WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

В. СЕРДЮЧЕНКО РУССКАЯ ПРОЗА НА РУБЕЖЕ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ Название статьи звучит несколько апокалиптично, но, во первых, констатируется непреложный хронологический факт, а во-вторых, почему не рассмотреть

текущую словесность с высоты пирамид и веков на предмет ее причастности к веко вечным заботам отечества и человечества? Ведь писатель, помимо профессионального измерения, еще и чувствилище основных инстинктов и настроений эпохи. Народ безмолвству ет, писатель говорит. Это ему только кажется, что он говорит преимущественно о своем и о себе. Франц Кафка, трагический интроверт, чье окружение исчерпывалось семьей, канцеляр ской конторой, Максом Бродом и Миленой, выразил соци альный невроз целого исторического слоя, а именно восточ ноевропейского еврейства начала столетия. Николай Остров ский, сочинский отшельник и живой труп, писавший «Как закалялась сталь» азбукой Брайля, передал доминиканскую святость «божьих псов» революции. Творчество Эрнеста Хе мингуэя, потенциального самоубийцы и запойного пьяницы, стало манифестом «потерянного поколения» Америки и Евро пы. Мы привели крайние случаи, не называя тех, кто призы вался читательскими массами в вероучители, пророки, президенты «Каждый народ имеет тех правителей, которых заслужи вает». Да, но и художников тоже. «Других писателей у меня нет», — удрученно констатировал создатель советского наро да Сталин.

Недавно С. Костырко отчитал в приватном письме автора сего за то, что он (я) тратит свои интеллектуалъно-критиче ские ресурсы на писателей, которые на самом деле ими не яв ляются. Имелась в виду компания Д. Пригова, Вик. Ерофе ева, Вл. Сорокина, И. Яркевича, Вяч. Курицына, и было пред ложено увидеть таковых в А. Дмитриеве, М. Бутове, М. Ут кине «и так далее». Однако же именно первые завладели се годня Интернетом, а вторые влачат боборыкинское существо вание в толстых журналах, основными читателями которых являются они сами и критик Андрей Немзер.

Но согласен, они тоже отражают духовное состояние об щества.

Каково же это состояние?

Вполне безрадостное. Покинем на время литературные сады и углубимся в их необозримые окрестности. У-у, каюк пространства открываются изумленному столичному оку в этих далях, какая terra incognita и какая бесчисленность че ловеческих существований! Коловращение горизонтов, лесные чащобы и обнаженные равнины, Уральские горы, лабиринты водных потоков, путаница дорог, занесенные снегами и про дутые ветрами города и селения, и всюду роятся, разнообраз но перемещаются и исчезают за поворотом мириады соплемен ников. Но чем заняты эти людские множества, каковы их тру ды и дни, и вообще, «Русь, куда ж несешься ты? дай ответ».

«Не дает ответа». И вообще никуда не несется и даже не тащится. Мы взяли не тот тон. Всюду запустение и разор.

Всяк, кому не лень, колотит сегодня россиян на пороге их собственного дома, в котором они колотят друг друга сами на потеху окрестным племенам и народам. Освободившийся от тиранов народ оказался аморфным образованием, именно «множеством», не способным ни к какому созидательному усилию, забывшим своих богов, равнодушным к прошлому и будущему и тупо созерцающим в своих допотопных телеящи ках «Угадай мелодию» и «Про это». «Во, бля, она сверху, третий смотрит, а четвертая научно объясняет».

Это никакая не карикатура и не преувеличение. «Вони ничого не роблятъ, а тильки дивлягься в свои телевизори», — изумлялись мои соседи по поезду Москва—Львов, возвращав шиеся с какого-то строительства в тюменских глубинах Рос сии. Просто поразительно, с какой легкостью выпал в антро пологический осадок громадный цивилизованный этнос, вче pa еще гордившийся поголовной грамотностью, разветвленной сетью культурных институтов, космонавтами, учеными, дис сидентами, писателями, художниками, композиторами, обучав ший в своих академиях студентов со всех концов мира, а ныне превратившийся в русскоязычное нечто, не помнящее соб ственного родства. Возникает тоскливое подозрение, что это не сами россияне создавали свою цивилизацию, но их застав ляли делать это. За всю свою историю Россия лишь трижды оказывалась конкурентоспособной в сравнении со странами Запада — при Иване Грозном, Петре Первом и Сталине. Но уходили жестокие прорабы, и горе-строители вновь разбреда лись в привычные нищенские пределы, отвинчивая по дороге железнодорожные гайки для ловли шилишпера. И когда пат риотические литераторы предлагают петь сегодня оды русско му гению — пусть опровергнут сначала другого, не менее российского литератора:

«Лезут мне в глаза с даровитостью русской натуры, с ге ниальным инстинктом... Да какая это даровитость, помилуй те, господа? Это лепетанье спросонья, а не то полузвериная сметка. Инстинкт! Нашли, чем хвастаться! Возьмите муравья в лесу и отнесите его на версту от его кочки: он найдет доро гу к себе домой;

человек ничего подобного сделать не может;

что ж? разве он ниже муравья? Инстинкт, будь он распрегени альный, не достоин человека: рассудок, простой, здравый, дюжинный рассудок — вот наше прямое достояние, наша гор дость;

рассудок никаких таких штук не выкидывает;

оттого то все на нем и держится. А что до Кулибина, который, не зная механики, смастерил какие-то пребезобразные часы, так я бы эти самые часы на позорный столб выставить приказал;

вот, мол, смотрите, люди добрые, как не надо делать. Кули бин сам тут не виноват, да депо его дрянь. Хвалить Телуш кина, что на адмиралтейский шпиль лазил, за смелость и лов кость — можно;

отчего не похвалить? Но не следует кричать, что, дескать, какой он нос наклеил немцам архитекторам! и, на что они? только деньги берут... Никакого он им носа не наклеивал: пришлось же потом леса вокруг шпиля поставить да дочинить его обыкновенным порядком. Не поощряйте, ради Бога, у нас на Руси мысли, что можно чего-нибудь добиться без учения! Нет;

будь ты хоть семи пядей во лбу, а учись, учись с азбуки!» Или вот еще, буквально через страницу:

«...У меня, осмелюсь доложить вам, из головы следующее воспоминание не выходит. Посетил я нынешнею весной Хру стальный дворец возле Лондона;

в этом дворце помещается, как вам известно, нечто вроде выставки всего, до чего до стигла людская изобретательность — энциклопедия человече ства, так сказать надо. Ну-с, расхаживал я, расхаживал мимо всех этих машин и орудий и статуй великих людей;

и поду.

