WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ «САМАРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» ПОВОЛЖСКИЙ ФИЛИАЛ

ИНСТИТУТА РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК САМАРСКИЙ КРАЙ В КОНТЕКСТЕ РОССИЙСКОЙ И СЛАВЯНСКОЙ ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЫ Издательство «Универс-групп» 2004 Печатается по решению редакционно-издательского совета Самарского государственного университета УДК 94(47) ББК 63.3 С 17 С 17 Самарский край в контексте российской и славянской истории и культуры / Научный редактор П.С. Кабытов. Самара: Универс-групп, 2004, 194 с.

ISBN 5-467-00031-4 В настоящем издании представлены материалы научной конференции которая проводилась в рамках «Самарской Асамблеи – 2004» и была по священа дням славянской письменности и культуры.

В статьях, написанных на основе документальных источников рас крываются новые страницы отечественной и региональной истории и культуры.

Для всех интересующихся историей.

УДК 94(47) ББК 63. Редакционная коллегия: П.С. Кабытов (научный редактор), Э.Л. Дубман (зам. научного редактора), Ю.П. Аншаков, Н.Н. Кабытова, Ю.Н. Смирнов, А.И. Репинецкий, Ю.Н. Горелов.

ISBN 5-467-00031- ПОРТРЕТ УЧЕНОГО Кабытов П.С.

ЖИЗНЕННЫЙ И ТВОРЧЕСКИЙ ПУТЬ ПЕТРА ИВАНОВИЧА САВЕЛЬЕВА Самара. Самарский государственный университет 12 сентября 2004 года исполняется 50 лет известному ученому в об ласти социальной истории и крестьяноведения, талантливому организа тору высшей школы, профессору, доктору исторических наук, ректору Самарского муниципального института управления П.И. Савельеву. лет (с 1978 по 1998 г.) его научно-педагогический деятельности были свя заны с Самарским государственным университетом, где он прошел путь от ассистента до профессора кафедры Российской истории. В 1998 г. он стал одним из организаторов нового учебного заведения, был назначен его ректором и внес громадный вклад в становление и развитие Са марского муниципального института, в организацию учебно-воспита тельного процесса, формирование кадрового потенциала вуза и создание его материальной базы.

П.И. Савельев родился 12 сентября 1954 года в селе Суркино Шента линского района Куйбышевской области. Мать, Анна Григорьевна, родом из крестьянской семьи (ее дед и отец были владельцами водяной мельни цы), всю свою жизнь была занята крестьянским трудом и воспитанием четверых детей (Любови, Надежды, Веры и Петра), которых она с детства приучала к самостоятельной жизни. Отец, Иван Григорьевич, в 1939 г. в составе войск Красной Армии участвовал в присоединении западных об ластей Белоруссии и Украины к Советскому Союзу, был одним из строи телей Брестской крепости. В годы Великой Отечественной войны он уча ствовал в обороне Северного Заполярья, в охране дороги жизни в осаж денный Ленинград. Иван Савельев с боями дошел до Норвегии, командо вал отделением полковой разведки. После окончания войны Иван Григорь евич работал в колхозе мельником.

П.И. Савельев начальную школу окончил в деревне Адеиладовка Шенталинского района. Кстати, школа размещалась в доме Григория Фи липповича Павлова, отца матери Петра Ивановича. Г.Ф. Павлов владея, се редняцким хозяйством, в конце 20-х гг. был раскулачен, так как его внесли в списки зажиточных крестьян. Затем П.И. Савельев учился в восьмилет ней школе в селе Старое Суркино. Общее образование было им завершено в средней школе совхоза «Коммунар».

Уже на школьной скамье П.И. Савельев увлекся чтением художест венной литературы. Он читал запоем исторические романы и докумен тальные повести. Он любил слушать рассказы отца об эпизодах Великой Отечественной войны. Его не могли не волновать и воспоминания матери о тяжком и непосильном труде односельчан в годы лихолетья. Все это, на ряду с прочитанным, создавало новые представления об истории. Но больше всего он любил уединяться на мельнице, которая стояла на отшибе села. Слушая журчание воды и созерцая лесистые долины плавно перехо дящие в холмы, он невольно ощущал сопричастность к родным просторам и к истории Великой Родины. В этой связи не случаен был для него выбор будущей профессии. Конечно, повлияли и уроки истории, которые прово дил в 5-6 классах учитель Станислав Иванович Катаев.

В 1971 году после окончания средней школы П.И. Савельев поступа ет учиться на специальность история факультета гуманитарных наук Куйбышевского университета. Он сумел довольно быстро адаптироваться к условиям студенческого быта. Студент Савельев активно участвует в художественной самодеятельности, выезжает на работу в составе строи тельных отрядов, но главным для Савельева оставались учеба и постиже ние научных истин. Он с большим увлечением слушал лекции профессо ра Е.И. Медведева, доцентов Б.Д. Козенко, Л.В. Храмкова, Г.И. Матвее вой;

только, что окончивших аспирантуру выпускников Московского, Ка занского и Саратовского университетов Г.А. Широкова, М.И. Леонова и др. Уже на втором курсе П.И. Савельев избрал в качестве курсовой рабо ты, такую непопулярную для того времени тему «Помещичье хозяйство Самарской губернии в начале XX века». Затем по этой теме в 1976 г. был представлен научный доклад на Всесоюзный конкурс студенческих ра бот. Жюри конкурса присудило П.И. Савельеву I место. Он был награж ден Грамотой ЦК ВЛКСМ Министерства высшего образования СССР и ценным подарком – часами. Успешно он защитил по этой проблеме и ди пломную работу.

После окончания университета был направлен на работу преподавате лем истории и обществоведения в среднее городское профессионально техническое училище № 34. Затем он был призван в ряды Советской Ар мии. Он нес службу в радиотехнических войсках в Алма-Ате, которые за нимались охраной воздушных границ и контролем за полетами самолетов гражданской авиации. Будучи в увольнении П.И. Савельев изучал памят ники казахской столицы, любовался зеленым нарядом алмаатинских улиц.

Он побывал на высокогорном катке Медео;

и конечно он часто приходил в замечательный городской парк культуры и отдыха. Возвратившись из ря дов Советской Армии, П.И. Савельев вновь работает в СГПТУ - 34, а затем он проходит по конкурсу на должность ассистента в Куйбышевский госу дарственный университет, где преподавательскую работу сочетает с уче бой в аспирантуре. П.И. Савельев активно включившись и изучение аграр ной истории, и прежде всего, эволюции помещичьего хозяйства, не мог пройти мимо тех новых тенденций, которые получили развитие в фунда ментальных исследованиях А.М. Анфимова, И.Д. Ковальченко, Л.В. Ми лова. В его кандидатской диссертации «Помещичье хозяйство Самарской губернии в конце XIX- начале XX вв.» основное внимание было сосредо точено на изучении социально-экономического строя дворянских имений.

Помимо традиционных методов П.И. Савельевым при анализе источников и, прежде всего, материалов, сохранившихся в фонде Государственного Дворянского земельного банка, был использован корреляционный анализ, что позволило более рельефно показать темпы эволюции различных типов помещичьих хозяйств.

Уже первые его статьи и выступления на конференциях Средневолж ского объединения историков-аграрников в Саранске, Чебоксарах, Казани, Йошкар-Оле показали перспективность изучения истории помещичьего хозяйства.

В 1983 г. П.И. Савельев успешно защищает диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук в диссертационном совете при Казанском государственном университете. Перед молодым историком стояла дилемма: продолжать ли изучение в рамках всего Поволжья эволю цию помещичьего хозяйства, или избрать другую тему.

В 80-е годы XX столетия все еще продолжала оставаться дискуссион ной проблема уровня развития капитализма в российской деревне в конце XIX-начале XX вв. Дискуссия велась и о соотношении направлений и путей развития аграрного капитализма. Официальной советской историографии противостояли представители нового направления в отечественной исто риографии А.М. Анфимов, П.В. Волобуев, К.Н. Тарновский, М.Я. Гефтер, В.П. Данилов, которые правомерно считали, что капиталистический уклад в российской деревне не стал господствующим, а в экономике России, в том числе и в аграрном секторе, сохранилась многоукладность.

Эти актуальные проблемы не могли не волновать П.И. Савельева, ко торый сосредоточил внимание на исследовании особенностей аграрной эволюции в России. Работа над докторской диссертацией «Пути аграрного капитализма в России» продолжалась около 12 лет. Она завершилась изда нием фундаментальной монографии. В этой связи напомню, что отечест венная аграрно-экономическая наука уже в начале ХХ в. обладала богатым опытом изучения российской деревни. Однако традиции А.В. Чаянова, Н.П. Макарова, Н.Н. Черненкова, Н.П. Огановского были прерваны в пе риод становления молодой марксистской историографии. Развитие совет ской науки шло под жестким идеологическим контролем. В конце 60-х – начале 70-х гг. историки А.М. Анфимов, К.Н. Тарновский, П.В. Волобуев, М.Я. Гефтер предприняли попытку нового прочтения ленинского насле дия, однако это не привело к кардинальной перемене основных взглядов на пути аграрно-капиталистической эволюции в России XIX-начала ХХ в.

