журналистика как поступок Это внешне. Внутри не сходимся. То, что в их головах, нам не подхо дит. То, что в сердцах, нам не понятно.

Сколько христианину ни объясняй слово «джихад», он, неверный, бу дет твердить свое: «не убий» да «не убий».

Сколько иудею ни доказывай, что все пути ведут в Мекку, он все рав но будет целовать Стену Плача в Иерусалиме.

Мы – разные. И потому нелепо требовать, чтобы весь мир жил «по за конам шариата». Я, например, не хочу и не буду.

Хоть убейте.

И не я один.

* * * Семьсот с лишним человек пришли на мюзикл «Норд-Ост». Плюс шестьдесят актеров. Плюс обслуживающий персонал. Плюс полсотни террористов. Итого – восемьсот с гаком. Человек двести будут штурмо вать. Значит, тысяча… И все должны в один миг погибнуть в результате взрыва: дети и взрос лые, женщины и старики, вооруженные и безоружные, единственные и неповторимые… Читаю в послании Бен Ладена телекомпании «Аль-Джазира»:

«Задачей первоочередной важности на данном этапе этой войны должна быть борьба с неверными, американцами и евреями».

Саддам Хусейн туда же: осуждаю, мол, террористическую акцию про тив России, но главные наши враги – это сионизм и американский образ жизни.

Раньше были на карте мира так называемые «горячие точки» – Ближний Восток, Афган, Чечня… Теперь «горячей точкой» становится весь земной шар. Уже и в Австралию, тихую и далекую, поступают цинковые гробы… В чем же причина?.. Или причины?.. Нет, первопричина террора как главного бедствия человечества, шагнувшего в третье тысячелетие?..

Нам надо понять, распознать и предъявить миру эту жуткую тайну, эту, если хотите, философию террора как явления. Иначе не спасти нам ни мою дочку, ни тысячу других жизней в «Норд-Осте», ни миллионы залож ников, которые хоть и не находятся в зале, а все равно сегодня таковыми являются, несмотря на то, что им кажется, будто они на свободе.

* * * …Вторые сутки пошли и прошли. Добавили бессонницы, но не убави ли тревоги.

Телевизор перегрелся, а телефон раскалился от нескончаемых звон ков. Друзья и незнакомые люди… Сочувствие, поддержка, проникновен ная теплота… Слова, слова, слова… Марк Розовский А изменений в лучшую сторону – кот наплакал. Освобождены считан ные единицы. Но все вокруг пылают оптимизмом: штурма не будет;

гово рят, и ясновидящая какая-то пообещала, что все будет хорошо.

А может, действительно?..

Время от времени, наугад набираю Сашкин мобильный – вдруг отзовет ся?.. Мало ли что там может быть?.. Вдруг произойдет чудо, и дочка ответит?..

Чуда нет. Есть реальность – восемнадцать смертниц, которых уже кто то назвал «ходячими бомбами». В любой миг взрывные устройства на их поясах – по 2 кг пластида, начиненного гвоздями и шариками, – срабо тают, и тогда… Сорок детей, сидящих на балконе, и взрослые, что нахо дятся вместе с ними, взлетят на воздух первыми жертвами и рухнут на го ловы тех, кто внизу. В братской могиле будет месиво рук, ног, голов и ок ровавленных камней… * * * В пять утра раздался звонок… Трубку схватила Таня.

Звонок был оттуда:

– Таня, это Саша. Ты, наверное, знаешь, что мы в заложниках. Пере дай папе, чтобы он собрал друзей и знакомых сегодня утром на Красной площади на митинг против войны в Чечне, иначе нас перебьют. А если митинг будет, нас после 2-х часов отпустят… может быть… Нас – это детей из «Норд-Оста».

И гудки. Таня не успела ни о чем спросить. Но было ясно – по тону де вочки, по скороговорке – Саша говорит по их указке, не своим голосом и не своими словами… Представился автомат над головой моей дочки… Впоследствии Саша расскажет:

– Все дети были на балконе. Спали на полу, между креслами… Со сво бодных кресел сняли сиденья, – они служили нам подушками… И вот мы спим, вдруг выстрел… Это он нас так разбудил сразу всех… – Кто «он»?

– Ну, один… У них один такой красивый был… На Рикки Мартина похож.

– На кого?!?

– На Рикки Мартина… Певец такой есть, папа, Рикки Мартин!..

– И зачем он вас разбудил посреди ночи?

– Там еще… тетя была. Их.

Я заметил: Саша после освобождения не называла «их» террористами, как мы. «Один», «тетя»… Нет, это не «стокгольмский синдром»… Это чи сто детское избегание «недетских» слов, интуитивное отторжение от по литики, от жути жизни.

– И что эта «тетя»?

Журналистика как поступок – Она сказала: вы сейчас должны позвонить домой и сказать то, что я вам сейчас скажу. И раздала несколько мобильников.

…«Ты, наверное, знаешь, что мы в заложниках» прозвучало совершен но неестественно, а вот «иначе нас перебьют» – слишком убедительно.

Что я должен был сделать? Не идти на митинг?.. Пренебречь ночным звонком оттуда, лечь спать и дожидаться, когда «профи» всех освободят, а «переговорщики» до чего-нибудь допереговорятся?..

Еле дождавшись утра, я бросился на Красную площадь. Я летел туда по зову дочери, находившейся на балконе, под которым была взрывчатка, и мне было глубоко наплевать, санкционирован этот митинг или не санк ционирован. Мне казалось: раз есть хотя бы один шанс помочь детям, на до использовать этот шанс. «Главное – спасти заложников»? Так давайте спасать не словами, а делом! Митинг – так митинг. Да хоть бы что – лишь бы что-то. Тут любое действие – в помощь «главному».

Поэтому я очень удивился, увидев «ментов», перегородивших проход на Красную площадь со стороны Васильевского спуска.

– Будет санкция – пропустим. Не будет – останетесь здесь.

Вместе со мной у подножия Василия Блаженного оказались верные друзья и коллеги – Саша Гельман, Юра Ряшенцев, Миша Козаков, Воло дя Долинский, множество знакомых и незнакомых продолжали стекать ся сюда, но было видно – народу недостаточно, чтобы акция выглядела весомой.

Масса журналистов, несколько телевизионных камер… Все крайне возбуждены… Через живой эфир «Эха Москвы» я позвал москвичей прийти на этот митинг.

– Сейчас… сейчас прибудет автобус с Дубровки – там родственники заложников… – В настоящий момент Ястржембский решает с московскими властя ми вопрос о санкционировании митинга. Подождите начинать. Минут через 15 будет известно решение.

Ждем. Хотя чего ждать-то… Народу уже собралось достаточно. Кто-то из молодых людей расстелил на асфальте ватманы, на которых оказались начертаны фломастерами импровизированные лозунги.

Наконец новость:

– Ястржембский сказал: для того чтобы получить официальную санк цию на митинг, необходимо собрать не меньше тысячи человек.

Кому сказал? И сказал ли именно так – за это не ручаюсь, но выяснять нет времени.

Плакаты подняты. Начинаю говорить первым:

– Проклятие войне!.. Проклятие террору!.. Не хочу, чтобы моя дочь умерла в 14 лет!..

Марк Розовский Срываюсь на крик, а как, простите, тут не сорваться… Мудрый Александр Гельман выступает не по-митинговому рассуди тельно: его речь обращена не столько к присутствующим, сколько к теле зрителям – и это очень хорошо, если его послушают, если его услышат… Следует еще несколько замечательных выступлений – и вдруг, откуда ни возьмись, какой-то провокатор вылезает с заявлением:

– Кавказ – Кавказу!.. Долой русских из Чечни!.. Это ваш Ельцин на чал войну... Всех демократов к суду!

– Ты кто? – спрашиваю я. – Ну-ка, назови себя.

– Я азербайджанский журналист.

Врет. Я много раз бывал в Баку, знаю азербайджанский акцент.

– Вали отсюда!.. Мы здесь не за тем, чтобы ты тешил свою ксенофобию.

Похоже, именно этого господина я видел со спины во время штурма, когда обнаружили «связного» – информатора террористов.

Запомнился также улыбчивый милиционер, ходивший в толпе с блокно тиком, в который аккуратно переписывал с плакатов все тексты и лозунги.

Несанкционированный митинг (если это можно назвать митингом) закончился.

Теперь будем ждать: освободят детей после 2-х, или не освободят… * * * Не освободили.

Радуйтесь, те, кто считал, что не нужно «потакать» террористам. Ра дуйтесь, «патриотисты», чьи дети сейчас и всегда вне опасности: война в Чечне – чужими руками, чужими жизнями – будет продолжаться до бес конечности, и до бесконечности можно будет трепаться о том, как «чер ные» не дают нам житья, заполонили всю Россию… Прав был товарищ Сталин, учинивший геноцид чеченскому народу! Бей их! Дави!

Будем «чечнить» Чечню и дальше. А они будут «чечнить» нас. Кавказ для Кавказа! Бей русских!.. Бей сионистов!.. Бей! Бей! Бей!

…Не освободили. Как, однако же, кое-кому хорошо!.. Как, однако, это выгодно всем – и тем, кто организовал теракт, и тем, кто должен те перь применить силу для освобождения заложников. Руки развязаны, ибо есть веский аргумент в пользу кровопролития: с бандитами нельзя договориться.