мал я в те поры: если бы такой вышел приказ, что вместе с исчезновением какого-либо народа с лица земли немедлен но должно было бы исчезнуть из Хрустального дворца все то, что тот народ выдумал, — наша матушка, Русь православ ная, провалиться могла бы в тартарары, и ни одного гвозди-.

ка, ни одной булавочки не потревожила бы, родная: все бы преспокойно осталось на своем месте, потому что даже са мовар, и лапти, и дуга, и кнут — эти наши знаменитые про дукты — не нами выдуманы. Подобного опыта даже с Санд вичевскими островами произвести невозможно;

тамошние жители какие-то лодки да копья изобрели: посетители замети ли бы их отсутствие... Старые наши выдумки к нам приполз ли с Востока, новые мы с грехом пополам с Запада перета щили, а мы все продолжаем толковать о русском самостоя тельном искусстве! Иные молодцы даже русскую науку откры ли: у нас, мол, дважды два тоже четыре, да выходит оно как то бойчее.

— Но постойте... Постойте! Ведь посылаем же мы что-ни будь на всемирные выставки и Европа чем-нибудь да запаса ется у нас.

— Да, сырьем, сырыми продуктами. И заметьте, милостли вый государь: это наше сырье большею частию только пото му хорошо, что обусловлено другими прескверными обстоя тельствами: щетина наша, например, велика и жестка оттого, что свиньи плохи, кожа плотна и толста оттого, что коровы худы;

сало жирно оттого, что вываривается пополам с говя диной...» Или вот еще, снова через страницу:

«Пробирался я в болото за бекасами;

натолковали мне про это болото другие охотники. Гляжу, сидит на поляне перед избушкой купеческий приказчик, свежий и ядреный, как лу щеный орех, сидит, ухмыляется, чему — неизвестно. И спро сил я его: «Где, мол, тут болото, и водятся ли в нем бека сы?» — «Пожалуйте, пожалуйте, — запел он немедленно и с таким выражением, словно я его рублем подарил, — с нашим удовольствием-с, болото первый сорт;

а что касательно до вся кой дикой птицы — и боже ты мой! — в отличном изобилии имеется». Я отправился, но не только никакой дикой птицы не нашел, самое болото давно высохло. Ну скажите мне на милость, зачем врет русский человек?» — Это слишком резко! Это еще не вся правда, — возрази те вы, пожалуй.

Верно, не вся. Но признаемся по крайней мере, что этим горестным заметкам Тургенева возразить нечем — разве что самим фактом его писательского существования в столь без радостном этническом интерьере. Один из парадоксов русско го XIX столетия состоит в том, что в малоразвитой, полугра мотной стране была создана великая словесность, по сей день превосходящая своим этико-философским и эстетическим опы том все написанное в веке XX-м. Когда наступят дни Страш ного суда и перед вратами Петра предстанут трепещущие племена и народы, единственное, что сможет повергнуть Рос сия к престолу Господа, так это свою литературу.

Но вернемся к теме, заявленной в названии. Ну, хорошо, наши крикливые постмодернисты Напылили вокруг, накопытили — и пропали «под ветра свист». Сергей Костырко, а вслед за ним Павел Басинский и Капитолина Кокшенева правы, навер ное: постмодернизм в России издох. Он еще дергается, вычис ляет «своих людей» на телевидении, в «Независимой газете», «Вагриусе», вешает лапшу западным славистам, но это так, отложенная кончина, «жизнь после смерти». В приличном ли тературном обществе ему уже отказано.

Что же нового в нем появилось?

Неожиданно в нем появилась писательская генерация, ко торую можно было бы назвать новыми разночинцами. Это такое постсоветское поколение интеллигентных босяков, не сумевших вписаться в меняющуюся действительность и поэто му судящих ее очень строго, а заодно всякую действитель ность, потому что, судя по автобиографическому пласту их прозы, они и в советские времена находились не в ладах с жизнью. В литературные столицы они прибыли, как правило, из социально-географической глубинки, надлежащей культур ной выправкой не обладают, изяществом литературных манер тоже, но имеют за плечами жизненный опыт, какой не снился хилым интеллектуалам столичной выпечки. Правда, это опыт не работников, а скорее бичей, но писательская профессия с этим как-то неуловимо (М. Горький) связана.

Бичами становятся в двух случаях. В первом — из-за пе реизбытка жизненных сил, желания посмотреть мир и в нем утвердиться, а во втором случае — из неспособности сообра зовать свое поведение с элементарными нормами человече ского общежития. Первые в конце концов становятся брын цаловыми, а вторые — писателями. Вопрос, однако, в том, из влекли ли эти вторые из своих скитальческих университетов философские смыслы жизни или продолжают барахтаться в ее эмпирическом потоке.

Стой, душа, мы с тобой проехали Через бурный положенный путь.

Разберемся во всем, что видели, Что случилось, что сталось в стране, И простим, где нас горько обидели По чужой и по нашей вине — вот идеальный зачин для каждого, кто, вдоволь наколобро див по жизни, решил стать ее летописцем. Обратите внимание, «по чужой и по нашей вине», потому что нашим новым реа листам подобная возможность, как правило, в голову не при ходит. Они прозревают в мире лишь хаос и путаницу — а ты начинаешь подозревать путаницу в их собственной голове. У них в уме эдакий гонимый миром странник — а у тебя перед глазами великовозрастный балбес с вывихнутыми представле ниями о времени и о себе. Они вдаются в философствования — а лучше бы не вдавались, потому что получается чеховский ученый сосед.

Вот, например, роман А. Дмитриева «Закрытая книга».