Дальнейшая теоретическая работа в этом направлении была остановлена.

На рубеже 70-80-х гг. появились крупные монографические исследова ния по истории сибирской, северо-кавказкой, поволжской деревни, северо запада Европейской России. Все явственнее прослеживалась тенденция к применению современного исследовательского инструментария, изучению методологических аспектов аграрной истории. В центре внимания оказался вопрос о развитии капитализма в помещичьем и крестьянском хозяйстве.

Исследователь, выдвигающий сегодня новый подход к проблеме двух путей буржуазно-аграрной революции, имеет дело с мощной традицией прежних взглядов и представлений. Он должен решить дилемму: восполь зоваться ли свободой научного творчества или идти проторенной тропой.

П.И. Савельев выбрал первое. Он написал оригинальное исследование, в центре которого были поставлены и решены вопросы теоретические и ме тодологические. Значительный интерес вызывает раздел «Типология аг рарного развития России», в котором впервые поднят вопрос об истоках русских аграрно-типологических концепций. Автору удалось органично вписать ленинскую концепцию двух путей развития капитализма в сель ском хозяйстве в историческую ткань аграрно-экономической мысли нача ла ХХ века, что имеет принципиально важное значение для отечественной историографии.

Преодоление традиционных взглядов нашло отражение как в поста новке проблемы, так и в путях ее решения. Комплексная типология аг рарного развития на основе многомерного статистического анализа при дает исследованию целостный характер. В нем хорошо согласуется при родно-климатический, этнодемографический и социально-экономический факторы, связанные воедино с социально-экономическими процессами. В книге показано взаимодействие двух основных типов хозяйства – поме щичьего и крестьянского – и одновременно глубоко анализируется их внутренний строй.

Весьма актуально сегодня звучит главный вывод автора о том, что стержнем аграрной эволюции Поволжья, да и всей России в пореформен ный период выступило крестьянское хозяйство.

Диссертация была успешно защищена в 1995 г. в диссертационном совете при Уральском государственном университете. Официальными оп понентами А.П. Корелиным, Н.А. Миненко, В. Пундани была дана высокая оценка выводов П.И. Савельева в изучении аграрной истории - в ее теоре тическую разработку.

Следует особо отметить вклад П.И. Савельева в изучение истории Самарского края. Он принял участие в написании коллективных работ «Очерки истории Самарского края», «Земля Самарская», «История Самар ского Поволжья с древнейших времен до наших дней», в издании Самар ской историко-культурной энциклопедии.

Изучение аграрной истории было продолжено П.И. Савельевым и в 90-е гг. Оно велось в рамках крупных проектов и грантов. В 1994 г.

П.И. Савельев проходил стажировку в Германии в Тюбингенском универ ситете, куда он был приглашен Дитрихом Байрау. Затем им был выигран грант Московского общественного научного фонда по проблеме «Импер ский строй России в региональном измерении». Выполняя этот грант, он создал коллектив историков и участвовал в проведении в 1995-1997 гг.

летних школ для молодых историков. П.И.Савельев совместно с американ скими историками Марком фон Хагеном (Колумбийский университет), Джейн Бурбанкс (университет штата Нью-Йорк), Стивеном Смитом (уни верситет графства Эссекс), а также профессором Омского университета А.В. Ремневым руководил проектом «Империя и регион: российский вари ант». В рамках проекта проводились семинары в Нью-Йорке, Омске и Са маре. Исследования проводились при финансовой поддержке фонда Фор да. По итогам этой работы подготовлен сборник статей.

При содействии фонда Макартура был выполнен грант «Из колхозни ка в крестьяне», в котором дан анализ современного состояния крестьян ских сообществ. По этой проблеме подготовлена к печати монография.

П.И. Савльев входит в состав докторского диссертационного совета при Самарском государственном университете и кандидатского при педа гогическом университете. Он много раз выступал официальным оппонен том по диссертационным работам, им подготовлено 4 кандидата наук.

Особо следует отметить общественно-политическую деятельность П.И. Савельева. В конце 80-х гг. он создал Куйбышевское отделение Все союзной ассоциации молодых историков. Им были инициированы прове дение Алабинских чтений для учащихся на базе 25 школы г. Самара (1992 г.), Всероссийских Платоновских чтений (1996 г.). П.И. Савельев вошел и в состав общественного комитета Самара, оказывал помощь и поддержку в сборе подписей за возвращение областному центру его ис торического имени.

И, конечно, нельзя обойти его деятельное участие в организации Му ниципального института управления, который был открыт в 1998 г. Внача ле здесь шла реализация образовательной программы государственное и муниципальное управление. В настоящее время институт располагает со временной материальной базой (три здания, 5 компьютерных классов с выходом в Интернет, библиотека, столовая и буфеты, спортивная база). В институте 11 кафедр, 2 факультета, 200 преподавателей, из них 15 докто ров наук, более 80 кандидатов и доцентов. В институте обучается на 7 спе циальностях 1500 студентов. Открыта аспирантура по экономике и управ лению народным хозяйством.

Вклад профессора П.И. Савельева отмечен грамотами Министерства образования РФ, благодарственным письмом Главы города Самары.

Поздравляя Петра Ивановича с юбилеем, студенты, ученики, друзья, коллеги желают ему новых свершений на научном поприще и в педагоги ческой деятельности.

ПРОБЛЕМЫ РЕГИОНАЛЬНОЙ ИСТОРИИ Дубман Э.Л.

ЗАКАМСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ И СТРОИТЕЛЬСТВО НОВОЙ ОБОРОНИТЕЛЬНОЙ ЛИНИИ В ЗАВОЛЖЬЕ В 1732 Г.

Самара. Самарский государственный университет В последние годы автором опубликован и подготовлен к печати ряд статей, посвященных деятельности в Заволжье Закамской экспедиции, проектированию новой оборонительной линии и началу ее возведения осе нью 1731 г.[1]. В настоящей публикации, продолжающей разработку дан ной темы, затрагиваются вопросы организации строительных работ на ли нии в следующем 1732 году.

Зимой 1732 г. руководители Закамской экспедиции Ф.В. Наумов и И.А. Бибиков направили в вышестоящие центральные учреждения свои предложения о подготовке к новому строительному сезону. По мнению Наумова, если делать Закамскую линию «как ныне начата и палисаднику не ставить», то есть не укреплять вал палисадом, то при соблюдении всех его предложений можно выполнить все работы в два года. Но для этого, как он считал, необходимо было очень напряженно поработать зимой весной 1732 г. Заготовку инструмента, сбор материалов и продовольствия следовало завершить к середине мая, для того чтобы уже с 15 числа начать строительные работы. На сооружении линии, по предложению Наумова, необходимо задействовать в каждую смену не менее 10000 человек. Сред ства для оплаты их труда должны быть собраны заблаговременно из четы рехгривенного сбора [2].

Однако, успешное выполнение подготовительного цикла зависело не столько от руководства экспедиции, сколько от позиции и действий цен тральных учреждений и местных губернских и провинциальных властей.

Речь шла как о стратегических вопросах расположения линии, этапах ее строительства, инженерных решениях, так и о снятии межведомственных проблем между чиновниками различных ведомств, местными властями и руководством экспедиции;

о длительной организационной работе, прово дившейся на уровне властей Казанской и близлежащих губерний по обес печению инструментами, материалами, продовольствием, деньгами, рабо чей силой, предоставлении лошадей для перевозки леса, наконец, охране района строительства и т.д. Все это необходимо было совершить в крат чайшие сроки, ко времени, когда установится теплая погода.

В конце апреля Военная коллегия и Канцелярия главной артиллерии и фортификации подготовили и представили в Сенат совокупность доку ментов, в которых была четко сформулирована программа всей деятель ности Закамской экспедиции на 1732 год. В них отразились важнейшие рекомендации Военной коллегии, которая в соответствии с указом от марта должна была «определение учинить» «каким образом линию и кре пости и засеку делать» [3]. Речь, прежде всего, шла об инженерном обес печении проекта, которое должна была произвести Канцелярия главной артиллерии и фортификации. Последней предписывалось незамедлительно принять решение о планах и профилях оборонительных сооружений. Ин женеры коллегии рекомендовали: «Вести оную линию по искусству иже нерному как возможно прямее…чтоб линия была короче и по ней крепо стей меньше, ибо на великой дистанции построя многия крепости и линии, надлежит впредь починивать». Количество крепостей на линии должно было соответствовать следующему принципу, принятому в российском инженерно-оборонительном искусстве: «а довольно будет к обороне, еже ли по той линии построено будет на удобных местах от 20 до 30-ти верст по одной крепости, понеже во время неприятельского нападения на озна ченной дистанции могут люди от двух крепостей часа в два или в три со единиться». Дополнительно к крепостям предлагалось на опасных местах построить редуты или фельдшанцы. Через лесные массивы, где кочевники могли просочиться незаметно, должны были идти засеки;

в труднопрохо димых заболоченных и залесенных местах укрепления можно было не строить. Ров предписывалось копать глубиною не менее 7 футов, а шири ною 15 футов. Гласис поднять выше «горизонта» на 2 фута. Наружные крутости линии необходимо было усилить дерном или плакверком. Для удешевления строительства предлагалось следующее новшество «по всей оной линии и по всем редутам и редантам…вместо палисаду насадить час то терну, клену, липы и вязу и прочаго к тому делу пособного лесу, чтобы из оная учинить плетень». Таким образом, в документе были заложены ос новные принципы сооружения линии.