К вечеру 25 октября я пришел к самому неутешительному выводу:

штурм будет, вокруг врут.

Подтверждения тому прямо-таки посыпались на мою голову.

Во-первых, само «несанкционирование» антивоенного митинга есть не что иное, как нежелание «профи», чтобы им кто-то мешал. Общество следует готовить к применению силы, и все, что этому противоречит, должно этой «силой» быть отменено. Необходимо совсем иное: внушить Журналистика как поступок обществу в канун штурма, что все «мирные» инициативы провалены, иного средства, нежели «удар по террористам», не осталось.

Вот и Жириновский (а в критические минуты к нему полезно прислу шиваться, ведь он специально «проговаривается» в таких случаях, готовит нас к самым безумным действиям) в интервью по радио из Ирана накри чал в своем обычном стиле: надо пустить газ, затем атаковать. Кто выжи вет – тот выживет, а кто не выживет… Таких будет меньшинство!.. Значит, по этому сценарию, Сашке моей уготовано или – или: оказаться либо в большинстве, либо в меньшинстве… Других вариантов нет!.. Это в луч шем случае. В худшем погибнут все.

И этот худший вариант наиболее реален.

Второй признак надвигающегося штурма – отмена прямой телетранс ляции с места события. Было объявлено, что с утра 26 октября репортажи будут иметь лишь выборочный информационный характер.

Третий признак сродни второму: нам сообщили, что террористы намере ны начать расстрел заложников с 6-ти утра. Но кто сообщил?.. Столь важ ное, я бы сказал, самое важное в ходе террористического акта сообщение по логике злодеев должны были взять на себя сами злодеи – тот же Бараев был просто обязан лично сказать об этом по телевидению – дабы еще больше ус трашить нас и весь мир, не так ли?.. Но он почему-то этого не сделал. Самую страшную информацию мы получили из косвенного источника, без каких либо подтверждений со стороны террористов. Значит, можно предполо жить, что искомый повод для штурма готовился вместе со штурмом.

Оцепление отодвигали от здания «Норд-Оста» все дальше и дальше.

На 50 м. Еще на 50… Еще на 100… Значит, бой, взрыв, осколки.

Чем ближе к утру 26-го, тем громче нам твердили: штурма не будет. А приметы близкой беды множились. То, что штурма не избежать, я ощу щал уже просто физически. Освободили помещения для госпиталя, где можно разместить раненых… Где-то промелькнуло сообщение, что спец наз тренируется на точно таком же здании (я знал, что это дворец культу ры «Меридиан», где мы не раз выступали). Последним пришло здравое, если не циничное, осознание, что штурм «выгоден», он станет «звеном в общей мировой справедливой борьбе с международным терроризмом».

Все складывается чудесно, за исключением того, что в «Норд-Осте» Саша и еще восемьсот потенциальных жертв… * * * Днем 25-го октября позвонили от Савика Шустера:

– Приглашаем вас принять участие в сегодняшнем прямом эфире «Свободы слова».

Я понял, что это выступление – мой долг.

Марк Розовский В «предбаннике» студии мы встретили Анпилова с группой товари щей. Они рвались в живой эфир, но встретили отказ: «Мы вас не пригла шали». К моему удивлению, анпиловцы не стали возражать и исчезли так же тихо, как появились. Остались приглашенные.

Я подошел к Шустеру и попросил:

– Нельзя ли не акцентировать, что я отец Саши Розовской?.. Ведь ес ли они там смотрят вашу передачу, это может отразиться на судьбе моей дочери… – Да, может, – сказал Савик, внимательно посмотрев мне в глаза.

– Извините. Я хотел бы быть предельно осторожным сегодня.

– Понимаю, – сказал Савик.

Конечно, мы дули на воду. Я в тот момент и не знал, что в «Известиях» уже опубликован полный список заложников, и Саша, конечно, была в том списке… За десять минут до эфира всех участников передачи предупредили: вы бирайте выражения – вас смотрят не только телезрители, но и террорис ты. Так что «не навреди», «не вспугни», «не раззадорь зверя»... Я воспри нял этот совет как чрезвычайно ответственное поручение. Слава Богу, на растающую опасность штурма в тот вечер чувствовал не я один. Все вы ступавшие были единодушны: нельзя допустить бессмысленных жертв, войну в Чечне следует прекращать – и вовсе не потому, что того требуют террористы, а потому, что любому народу любая война – поперек горла.

Мое выступление в «Свободе слова» 25 октября было и сумбурным и косноязычным, но я страшно волновался, к тому же не спал уже двое суток.

Пришла пора, говорил я, не на словах, а на деле заканчивать то, чего не следовало и начинать. Те, кто держит в заложниках наших детей, со вершают насилие. Они сильно заблуждаются, полагая, что насилие мож но победить только насилием. Но и мы, к сожалению, разделяем то же са мое заблуждение и тем самым загоняем ситуацию в тупик. Одно насилие рождает другое насилие, другое насилие – третье, потом будет четвертое, пятое, сотое… И эта цепочка бесконечна, конец чувствуют только мерт вые. Я говорил, что Родина ответственна перед своими детьми. И если она посылала их на бессмысленную смерть в Афганистан и Чечню, то это должно, наконец, прекратиться.

«Сегодня, – говорил я,– единственный, мне кажется, способ – прямо, честно, без лишних слов, без демагогии, без разговоров о том, что «глав ное для нас – человек» (а при этом ничего не делать), – руководству стра ны принять ответственное политическое решение и вывести «избыточ ные войска». Я не специалист, я не понимаю, что такое «избыточные вой ска». Может быть, вывести все войска… Но Президент должен выйти к людям, – мне так кажется как просто обыкновенному рядовому гражда нину, – и сказать:

Журналистика как поступок – Дорогие мои! Сегодня во имя людских жизней, во имя освобожде ния заложников – детей, женщин и мужчин, я вынужден… подчеркиваю, вынужден!.. сделать то, что требуют от меня эти люди»...

Я говорил, что, как это ни тяжело, но сегодня другого пути к спасению всех и каждого лично я, к сожалению, не вижу. Мне скажут, говорил я, ну, что же ты такой «не патриот», как ты можешь такое советовать? Но когда сегодня еврей Рошаль и еврей Кобзон выводят оттуда русских людей – почему-то я не вижу русских «патриотистов» там! Почему я не вижу их?!

Да, говорил я, у бандитов, у преступников нет национальности. Но нет национальности и у горя… Последних моих слов никто не услышал – Савик Шустер начал читать душераздирающий список детей-заложников. Но последние свои слова я считаю наиважнейшими. Я сказал, что вся русская культура, вся русская история свидетельствуют о том, что насилием нельзя отвечать на насилие, и если бы за одним столом с нами сидел Федор Михайлович Достоевский, он бы рассказал нам, что такое терроризм и каковы его истоки. Я говорил, что жертвы никогда не приведут нас к главной цели – к концу войны.

…Нельзя одной рукой держать свечку в церкви, а другой голосовать за смертную казнь, как нельзя считать себя христианином и одновременно кровавить себя невинными жертвами.

* * * И вот то, чего все боялись больше всего, началось.

Сердце застучало чаще, дыхание сбилось: замирая от ужаса, мы ждали взрыва.

К счастью, этого не произошло. И это была победа. Понеслись – стро го дозированно, малыми порциями – информативные сводки, которым жадно внимал весь мир.

А между ними – хроника апокалипсиса: солдаты спецназа, вынося щие отравленных людей. Их руки болтаются, многие без сознания… Их «складируют» прямо у входа. Мертвые?.. Да, несомненно, есть и мертвые.

Вглядываемся в ужасающие кадры: перед нами – ад. Нельзя смотреть на эту правду без содрогания. Правду жизни и смерти.

А глаза мои ищут в этой кишащей движением толпе Сашу – вдруг уви жу?! Вдруг узнаю?!

Утро и вся первая половина дня – в психозе: где она? Обзвон больниц бесполезен – оба объявленных телефона заняты напрочь.

– Позвони Рошалю, – говорит Таня. – Вы же с ним знакомы.

Да, знакомы. Но… – Неудобно, – говорю я.

– Удобно. Твоя дочь была в заложницах. Очень даже удобно.

Через полчаса выясняется, что Саша в Русаковской больнице.

Марк Розовский Прилетаем туда. На часах – час дня.

Входим в палату.

Сашка под капельницей, лицо бледное, опухшее, но глаза – смеются… Жива моя дочка!.. Осталась жива!

* * * 129 погибших… Много это или мало?

Сама постановка подобного вопроса – неприемлема.

Попробуйте объяснить актрисе нашего театра Виктории Заславской, которая сутки после штурма моталась по моргам Москвы и, наконец, об наружила своего Арсения мертвым, что ее тринадцатилетний сын входит в это «мало» или «много» – как она это воспримет?

К матерям и близким погибших невозможно подступиться с утеши тельными речами – не только потому, что им тяжелее всех, но потому, прежде всего, что они знают – жертв можно было избежать, штурма могло не быть. Могло бы, если иметь в душе незыблемый постулат: жизнь каж дого человека на земле единственна и неповторима. И потому бесценна… А я сегодня – счастливый отец, счастливый безмерно. И безмерно бла годарный тому неизвестному солдату, который вынес мою Сашу из здания.