Что в этой книге действительно по-настоящему талантливо, так это ее название. Это и в самом деле закрытый ящик Пан доры, замкнутый на самого себя мир несостоявшихся биогра фии и судеб. Тут и спивающиеся мореманы, и погоревшие негоцианты, и их полунормальные отцы, и неудавшиеся лите раторы, и какие-то инкарнации опоязовских любомудров, и «бородатый инженер горводканала Сыромятин, незамужняя толстая Халдей, многодетная Зеленчук, секретарь обкома комсомола Костя, доцент Политехнического Николай Шаров, Гарик из областной партийной газеты, военный комиссар Де ментьев и моя разведенная мать в своей неизменной тельняш ке до колен», но сверх того еще и русский бразилец Редис, сыровар Иона, акционеры «Деликата», а также барон Ман нергейм, кагебист Панюков и лапландка Маарет из племени копта (!). Роман заканчивается поразительным признанием:

«Пора закрывать эту книгу, в которой нету никакого вымыс ла, почти все домысел и все — правда».

Мне неизвестно, на таких ли именно географических, со циальных и исторических широтах совершалось жизненное поприще автора, но «эффект присутствия» в книге несомненен.

Однако же как этот «эффект» безрадостен! Сколько горечи в этих жизнеописаниях и какая в них господствует субъектив ная, «закрытая» нормальному людскому большинству правда!

Автор населил свой роман количеством персонажей, едва ли не превышающим население «Войны и мира», — и ни одно го симпатичного образа, сплошь потерянное, пьющее, полоум ное1.

Таков же мир, являемый со страниц Ю. Буйды, О. Павло ва, А. Мелихова, А. Волкова, В. Пискунова, Д. Бакина, А. Варламова, всех не перечислишь, но каждый из них пишет жизнь как нечто тотально-бессмысленное и брутальное. Осо бенно поучительна в этом смысле проза О. Павлова, с цикло тимическим постоянством воспроизводящая карагандинские ужасы конвойных служб МВД. О. Павлов не скрывает, что его повести автобиографичны. Сошлемся, однако, на собствен ный опыт и позволим возразить автору: это было так — и не так одновременно. В двух словах этого не объяснишь. То, что представляется нашему новому Солженицыну единственной лагерной verite, имеет массу других измерении и правд. На пример, бесконечный мемуарный проект Евг. Федорова, едва ли не смакующего гримасы тюремного быта. Или твердока менная антисоветская скрижаль «Архипелага ГУЛАГ». Или трагический мазохизм «Колымских тетрадей» В. Шаламова.

А есть еще сострадательная правда «Воскресения», «Записок из Мертвого дома», «Острова Сахалина», «Одного дня Ива на Денисовича».

Но более кошмарного, чем лагерная действительность «по Павлову», вообразить невозможно.

И упрекнуть за это автора тоже невозможно. Именно так обходилась с ним упомянутая действительность. С другими она обходилась — или они ощущали ее — по-разному. Солже ницын, например, назвал годы тюрьмы лучшими годами сво ей жизни, потому что они идеально питали его психическую склонность к аскезе, схиме, рахметовским гвоздям, помножен ным на рахмеговский же дидактизм, они создавали ту самую жесткую черно-белую палитру человеческих отношений, ко торой соответствовала палитра его собственной души, они да вали ему возможность ежедневно и ежечасно питать свою праведную ненависть. Довлатов, напротив, вспоминает о сво ей лагерной службе только что не в лирических тонах.

Да ведь не только тюремная, но и любая другая действи Недавно мне довелось познакомиться с рецензией на этот роман.

Я читал и поражался. Рецензент явно мучился, не знал, о чем писать и за что хвалить автора, и сам писал очень плохо. Я добрался до подписи — не может быть, Алла Марченко! Вот что делает плохая литература с хорошим критиком. Хороший человек написал плохой роман. Такое бывает. Плохой человек написал хороший роман. Такое тоже бывает. Но ведь литературная критика имеет дело с произведе нием, а не с личностью автора.

тельностъ по-разному переживается и даже по-разному отно сится к находящемуся внутри ее человеку. Ивану Карамазо ву мир представлялся вместилищем зла, а по Зосиме выходи ло, что «жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того». Кто из них более прав? Да оба, оба правы, потому что жизнь такова, какова она есть, и больше никакова, чело век мерзок и свят, подл и благороден одновременно, и если ты писатель, научись прежде всего оставлять скорлупу соб ственного «я», чтобы проникнуть в чужие человеческие суще ствования. «Лев Николаевич, это невозможно, вы когда-то были лошадью!» — возопил один из приглашенных на автор скую читку «Холстомера». Что касается новых сорокалетних (термин, не возраст), они не только лошадиного, но и любого другого отношения к миру вообразить не в состоянии. Жизнь многолика, полихромна, она переливается и струится, но поди убеди в этом наших сумрачных хронистов. Возвращаясь од нажды ночью на свой Мичуринский проспект, я увидел чело века, горько и безудержно рыдавшего, склонясь на руль сво его «Ниссан-Террано». А рядом бомжа, с блаженной улыбкой поглощавшего банку с пивом. И я подумал, что человек сча стлив или несчастлив не потому, что в данную минуту ему не везет или не везет в жизни, а из-за психофизических или даже гормональных изменений в своем организме. Наутро богач из «Ниссан-Террано» проснется, может быть, в прекрасном на строении, а бомж с банкой, может, со слезами на глазах, но не потому, что изменилось что-то вокруг, а потому что так закодированы их настроенческие синусоиды. Екклезиаст мож но бы дополнить словами: «время быть счастливым и быть несчастливым». Но к нашим персонажам это не относится. В отличие от проеденных литературщиной постмодернистов они пишут «из действительности», а не «из головы», да дело в том, что от такой действительности хочется удавиться, и, значит, это в первую очередь с ними самими, а не с действительнос тью что-то не так. Героям их самоломанной прозы всюду пло хо. Окажись они на обетованных Сандвичевых островах, они и там первым делом ухитрились бы напиться, потерять свои заграничные паспорта и провести ночь в полицейском участ ке, делясь с местными бомжами мыслями о несовершенстве жизни.

Мы, кажется, начали во здравие, а кончаем за упокой. Да нет, на общем фоне эта неуклюжая разночинная гвардия ско рее симпатична. Уроженец местечковой прибалтийской глу бинки Ю. Буйда, некогда кустанайский А. Мелихов, экс-дон басский В. Пискунов — они в конце концов сермяжные реа листы, и, если бы не упражнения в новомодных дискурсах и французско-нижегородских «Ермо», получилась бы здоровая альтернатива интернетовским ничевокам.