Военная коллегия посчитала, что запрос Наумова на использование в строительстве линии по 10000 крестьян в каждую из двух смен является завышенным. Взамен было предложено в первую смену послать к работам – 5000 человек, во вторую – 10000. Одновременно с крестьянами рекомен довалось использовать на строительстве не менее половины из наличного состава пригородочных солдат. Местным губернским властям в Казани было предписано приготовить необходимое количество носилок и тележек.

Возить лес для строительства предлагалось на лошадях драгун и только в том случае, если их не хватит на «обывательских». Для защиты рабочих в середине мая с зимних квартир из-за Камы в район строительства должны были выдвинуться 3 драгунских полка. Кроме того, здесь должен был встать Казанский гарнизонный драгунский полк. Из набранных вновь «прежних служеб» двух ландмилицких полков, руководству экспедиции предполагалось «учредить один полк пехотный, другой – конный, чтобы при оной линии всего было три полка конных, а четвертый – для содержа ния крепостей – пехотный».

Планировалось, что уже в 1732 г. на линии будет построен ряд дол говременных оборонительных пунктов, куда можно было бы определить людей для поселения. И еще одну проблему попытались учесть в доку менте – мирные и дружественные отношения с башкирами, промысловые угодья которых оказались внутри строящейся линии. Предлагалось, что бы не беспокоить башкирское население, свободно пропускать его через черту для хозяйственных работ. Наконец, вместо находившегося полков ника И. Оболдуева в помощь Наумову определялся бригадир С. Друмант, который после заселения линии должен был стать руководителем всех вооруженных сил, размещенных по ее укреплениям. Все эти материалы 25-26 апреля были представлены в Сенат для вынесения окончательного решения [4].

Напомним, что Наумов предполагал, при условии удовлетворении его просьбы о количестве и времени использовании рабочей силы на строи тельстве, завершить его в течение 2-х лет – до конца 1733 года. Решение Военной коллегии, да и обычные по тем временам неурядицы с началом работ, темпами мобилизации крестьян должны были отодвинуть этот срок на один – два сезона, что, собственно говоря, и произошло.

К концу апреля все важнейшие вопросы в Кабинете министров, Сена те, Военной коллегии и ее канцеляриях были отрегулированы. 30 апреля руководство Казанской губернии получило указ Анны Иоанновны о содей ствии работе экспедиции и реализации всех указанных ранее решений [5].

Позднее, 19 мая казанскому губернатору Мусину-Пушкину был направлен еще один указ из Сената [6]. Новый строительный сезон должен был пока зать, насколько эффективными оказались предварительные мероприятия.

Но, вполне очевидно, что подготовиться к началу линейных работ, кото рые намечались уже на 16 мая, губернское начальство успеть не могло.

К тому же, к весне 1732 г. руководство экспедиции оказалось факти чески обезглавленным. Ф.В. Наумов до конца апреля задержался в Москве.

Гвардейский подпоручик И. Давыдов так и не возвратился из Санкт-Петер бурга. Полковник И. Оболдуев был отставлен от всех дел и находился под следствием. В Заволжье из командного состава оставался один И.А. Биби ков, да назначенный вместо Оболдуева, но, неизвестно, знавший ли об этом, бригадир С. Друмант. В Заволжье не оказалось человека, который должен был постоянно «подталкивать» казанскую и симбирскую админи страцию к активным действиям по мобилизации рабочей силы, подготовке инструмента, сбору продовольствия, денежных средств и т.д.

Если замена Оболдуева была очевидна и понятна и, видимо, принесла пользу последующей деятельности экспедиции, то с отставкой князя И.

Давыдова все было сложнее. Присутствие князя в Заволжье существенно помогало в налаживании отношений с местной администрацией. От Нау мова был убран человек, осуществлявший кабинетский и сенатский кон троль за строительством линии [7]. Собственно говоря, в течение первой половины 1732 г. такого надзора и не было, т.к. Давыдов так и не появлял ся в Заволжье после зимней поездки в Санкт-Петербург [8].

Для Наумова все просчеты, допущенные в подготовительный период 1732 г., стали очевидны, как только он появился в Казани, а затем 1 мая приехал в Симбирск. Выяснилось, что в губернской канцелярии еще не по лучили указ о наборе работников и «делании» инструментов (он пришел в Казань лишь 30 апреля, когда тайный советник уже уехал в Симбирск). Та кового указа не было на руках и у самого Наумова. К тому же он не смог получить от Миниха утвержденные планы новой линии. К началу строи тельного сезона руководство экспедиции, практически, оказалось без ос новных нормативных документов [9].

Все вышеуказанные причины привели к значительной задержке нача ла линейных работ. Только к 16 июня, месяцем позднее задуманного, на линейную работу явились 1007 пригородочных солдат, а с 24 июня начали приходить присланные из Казанской губернии партии крестьян. Оконча тельно их удалось собрать только к 7 августа (табл. 1).

Таблица Сроки прихода и количество работных людей на строительстве линии в июне – августе 1732 г.

№ Даты прихода Количество людей Июнь 1 24 2 26 Июль 3 4 5 8 6 14 7 18 8 22 9 25 Август 10 5 11 7 Итого ВСЕГО: вместе с пригоро- дочными солдатами К этому количеству рабочей силы следует прибавить 105 ерыклин ских солдат, присланных для рубки леса 8 июля.

Таким образом, основная масса рабочих, исключая пригородочных солдат, явилась в конце июня – первой половине июля (с 26 июня по июля включительно). Из 5109 человек в эти дни прибыло 4409 или 86% всех мобилизованных на работы крестьян [10]. В своем донесении в Сенат Наумов жаловался, что, несмотря на все «промемории», направляемые в Казанскую губернию, количество присылаемых оттуда работных людей, совершенно недостаточно[11].

Потому-то, сроки «линейных работ» значительно сдвинулись. Вместо 16 мая они начались только 17 июня. Соответственно, первая смена, отра ботав положенные 3 месяца, завершилась лишь 19 августа. О первых днях строительства сохранилось красноречивое свидетельство Бибикова, приве денное им в рапорте к Миниху от 20 июня. Капитан-поручик писал, что после прихода к Алексеевску первой партии «пригородошных» солдат, Наумов приказал ему «…линейную работу показать, дабы пришедшия ра ботники празны не были. И по силе оного ордера принужден в оную ли нейную работу показать по усмотрению сетуации выше пригородка Алек сеевска от устья реки Кинели. И сего июня 17 дня оная линейная работа зачята и того дни работы болея не продолжалось одного часа и дан для за чатия шебаш…А в зачатии линии зделан будет редут. А ныне обращаетца в работе земляной 900 человек и при них у надзирания обер афицеров 2, ундер афицеров 20 человек;

в лесу у плотничей работы рядовых 150, куз нецов у починки инструментов и у протчего 11 человек, а губернские ра ботники еще не прибыли…» [12].

Характерно, что более месяца инженерам экспедиции пришлось рабо тать без основополагающих документов – инструкций, содержащих сведе ния о параметрах укреплений, валов, рвов, методике их возведения и т.д.

Тот же Бибиков собщал в Канцелярию, что: «…в отделку делаетца заложе ния бруствера с высотою с крутостью внутреннею и банкет по присланной профили из Главной канцелярии артиллерии и фортификации, а наружная крутость бруствера от ложея одним футом, понеже квалитет земли так до пускает делать и делаетца плака верк, а дерну не имеетца ибо план и лант карт о строении крепостей тако ж профиль о строении линеи с промемории получал при ордере…Наумова июля 24, копан был ров точию шириною в фут (немногим более 2 м – Э.Д.), глубиною в 7 фут, а в отделку делать за чели с получения вышепомянутого плана и профилии, а препорции редан тов ничего в присланной промемории…не сказано» [13].

Несомненно, что для оторванных от своего хозяйства крестьян, работа на линии была тяжелейшей повинностью, губительно сказывавшейся на их имущественном состоянии и здоровье. Сухие статистические данные о ко личестве людей, занятых ежедневно на работах, болевших, умиравших и бежавших дают вполне очевидное представление об этом (табл. 2) [14].

Таблица Рабочая сила на строительстве укреплений в июне – июле 1732 г.