Я поинтересовался у Пал Палыча, главврача Русаковской детской больницы, когда точно мою дочь привезли к ним.

– «Скорая помощь» с восемью детьми прибыла к нам в 7.15 утра. Тро их сразу поместили в реанимацию. Ваша дочь шла сама и даже назвала се бя – Саша Розовская. Мы ее спросили, где она прописана – на этот во прос она не сумела ответить, сознание у нее в тот момент было мутное, рассеянное… Значит, подвергшись отравлению «как все», Саша выжила потому, что ей страшно повезло – спецназовец вынес ее одной из первых. Задержись она там на полчаса – час, исход мог бы быть столь же трагическим, как у Арсения и Кристины. Ведь они там были и сидели рядом!

– Кристина много плакала! – рассказывала мне Саша потом. – Она вообще была очень возбуждена.

– А ты?..

– А я ее держала за руку. Крепко так держала и шептала: «Перестань».

Через несколько дней, стоя у могил Арсения и Кристины на Ваганько во, я с горечью и болью представлял себе этих детей на балконе «Норд Оста». Почему такое выпало на их долю? Почему именно они, наши дети, должны были рассчитываться жизнью за войну в Чечне? За эту проклятую войну, в миг террористического акта сделавшуюся из виртуальной абсо лютно реальной… Как же нам должно быть стыдно, неловко жить после них! Всем, всем – и русским, и чеченцам… Арсения я знал с пеленок.

Журналистика как поступок Он в нашем театре был такой же, можно сказать, «сын полка», что и Сашка… Вместе все «новогодья», вместе летом на даче, вместе пошли и в «Норд-Ост»… 5-го октября Арсений сыграл главную роль – Саню Григо рьева в детстве, а жить ему оставалось ровным счетом 20 дней...

И вот они лежат в своих гробах в церкви Ваганьково – Арсений Кури ленко и Кристина Курбатова. Ранняя смерть сделала их похожими друг на друга, почти близнецами… Их не вернуть уже ни на сцену, ни в жизнь… Слезы льются из глаз людей. И в то же самое время из глаз нелюдей проливаются «крокодиловы слезы».

Почему я, счастливейший из счастливейших, говорю сейчас так рез ко?.. Потому, что до гибели людской, до гибели детской говорил «осто рожно», боясь «навредить». Однако нынче следует быть честным и выска заться до конца.

Давайте все же попытаемся проанализировать, что все-таки произош ло на Дубровке, и сделаем кое-какие выводы.

* * * Никто так и не доказал необходимость штурма как единственного спо соба сохранения жизни заложников. А факты говорят: план ответить наси лием на насилие был принят с самого начала. Убийственный план, в осно ве которого всевечная позиция безбожников «цель оправдывает средства».

«Вечером в пятницу около Дубровки началась передислокация сил, – пишут «Известия» 26 октября. – Наш источник в ФСБ, дежуривший воз ле захваченного здания, подтвердил эту информацию. – Смотрите ночью телевизор. Через несколько часов все это закончится, – пообещал он».

Как совместить все это с объяснением, что штурм начали из-за расстрела (гибели) двух заложников? Или эта «гибель» планировалась? – спецслуж бам необходим был повод для начала штурма: если такого повода нет, его надо было выдумать.

«Штурм был вынужденной мерой», поскольку террористы пообещали расстреливать заложников. Это не так. Правда состоит в том, что никако го расстрела не было. А если он был, почему мы не узнали имена расстре лянных? Их надо было бы хоронить со всеми почестями, как героев, пав ших в борьбе с проклятым терроризмом. Всего этого не произошло. Ибо был не расстрел, а информация о расстреле, имитация расстрела, после которой можно было начинать пускать газ. Нужно было показать злодеев в виде злодеев – вот и показали. Для пользы дела.

Той же цели послужила смерть Ольги Романовой – той самой девушки, которая ринулась лично «освобождать заложников». Святая простота!..

Однако каким-то чудом она прорвалась в здание, где ее, пьяненькую, и кокнули… Однако вопрос: кто все-таки виновен в ее смерти?.. Террорис ты, несомненно. И все же у этого убийства не расследованная тайна: кто из Марк Розовский наших пропустил девушку к зданию?.. Я был на Дубровке в первую ночь и свидетельствую: через стоявшие там оцепления муха бы не пролетела. Зна чит, подстава?.. Значит, решили: пусть дурочка пойдет, пусть… – нам это на руку, для нас это очень кстати. В подготовку штурма должна входить не только боевая часть работы, но и пропагандистская. Так в угоду главной цели можно принести в жертву чью-то жизнь. Для пользы дела.

Хорошо, если эта версия не имеет оснований. Но тогда почему никто и пальцем не пошевелил, чтобы найти и привлечь к ответственности то оцепление, через которое прошла невидимкой Ольга Романова?.. Мол чок. Всплеснули ручками и – забыли!

В цивилизованном государстве, где власть ответственна перед своим народом, следовало бы провести не общее расследование, а расследова ние по каждому погибшему – и не в результате собственно террористиче ского акта, а в результате нашей борьбы с террористическим актом. Но Дума недаром отказалась создать парламентскую комиссию, способную честно выявить обстоятельства трагедии на Дубровке. И это покрывает ее, Думу, несмываемым позором.

Селезнев что-то такое успел произнести: мол, Савик Шустер в канун штурма устроил «истерику» на канале НТВ. И невдомек Селезневу, что это все мы, участники передачи «Свободы слова», делали в тот вечер все воз можное, чтобы спасти людей, а он, Селезнев, сидя у телевизора, дулся от собственного «патриотизма» и «железной воли». Об «истеричных поражен цах» патриотически заявил в «Известиях» от 30 октября Олег Осетинский.

Куда всякий раз ведут нас эти самые «патриотизм» и «железная воля», мы знаем. Проходили: «Мы за ценой не постоим»… И верно: вот только цену назначают одни, а расплачиваются другие.

Неясно вот только, почему после победы на Дубровке, где свои пере били столько своих, в Чечне опять новые трупы да трупы? Чего добились те, кто «без истерики» провозгласили себя победителями?

Хороша победа!.. Их сорок, наших 129!..

– Но ведь могло же быть больше! Если бы не газы, погибли бы все.

Нет, дорогие. Никто бы не погиб – если бы не газы.

А ну как вообще никто бы не погиб – вот куда надо, и ни на миллиметр в сторону! Одно обещание переговоров, даже не сами переговоры, могло бы спасти людей. Одно только обещание переговоров спасло бы всех до единого. Может, стоило бы вспомнить Кутузова, которого отдельные дура ки так же упрекали в свое время и в пораженчестве, и в антипатриотизме… Но мы-то «Москвы не отдали». Мы решились на штурм. И что же?

* * * «Нас не поставить на колени», – сказал президент… Сказано хорошо.

А еще сказано: «Мы не смогли спасти всех»… Журналистика как поступок Да ведь и не пытались!

Как теперь жить-то будем – с чувством вины или без?.. Со стыдом или без стыда?..

Да, ситуация была трудная – из сложнейших. Но именно в таких ситу ациях проверяется «наше все» – дух, культура, патриотизм, совесть, от ветственность… Хаос, возникший после штурма, – не выдумка «истеричных поражен цев», а классический пример преступной халатности и безответственнос ти лиц, готовивших контртеррористическую операцию. По точному вы ражению Жванецкого: у нас «силовики», а нужны «мозговики». В самом деле, чем можно объяснить, почему спасательные работы не были про считаны нашими «профи». Конечно, они ожидали, что будут жертвы, но не ожидали их в таком количестве.

Вслед за «Альфой», успевшей на входе надеть противогазы, должен был идти санитарный батальон со шприцами в руках. Укол антидота должны были получить все до единого, кто находился в здании. Но даже носилок не было – считанные единицы. Работало всего 80 карет «скорой помощи» – маловато на восемьсот отравленных газом. В 5 «автобусов» загрузили человек, многие из которых живыми до больницы не доехали. Эти автобу сы сразу же прозвали «автобусами смерти». Что творилось в них по дороге – известно одному дьяволу, ранее побывавшему в душегубках Освенцима.

Теперь можно все валить на террористов. Все, мол, из-за них.

Но террористы-убийцы не идут ни в какое сравнение с убийцами, дей ствовавшими с нашей, так сказать, стороны. Все боятся назвать вещи сво ими именами! Но, повторяю, массового убийства своих своими же – можно было попытаться избежать. Попытаться избежать штурма.

Впрочем, собственно штурма и не было. Была стремительная газовая атака, сделавшая бой ненужным. Газа, конечно, подпустили больше, чем надо было. Тому оправдание – вдруг кто-то из «смертников» успеет рва нуть взрывчатку. Не рванули.

Почему?

Это очень серьезный вопрос. Ведь многие заложники, даже большинст во из них, заверяли, что слышали выстрелы поначалу, а отключились – по том. У террористов, несомненно, было 15–20–30 секунд, чтобы понять, что наступают их последние минуты. К тому же, находящиеся в разных концах зала, они не могли заснуть все одновременно, секунда в секунду. Ждали ко манды, которая не поступила?.. Вряд ли, скорее в кульминационный мо мент смертникам предписывалось самим «проявить инициативу»: каждому фанатику-шахиду предлагалось идти в рай счастливым героем-мстителем.