Особенно симпатичен в этом ряду А. Варламов, и особен но как автор недавно опубликованного романа «Купол», где показано изживание провинциальным Вертером нарциссичес ких комплексов своей юности. Самовлюбленный либертин, полжизни портивший кровь каждому, кто принимал в нем участие, начинает постепенно прозревать действительные про порции окружающего мира и свое в нем место. А. Варламов вообще на голову умнее (и взрослее) собратьев по теме. Он умеет посмотреть на своего автобиографического героя со стороны, разобраться, где его обидели по чужой, а где «по нашей вине», пристыдить, но и посочувствовать ему, несуще муся в потоке времени. Подкупает к тому же какая-то неуло вимая честность варламовского письма. «Он пишет, как мо лится», — заметил о нем П. Басинский. Это, положим, от из бытка дружеских чувств, но, действительно, чего у А. Вар ламова не сыщешь, так это ернической интонации, кото рая считается почему-то обязательной у его литературных со братьев.

Сказать ли, что они талантливы? К сожалению, не очень.

Эмоционально-эстетического наслаждения от их прозы по лучить невозможно. Это, вот именно, очень «прозаическая» проза. В ней отсутствуют следы стилевого усилия, преодо ления языкового материала. Упругость метафоры, пластич ность фразы, органолептика образа, композиционная завер шенность, повествовательный ритм — то, что делает произве дшие искусством слова, в их «физиологиях» не ночевало. Они писатели, но не художники. И кажется, сами не подозревают об этом.

...Когда я служил командиром караульного взвода на Чукотке, нам был придан БТР, чтобы развозить наряды по упрятанным в сопки объектам. Но однажды поднялась и две недели не стихала такая пурга, что никакою техникою к ве щевому складу стало невозможно пробиться. И вот я вижу подъезжающего к фактории чукчу, который стаскивает с нарт связку песцовой пушнины, исчезает в дверях фактории, а че рез некоторое время появляется оттуда с ящиком одеколона «Красная Москва». И начинает тут же осушать флакон за флаконом. Пробка в одну сторону, флакон в другую, пробка направо, флакон налево. Пока опустошался ящик, у меня рождалась инициатива: «А что, если добраться до поста на его собачьем вездеходе?» Повеселевший сын снегов с готовнос тью согласился, и мы понеслись по бескрайним просторам к маячащей вдали синусоиде сопок и гор. Мой погонщик начи нает петь. И поет что-то беспрерывное и нескончаемое, как равнина, по которой мы мчимся.

— Слушай, Иван, про что это ты поешь такое километр за километром?

— Как про что? Вон лисьи следы на пороше, а вон над сопкой снежная пыль курится, к непогоде, однако. Целых двенадцать собачек в моей упряжке, одна другой сильнее, а у тебя карабин хороший, десятизарядный, СКС называется, и сам ты, лейтенант, белый человек, хороший человек, сильно волосатый, однако. Что вижу, про то и пою.

Так же и наши персонажи. Они усаживаются, кто за ком пьютер, кто за пишущую машинку, накреняют мозолистые черепа — и, как за окном чичиковской брички, «пошли вновь писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, се рые деревни с самоварами, бабами и бойким бородатым хозя ином, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пешеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городиш ки, выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучны ми бочками, лаптями, калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные и по ту сторо ну и по другую, помещичьи рыдваны, солдат верхом на ло шади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подпи сью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие по степям, затя нутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане, пропадаю щий далече колокольный звон... и горизонт без конца...» — и в этой их бесконечной, как чичиковская одиссея, прозе нет ни завязки, ни интриги, ни главного, ни второстепенного, ни це ли, ни сюжета и никакого тебе хронотопа, а только биографи ческое время самого автора и бесхитростное «что вижу, про то и пою». Это проза без царя в голове, бессмысленная проза.

Но иною она и быть не может. Каждая эпоха имеет таких писателей, каких она заслуживает. Художественно-литератур ный эпос в наше время невозможен, потому что антиэпично и внеисторично само время. Более того, оно и внехудожествен но. В. Набоков покинул Советскую Россию не из-за того, что она лишила его семью несметных богатств и столбовых зва нии, а потому, что она перестала быть Зоорландией его дет ства, эстетически самоуничтожилась. Сегодня этот процесс повторился. В очередной раз иссякло духовное вещество на рода, он превратился в скопище, орду, растерянно бродящую по Великой Пустоши. Уже не может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать. А. Сол женицын: «Россия в обвале»... Наши доморощенные прогрес систы, толковавшие о спасительности капиталистической ци вилизации и тянувшие упирающийся народ в то, к чему он изначально неприспособлен, достигли лишь повального смя тения умов.

«Начали с того, что стали бросать хлеб под стол и крес титься неистовым обычаем. Обличения того времени полны са мых горьких указании на этот печальный факт. «Было вре мя, — гремели обличители, — когда глуповцы древних Плато нов и Сократов благочестием посрамляли;

ныне же не токмо сами Платонами сделались, но даже того горчае, ибо едва ли и Платон хлеб божий не в уста, а на пол метал, как нынеш няя некая модная затея то делать повелевает». Но глуповцы не внимали обличителям и с дерзостью говорили: «Хлеб пу щай свиньи едят, а мы свиней съедим — тот же хлеб будет»...

Развращение нравов развивалось не по дням, а по часам.

Появились кокотки и кокодессы;

мужчины завели жилетки с неслыханными вырезками, которые совершенно обнажали грудь;

женщины устраивали сзади возвышения, имевшие и прообразовательный смысл и возбуждавшие в прохожих воль ные мысли. Образовался новый язык, получеловечий, полуобе зьяний, но во всяком случае вполне негодный для выражения каких бы то ни было отвлеченных мыслей. Знатные особы ходили по улицам и пели: «A moi lpompon », или «La Venus aux carottes», смерды слонялись по кабакам и горланили ко маринскую. Мнили, что во время этой гульбы хлеб вырастет сам собой, и поэтому перестали возделывать поля. Уважение к старшим исчезло;

агитировали вопрос, не следует ли, по достижении людьми известных лет, устранять их из жизни, но корысть одержала верх, и порешили на том, чтобы стари ков и старух продать в рабство. В довершение всего очисти ли какой-то манеж и поставили в нем «Прекрасную Елену», пригласив, в качестве исполнительницы, девицу Бланш Ган дон»...