Месяцы, Количество ра- Коли- Оставлен- Количе- Количе дни ботавших чество ные при ла- ство бе- ство боль- гере, у та- жавших умерших ных бунов, на уездных уездных караулах и работни- работни на кухне ков ков Июнь 17 300 - - - 18 воскресенье - - - 19 881 30 96 - 20 878 33 96 - 21 886 25 22 883 28 96 - 23 879 32 96 - день святого Ио 24 - - - анна, выходной 25 воскресенье - - - не работали из с 26 июня за опасности - - - по 7 июля эпидемии Июль 7 2152 69 136 - 8 4206 89 96 - 9 воскресенье - - - 10 4212 83 96 - 11 4201 94 96 - 12 4203 92 96 - 13 4204 91 96 - 14 5515 86 96 - 15 5516 85 96 - 16 воскресенье - - - 17 5529 72 96 - 18 5618 115 96 - 19 5612 121 96 - 20 5613 120 96 - 21 5611 122 96 - 22 5786 92 96 - 23 воскресенье - - - 24 5763 115 96 - 25 5902 125 159 - 26 5962 135 89 - 27 5922 174 90 - 28 5911 185 90 - 29 5912 184 90 - 30 воскресенье - - - 31 5912 184 90 - Август 1 5785 201 162 35 2 5787 198 163 - 3 5786 191 165 5 4 5786 199 157 - 5 5781 204 196 - 6 воскресенье - - - 7 5763 230 195 8 5752 243 193 - 9 5749 249 181 8 10 5748 251 170 11 5748 251 167 2 12 5740 259 128 13 воскресенье - - 5 14 5711 261 142 день Успения 15 Богородицы, - - 6 выходной 16 5653 279 175 1 17 5682 291 131 2 18 5609 277 221 - 19 5649 314 143 1 20 воскресенье - - - Длительный перерыв в работах в конце июня – начале июля был свя зан с опасениями возможной эпидемии. На одном из драгун Вологодского гарнизонного полка, прикрывавшего район строительства, была обнаруже на язва, признанная лекарем, обретавшимся в экспедиции «опасной». Ме жду Наумовым, губернской канцелярией и даже Сенатом завязалась пере писка. Все работы были приостановлены, а «команды разведены по раз ным местам». Вопрос встал о полной изоляции района работ и об устрой стве «застав». В этом отношении очень интересно «определение» Сената от 11 июля, которое предписало в случае обнаружении действительной опасности эпидемии, ввести в Заволжье весь комплекс противоэпидемио логических мер. Сам же тайный советник усомнился в квалификации сво его «медицинского работника». И действительно, комиссия из 3-х полко вых врачей, присланных их Казани, во главе со «старшим лекарем Кресть яном Шпером», признала эту болезнь не опасной. С 6 июля вновь началась «линейная работа» [15].

С 7 июля наступил наиболее продуктивный период с точки зрения ис пользования рабочей силы. С 14 июля по 19 августа ежедневно, за исключе нием выходных, на линейной работе было занято одновременно не менее пяти с половиной тысяч работников, т.е. даже более того количества, кото рое планировалось использовать в первую смену. Однако, с начала августа в работе экспедиции, явно, обнаруживаются признаки кризиса. Гораздо больше стало больных. Видимо, сказались холодные ночи и перемены в по годе. За 19 дней умерло 8 человек. Если за всю вторую половину июня и весь июль не было ни одного беглого, то за 19 дней августа ушло с работ 130 человек. Из них только 1 августа бежало 35 человек, а 12 августа - 39.

В соответствии с утвержденным проектом, работы в 1732 г. должны были осуществляться на участках «от Алексеевского до Красного Яра» и «от Сергиевского до Тарханского леса, а чрез Тарханский лес засеку, а от Тарханского леса до реки Кичуи линией». Наиболее удобным, по всей ви димости, был первый участок. Его, исходя из текста указа, следовало сде лать в первую очередь. К тому же здесь строители могли опереться на во инские гарнизоны и материальные ресурсы Самары и Алексеевского.

Строительные работы в 1732 г. развернулись на 2-х участках – от р. Самары до Сока (Красноярская крепость) - и от пригорода Сергиевска в сторону р. Кичуй [16]. Строительство первого - начали от Кинельского ре дута, устроенного несколькими километрами восточнее пригорода Алексе евска, на правом берегу р. Большой Кинель, неподалеку от ее впадения в Самару. Провести прямую линию от Кинельского редута к Соку не уда лось, но строители попытались максимально придерживаться ее, уводя вал и ров от кратчайшего направления только в случае крайней необходимо сти. Как и планировалось, при пересечении р. Падовки был устроен «редут Красный и при высоком месте и с которого по линии до Кинельского реду та и до Красного Яру ежели захочутца маяки можно видеть». Участок должен быть завершиться крепостью, выстроенной на берегу реки Сок, при впадении в нее Кондурчи. Были ли устроены на всем протяжении это го участка маяки, неизвестно? Любопытно, что в начале июля руководству экспедиции пришлось поменять направление строительства. Выше говори лось, что линию начали возводить от устья Большого Кинеля. Но, после противоэпидемических мер и последовавшего за этим «конского падежа» в Алексеевском и в стоящих под пригородом воинских командах, решили вывести работных людей и воинские силы из опасной зоны и строительст во повели от Сока на юг к р. Самаре [17].

Итоги работы первой смены были отражены в особой ведомости. За пись в ней гласила, что всего выкопано рва и насыпано вала «не в отделку» от р. Сок к Самаре на 25 верст. Из этого числа «в отделке плакаверка отде лано малого вала [или бруствера] на две версты 400 сажен. Банкету сделано на 12 верст, рва окончено на 11 верст…». Кроме того, ерыклинские солдаты заготовили 7200 бревен строительного леса по рекам Соку и Кондурче [18].

От сезона прошлого 1731 г. недостроенной осталась Красноярская крепость, возводившаяся на правом берегу р. Сок при впадении в нее Кон дурчи. Однако, в конце лета 1732 г. у руководителей экспедиции возникли серьезные сомнения в правильности выбора места под это оборонительное сооружение. В донесении в Сенат от 21 августа Ф.В. Наумов сообщил мнение И. Бибикова о том, что крепости лучше быть на левом берегу, т.е. в урочище Красный Яр «отколь зачата линия к Алексеевску». Вместе с тем капитан-поручик показал весьма взвешенный и серьезный подход к реше нию данного вопроса. Его аргументация в пользу переноса крепости со стояла, во-первых, в том, что в новом месте крепость будет действительно привязана к линии и, во-вторых, там «вода лучше». Но вместе с тем, он допускал, что вся территория в самаро - сокском междуречье, вплоть до устьев Большого Кинеля и Кондурчи могла быть отведена в хозяйственное пользование жителям Самары и Алексеевского, так что и крепость у Крас ного Яра строить будет не на чем. Бибиков, видимо, не располагал кон кретными данными о размежевании земель в этом районе в конце XVII – начале XVIII вв., но знал, что оно было. Там же, где в прошлом году был «заложен палисадник крепости место хотя и удобно, но за поемными лу гами привязать к линии неудобно» [19].

Уже в первые дни строительства выявились трудности, связанные с нехваткой опытных инженеров. В процессе производства линейных работ необходим был постоянный контроль за их качеством, соблюдением всех фортификационных требований. Фронт строительства был чрезвычайно узким, рабочая сила растянулась вдоль линии на значительное расстояние.

20 июня Бибиков писал Миниху, прося казенных лошадей для своих под чиненных: «…требует нужда смотреть во всех местах, дабы по профилям было зделано окуратно, а пешим усмотреть невозможно» [20]. К тому же, с 28 июля надолго выбыл из строя инженер прапорщик Вельяминов-Зернов, заболевший «жестокой горячкой» [21].

Серьезные проблемы возникли в применении в условиях Заволжья принятой в первой трети XVIII в. технологии сооружения укрепленных линий. На степном участке междуречья Самары и Сока, практически не удалось обнаружить дерн для укрепления откосов бруствера и рва. Поэто му пришлось прибегнуть к плакированию – механическому упрочнению их поверхностного слоя. Этот способ по канонам тогдашней фортифика ционной науки вполне можно было использовать, хотя он гораздо хуже защищал укрепления от водяной и ветровой эрозии. Но для такого плаки рования (делать «плакверк» или «отделка плакаверка», как писали инже неры экспедиции), нужно было много воды для увлажнения наружного слоя поверхностей вала и рва. Как только строительство удалилось от Са мары и Сока вглубь степной территории, воды стало не хватать. Возить ее издалека было, практически, невозможно. Поэтому Бибиков и его инжене ры придумали весьма оригинальный способ плакирования, суть которого была изложена в рапорте капитан-поручика в Канцелярию главной артил лерии и фортификации: «…крутости бруствера как наружная так и внутре няя обделываетца за неимением дерна плака верк и за отдалением воды оной плака верк делаеца приставлевая доски к крутостям и крепко с малою поливкою водою убивают чекмарями и ручными бабами дабы земля креп че садилась и по лекалом за недовольною водою делать невозможно» [22].