За этим они сюда и ехали!.. И миг смерти для них был бы мигом счастья… Так почему же они не взорвали зал? В конце концов, за эти 15–20– секунд они могли уничтожить ползала, поливая по нему из автоматов Ка Марк Розовский лашникова или бросив пяток гранат. Они не сделали этого. Почему? По тому, что предпочли смерть, по их понятиям, мученическую, то есть за идею. Простой суицид им был не нужен, о чем они, между прочим, сразу заявили заложникам: «Мы не хотим вас убивать. Мы хотим, чтобы вы не убивали нас». Странные какие-то террористы!.. С одной стороны, него дяи, подонки, бандиты, захватившие семь сотен ни в чем не повинных людей. С другой – кроме «подсунутой» Ольги Романовой, они, правду го воря, убили – кого?.. Ну, назовите еще имена!..

Была ли у них настоящая взрывчатка? Это вопрос вопросов. Если бы ла, террористы, сознательно отказавшиеся ее применить, заслуживают и получают право именоваться скорее смертниками. Если же взрывчатка была фальшивая, знали ли об этом спецслужбы?

Знали? Значит, штурм – преступление.

Но ведь если не знали, если думали, что взрыв здания возможен, штурм делался начисто неприемлемым.

Неужели газ давал такую твердую уверенность в успехе операции?

* * * Газообразное вещество, которым через вентиляционные трубы дурма нили всех подряд – и заложников и террористов, – назвали фентанилом и сразу стали доказывать, что это не боевое отравляющее вещество, относи мое к химическому оружию, а некое наркотическое усыпляющее средство, применяемое в медицине (кстати, почему-то никому из медиков неизвест ное). Фентанил, пущенный в зал, сделал свое дело – террористы разделили смертную участь с теми заложниками, кто задохнулся отравой. Первыми ушли из жизни люди, чья сердечно-сосудистая система оказалась не готова к испытанию на прочность. Фентанил выполнил боевую задачу на «отлич но» – теперь за дело могли взяться «отличники» стрельбы по спящим.

Да здравствует фентанил!

Он опробован на людях и показал себя с самой лучшей стороны. Ре зультаты – налицо. Никто не ожидал такого блеска, иначе кто-то должен был подумать, что за несколько минут надо будет вытащить из этого ада восемь сотен человек. Никто не подумал. Опыта подобного не было.

Теперь есть. В следующий раз после применения фентанила на штурм пойдет дивизия со шприцами и носилками.

А тринадцатилетнего Арсения уже нет и не будет с нами… * * * Представляется диким праздничек в арабских кварталах после 11 сен тября. Однако было бы большой глупостью считать, что эти песни, пляс ки и вздымание рук чем-то отличаются от нашего «чувства удовлетворе ния» при виде заснувших вечным сном в картинных позах девушек-шахи Журналистика как поступок док. Смерть – любая, даже смерть врага – не может радовать. А если ра дует – значит, мы такие же, как и наши убийцы.

Наступает эпоха контртеррористических операций, опасных для чело веческой жизни ничуть не меньше, чем операции террористические. Со бытия на Дубровке учат нас: не дай Бог, случись дальше что-то подобное, заложники будут опасаться своих спасателей не меньше, чем террористов.

Возмездие злу – необходимо, спорить тут нечего. Но наше зло должно при этом убывать, а не увеличиваться. Иначе чем мы лучше Бен Ладана?!

И как бы в борьбе с терроризмом нам самим не вступить – вольно или не вольно – на сомнительную дорожку «кровавой мести». Наказывая терро ризм, мы хотим утверждать братство людей, а не человеконенавистниче ство. В том есть и будет главное отличие людей от нелюдей. Но если нами правит асимметричный «ответ», если «акция возмездия» – на уровне Бу данова и ему подобных, – лично мне становится стыдно за христиан, за Россию, за себя как гражданина своей страны. Чувство сострадания сего дня во многом растеряно в нашем народе. Жажда крови поразительно легко побеждает души опустошенных людей. И это толкает нас на фронт – в мирное, по существу, время.

Отечество в опасности… Да, в опасности – потому что злобе и злобст вованию не ставятся пределы. К примеру, закрытие Комиссии по поми лованию – это маленькая частность, но очень уж показательная. Мораль не подключается к исполнению закона, потому-то на законы можно пле вать, можно «договариваться» с властью, как законы обходить.

Приведу одну цитату:

«Была Россия, был великий, ломившийся от всякого скарба дом, насе ленный могучим семейством, созданный трудами многих и многих поколе ний, освященный богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что на зывается культом и культурой. Что же с ним сделали? Заплатили за сверже ние домоправителя полным разгромом буквально всего дома и неслыхан ным братоубийством, всем тем кошмарно-кровавым балаганом, чудовищ ные последствия которого неисчислимы… Планетарный же злодей, осенен ный знаменем с издевательским призывом к свободе, братству, равенству, высоко сидел на шее русского «дикаря» и призывал в грязь топтать совесть, стыд, любовь, милосердие… Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в разгар своей деятельности нечто чудовищное, по трясающее, он разорил величайшую в мире страну и убил миллионы людей, а среди бела дня спорят: благодетель он человечества или нет?» Это слова, сказанные Иваном Буниным аж в 1924-м году и адресованные товарищу Ленину. Тому самому, кто, пытаясь сохранить себя у власти, пер вым делом после октябрьского переворота уничтожил оппозицию во всех видах, утопил в крови Родину – от Крыма до Владивостока, санкциониро вал концлагеря для политических противников (в том числе для детей-за Марк Розовский ложников) и – внимание! – применение удушливых газов против тамбов ских крестьян, восставших и не склонившихся перед советской властью.

Так что газы – это нам не впервой вдыхать. Фентанил – не фентанил, но… Вся наша история, можно сказать, это вдыхание миазмов полной грудью. Мы просто десятилетиями наслаждались трупными запахами – «лес рубят – щепки летят!», «убить человека – трагедия, убить миллион – статистика».

Террор всегда был удобен властям – в ответ развязывалось насилие го раздо большего масштаба, государство чуяло «полезность» террора для се бя лично и всегда радовалось возможности учинить новое насилие в борь бе со старым. Режим укреплял себя постоянным кровопролитием, и на род – куда ему деться? – шел на заклание.

* * * В середине ноября в «Известиях» появилась статья диакона Андрея Кураева, главная мысль которой: есть люди «равнинные» – это мирные землепашцы, трудяги и нравственно чистые (читай: русские), а есть «гор цы» – это те, кто кочует, ворует скот и людей, совершает набеги на «рав нинных». Простое разделение, ничего не скажешь. И главное, удобно:

«мы» – хорошие, «они» – плохие. Вся Чечня – разбойники и убийцы. Вся Чечня – негодяи и воры. Вся Чечня – криминал и рабовладельческое «племя». Народ-подлец. Народ-боевик. Народ-враг. Ну, как тут не сделать вывод о неизбежной, объективно оправданной войне с «разбойниками».

Оказывается, не ваххабизм, не терроризм исламских радикалов, не де нежно-нефтяные интересы – первопричина войны и террора, а родовой строй Чечни, психология и менталитет «горцев». И читатели в большин стве своем (что и ужасает) немедленно поддержали ретивого церковника.

Вот так диакон провозглашает право на насилие «без спецназа», вручает своим «овцам-прихожанам» оружие обороны от чеченцев. Проповедь на проповедь. Фанатизм на фанатизм.

Можно ли с таких позиций хотя бы помечтать о конце войны?

Да никогда!.. Да и если Чечня нам столь чужая, что ж мы так упорно боремся за объединение с нею, за целостность России?

* * * Мы живем в мире, который не живет в мире. Выражение ненависти сделалось повсеместным. Противостояние – стандартная поза. Все име ют своего любимого врага, которого готовы изничтожать круглосуточно и любыми средствами. Каждый борется с кем-нибудь. И каждому от кого нибудь есть своя угроза.

Современный мир погряз в терроре. Человек звереет. Гуманизм сде лался посмешищем. Слыть добрым – значит слыть слабым. Даже в Изра Журналистика как поступок иле сегодня многие не понимают тех евреев, которые, видите ли, «дали себя сжечь в печах Освенцима». Слабость не взывает к жалости, как преж де. Теперь слабых бьют – и это нормально. Жестокость – это нормально.

Но мало убить врага. Его еще надо испепелить, превратить в ничто. А пе ред этим хорошо бы унизить, хорошенько оскорбить.

Враг тоже хорош. Зная, что я его не пожалею, он в долгу не останется, ответит тем же, но втридорога.

Ужас схватки перестал ужасать. Бьются друг с другом группы, кланы, каналы, команды, партии, фирмы, классы, альянсы, мафии, армии, ад министрации, демонстрации и др.

Бьются друг с другом одиночки. И – что, может быть, самое страшное – бьются друг с другом семьи. Дом на дом, улица на улицу, поселок на по селок. Очень хорошо натравливают нацию на нацию. Ксенофобия – на любой вкус. «Наши» враждуют с «не нашими», и попробуй не присоеди ниться к тем или другим.

Кастет, нож – это вчера. Сегодня – танк, автомат Калашникова, пис толет Макарова.