Величавая дикость прежнего времени исчезла без следа;

вместо гигантов, сгибавших подковы и ломавших целковые, явились люда женоподобные, у которых были на уме только милые непристойности. Для этих непристойностей существовал особый язык. Любовное свидание мужчины с женщиной имено валось «ездою на остров любви»;

грубая терминология анато мии заменилась более утонченною;

появились выражения вро де: «шаловливый мизантроп», «милая отшельница» и т. п..

Ударившись в политеизм, осложненный гривуазностью, представители глуповской интеллигенции сделались равно душны ко всему, что происходило вне замкнутой сферы «езды на остров любви»...

Последствия этих заблуждений сказались очень скоро... в следующем году не родилось совсем ничего, потому что обы ватели, развращенные постоянной гульбой, до того понадея лись на свое счастие, что, не вспахав земли, зря разбросали зерно по целине.

— И так, шельма, родит! — говорили они в чаду гордыни.

Но надежды их не сбылись, и когда поля весной освобо дились от снега, то глуповцы не без изумления увидели, что они стоят совсем голые».

Теперь спрашивается, какая у такого народа, в таком его состоянии, может быть литература? Только такая, какую он имеет и которая, впрочем, сделалась ему совершенно не нуж на (как и наоборот). Писательство стало скрытой формой со циального дезертирства. Это раньше в литературу пробива лись талантливые и сильные, сейчас в нее бегут от жизни про игравшие и слабые. На литературные и филологические фа культеты поступают сегодня те, кто не в состоянии поступить ни на какие другие факультеты. Сочинители литературы сби лись в богадельню, которую оплачивают (пока еще оплачи вают) разные благотворительные фонда и которая в миниатю ре воспроизводит богадельню общероссийскую.

...И «сделались равнодушны ко всему, что происходило вне замкнутой сферы «езды на остров любви». Смешно ска зать, но если далекие потомки вздумают, по традиции, судить о конце XX века по литературе этого века, они должны бу дут со смущением констатировать, что их отчичи и дедичи не занимались ничем иным, кроме как половым вопросом, а вся нация находилась в состоянии неслыханного сексуального перевозбуждения. Я не о постмодернистах говорю. У них даже «про это» получается как-то выморочно. Но и обычные, тра диционные писатели стали напоминать того учителя из «Реви зора», который в преподавании был зануден и вял, но когда доходил до Александра Македонского делался вполне безум ным.

Шиллер сказал: «миром правят голод и любовь». Опровер гнуть этого не смог сам Иисус Христос, и, таким образом, сосредоточенность сегодняшнего писательского племени на одном из этих знаменателей должна бы свидетельствовать о человековедческой проницательности. Между тем она свиде тельствует лишь о повышенной похотливости и эстетической тугоухости. Половой акт есть дело хорошее, но литературе противопоказанное. Только гениальные художники способны изъять из него физиологическую составляющую. От чтения «Песни песней» Соломона в голове стоит сплошной эротичес кий шум — а она является двадцать второй книгой Ветхого Завета. Возлюбленные, возлегающие на ложе, прекрасны;

со вершенны и соразмерны сочленения их, ноздри их благоуха ют яблоками, их лица сияют блаженством, а если автор со своим героем видая и переживают это иначе, значит, оба они эмоционально-психологически недовоплощены и нижняя поло вина туловища перевешивает у них верхнюю.

Ну хорошо, молодым простительно. Но прочитайте соот ветствующие места из «Веселого солдата» В. Астафьева, «За мысла» В. Войновича, «Не умирай раньше смерти» Е. Евту шенко, «Senilia» Г. Сапгира — а лучше не читайте. Седовла сые деды, старые перечницы, садясь за письменные столы, стали выдавать такое! Особенно неловко чувствуешь себя при чтении поздних произведений В. Астафьева. Мат-перемат по поводу и без повода, публичные совокупления на вокзале и в туалете — как все это нелепо на фоне его ранней целомуд ренной прозы. У В. Астафьева последних лет очень хорошо получаются уничтожение на корню большевиков и думы о России. Пожелаем ему и впредь преуспевать в этом направ лении, а не смущать «народным порно» собственных внуков и своих новых кремлевских почитателей. Первым еще рано, а вторым уже поздно познавать науку «шаловливых мизант ропов» и «милых отшельниц».

Недавно Вл. Новиков попытался урезонить этих престаре лых ходоков по женской часта, назвав такие произведения и имена, как «Новый сладостный стиль» В. Аксенова, «Раз бойницу» В. Попова и «Последнего героя» А. Кабакова2.

А Р. Сенчин разразился на страницах «Знамени» совсем уж площадными поношениями: «Тогда как раз появилась вся эта «неизвестная классика», и я был увлечен ею. Искал деньги, бегал по магазинам, поглощал книги одну за другой. А потом мне стало понятно. Да это просто старые желчные уродцы!

Они измазались жизнью, пережили себя как людей и сели пи сать. Кучка... мужчин с опавшими членами. Они нюхали свои подмышки и описывали свои ощущения... Они сделали из это го бизнес. Они сдохли от сытой, спокойной старости в окру жении любовников и любовниц. Обеспечили свое будущее, вопя, что будущего нет...» Здесь все ниже пояса, и Р. Сенчи на не извиняет даже, что ругань вложена в уста его герою, бомжу и наркоману. А редакторов «Знамени» не извиняет, что они эту ругань напечатали.

Но то же «Знамя» продолжает с поразительным упорством коллекционировать на своих страницах сцены «про это». Я не собираюсь быть голословным.

Вл. Новиков, Бедный эрос. — «Новый мир», 1998, № 11.

«Сообразив, что ему элементарно расстегивают ширинку..................................................................................

....................................................................................

....................:

—...........................? —...........................................

...........:

—...........................,.......................... —................

...................................,.................................... обули в презерватив…» «Когда мы втроем оказались в постели.............................

....................................................................................

........................... —........................ —........................

.......................,..................,..., все любили всех...» «Колени ее по-прежнему сжаты, но.......... —..................

.................,..................................................................