Более литературно этот же способ изложил Наумов, обращаясь к Миниху:

«…чтоб остановки не учинить в отделке линии… делают таким образом, что весь вал с обе стороны обнея досками и за доски сыплют чернозем и поливают водою и убивают чекмарями и от того немалая мешкота проис ходит а паче, что воду не блиско возить» [23]. Судя по этим двум, допол няющим друг друга описаниям, строители использовали метод скользящей опалубки, нередко используемый в современном строительстве.

Природа, практически, степного района задала строителям еще одну сложную задачу. Площадку на уровне земной поверхности между внут ренним откосом рва и бруствером, шириной в несколько футов, полагалось укреплять либо палисадником, т.е. забором, либо посаженными по ней кустарником и деревьями «терновником или кленом и липнягом или дру гим к тому способным». Это была общепринятая практика. Но в окрестно стях строительства леса не было, кроме малорослого дикого «вишневаго», который для этих целей совершенно не годился. Поэтому, руководство экспедиции просило Канцелярию главной артиллерии и фортификации разрешить вместо живого дерева использовать колья ветлы и осокоря, ко торые вполне могли приняться и разрастись в «живой плетень» [24]. Нуж но отметить, что Миних с полным пониманием и одобрением отнесся к та ким вынужденным изменениям в технологии линейных работ [25].

Во вторую смену предполагалось задействовать уже 10000 прислан ных крестьян. Однако в реальности к работам явилось немногим более по ловины - только 5635, которых продержали до 20 октября. Кроме них были использованы пригородочные солдаты – около 1000 человек из тех, кото рые не были заняты в первую смену [26]. Ведомости о ежедневной занято сти рабочей силы не сохранились.

Рабочие второй смены должны были завершить сооружение вала на самаро-сокском участке. В итоге протяженность рва и вала здесь была до ведена до 29 верст 206 сажен [27], что не совсем понятно, т.к. общая про тяженность линейного участка от Кинельского редута до Красноярской крепости составляет всего 25 верст (около 26,7 км). Возможно, в отчетные документы просто вкралась ошибка. На участке, который был начат в кон це августа, от пригорода Сергиевск к р. Кичую, продолжалось строитель ство вала и рва от Казанского оврага, то есть от тех укреплений, которые были возведены осенью 1731 г. Линия здесь перевалила через р. Кондурчу и подошла к Тарханскому лесу, где были устроены засеки. Характерно, что на этом, весьма протяженном участке, в 1732 г. не было устроено ни одно го редута, фельдшанца или крепости. По всей видимости, для войск, охра нявших эту территорию, помимо Верхнекондурчинского редута, указанно го еще на картах 1731 г., был построен второй - Малопавский на р. Малой Павке. Кроме того, неподалеку имелся еще один редут, возведенный еще до организации Закамской экспедиции, – Липовский.

На участке между частично построенной Красноярской крепостью и пригородом Сергиевским строительные работы в 1732 г. году не велись.

Для того, что бы хоть как-то защитить это направление, использовался ре дут Ольшанский на правобережье Сока.

Во вторую смену на строительстве должны были задействовать боль ше людей, чем в первую.В связи с этим, сразу же обнаружилась нехватка инструментов, значительная часть которого вышла из строя в июне - авгу сте. Наумов сообщал Миниху, что в Казани инструментов нет и если их не пришлют, то все работы встанут. Для изготовления необходимого инвен таря в самой экспедиции были собраны все кузнецы, налажено свое произ водство, где ремонтировались лопаты и кирки, пришедшие в негодность. И все же положение оставалось тяжелым. Сообщалось, что, часть рабочих «…за неимением землю…роют сошниками и деревянными лопатами на кладывают» [28]. Тяжба о поставках инструмента затянулась практически до конца осенней смены. Еще 12 октября Миних пытался заставить гу бернские власти выслать его в экспедицию, возлагая ответственность за это дело лично на губернатора [29].

Весь ход работ на линии в 1732 г. был представлен в отчетах Бибико ва в Канцелярию главной артиллерии и фортификации [30]. Интересно сравнить эти материалы с отчетами генерал-майора Дебриньи, в это же время руководившим инженерами на строительстве Украинской линии.

Последний, в отличие от Бибикова, прекрасно понимал великую силу хо рошо составленного документа. Его отчеты прекрасно оформлены, под робны, содержат массу статистического материала, сведенного в таблицы, многочисленны и вполне естественно должны были вполне соответство вать вкусу педантичного Миниха. Бибиков же в своем бумаготворчестве вполне соответствовал характеристике, данной ему при аттестации в Ин женерной школе, «в деле своем не отправен» [31], что, впрочем, не поме шало ему в октябре 1732 г. получить очередной чин капитана [32], а ко времени Семилетней войны вырасти в одного из лучших военных инжене ров России.

Вновь, как и в прошлом году, одной из самых сложных оставалась за дача финансирования экспедиционных расходов. Сенатский указ, направ ленный в Казанскую губернию, обязывал местные власти направить для пригородочных солдат, занятых на линейной работе, из 4-х гривенного сбора на заработную плату 5000 рублей, да тем же солдатам, возившим лес и припасы из «неположенных в штат доходов» 3600 рублей. Но и этих де нег явно было недостаточно. Да и из них, в начале осени 1732 г. Наумов взял у казанского дворянина, привозившего в экспедицию деньги, 500 руб лей на мелочные расходы и на дачу приказным служителям и геодезистам 2000 руб. Проблему финансирования этих статей разрешил сенатский указ, появившийся в начале января 1733 г. Он позволил руководству экспедиции брать на канцелярские расходы и на жалованье приказным людям и геоде зистам по 1000 руб. ежегодно [33].

Но общие затраты на содержание закамской ландмилиции были на много выше. Для содержания 4-х полков в 1732 г. была назначена сумма в 48000 рублей, из которых, судя по указу 12 октября 1732 г., только 9811, руб. покрывалось за счет 4-гривенного налога [34]. Всего же на содержа ние ландмилицких украинских и закамских полков и «на обретающихся при них генералитет» по императорскому указу и приговорам Сената от октября и 16 ноября 1732 г. затраты составили 301192, 97 руб. в год [35].

Значительные средства уходили на выплаты мобилизованным кре стьянам и на другие расходы. Руководство экспедиции на время летних работ заготавливало крупные запасы продовольствия. В принципе работ ники должны были сами обеспечивать себя продуктами. Но для тех, кто этого не смог сделать, запасли 5000 четвертей круп. Этот провиант полу чали работные люди, которые не привезли достаточно своих продуктов, но руководство экспедиции, соответственно, уменьшало им выдачу жало ванья. Кроме того, в район строительства завозилось большое количество вина [36].

Завершая работы 1732 г. руководство экспедиции не забывало о необ ходимости подготовки к новому сезону. Осенью 1732 г. Наумов обратился в Сенат с просьбой разрешить в «будущее лето» те ландмилицкие полки, которые должны были участвовать в строительстве, не ставить на земля ные работы, а занять их «для себя строить, где имеется поселены быть вся кое строение на Красном Яре, где линия отделана и на Соку» [37]. По просьбе тайного советника, вместо Друковцева в экспедицию с повышени ем чина перевели симбирского канцеляриста Афанасия Киндякова [38], который в 1733 – 1736 гг. осуществлял всю практическую работу по раз межеванию земель.

После завершения работ и роспуска полков со строящейся линии, ру ководство и постоянные сотрудники экспедиции остались в Заволжье.

Лучшим вариантом для «зимних квартир» был Симбирск, центр одно именной провинции и сравнительно крупный по тем временам город, с большим фондом удобных жилых помещений. К тому же он находился от носительно недалеко от района строительства. Штаб Наумова в Симбирске разместился в 93 купеческих дворах, да еще 196 понадобилось на квартиры для «разных команд» [39].

Можно сделать вывод, что именно в 1732 г. развернулись полномас штабные строительные работы по сооружению новой оборонительной ли нии. Их организацию и проведение, несмотря на многочисленные трудно сти и неисправности можно признать вполне удовлетворительными. Вме сте с тем, для руководства экспедиции, центральных и местных казанских властей этот год явился временем осознания того, что данное предприятие дело гораздо более сложное и трудоемкое, чем это задумывалось ранее.

Литература 1. См: Дубман Э.Л. У истоков Закамской экспедиции // Краеведче ские записки. Вып. X. Самара, 2003;

Его же. Военный инженер Илья Биби ков и строительство Новой Закамской линии // Самарский край в жизни и творчестве выдающихся личностей. Сборник статей и материалов III Меж дународной научно-практической конференции «Самарский край в кон тексте мировой культуры. Идеи и судьбы». 10-15 июня 2003 г. Самара, 2003;

Его же. Начало работ Закамской экспедиции в Заволжье в 1731 г. и первый проект строительства новой оборонительной линии // Историки и история в меняющемся мире. Материалы конференции, посвященной 100 летию со дня рождения профессора Е.И. Медведева. Самара, 2003;

др. ра боты.

2. Российский государственный архив древних актов (далее РГАДА).