Число так называемых немотивированных убийств в нашей стране возросло до такой степени, что общество даже радо этой немотивирован ности: уж лучше так, чем сознательный кровавый разбой. Между тем, это число – показатель нравственной деградации.

Даже верующие способны пустить кровь: «Наша вера – лучше вашей, а ваша – хуже нашей. Бей неверных». Бывает: Церковь вовсе не прокли нает кровопролитие, а наоборот: кропит оружие святой водой, освещает идущих в атаку. Именем Бога устраивают резню. Именем Бога превраща ют человека в волка. Именем Бога учат убийству – науке влеплять пулю с любого расстояния или подплывать с миной с любой глубины. Очень лю бят цитировать Христа: «Я принес вам не мир, но меч» – и пытаются нам внушить при этом, что заповедь любви к ближнему отменена.

Пора осознать, что у народа цель – жить, а у тех, кто хочет воевать, – наживаться.

Около чеченской трубы, игорного бизнеса, московских гостиниц – ни для кого не секрет – круговерть «зеленых», каждодневно подпитывающих войну: покупка оружия, покупка тех, кто готов убивать за деньги. Много кратно приходилось слышать от авторитетнейших людей: «Если б мы дей ствительно хотели кончить войну, мы б ее давно уже закончили». Удиви тельный цинизм. Но никого он не удивляет. Вроде бы всем все ясно. Од нако все остается по-прежнему: риторика риторикой, война войной.

* * * Терроризму нет оправданий. Но нет оправданий и неумелой непро фессиональной борьбе с терроризмом. Наш «антитеррор» обернулся ги Марк Розовский белью 129 живых душ. Их решено списать, вывести из списков недавней переписи населения по причине «смерть от удушья».

То гексоген, то фентанил… Что за напасти нового типа?! То своя же торпеда на «Курске»… Не много ли этих «своих», приносящих беду?.. Как что-то жуткое случается, тотчас находятся молодцы, рьяно желающие прикрыть правду – о Чернобыле, о «Курске» ли, теперь вот – о «Норд-Ос те»… Для начала путают карты, выпускают множество версий, – какая из них «липовая», а какая правда, поди, разберись!..

Обыватель и не разбирается.

Разбирается гражданин.

«Отойдите в сторонку, граждане России»!..

Многие погибшие на Дубровке получили фальшивый диагноз: «умер ла от воспаления легких», «скончался от стресса»… А через год, через три, через десять лет отравленные заложники, сейчас выглядящие здоровыми, не дай Бог, получат осложнения в организме – будут ли они считаться жертвами теракта? Или все забудется и останется шито-крыто?

У национальной безопасности есть все – доктрина, деньги, люди, зда ния, оружие, свой президент… Не хватает маленько морали для осуществ ления своей деятельности, да ведь этой мелочи и раньше не всегда было в избытке.

Ох, уж эта «мораль»… Надоело слушать.

То им не так, это им не так. Прослушивание телефонных разговоров, говорят, надо запретить. Тыкать ядовитым зонтиком в нужного прохоже го, считают, нехорошо. Доносительство в массах осуждают. Секретность рассекретили. Как работать в таких условиях?.. Как обеспечивать?

Жаль, в теракте на Дубровке участие мировой террористической мафии не доказано – Мовсар Бараев очень бы нам услужил, если бы немного по трепался по телефону не с каким-то чеченцем в Турции, а с этими Усамой или Омаром, – это был бы от него большой подарок и ФСБ, и ЦРУ.

Спецслужбы нашей страны… Здесь главное слово «нашей». Чьей – на шей?.. Той, которая была, или той, какой надлежит быть? Если мы так и будем делать жизнь «с товарища Дзержинского» – значит, вседозволен ность по-прежнему окажется подлейшей реальностью нашей истории.

Нам всегда будут предлагать безопасность, от которой в недавнее время гибли миллионы.

Наши спецслужбы справляются!.. Ждите!.. Сохраняйте спокойствие!

Между тем, главная деятельность спецслужб состоит в рутинном вне дрении в ряды бесчеловечного врага. Много ли среди чеченских боевиков наших тайных офицеров?.. Возможно ли постоянное предупреждение о готовящихся терактах? Насколько серьезны те или иные планы банди тов?.. Если разведка в силах отвечать на эти вопросы, наша безопасность обеспечена.

Журналистика как поступок У нас же безо всякой разведки всем известно, что военные в Чечне продают оружие противнику. И это абсурд. Но это и правда, от которой наши слепоглухонемые спецслужбы отмахнулись. Абсурд в том, что этот «бизнес» на крови своих же солдат по сути то же явление позорного амо рализма, что газовая атака с непросчитанными последствиями. Пройдет немного времени – кто-то получит ордена, кто-то понесет ответствен ность за «ошибки». Однако важно другое: для борьбы против терроризма необходима система, не имеющая ничего общего со старой Лубянкой.

Признаемся честно, на протяжении десятков лет мы более чем плодо творно сотрудничали с международным экстремизмом – многие лидеры и известные своей агрессивностью организации пухли от наших тайных и открытых вкладов в их сомнительные режимы и дела. Сегодня на щечках Арафата следы поцелуев множества советских коллег, а в его слабеющих руках бухгалтерские отчеты с росписями, свидетельствующими о нашем давнишнем «присутствии» – зримом и незримом – в партии «ФАТХ», бо евом ядре фанатиков ислама. Такие террористические организации, как «Хамас» и «Хезбалла», провозглашающие и реализующие «джихад», от нас не получили до сих пор не то что отпора, но даже формального офи циального осуждения.

Мы по-прежнему политиканствуем, играя «во все лузы». Мы или вы жидаем, когда ждать не стоит, или молчим, когда надо бы иметь мужест во сказать правду… Все это вдохновляет террористов на новые подвиги. Когда же дело ка сается нас, мы, забыв о своих «друзьях», найденных среди волков, начи наем ахать и охать… Тут-то и бывает поздно.

Ибо нельзя одним местом сидеть на двух стульях, нельзя целоваться с кем ни попадя. Нельзя врать себе и своему народу.

* * * Последствия отравлений непредсказуемы. Но можно было предска зать, что у отравлений будут последствия.

Да кто ж их считает, эти «последствия»?

Те, у кого сила и кому, по поговорке, «ума не надо», о них и не задумы ваются. К счастью, объявлено, что пересмотра военной доктрины для до пуска применения ядерного оружия в ответ на террористическую угрозу не будет. Уже хорошо.

Из двухсот спецназовцев, атаковавших театральный центр, никто не пострадал. Это большое достижение тех, кто выполнял свой долг и при каз. К «Альфе» и «Вымпелу» нет никаких претензий. Есть одна благодар ность, и преогромная: они сделали все, что смогли.

Вот только… Марк Розовский «Тридцать процентов потерь – хороший показатель».

Ну да. А если бы пообещали переговоры? Если бы не погиб никто?

Но тогда «показатель» не был бы таким «хорошим». Тогда «показате лем» было бы «унижение России». Таково главное заблуждение, от кото рого веет смертью и только смертью.

«Честь государства российского спасена» – это как смотреть и что считать «честью». Если в честном бою наших полегло в три раза больше, чем противника, извините, кто тогда из нас «пораженец»?..

Доводы, что сколько-то там процентов погибших с нашей стороны – «это нормально», совершенно неприемлемы. Вот это и есть «пораженче ство». Профессионализм – в том, чтобы попытаться полностью избежать потерь. Это не идеализм. Так и только так следует практиковать.

«Государство не должно поддаваться терроризму». Конечно, не долж но. Но если Вас шантажируют, ответьте тем же – сумейте обмануть терро ристов. Пообещайте им все, чего они требуют. Взамен в первую очередь освободите своих граждан. Мстить можно потом. Сначала – освободите.

Спасти своих – главная задача государства и военных. Дело чести.

И как может идти речь о цене: допустим или не допустим какой-то процент погибших?! Никакой процент недопустим. Ни один наш человек не должен погибнуть. Только так. Все остальное – или плохая работа, или безнравственность.

Потери могут быть лишь в том случае, когда все другие способы и ме тоды провалились.

Отравление всех подряд предполагало неминуемые жертвы – значит, его надо было отвергнуть.

Но другой «сценарий» на Дубровке всерьез не игрался.

Повторюсь: предупредить опасность взрыва можно было, пообещав сесть за стол переговоров, даже пообещав вывести войска. Да, это было бы компромиссом, но никак не «унижением России», ибо главная цен ность для страны – жизнь ее граждан.

Штурма могло бы не быть – так я считал тогда.

Теперь, по прошествии времени, убедился: штурма не должно было быть!

* * * Не прошло и сорока дней с момента гибели первых заложников, а не которые родственники при поддержке и наущению знающих законы ад вокатов потребовали от московских властей сколько-то миллионов дол ларов (по миллиону за каждого погибшего). Московскую мэрию попыта лись объявить ответчиком за случившееся. Вроде бы мы можем следовать цивилизованным нормам – во Франции, говорят, именно по миллиону платят за каждый труп, давайте, мол, и у нас это дело провернем… Вдруг «халява» отвалится?..

Журналистика как поступок Началась большая шумиха в прессе – имеют ли право они что-то тре бовать, или такого права у них нет.

Власти, конечно, испугались – кому захочется отдавать в перспективе 129 миллионов долларов. С другой стороны, дело щепетильное: не захо чешь отдавать – прослывешь черствым, равнодушным к горю людскому чиновничеством.