.............. ;

.......................... !.......................... !...............

............Скорее от боли, чем от неожиданности, вскрикивает Ма рина...» И все это (но не только это) всего в четырех первых книж ках журнала за 1999 год3.

И как все это художественно и даже «топографически» бездарно! Рождается подозрение, что авторы воспроизводят некие мастурбационные фантазии, а не собственный половой опыт. Эргали Гер, мой бывший земляк, погорев в бизнесе, сел за повести о сексе по телефону. (Потому что все они, на хватавшись оплеух от жизни, начинают писать повести о сек се.) А Вяч. Курицын немедленно сообщил об этом в Интерне те, посетовав, что редакция сняла описание одного «совер шенно выдающегося оргазма». Не знаю, что в том оргазме было выдающегося, но и те, которые описаны, небезынтерес ны. Это, изволите ли видеть, виртуальные оргазмы. По-дру гому герой не может, то ли ему неинтересно, и вот, слабый членом, но сильный «даром слова» (название повести), он Автору сего уже приходилось высказываться по поводу эроти ческой крутизны журнала «Знамя». Если бы его редакционным корми лом овладели молодые борзописцы, причин для удивления не было бы.

Но им продолжают руководить почтеннейшие С. Чупринин, Н. Ивано ва и К. Степанян. Мэтры, эрудиты, умницы сдают печатную площадь под групповые кувыркания. Зная чистоту помыслов редколлегии жур нала, я не умею внятно объяснить этого парадокса и оставляю его без комментариев.

Подобным же, хоть и меньшим образом, продолжают озадачивать другие толстые журналы. Как если бы их седовласое руководство само питало слабость «по этой части». Предположить такое невозмож но, и я и здесь остаюсь в недоумении.

имеет свою возлюбленную и весь мир исключительно по теле фону.

Сказать ли? Повесть вместе с тем далеко не бесталанна.

Во-первых, ее автору в даре слова действительно не отка жешь, а во-вторых, в ней есть некая догадка о витальной недостаточности любого художника слова;

о том, что первое является роковым условием второго. На этом открытии вся «Волшебная гора» Т. Манна держится, и одна только эта параллель выводит повесть Э. Гера за пределы сегодняшней вялотекущей прозы. Что касается эротики, то никто из здесь присутствующих не является ни ретроградом, ни моралистом.

Тема плотской любви всегда наличествовала в русской лите ратуре. Ей отдали дань Пушкин, Тютчев, Тургенев, Л. Тол стой и даже целомудреннейший («Дама с собачкой») Чехов.

«Ночи на вилле» написаны пером латентного гомосексуалис та. «Исповедь Ставрогина» — исповедь педофила. О писате лях серебряного века говорить не приходится, как и о набо ковской «Лолите». Но почему эти произведения, с их риско ванными эпизодами и сценами, вошли в фонд гуманистичес кой культуры, а не в литературно-сексуальные хрестоматии?

Потому что там (в произведениях) эти эпизоды не самоценны.

Они насыщены таким этико-философским и лирическим пере избытком, что не они, а сам этот избыток уязвляет читатель ское сердце высокой шиллеровской поэзией.

«Казалось, что чувства ее похожи на длинную шпагу, которой конец, уже после того как нанесен удар, все еще дрожит и колеблется, и точно трепещет в воздухе, как знамя на ветру, или белый край паруса над рябящимся морем, или крылья птицы, садящейся на воду».

Художник, который так описывает посторгиастическое состояние женщины, угоден богу искусства и самому Госпо ду. Здесь эротика преобразована в высокий Эрос, она «тре пещет в воздухе», а не в гениталиях персонажей, и просто уди вительно, как у современного циничного и матерящегося ав тора «Дара слова» могло зародиться что-то подобное. «Для меня прикосновение руки Эммы Бовари более эротично, чем вся порнография мира», — сказал однажды Л. Висконти. Вот поскольку продвинутый Э. Гер проникся тем же, постольку он стал художником, а остальные так и остались при своих пе нисах и клиторах4.

Алла Марченко, впрочем, отнесла повесть Э. Гера к прозе о новых русских, писанной «новорусской» же манерою. Телеповестью она назвала ее, серией видеоклипов. Я лично считаю видеоклип труд нейшим из искусств, но не в этом дело. Ее язвительные оценки спро воцированы мнением П. Басинского, который увидел в главных героях Что еще характерно для литературного ландшафта рубе жа тысячелетий?

Патриотическая словесность. На одном из «круглых сто лов» И. Роднянская призвала к большей толерантности по отношению к этому участку российского литпространства, высказавшись в том смысле, что литературно-критический бойкот не есть лучшая форма полемики с инакомыслящим оппонентом. Последуем ее совету и вступим на это минное поле, будучи готовыми к «вонючему козлу» и «жидомасонской сволочи», потому что в чем патриотическим литераторам не откажешь, так это в энергии стиля. Вот, например, лично касающийся меня образец: «...полемизировать с чудовищным бредом потенциального пациента психоневрологической лечеб ницы вряд ли стоит. В какой-то мере можно понять Сердючен ко, для которого наверняка нет пророка, кроме Степана Бан деры, а все русское, в особенности советское, ненавистно, подлежит лишь проклятию. А вот редакцию русской газеты с весьма обязывающим названием...» — ну, и так далее, под конец призыв к физической расправе5.

Но ведь и наиболее рьяные демократы призывают к чему то подобному. Между тем на страницах, например, «Москвы» публикуются не только воители-заединщики, но и «просто» авторы, которым близка их тихая, провинциальная, рубцов ская Россия. Ну, любят они ее, проклятую, и ничего не могут с собой поделать, — и ведь» там есть еще что любить, не прав да ли?.. Их литературная известность настолько мизерна, что их фамилии ничего не скажут читателю. Как правило, это одноразовое появление с коротким очерком, стихотворением, рассказом, после чего автор вновь надолго, если не навсег да, исчезает в районной глубинке, ища истины на дне стака на. («Вот моя рукопись!» — восклицал один из них, повода перед моим носом бутылкой водки.) Так и видишь эти бесчисленные повести ни много ни мало современных Ромео и Джульетту. Дождаться от П. Басинского комплиментов современной литературе практически невозможно, но в любом случае: два маститых, «референтных» крити ка обратили на одно и то же произведение самое заинтересованное внимание, что говорит скорее в его пользу.