Ф. 248. Оп. 8. Д. 481. Л.38-53, 82-85.

3. Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое (далее ПСЗ-1). Т. VIII. № 5993. С. 659.

4. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 481. Л. 89-90об.;

РГВИА. Ф. 349. Оп. 1. Д.

69. Л. 1—2об.;

Буканова Р.Г. Города-крепости юго-востока России в XVIII веке. История становления городов на территории Башкирии. Уфа, 1997. С.

92.

5. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 481. Л. 162.

6. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 481. Л. 118.

7. Сборник Императорского Русского исторического общества (далее Сборник РИО). Т. 104. С. 302–304.

8. Сборник РИО. Т. 104. С. 303.

9. Архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (далее А ВИМАИВиВС). Ф. 2. Оп. ШГФ. Д. 84. Л. 352 352об.

10. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 481. Л. 216-216об.

11. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 481. Л. 253.

12. А ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. ШГФ. Д. 84. Л. 467.

13. А ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. ШГФ. Д. 84. Л. 523.

14. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 481. Л. 216об.-217.

15. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 481. Л. 253;

Сенатский архив. Т. 2. СПб., 1889. Указы 1732 г.

16. Российский государственный военно-исторический архив (далее РГВИА). Ф. 349. Оп. 45. Д. 2279.

17. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 481. Л. 253;

Сенатский архив. Т. 2. СПб., 1889. Указы 1732 г.

18. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 481. Л. 218об.

19. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 481. Л. 214об.-215.

20. А ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. ШГФ. Д. 84. Л. 426.

21. Там же. Л. 575.

22. Там же. Л. 575.

23. Там же. Л. 577об.

24. А ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. ШГФ. Д. 84. Л. 523об., 575, 577об.

25. А ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. ШГФ. Д. 87. Л. 294.

26. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 484. Л. 25об.

27. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 484. Л. 208.

28. А ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. ШГФ. Д. 84. Л. 577.

29. А ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. ШГФ. Д. 84. Л. 607;

Д. 87. Л. 293-294.

30. А ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. ШГФ. Д. 84. Л. 467, 523-525.

31. А ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. ШГФ. Д. 84. Л. 299.

32. А ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. ШГФ. Д. 104. Л. 26.

33. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 484. Л. 2-5.

34. Дэн В.Э. Население России по пятой ревизии. Подушная подать в XVIII веке. Т. 2. М., 1902. С. 182.

35. Дэн В.Э. Население России по пятой ревизии. Подушная подать в XVIII веке. Т. 2. М., 1902. С. 182.

36. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 484. Л. 24об.

37. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 484. Л. 22-22об.

38. Сборник РИО. Т. 104. С. 403.

39. РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Д. 484. Л. 288, 289.

Смирнов Ю.Н.

ОБРАЗОВАНИЕ САМАРСКОЙ ГУБЕРНИИ И СОСТАВ ЕЕ НАСЕЛЕНИЯ В СЕРЕДИНЕ XIX ВЕКА Самара. Самарский государственный университет Лесостепное и степное Заволжье занимает обширную территорию, ко торая в середине XIX в. оформилась как цельное образование и составила Самарскую губернию. Волга для данного региона является не просто наи более однозначно определенной границей, а естественным рубежом, дол гое время защищавшим от кочевых набегов. Оседлые жители пришли в этот край, исключая редкие поселения по самому берегу великой реки, не только позже, чем на волжское правобережье, но даже позднее, чем на территории, окружающие Заволжье с севера и востока: Закамье, Башкирию и Приуралье. С юга Заволжье очерчено природно-климатической зоной, за пределами которой не велось традиционное для России хлебопашество и начинались промысловая Нижняя Волга и сухая прикаспийская степь, пе реходящая в полупустыню.

Разнородность административной принадлежности рассматриваемой территории до образования Самарской губернии не способствовала кон центрации документальных материалов по прошлому Заволжья в одном месте. Время до середины XIX в. вообще слабо представлено в архивохра нилищах поволжских городов, пострадавших от пожаров. Однако имеется значительный массив источников по этому времени в фондах архивов Санкт-Петербурга, Москвы, Оренбурга и Ульяновска. К сожалению, ар хивные материалы по истории заселения и освоения Самарского края с XVIII в. и до образования губернии долгое время оставались вне поля зре ния исследователей [1].

Могло сложиться представление, что решение верховной власти о создании Самарской губернии было принято внезапно, в одночасье. Одна ко у этого вопроса имелась предыстория, он был вызван объективными причинами и прошел обстоятельное обсуждение.

В ходе реформы местного управления, начатой Екатериной II, Завол жье оказалось поделенным между различными территориальными образо ваниями, в составе которых и находилось до середины XIX в. В 1780 г.

было создано Симбирское наместничество (губерния). В него вошла севе ро-западная часть территории Заволжья: Ставропольский и луговые части Сызранского и Самарского уездов. Северо-восточные заволжские уезды (Сергиевский, Бугульминский, Бугурусланский и Бузулукский) оказались в Уфимском наместничестве, учрежденном в 1781 г. и преобразованном в 1796 г. в Оренбургскую губернию. В ее составе упразднялись Сергиевский и Бугурусланский уезды, но последний в начале XIX в. был восстановлен.

Юг Заволжья более полувека составлял левобережные половины Хвалынского, Вольского и Саратовского уездов. Они находились в Сара товском наместничестве, учрежденном в 1780 г., разделенном в 1796 г.

между Астраханской и Пензенской губерниями, но восстановленном в 1797 г. под именем Саратовской губернии. В 1835 г. из заволжских частей трех вышеназванных уездов были образованы два новых, Николаевский и Новоузенский уезды.

Административное устройство заволжских территорий на уездном уровне внешне казалось унифицированным по общероссийскому образцу.

Однако, значительная часть здешнего населения и его земли оставались вне ведения гражданских властей, а подчинялись непосредственно военному начальству в Оренбурге: казаки Оренбургского войска, ставропольские крещеные калмыки, башкиры на восточных окраинах Заволжья. Это воен но-служилое население делилось на кантоны, «кои составляют род округа, в коем выбранные из народа люди и старшина управляют оным, составляя чрез сие род народного суда, пекшегося для выкомандировки войска на ли нию в полной силе, как сбором команд, равно вооружением, содержанием и приводом оных». Расписание пяти казачьих кантонов было составлено в 1798 г. оренбургским военным губернатором О.А. Игельстромом. Из них два (3-й и 5-й кантоны) размещались в заволжских уездах Симбирской и Оренбургской губерний и из-за отдаленности от пограничных линий обыч но назывались внутренними. Они делились на станицы, которые здесь, как правило, не были отдельными поселениями, а являлись казачьими община ми в совместных местах жительства с горожанами и крестьянами. Так, каза ки г. Самары составляли Самарскую станицу 5 кантона [2].

Доля военно-служилых сословий и их роль в хозяйственном освоении края постоянно снижалась из-за постоянного притока переселенцев крестьян. Благодаря совместному воздействию таких социальных и поли тических факторов, как правительственные меры по закреплению Завол жья в составе России, желание помещиков увеличить свои владения и до ходы, стремление хлебопашцев уйти на свободные земли, к концу первой трети XIX вв. произошло коренное изменение демографической ситуации в левобережной части Самарского края в отношении плотности и этниче ского состава населения. Перечисленные факторы продолжали действовать и в предреформенные 1830-1850-е годы, но приняли своеобразное кон кретно-историческое выражение. К тому же к ним добавилось мощное влияние экономического характера в связи с превращением Заволжья в од ного из главных российских поставщиков товарного хлеба.

Именно на исходе первой половины XIX в. сложился комплекс объек тивных причин, повлекших принятие решения о создании особой заволж ской губернии. К ним относится: 1) стремление властей одновременно поддержать и удержать под своим контролем переселенческое движение, 2) окончательная утрата краем военно-пограничного значения и ликвида ция здесь служилого населения, 3) трудность управления обширными гу берниями при резком росте числа их жителей, 4) возросший экономиче ский потенциал территории и ее естественного центра торгово-промыш ленного притяжения, каким стала Самара.

До середины 1830-х гг. наблюдение и ответственность за переселенче ские дела возлагались на Министерство финансов и его местные учрежде ния. Затем государственное участие и контроль в процессе заселения края усилились вследствие реформы казенной деревни, в осуществлении которой важное место отводилось переселенческой политике: «Министерство госу дарственных имуществ с самого образования своего (26 декабря 1837 г. - Ю.С.), убедившись в необходимости облегчить участь нуждающихся в угодьях крестьян малоземельных губерний и обратить излишние руки с од них мест к обрабатыванию обширных пустопорозжих пространств в много земельных губерниях, распорядилось выпуском значительных партий пере селенцев...» Для этих переселений предназначались, прежде всего, заволж ские территории Оренбургской и Саратовской губерний [3].