Сразу сделалось как-то противно на душе. Конечно, можно понять нуждающихся. Но на «Норд-Ост» ходили не нищие, не «бомжи». Да и московская мэрия – тоже пострадавшая сторона.

Что-то тут в этой затее есть аморальное. Желание погреть руки на хо лодном трупе?..

* * * Жизнь человеческая не может быть картой в игре.

Нельзя бороться с террором лоб в лоб. Надо быть хитрым и изворотли вым, надо находить в себе силы и для притворства, и для кажущегося от ступления.

Война – подлость. И на войне как на войне – побеждает тот, кто бьет по чужим. А не по своим. А у нас те же прекрасно знакомые подходы: не важно, сколько мы положили наших, важно, что мы положили «не на ших» Только относительно «не наших» приходится сомневаться: ну в са мом деле, по столь «ответственному» за этот теракт Масхадову что-то ни кто так до сих пор и не ударил! А сколько было разговоров!.. Сколько пра ведного гнева! Сколько пропаганды!..

И ничего. Как была война, так войной и осталась. Трупы множатся, несмотря на то, что «восстановление Чечни идет полным ходом».

Значит, выгодна война тем, кто не хочет ее кончать, кто хочет ее бес конечного (от выборов до выборов!) продолжения.

По трубе течет кровавая нефть. И пусть себе течет – в чьи-то карманы война спускает денежки, и большие, между прочим.

А в заложниках у этой войны кто?.. Не мы ли все?

Чечня есть прорва. Но за наш счет. Федеральное финансирование ус троено таким образом, что половина денег на так называемое восста новление остается в Москве: заказчики и подрядчики производят де лежку и лишь затем другую половину отдают по месту назначения, а здесь начинается новый раздел. Выгода от этого процесса очевидна как боевикам, так и центру. Бюджетные деньги для того и планируются в бюджет, чтобы их разворовывать. Вы взрывайте, а мы будем чинить. Ре монт – одно из самых сверхприбыльных, а потому и сверхдлительных ассигнований – тут каждая волна имеет «откат», и этот прилив – отлив бесконечен. Одни «бандиты» кормят других «бандитов», и всем от этого только хорошо.

Марк Розовский Так что надеяться на окончание этого чудесного со всех точек зрения процесса под названием «война» просто глупо. Все предусмотрено. Гробы заложены в бюджет. Трупы инвестированы… * * * Каждый день знакомые и незнакомые люди спрашивают:

– Как дочка?.. Как Саша?

И ждут, что я отвечу: «Все хорошо. Она вполне здорова».

И я примерно так и говорю. Иногда добавляю:

– Все в прошлом.

Но это не так. Ибо правда в том, что результаты анализов крови скачут – то норма, то плохо… И так может продолжаться еще долго… Последст вия сильного отравления непредсказуемы. Они могут проявиться и через год, и через три… И даже позже. Конечно, вся надежда на силу молодого организма… – Это как Чернобыль, – сказал мне один знающий врач. – Никто не знает, как оно может обернуться.

Конечно, для Саши самыми тяжелыми – может быть, еще тяжелее, чем дни и ночи на Дубровке, – оказались те три больничных дня, когда, лежа под капельницей, она узнала о смерти Арсения и Кристины.

Саша проявила волю, удивившую даже врача-психолога, сказавшего буквально так:

– У вашей дочери огромный психофизический ресурс.

Не знаю, действительно ли это так, но Саша нашла в себе силы, мож но сказать, прямо из больницы поехать в канун похорон в храм Ваганько во на отпевание. Я думаю, четырнадцатилетняя девочка пережила в это время столько, сколько иным взрослым хватило бы на всю жизнь.

Сегодня Саша вполне адекватна, ее раненая душа взрослеет и крепнет.

Мы не расспрашиваем дочь о том, «что там произошло», – довольст вуемся тем, что она сама рассказывает… А она больше молчит. Рассказы вать подробно ее не тянет. По крайней мере сейчас… Но, конечно, и забыть она явно не может… Это проявляется в каких то мелочах, деталях.

Вот, к примеру, мы стоим у лифта. А из него – открываются двери – вы ходит сосед, чудный парень по имени Игнат, студент юридического факуль тета МГУ. Он отрастил короткую черную бородку и, надо ж такому случить ся – надел камуфляжную куртку… Саша сталкивается с Игнатом нос к носу… Отпрянула, будто обожглась!

Другой случай. Вместе с новой подругой своей Алисой Саша смотрит в Театре «У Никитских ворот» премьерный спектакль. По ходу представ ления в один прекрасный момент на сцене появляется женщина-милици онер, которая при встрече с хулиганом стреляет холостым в воздух.

Журналистика как поступок Зрители в этот миг смеются, как по команде. Саша же в момент выст рела – нагнулась и спрятала голову за спинку впереди стоящего кресла.

Единственная!.. Никто так больше не прореагировал.

Значит, Страх сидит в ребенке-подростке где-то в подкорке и долго, вероятно, еще будет сидеть.

И еще:

– Саша, а не хочешь, – спрашиваю я ее недавно, – сыграть девушку в моем мюзикле «Парфюмер»?..

– Нет, папа, – твердый ответ.

– Почему?

– Не хочу играть жертву!

Я ахнул. Но спорить не стал. Пройдет какое-то время, и я, конечно, по пытаюсь ей объяснить, что при таком решении нельзя быть актрисой. Что это значит заранее отказаться от множества ролей мирового репертуара, по тому что героини самых великих пьес сплошь и рядом именно «жертвы»… Но сейчас… Да, время лечит. Жизнь продолжается. Новые чувства, новые пережи вания неизбежны, и на них вся надежда… Однако, можно понять мою Сашку: «жертвами» быть невыносимо. И в театре, и в жизни… «Континент», № 116, «С ИНТЕРНАЦИОНАЛОМ!..» Галина Ковальская Галина КОВАЛЬСКАЯ («Еженедельный журнал», Москва) ЗАКОН ЕСТЬ ЗАКОН Армянские мужья русских жен, украинские жены русских мужей в одночасье стали в России нелегалами и подлежат депортации Когда Александр Васильевич Нистряну, далеко уже не мальчик, бывший чернобыльский ликвидатор, много чего в этой жизни повидавший, произ носит: «И вдруг я Ее встретил», – он молодеет лет на двадцать. Ему вроде бы и неловко так откровенно выплескивать свои чувства и вместе с тем так при ятно говорить о своей Татьяне, что он не может удержаться и снова, и снова, рассказывая о чем-то совсем другом, заводит речь о ней. И предлагает мне, человеку вполне постороннему: «Вы бы заехали как-нибудь в гости, полюбо вались на нашу куклу», – это об их двухлетней Настеньке. Так и хочется на писать: «Вот оно, семейное счастье», – но как раз счастья-то и нет. Потому что с 2002 года в России действуют новый закон «О гражданстве Российской Федерации» и закон «О правовом положении иностранных граждан в Рос сийской Федерации», которые ни много ни мало ставят под сомнение самую возможность Александра и Татьяны быть вместе и вместе растить свою дочь.

У Александра российский паспорт, у Татьяны – украинский, она «ино странная гражданка». Они расписались в 2000 году и вскоре попытались по дать прошение о получении Татьяной российского гражданства, но как раз в 2000-м прежний порядок, при котором бывшему гражданину СССР, что бы стать россиянином, достаточно было изъявить такое желание, перестал действовать. Вернее, формально он действовал до принятия весной 2002 го да нового закона о гражданстве, но фактически в ожидании этого нового за кона заявления перестали рассматривать уже с 2000-го и даже с конца 1999 го. Новый порядок получения гражданства предполагает, что соискатель сначала получает вид на жительство и потом, прожив с видом не менее пяти лет, может просить о гражданстве. Для супругов российских граждан, впро чем, этот испытательный срок всего год. Но вид на жительство дают лишь тем, кто может представить доказательства наличия у него жилплощади, а у Тани своего жилья в России нет. В квартире Александра живет его первая жена с его сыном и своей матерью, и она категорически не дает согласия на то, чтобы Татьяну туда прописали. Татьяна с Александром квартиру снима ют и никак не могут взять в толк, почему это обстоятельство не позволяет обменять украинский паспорт на российский: «Мы же снимаем на свои деньги, ни у кого не просим».

Журналистика как поступок Выехать и снова въехать После того как 1 ноября минувшего года вступил в действие закон о пра вовом положении иностранных граждан, процедура еще более усложнилась.

Теперь вид на жительство дают только тем, кто год прожил в России со ста тусом «временного проживания». А для того чтобы законным образом ис просить статус «временного проживания» иностранцу, живущему в России, необходимо вначале получить разрешение на «временное пребывание». Не путать! Разрешение на временное проживание выдается на три года в преде лах квоты на численность иностранных граждан. Эта квота определяется властями каждого региона в отдельности, потом сводится воедино и утверж дается правительством. Слава Богу, супругам российских граждан, а также нетрудоспособным родителям и детям нетрудоспособных родителей рос сийских граждан разрешение дается вне квоты. А «временное пребывание» – это та же регистрация, только теперь, по закону о правовом положении, она для тех, кто имеет визу, определяется сроком действия визы, а для тех, кто въехал из ближнего зарубежья «в порядке, не требующем получения ви зы», «не может превышать девяносто суток». Закон о правовом положении требует от иностранцев, пересекающих границу, заполнить миграционную карточку на границе (это анкета вроде тех, что мы заполняем в самолете, на правляясь в некоторые страны), а от тех, кто, как Татьяна, уже жил здесь на момент вступления в действие закона, в двухмесячный срок взять карточку в своем ОВИРе. Заполнил карточку – получил на три месяца статус «вре менного пребывания». Если не заполнил и не получил, ты нелегальный ми грант и тебя в любой момент могут задержать и депортировать.