...Работа А. Марченко появилась в том же журнале, где печатают ся эти строки. Она также является обзором современной прозы и содержит концептуальные наблюдения над ее закономерностями. По зволим себе отослать читателя к этому выступлению, поскольку дан ная статья во многом писалась как полемическое продолжение разго вора, начатого Аллой Марченко (см.: А. Марченко, «Разував и К° — выход в свет. Заметки о современной прозе». — «Вопросы литературы», 1999, № 5).

«Правда», 25-26 мая 1999 года.

ленные Вышние Волочки и Солигаличи с их деревянными тро туарами, огородами радом с главной улицей, заросшим город ским парком, редакцией «Вышневолоцкого коммунара» и опу стевшим текстильным заводом по ту сторону реки. Здесь со всем другое струение жизни и другие сюжеты. Вон рыбаки возвращаются с ночного улова и задержались за столиком местной ресторации;

стайка школьников с чистыми лицами отправляется под началом физрука и в сопровождении мам на автобусную остановку;

Колька-бизнесмен грузит в мотоцик летную коляску нераспроданную упаковку с «Фантой»;

коза, невесть каким образом оказавшаяся на главной площади;

местная милиция в виде участкового с кобурой (где, впрочем, бутерброд вместо пистолета) распекает провинившегося обы вателя. А там, за околицей, вздымаются заросшие косогоры, зеленеет облитый утренним серебром угол леса, а за ним но вые Вышние Волочки и Солигаличи, еще более неслышные и бесхитростные, но именно поэтому мучительно близкие русско му сердцу. Здесь прошло детство нашего автора. Но другие уехали, а он остался — точнее, хлебнув столичной жизни, вернулся на круги своя, потому что так устроенною оказалась его душа, что эта глушь обернулась ему милее урбанистичес ких мегаполисов, где воздвигаются олигархии и пламенные прохвосты бросают в наэлектризованные толпы «За сърб и молд!». Он любит свою Россию. По вечерам, выпив винца, он пишет о ней патриотические рассказы и стихи. Кто бросит в него камень, тот либо либеральный дурак, либо человек без сердца, что одно и то же.

К сожалению, другая интонация преобладает в сегодняш ней патриотической литературе.

И, к сожалению, чем этой интонации больше, тем сама литература хуже. Одно дело грандиозность замысла, а дру гое — его исполнение. «Граждане, послушайте меня!» — взы вает патриотический писатель на площади. Сограждане начи нают слушать. Но ничего, кроме публицистических анафем, не слышат и возвращаются к своим насущным заботам. Ху дожественного таланта — вот чего недостает страницам «Мо лодой гвардии» и «Нашего современника». Там из номера в номер публикуются одни призывы, разоблачения и манифес ты, в том числе про гибельность космополитического дискур са для подлинного искусства. Но продемонстрируйте проти воположное произведениями, эстетически совершенными имен но потому, что они прошнурованы национально-патриотичес ким тезисом! Этого не получится по причине роковой несов местимости идеологии и искусства. Байрон велик как созда тель «Чайльд-Гарольда», а не как автор путаных речей в ан глийском парламенте и инициатор нелепых ратно-патриотиче ских вояжей в воюющую Грецию. Мицкевич остался в куль турной памяти славян благодаря своему поэтическому гению, а не клубным меморандумам о польском мессианизме. «Один день (всего один!) Ивана Денисовича» А. Солженицына пере вешивает его циклопические трактаты о прошлом и будущем России. И даже Достоевский, и даже Л. Толстой, поддаваясь искушению поучать племена и народы, превращались в «про сто» публицистов. Передать любовь к родине средствами ис кусства можно, только растворив эту любовь в объективной спеши художественного образа и слова, как то выходило у Есенина, или Рубцова, или Шукшина, или у В. Белова и В. Распутина — у двух последних до того, как они подались в политику и тем совершили решительно антипатриотический поступок.

Увы, противоположенного окраса нетерпимость так же контр продуктивна. Пока, например, Вик. Топоров ходил в демо кратах, им восхищались и его цитировали, но стоило ему кое в ком из своего литературного окружения усомниться, как его перестали печатать и буквально вытолкали на страницы «Зав тра» и «Новой России». Таланта у Вик. Топорова не убави лось, а злости прибавилось, и теперь ревнители чистоты ря дов пожинают результат собственного чистоплюйства. Еще неизвестно, кто станет очередной жертвой бешеного пера этого публициста, но в том, что этой жертвой окажется кто то из ревнителей, а сатира будет неотразимой, — сомневаться не приходится, нынешний литературный бомонд ожидает его выступлений только что не с трепетом — и не обманывается:

каждая его новая статья означает крушение очередной репу тации. Такова цена клановой упёртости. Трудно представить в России XIX века человека с более жесткими политическими взглядами, чем М. Катков. Казалось бы, оказавшись полно властным хозяином «Русского вестника», он превратит его в литературное приложение к возлюбленной идее и тем лишит журнал массового читателя. Вместо этого «Русский вестник» стал ежемесячным изданием с 20-тысячными (sic!) тиражами.

Посмотрите теперь на реквизитную страницу нынешних лите ратурных журналов. У М. Каткова достало ума и эстетиче ской объективности, чтобы отключить свою издательскую и редакторскую деятельность от политических пристрастий. Он не переваривал убеждений Л. Толстого, Тургенева, Гончаро ва, но каждый из этих писателей публиковался в «Русском вестнике», принося журналу деньги и заслуженную славу. А Некрасов, находившийся в идейных контрах с Достоевским, с готовностью напечатал в «Отечественных записках» его «Полростка». Потому что в обоих случаях судьба произведе ния решалась не гражданской ориентацией автора, но мерою его таланта. Это к вопросу о парнасской солидарности, де кларированной И. Роднянской. Чтобы достичь ее, нужны та кие литературные руководители, как Катков и Некрасов, а не погруженные в партийно-политическую суету корпоранты.