Проблемы переселенцев не раз создавали трудности у местных вла стей, не справлявшихся с большим притоком людей, а потому не раз тре бовавших его ограничения и даже временного прекращения. Однако, даже получаемое время от времени согласие центральных правительственных учреждений на подобные ограничения мало что меняло. Появление на сво бодных землях самовольных переселенцев из числа казенных крестьян все равно заставляло и руководителей столичных ведомств, и губернских чи новников оформлять эти переходы, чтобы не потерять из виду налогопла тельщиков и не довести их до разорения.

Накопившиеся нерешенные вопросы заставили министра государст венных имуществ П.Д. Киселева дать поручение в 1842 г. действительному статскому советнику Райскому составить специальную записку о состоя нии крестьян-переселенцев. За этим последовали командировка того же Райского в Саратовскую губернию в 1843 г. для изучения вопроса на мес те, принятие по просьбам губернских казенных палат и самого Министер ства государственных имуществ новых правил о переселениях, высочайше утвержденных 8 апреля 1843 г. [4].

Мероприятия, схожие с теми, что осуществляло киселевское мини стерство, проводило в отношении своих крестьян также удельное ведомст во. Приток переселенцев обеспечивался и помещиками, выводившими своих крепостных на свободные земли, в т.ч. полученные по пожаловани ям от верховной власти.

Вместе с тем впервые за историю Заволжья правительство в 1840-х гг.

прибегло к массовому выводу отдельных групп населения за пределы дан ного региона, хотя разговоры об этом велись давно. Еще в наказе самар ского, ставропольского и оренбургского дворянства в Уложенную комис сию 1767 г. содержалось требование передачи помещикам земель, отве денных жителям крепостей от Самары до Оренбурга. Здешних же казаков дворяне предлагали выселить дальше на восток. В 1801 г. землемер В.И. Ильинский сделал представление генерал-прокурору «о положении калмыцких земель и сколь оне выгоды будут иметь, ежели перевести их на другие Оренбургские земли, а сию заселить коронными крестьянами» [5].

По Положению об Оренбургском казачьем войске, утвержденному импе ратором 12 декабря 1840 г., были упразднены его внутренние кантоны в За волжье, а казачьи земли при городах Самаре, Ставрополе, Бузулуке и других крепостях прежней Самарской линии передавались Министерству государст венных имуществ. По указу от 8 марта 1841 г. началось выселение казаков бывших внутренних кантонов на восток на новую пограничную линию [6].

Многовековая история казачества в Самарском крае была прервана, а в 1842 г. калмыки вслед за казаками были выведены из Заволжья. Обитав ших на его восточных окраинах башкир выселение не затронуло. Однако, самовольно занятые выходцами из Башкирии на рубеже XVIII - XIX вв.

земли по Узеням и другим южным степным рекам изымались в казну для наделения государственных крестьян и помещиков. Взамен этой группе башкир отводилось ограниченное пространство степи Николаевского уезда на вершинах рек Иргиза и Каралыка (в современных Большеглушицком и Большечерниговском районах) [7].

Ликвидация иррегулярных войск на заволжских территориях привела к освобождению значительного числа сельскохозяйственных угодий, в том числе в Симбирской губернии, считавшейся еще с 1801 г. малоземельной и не подлежащей массовому заселению. Теперь же в ее Самарском и Ставро польском уездах образовался резерв, обеспечивший новых поселенцев на несколько десятилетий. Но это порождало административные проблемы.

Левобережье Симбирской губернии требовало иных способов и даже органов управления, чем ее давно обжитая и уже перенаселенная нагорная сторона. Так, в начале второй трети XIX в. на территории Симбирской гу бернии вообще не оставалось государственных крестьян, которые, соглас но мнению Государственного Совета, утвержденному 16 января 1835 г.

Николаем I, были переданы в удельное ведомство со своими землями и угодьями. Соответственно здесь не было и учреждений, ведавших казен ным землевладением. Но когда Ставропольское Калмыцкое войско, под чиненное мимо уездных гражданских властей Военному министерству, было упразднено, то его территория перешла под контроль особого прави тельственного органа, созданного в 1844 г., - Временного Управления ка зенными землями Симбирской губернии при Министерстве государствен ных имуществ. Заселение этих земель велось по особым правилам, приня тым в 1846 г., а первые переселенцы были допущены в 1849 г.[8].

В Саратовской губернии также проявлялся контраст правого и лугово го берегов, хотя на ее юге он был заметно сглажен. Одновременно пропал смысл держать под контролем военных властей Оренбургской губернии, озабоченных пограничными и среднеазиатскими делами, ее западные уезды, лишившиеся служилого населения. Да и в целом быстрый рост населения и экономического значения Заволжья делали все более ощутимыми трудности управления существующими обширными губерниями. Естественным стало появление идеи создания отдельной губернии на левобережье Волги.

Еще в 1820-е гг. разрабатывался, но не получил хода проект разделе ния Оренбургской губернии «с прибавками некоторых частей Пермской и Симбирской губерний на две губернии и область». В 1842 г. сенатор А.Н.

Пещуров совершил ревизию Оренбургской губернии, результаты которой были сообщены Комитету Министров. В представленном рапорте как раз указывалось на административные затруднения, вызванные тем, что «на родонаселение здешней губернии быстро увеличивается чрез поселения казенных крестьян, а между тем средства полицейского и судебного управлений остаются без всякой перемены и усиления». При рассмотрении журнала заседаний Комитета император Николай I 10 августа 1843 прика зал: «Сообразить и представить проэкт разделения помянутой губернии на две, с прирезкою Самарского уезда Симбирской губернии». Министр внутренних дел, получивший это повеление, предложил, «по соображе нию... географических и статистических сведений об Оренбургской и при легающих к ней Симбирской и Казанской губерний», составить Самар скую губернию из четырех уездов Оренбургской (Мензелинский, Бугуль минский, Бугурусланский, Бузулукский), двух Симбирской (Самарский, Ставропольский) и Казанской (Спасский, Чистопольский) губерний [9].

Слабая сторона этого плана состояла в том, что в случае его выполне ния создавалась очень разнородная по составу губерния, охватывающая и давно обжитое Закамье, и продолжавший осваиваться север Заволжья, и заметную часть собственно башкирских земель. На проект последовали настойчивые возражения генерал-губернатора В.А. Обручева, среди кото рых было и указание на то, что «разноплеменность и разноподчинен ность», создающие трудности управления Оренбургской губернией, пе рейдут теперь и на Самарскую [10].

Первоначальный вариант состава Самарской губернии не был реали зован и из-за тесной увязки с весьма сложным вопросом реорганизации всей Оренбургской губернии. Однако, идея не была похоронена, а приоб рела географические очертания, более соответствующие реальным адми нистративным задачам.

2 мая 1850 г. Министерство внутренних дел довело до сведения раз ных ведомств новое повеление императора: «Учреждение новых губерний начать с одной Самарской...» [11], а также собственные предположения об устройстве ее из заволжских уездов Симбирской (Ставропольского и Са марского), Саратовской (Николаевского и Новоузенского) и Оренбургской губерний (Бугульминского, Бугурусланского и Бузулукского). При этом правобережная часть Самарского уезда на Самарской Луке оставалась в Симбирской губернии и включалась в Сызранский уезд. Заволжские селе ния последнего (в современном Приволжском районе), в свою очередь, пе редавались Самарскому уезду.

Состав Самарской губернии ограничивался в окончательном варианте только теми уездами, которые рассматривались как многоземельные и продолжали оставаться территориями массового заселения. Следователь но, таковой становилась и вся губерния целиком. Некоторым исключением являлся Ставропольский уезд, который еще во времена Екатерины II был скомпонован из двух разнородных по времени заселения и степени обжи тости половин, разделенных исторической границей Заволжья и Закамья - Старой Закамской линией. Но эта особенность не носила принципиального характера, так как и в других заволжских уездах уже имелись отдельные районы с плотным и давним (до 100 и более лет) оседлым населением.

Создание новой губернии выключало из числа многоземельных Саратов скую и Симбирскую губернии, оставшиеся без луговых сторон, тем самым, сокращая объем обязанностей тамошних органов управления за счет уп разднения функций по организации переселений. Это же позволяло сокра тить расходы указанных губерний, а освободившимися суммами компен сировать затраты на содержание самарских губернских учреждений.

То, что вопрос об управлении дальнейшим освоением заволжских территорий был одним из важнейших при создании новой губернии, под тверждается следующим обстоятельством. Хотя от имени императора Ми нистерство внутренних дел ставило перед всеми руководителями цен тральных ведомств одинаковый вопрос, не встретится ли с их стороны «каких-либо неудобств или затруднений к осуществлению сказанного предположения в настоящее время», но решающим оказался обстоятель ный отзыв Министерства государственных имуществ, ведавшего между прочими делами о переселениях. 10 августа министр внутренних дел граф Л.А. Перовский сообщал управляющему указанным министерством Н. Гамалее, что именно «по всеподданнейшему докладу отношения ко мне Вашего Превосходительства от 22 июня» Николай I «повелеть соизволил приступить ныне же к образованию Самарской губернии и привести эту меру в действие, если возможно, с 1 января будущего 1851 года» [12].