Казалось бы, путь «легализации» сложный, но понятный: получаешь «временное пребывание», подаешь на «временное проживание». Не тут-то было! Срок рассмотрения заявлений о «временном проживании» по закону – шесть месяцев. Плюс еще месяц дается ОВИРам на то, чтобы проинфор мировать соискателей о принятом решении. А «временное пребывание» за канчивается через три месяца, повторно зарегистрироваться нельзя! И даль ше ты опять нелегальный мигрант. Живущие в России иностранцы вроде Татьяны и лица без гражданства – то есть обладатели советских паспортов, до сих пор не удосужившиеся или не сумевшие поменять их на какой-либо национальный, как прослышали про такой порядок, бросились кто в мили цию, кто в ОВИР с вопросами: как быть? Как сохранить легальный статус?

Милиционеры всюду пожимали плечами: дескать, сами не знаем. Потом до думались: в большинстве случаев дают совет через три месяца выехать из России и снова въехать, снова получить карточку и опять, как свежеприбыв ший, оформлять «временное пребывание». Интересно, авторы закона на это и рассчитывали? Если да, то зачем?

На самом деле, конечно, разработчики закона об этом не думали. Они, как, видимо, и законодатели, дружно проголосовавшие за эту нелепость, во Галина Ковальская обще не думали о тех, чей правовой статус закон регулирует. Совершенно очевидно, что ездить за границу и обратно люди не будут. А будут либо пря таться от милиции и откупаться в случае, если их застукают с просроченной регистрацией, либо быстро найдут какую-нибудь «фирму», которая поста вит им повторную регистрацию за сравнительно небольшую мзду. Такие «фирмы» и сейчас существуют, и наши бывшие соотечественники, а ныне иностранные граждане, порой прибегают к их услугам в ситуации, когда ле гально зарегистрироваться почему-либо не получается. Законы вроде зако на о гражданстве и особенно о правовом положении иностранных граждан принято называть «взяткоемкими».

Сразу после вступления в силу закона о правовом положении в ОВИРах карточек не было. Прибежавшим за ними испуганным украинцам и узбекам иронически советовали: «А вы больше телевизор смотрите, там и не такое расскажут». Однако перед самым новым годом карточки появились. Естест венно, российские чиновники первым делом попытались на этом деле на житься. Недавно пересекавший русско-украинскую границу уроженец Дне пропетровска рассказывал, что пограничники хотели за каждую карточку по 20 долларов: «Сказали: без этих карточек вы в России теперь никто». А дру гой анонимный собеседник жаловался, что в одном из ОВИРов заломили и вовсе безумную цену: три тысячи рублей за штуку. Это, конечно, возможно, только пока миграционная карточка – вещь новая и непривычная: скоро все будут знать, что ее обязаны выдавать бесплатно.

По свидетельствам очевидцев, почти по всем ОВИРам развешаны объ явления, что документы на временное и постоянное проживание (вид на жительство) до поры не принимаются. Конечно, никто пока не понимает, как этот статус оформлять, по каким реальным критериям предоставлять или нет, как обращаться с данными о квотах и прочее. Чиновников понять можно, но каково несчастным иностранцам и лицам без гражданства, у ко торых вскорости заканчивается «временное пребывание». Впрочем, нашей Татьяне не станет легче, даже когда ОВИРы начнут принимать документы.

Потому что среди оснований для отказа в выдаче разрешения на временное проживание значится такое: «По истечении трех лет со дня въезда не имеет жилого помещения». Так что у нее на сегодняшний день нет шансов полу чить не то что вид на жительство, но даже и разрешение на временное про живание. К счастью, Татьяну с ее славянской внешностью и двухлетним ре бенком не останавливают на улице милиционеры. Но, скажем, пособие на ребенка она, как негражданка, не получает, и, если вдруг соберется пойти работать, ее на законных основаниях на работу не возьмут.

Ни работать, ни отдыхать, ни лечиться Иностранцев со статусом «временного пребывания» теперь имеют право взять на работу только те работодатели, у которых есть на то специальное Журналистика как поступок разрешение. «Иностранный гражданин, – говорится в пункте 4 статьи 13 за кона о правовом положении, – имеет право осуществлять трудовую дея тельность только при наличии разрешения на работу». При этом в законе ни слова о том, кто и при каких условиях должен выдавать такие разрешения.

И никаких оговорок насчет того, что женам, детям и родителям российских граждан можно работать на тех же основаниях, что и россиянам. Получает ся, что люди, живущие и работающие в России годами, но не имеющие гражданства, в ближайшее время все должны быть уволены.

Бывшая бакинка Ольга Кацоева живет в Подмосковье с 90-го года. Ей повезло: она вскоре после приезда устроилась на работу на Краснохолмский камвольный комбинат, там и работала 12 лет, и жила в комбинатском обще житии. Поначалу о гражданстве не задумывалась, но в 99-м поняла, что со временем придется и пенсию выправлять, да и вообще нужно как-то опре деляться со статусом: подала документы на гражданство. Ответили ей толь ко в 2001-м: мол, старый порядок больше не действует. После принятия за кона о правовом положении Ольгу уволили с комбината (там шло сокраще ние, вот администрация и решила заодно избавиться от «незаконных» ра ботников) и требуют, чтобы она выселилась из общежития. Выселяться ей некуда, уезжать из России тоже некуда: азербайджанского гражданства у нее никогда не было, а получить российское она не может, поскольку у нее те перь нет жилья.

Кроме отсутствия жилья, предусмотрено и такое основание для отказа в получении статуса «временно проживающего»: «Не может представить до казательств возможности содержать себя и членов своей семьи в Россий ской Федерации в пределах прожиточного минимума, не прибегая к помо щи государства...» (пункт 8 статьи 7). Вроде бы правильная идея: не плодить иждивенцев и нищих. Но правильно, если бы эта норма распространялась только на вновь въезжающих. А как быть тем, кто живет и работает здесь, женам и мужьям россиян, чьи зарплаты часто не позволяют содержать чле нов семьи в пределах прожиточного минимума? Минимум у нас сейчас око ло двух тысяч рублей (в разных регионах по-разному, но в среднем под две), если в семье четыре человека, соискатель должен предоставить справку о доходе в восемь тысяч рублей. Много ли рабочих мест с такими зарплатами?

Еще один замечательный мотив для отказа: «...страдает одним из инфекци онных заболеваний, которые представляют опасность для окружающих» (пункт 13 статьи 7). Что имеется в виду: туберкулез? сифилис? чесотка? Есть ли хоть одно инфекционное заболевание, которое не представляло бы опас ности для окружающих? В законе говорится, что «перечень таких заболева ний и порядок подтверждения их наличия или отсутствия утверждаются правительством РФ». Пока такого перечня и порядка подтверждения нет.

Юрист Ольга Зименкова, президент Центра защиты прав человека име ни Э.М. Аметистова, справедливо пишет в своем заключении на закон о Галина Ковальская правовом положении, что иностранцы, опасаясь отказа, просто не станут обращаться к врачу, заподозрив у себя любое инфекционное заболевание. И это-то и создаст эпидемиологически опасную ситуацию. Не говоря уже о том, что такой порядок, распространяясь на супругов российских граждан, прямо нарушает права семьи: если, не дай Бог, муж-армянин или жена-мол даванка заболели туберкулезом, их, что, вышлют из России?

Пункт 2 статьи 11 закона о правовом положении гласит: «Временно про живающий в Российской Федерации иностранный гражданин не вправе по собственному желанию изменять место своего проживания в пределах субъ екта Российской Федерации, на территории которого ему разрешено вре менное проживание, или избирать место своего проживания вне пределов указанного субъекта Российской Федерации». В пункте 5 статьи 13 говорит ся, что временно проживающий не может также работать за пределами оп ределенного ему субъекта Федерации. И опять эта норма распространяется и на вновь прибывших, и на уже живущих, включая жен и мужей. Выходит, даже если бы Татьяне удалось получить статус «временно проживающей», она не смела бы поехать с мужем в отпуск в Сочи или устроиться на работу в Подмосковье. А взять нероссийского гражданина на работу, связанную с командировками, и вовсе нельзя: ему запрещено перемещаться по террито рии России.

Депортация На момент принятия новых законов в России проживало множество на ших бывших соотечественников, не имевших никакого гражданства или имевших гражданство какой-либо страны СНГ. В миграционной службе МВД их численность оценивают примерно в 400 тысяч. Правозащитники из программы «Миграция и право» правозащитного центра «Мемориал» счи тают, что их больше в разы. Эти «иностранцы» в свое время приехали сюда без визы и, поскольку не существовало никаких норм, ограничивавших их пребывание в России, жили вполне легально, продлевали регулярно регис трацию, работали, ощущая себя вполне законопослушными людьми. В од ночасье все они превратились в потенциальных нелегалов. Вскоре закон чится срок их трехмесячной регистрации – и что тогда? Новый администра тивный кодекс позволяет судам с легкостью выносить постановления о за ключении под стражу для дальнейшей депортации.