И наконец, пригласим в свой обзор Б. Екимова. Здесь только что назывались имена Л. Толстого, Гончарова, Тур генева. Я бы завершил этот ряд Б. Екимовым, имея в виду не масштабы, но общий пафос его дарования: демократизм, на родность, абсолютная правдивость, нравственная чистота ав торской позиции и, что главное, изобразительный талант. Его рассказ «Фетисыч» является одним из вершинных завоеваний малой русской прозы XX века. После «Судьбы человека», рассказов В. Шукшина, «Одного дня Ивана Денисовича» в ней не появлялось чего-либо подобного. Предвижу упрек в бездоказательности, но здесь такой случай, когда решают не доводы, а органолептика читательского сознания: мир писа теля либо не воспринимается вовсе, либо становится частью читательского «я».

Некоторые упрекают Б. Екимова в сентиментальности. На том основании, что он умеет отыскивать в соре и дрязге теку щей действительности жемчужные зерна? Но тогда сентимен тальна вся русская классика, ставшая знаковой частью миро вой культуры. Тогда я уж не знаю, зачем писательство и ка ков смысл литературы. Этот отрок, Фетисыч, оправдывает собою весь бардак нынешней российской жизни;

мне неизвест но, списал ли его Б. Екимов из жизни или выдумал, но это образ такой светоносной силы, какую Достоевский хотел пе редать в «русском мальчике» Алеше Карамазове. По право славному преданию, русскую землю однажды посетил апостол Андрей. Если бы он появился еще раз, он признал бы в ней только «русского мальчика» Фетисыча.

Интересно, что нравственный и эстетический авторитет Б. Екимова в литературно-критических кругах не оспаривает ся. Однако же во всевозможных писательских рейтингах, лонг и шорт-листах его имя практически отсутствует. Вопрос в том, кто виноват в этом постоянном пребывании Б. Екимова вне литературного контекста: Б. Екимов или сам этот контекст?

Творчество Б. Екимова одинаково ценят и «правые», и «ле вые» — и одинаково раздражаются, зачем он к ним не при надлежит. То же самое было и с В. Шукшиным. Критики измучились, подыскивая для него соответствующую литера турную обойму, пока не стало ясным, что Шукшин — само по себе явление и это не его нужно оценивать текущей лите ратурой, а, наоборот, ее самое измерять «рассказами» Шукши на Фегасыч удерживал на себе пирамиду человеческих суще ствований, а Б. Екимов, если угодно, уравновешивает всю больную, исписавшуюся, лишившуюся царя в голове совре менную российскую словесность6.

— Но позвольте, — возражает мой умозрительный собесед ник. — Только что вы заявляли, что иною она в нынешнем российском безвременьи и быть не может. А как же тогда с великой классической плеядой, выросшей на глуповских хля бах XIX века?

На это ответим следующим рассуждением: а почему, соб ственно, писать Народом глуповскую плазму, не помнящую собственного родства? Народ есть то, что есть его вклад в культурную историю человечества. В бесследно исчезнувших скифах или обитателях острова Пасхи нам интересно только то, что они были создателями поразительного «звериного сти ля» и замечательными каменными скульпторами. Израиль, ставший лоном одной из трех мировых религиозных цивили заций, — это прежде всего тридцать девять книг Моисея, про роков и книжников-левитов. То же и Россия. Перефразируя Достоевского, «если бы кто мне доказал, что Пушкин, Лер монтов, Гончаров, Тургенев, Л. Толстой, Чехов не русские, и даже если бы в самом деле оказалось так, то я предпочел бы лучше остаться с ними, чем с Россией». Эти писатели вос принимаются великими не благодаря, но скорее вопреки сво ему россиянству. Они не служили ни его патриотическим Пе рунам, ни его светским князьям, ни политической злобе два, ни вообще чему бы то ни было, что не было нравственной мерой и истиною. И великие литературные эмигранты, поки нувшие Совдепию, которая, кстати сказать, соблазняла их неслыханными (Горький, А. Толстой) посулами, — это они, а не их сбрендившие соотечественники, были на переломе ве ков Россией. И Блок, Есенин, Маяковский, ломавшие себя через колено... И Андрей Белый, Максимилиан Волошин, Осип Мандельштам, Анна Ахматова, Марина Цветаева, Ми хаил Зощенко, Юрий Олеша, Исаак Бабель, Михаил Булга ков, Андрей Платонов, Борис Пастернак... И Твардовский, Слуцкий, Шукшин, Василь Быков, Трифонов, Юрий Казаков, Рубцов, Высоцкий — все это в конечном итоге литература со Размеры журнальной статьи не позволяют коснуться еще одного, во многих отношениях замечательного произведения современной рус ской прозы, а именно романа С. Яковлева «Письмо из Солигалича в Оксфорд» («Новый мир», 1995, № 5). См. о нем: В. С е р д ю ч е н к о, Чаадаев из Солигалича. — «Нева», 1996, № 5.

противления и несогласия скверне мира, и именно в этом, а не в чем-нибудь ином, заключается ее родовое достоинство.

А то, что мы имеем сегодня, лишено этого качества на прочь. Я не об отдельных личностях, но, так сказать, о наци ональном литературном веществе в целом говорю. Искание истины сменилось в нем искательством, евразийство — азиоп ством, Шукшин и Трифонов — ерофеевыми и яркевичами, этими худшими, «ракитанскими» версиями российского писа тельства. В XIX столетии Россия существовала в виде соб ственной литературы, а на пороге XXI-го ее и в этом каче стве не осталось — вот и весь мой ответ умозрительному со беседнику.

Итак: лохматые разночинцы;

эротоманы;

вонмигласные патриоты;

Витек Erofeeff — вот реальные составляющие того, что называлось когда-то литературным процессом. Остальное вообще не поддается критической квалификации. «Пидара сы!» — закричал когда-то Хрущев, посетив выставку модер нистов в Манеже. Попади он на российский Парнас сегодня, он решил бы, что вообще сошел с ума. Русская литература на время прекратила течение свое. «Когда дом покинули ве ликаны, в него, крадучись, пробрались карлики». Б. Екимов недавно отпраздновал свое 60-летие. С. Яковлев, автор «Письма из Солигалича в Оксфорд», хранит озадаченное мол чание и, по слухам, окончательно перебрался в свой возлюб ленный Солигалич. И смены им не предвидится. Точнее, не предусматривается. Сказано туманно, но меня поймут.

4 «Вопросы литературы», №




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.