У братьев Кобалия, Кахи и Цезаря, регистрация была просрочена всего на три дня. Их задержали и посадили «до депортации». Оба они жили в Москве с 1991 года, приехали из Абхазии еще до начала тамошней войны. Оба работа ли, Цезарь состоял в незарегистрированном браке с москвичкой, у них есть трехлетний ребенок, и Цезарь указан в его свидетельстве о рождении. Когда суд принимал решение о депортации, адвокат из «Мемориала» Наталья Дори на сказала о ребенке, которого обрекают расти без отца. Судья отреагировала:

Журналистика как поступок «А что, русских мужей нету?» – и отправила Цезаря в заключение. Месяц бра тья находились под стражей. Вообще практика такова: людей держат под стражей, пока те не найдут деньги, чтобы оплатить собственную высылку, – у государства денег на депортацию нет. По данным «Мемориала», нищие тад жики сидят под стражей уже более двух лет. Эти люди не совершили уголов ных преступлений – вся их вина в том, что вовремя не оформили регистра цию. Цезарь и Каха не выдержали. Своих денег у них не было, но билеты со гласился оплатить работодатель одного из братьев – просто из дружеского расположения. Высылать братьев в принципе было некуда: из Абхазии все грузины, как известно, уехали, а в Грузии они никогда не жили, у них в Грузии ни угла, ни родни. Да они и по-грузински-то едва говорят: учились в русской школе, в семье говорили по-русски. Не случайно же уехали именно в Россию.

И гражданства грузинского у них нет. Тем не менее их посадили в самолет и отправили в Грузию. Братьев приютили пока родственники Натальи Дори ной, что делать дальше, они не представляют. При этом безвизовый въезд ни кто не отменял. Если у человека есть деньги, он может сесть на поезд и вер нуться. Правда, зарегистрироваться на прежнем месте, наверное, будет слож но, но, во-первых, Россия – большая и даже в Москве можно затеряться в другом округе, а во-вторых, за деньги у нас и не такие проблемы решаются.

Рамзана Закаева взяли под стражу после того, как он вызвал милицию к своим соседям: сын-алкоголик издевался над старой матерью, та кричала:

«Убивают!» Милиция соседями не заинтересовалась, а вот на Рамзана, граж данина Казахстана, немедленно отреагировала. Рамзан – чеченец, родители его живут в Казахстане, он в 92-м году жил с ними, тогда и принял казахское гражданство. Вскоре уехал в Чечню, а в Москву перебрался вместе с женой и тремя детьми от войны и бескормицы. Жена Рамзана, Имани, российская гражданка, носит ему передачи и ломает голову, как быть. Самое интерес ное, что Рамзан и так собирался уезжать в Казахстан: не мог найти работу в Москве. Думал, уедет, устроится, перевезет туда семью. Медлили с его отъ ездом, потому что никак не могли наскрести денег на билет. Это на желез нодорожный, а наша миграционная служба требует, чтобы высылаемые по купали только авиабилет – на это у Имани с Рамзаном никак не хватит.

Валерий Горбунов приехал, как и братья Кобалия, из Абхазии. Вернее, его привезли оттуда десятилетним мальчиком. Почему ни его мама, ни сам он, когда вырос, не приняли российского гражданства? Почему вообще ос тались без гражданства многие наши соотечественники, живущие в России?

Да по небрежности: вовремя не успели, а в 2000-м, когда хватились, было уже поздно. Кто-то пытался получить статус беженца (в этом случае нельзя просить одновременно о гражданстве), а пока хлопотал, наступил все тот же 2000-й год. Но многие рассказывают, что у них отказывались принимать до кументы – велели ехать выписываться по месту прежнего проживания. А куда ехать? В Абхазию, где война? Да и денег на лишние поездки не было. У Миясат Муслимова Валерия как-то в метро украли все документы. По закону о правовом поло жении лицо, утерявшее документы, подлежит депортации в течение десяти дней. (Раньше в таких случаях выдавали справку об утере документов, кото рой можно было пользоваться вместо паспорта.) Интересно, куда можно де портировать русского переселенца из Абхазии?

Новые законы пока привели к тому, что люди вроде Валерия или Татьяны должны обходить стороной каждого милиционера, не могут законно работать и вообще спокойно жить. Вряд ли Россия как государство в этом заинтересо вана. Во многих странах параллельно с ужесточением иммиграционных пра вил принимают порядок, облегчающий легализацию тех, кто уже живет на не легальном положении. Именно потому, что цель таких кампаний – предель но сократить число нелегалов. У нас все наоборот: наши вчерашние соотече ственники в один миг стали нелегалами. И живут в ожидании депортации.

«Еженедельный журнал», 10.02. Миясат МУСЛИМОВА (преподаватель русской литературы, Махачкала) КАК УЗУНАЕВ СТАЛ ПОЛИТИКОМ Лингвистическое расследование Статьи Б.Узунаева всегда привлекали мое внимание тем, что в них остро и с позиций правдоискательства анализировались актуальные вопросы жиз ни республики. Но последняя статья, шокировавшая воинствующим наци онализмом, заставила взяться за перо и внимательно вчитаться в текст в по исках ответа на вопрос, что произошло с автором. Поставив перед собой цель защитить доброе имя М.Магомедова и обличить А.Хинштейна, автор решил не останавливаться ни перед какими средствами. Рецепт экспресс блюда под названием «Хинштейн, Франкенштейн и «кумыкские» места» незатейлив: наспех смешаны в кучу несколько серьезных тем, приправлены сомнительного качества комментариями, и вот уже вместо аромата, когда «дым отечества нам сладок и приятен», идет душок откровенного и постыд ного национализма, под флагом защиты маленькой родины идет презента ция личного патриотизма и неподкупности.

Без чувства стыда и горечи невозможно читать опус под заголовком «Хин штейн-Франкенштейн!» Этот восклицательный знак допускает два прочте ния: либо это радость ребенка, впервые сумевшего что-то срифмовать (про стим ему эту идиотическую радость), либо это скандирование лозунга, но это Журналистика как поступок худший вариант его смыслового наполнения. Увы, и смысл, и тон последую щего текста не оставляют сомнений: под пером автора сама фамилия являет ся обличающей: «Хинштейн – чужеземец даже в Москве, не говоря уже про Дагестан. Что он тут забыл, в стране, которую наверняка презирает всей ду шой...» Перевод не требуется: всем чужеземцам указано на дверь, обвиняемы ми оказались и все предки библейского народа: «Предки Хинштейна всегда служили золотому тельцу…» Предрекая страшную участь носителям некото рых фамилий, Узунаев добирается и до москвичей: «Впрочем, продажность – это общая черта двуногих, гордо называющих себя москвичами». Вычислив чистоту крови русского Павла Горелова и проследив кривую его взаимоотно шений с евреями, автор негодует на то, что эволюция отношений привела русского к диалогу с евреем: «а теперь, поди ж ты, сидит нос к носу – и ниче го, даже не морщится». Особенно умиляют тон и лексика уровня обыватель ской сплетни: «поди ж ты», «вы его, конечно, запомнили», «цепной пес», «двуногие москвичи», «говорят, что ему за эту акцию отвалили 250 тысяч дол ларов». От прямых словесных оскорблений – до обвинения в уголовном пре ступлении – и при этом никаких попыток привести факты – вот так стиль ра боты! А как же журналистская этика и просто человеческая? А как же цитиру емые в начале статьи слова министра М.-С.Гусаева о необходимости с пози ций государства освещать вопросы политики и национального вопроса ввиду их совпадения в условиях Дагестана? Или автор решил, что цель оправдывает средства? Но парадокс: упрекая именно в этом собрата по перу, Узунаев де монстрирует такую же технологию, но еще более недопустимую.

В поисках ответа на вопрос, в каком же состоянии надо было находиться, чтобы не за стойкой бара, а в прессе так ораторствовать, перечитываю пер вый заголовок: «Как сон в руку». Сравнения для автора имеют прямое значе ние – предупредил же он о том, что допустить к нам всех хинштейнов мира – «все равно что пустить козла в огород», – можем смело избавляться от сло ва «как», да еще автор не раз подчеркивает особость пережитых состояний, в реальность которых ему трудно верить: «…мы с министром М.-С.Гусаевым оказались бок о бок в кабинете Председателя Госсовета РД, «впервые в жиз ни я попал на прием к М.Магомедову», автор статьи оказался политическим ходатаем, подписался под обращением, где «тысяча и одна (моя!) подпись».

Особенно примечателен этот захмелевший бог весть от чего восклицатель ный знак у слова «моя». А некоторые речевые обороты («осмелился вставить свое мнение» Шихсаидову) в непривычном свете рисуют состояние незави симого и смелого трибуна-журналиста. Это особое состояние связано с тем, что журналист Узунаев почувствовал себя практическим политиком.

Отчего, дорогой читатель, когда оказываешься рядом с великими мира сего, так перехватывает дыхание, что хочется стать святее папы римского?

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.