Важным обстоятельством, ускорившим создание губернии за Волгой и определившим будущий административный центр, был быстрый, если не сказать стремительный, рост Самары и подъем ее экономического значения, что обуславливалось, прежде всего, развитием товарного производства зерна в крае и хлебной торговли. Переломным стал 1833 год, отмеченный высоким урожаем при одновременном подъеме цен на хлеб, особенно на твердую пшеницу - «белотурку». После него началась, по словам современников, «на стоящая белотурочная лихорадка». В 1835 г. был поднят, а в 1840 г. решен вопрос об изменении плана города Самары 1804 года, поскольку прежде «не существовало еще хлебной пристани, и хлебных амбаров на плане назначено не было», теперь же число последних достигло нескольких сот, и ежегодные закупки хлеба, вывозимого отсюда, простирались до 3-5 млн. пудов [13].

В 1835 г. император утвердил новые правила сбора здесь городских доходов и расходов, что было опять-таки следствием развития хлебной торговли, а также новые штаты самарской городской администрации, по лиции и органов самоуправления. Но уже в 1841 г. срочно понадобилось и было получено высочайшее позволение на изменение этих штатов из-за большого притока людей. Официально постоянное население в Самаре за 1830-е гг. выросло в полтора раза (что уже было немало), превысив 13 тыс.

чел., а к 1851 г. достигло 15 тыс. жителей. Но реальная его численность была на порядок выше. С весны до зимы в город и его округу стекалось на заработки около 100 тыс. человек, и даже зимой в Самаре оставалось с учетом пришлых не менее 25 тыс. обитателей [14].

Если до XIX в. заволжское расположение Самары сдерживало ее раз витие, и она заметно уступала Симбирску, Сызрани и Саратову, постав ленным на безопасной горной стороне, то теперь та же географическая си туация оборачивалась для нее своими выгодами. К тому же выявилось не обыкновенное удобство Самарской пристани. Через нее в середине века проходило две трети грузооборота (в стоимостном выражении) всех при станей по луговому берегу Волги ниже устья Камы. Получение ранга глав ного административного центра Заволжья было вполне естественным ша гом, закреплением реального исключительного положения Самары в крае, а не просто волевым актом.

Сроки, назначенные царем для подготовки к открытию основных гу бернских учреждений, были выдержаны. 6 декабря 1850 г. император под писал указ об образовании Самарской губернии, который было решено об народовать 20 декабря. Предусмотренная заранее дата 1 января 1851 г.

действительно стала днем начала существования новой губернии.

Таким образом, в предреформенные годы XIX в. завершилось превраще ние Заволжья в одну из коренных российских территорий. Это официально было признано в мнении Государственного Совета, утвержденном 14 ноября 1850 г. Николаем I и относившим Самарскую к числу «внутренних губерний Империи» с «нормальными» чиновничьими штатами «второго разряда» [15].

В Заволжье сложилась система местных органов власти, унифициро ванная по образцу центральных регионов страны и просуществовавшая до 1917 г. Управление краем утратило военные и внешнеполитические сторо ны, стало исключительно внутренним делом. За внешней оболочкой проис ходивших административных перемен скрывались серьезные сдвиги в чис ленности и составе населения, в уровне хозяйственного и культурного раз вития Заволжья. Регион превратился в неотъемлемую часть России, сохра нив определенные хозяйственные, этнические и культурные особенности.

Точно и подробно продолжавшийся в первой половине XIX века рост населения Самарского Заволжья и изменение его распределения по раз личным уездам и территориям представлены ниже:

Население Заволжья (с 1851 г. - Самарской губернии) Начало 2-я четверть 1850-е гг. [18] XIX века [16] XIX века [17] чел. в % от чел. в % к чел. в % к в % от об. п. всего об. п. началу об. п. началу всего Уезды насе- века века насе ления ления Завол- Завол жья жья Бугульминский 61414 15,77% 110259 179,5% 174809 284,6% 11,56% Бугурусланский 78853 20,25% 191168 242,4% 238734 302,8% 15,79% Бузулукский 42074 10,81% 212560 505,2% 297823 707,9% 19,69% Итого на северо- 182341 46,83% 513987 281,9% 711366 390,1% 47,04% западе Орен бургской губер нии (с 1851 г. - на северо-восто ке Самарской) Ставропольский 82058 21,08% 138503 168,8% 175829 214,3% 11,63% Заволжские час- 55775 14,32% * * 166596 298,7% 11,02% ти Самарского и Сызранского уездов (с 1851 г.

Самарский уезд) Итого на за- 137833 35,40% * * 342425 248,4% 22,64% волжских землях Симбирской губ.

(с1851 г. на се веро-западе Са марской) Николаевский * * 211548 * 276577 * 18,29% Новоузенский * * 116283 * 181923 * 12,03% Итого на северо- 69186 17,77% 327831 473,8% 458500 662,7% 30,32% востоке Сара товской губ. (с 1851 г. - на юге Самарской) Всего на терри- 389360 100% * * 151229 388,4% 100% тории Самар ской (с 1851 г.) губернии Примечание: *) - нет данных по сопоставимой территории За время, прошедшее от Генерального межевания рубежа XVIII - XIX вв.

до образования Самарской губернии в 1851 г., население Заволжья выросло почти в 4 раза. Естественно, что такое увеличение обеспечивалось не столько естественным приростом, сколько постоянным притоком переселенцев.

Особенно интенсивно заселялись степные южные (Саратовское За волжье) и юго-восточные районы (Бузулукский уезд) края, остававшиеся в XVIII в. малолюдными и увеличившие к середине XIX в. численность жи телей в 7 раз. Но и на других территориях, сравнительно более давнего ос воения, количество обитателей стало заметно больше: на заволжских зем лях, входивших в состав Симбирской губернии - в 2,5 раза, в Бугульмин ском уезде - в 2,8 раза, в Бугурусланском - в 3 раза.

При этом заметно возросла плотность населения. Так, в Ставрополь ском уезде она поднялась по сравнению с периодом Генерального межева ния с 7,9 до 17,65 чел. на кв. версту при вхождении в Самарскую губер нию. Он по-прежнему оставался самым густонаселенным среди рассмат риваемых уездов. Однако по данному показателю к нему вплотную при близились не только Бугульминский уезд (16,88 чел. на кв. версту), не сильно отстававший и при Генеральном межевании (5,6 чел. на кв. версту), но даже Бугурусланский и Бузулукский (15,19 - 15,25 чел. на кв. версту), которые были весьма редко заселены на рубеже XVIII-XIX вв. (соответст венно 4,7 и 1,9 чел. на кв. версту).

Уезд губернского города, даже с учетом жителей административного центра отставал по плотности населения и от западных, и от восточных соседей - 14,22 чел. на кв. версту. Без учета городских жителей плотность заселения Самарского уезда снижалась до 12,11 чел. на кв. версту. Это объясняется наличием свободных земель не только в южной степной час ти этого уезда, но и к северу от губернского города. В последнем случает речь идет прежде всего об угодьях, изъятых у выселенного калмыцкого войска.

По-прежнему самая незначительная плотность населения наблюда лась в южных уездах Заволжья, Николаевском (9,17 чел. на кв. версту) и Новоузенском (4,33 чел. на кв. версту). Но и эти сравнительно невысокие цифры значительно превышают данные Генерального межевания, когда на большей части Степного Заволжья плотность не достигала 0,5 чел. на кв.

версту.

Сословный состав населения Заволжья в середине XIX в. и его изме нение по сравнению с периодом Генерального межевания представлен следующими расчетами, которые произведены на основании данных, соб ранных из разнородных источников, а потому исходят из несовпадающих оценок общей численности населения Самарской губернии. Однако в це лом абсолютные и относительные цифры представляются достаточно близкими к действительным [19]:

Сословия середина XIX в. начало XIX в.

чел. % чел. % Привилегированные сословия в т.ч.: 14121 0,92% 2917 0,75% ДВОРЯНЕ ПОТОМСТВЕННЫЕ 1598 0,10% дворяне личные 1393 0,09% Духовенство 10204 0,67% служащие–недворяне 926 0,06% Непривилегированное неподатное населе- 98566 6,44% 37431 9,60% ние в т.ч.:

нижние чины регулярных войск и члены 4055 0,27% их семей служащие в иррегулярных войсках и чле- 57454 3,76% ны их семей отставные солдаты и солдатки 37057 2,42% Податные сословия в т.ч.: 1416665 92,63% 349381 89,6% почетные граждане 22 0,001% купечество 12573 0,82% мещане и цеховые 40985 2,68% иностранные подданные 127 0,01% колонисты 88992 5,82% государственные крестьяне и однодворцы 789809 51,64% удельные крестьяне 246061 16,09% помещичьи крестьяне и дворовые люди 234179 15,31% исключенные из разных ведомств и воль- 3917 0,26% ноотпущенники Всего 1529352 100% 389729 100% Основную массу жителей края, как и прежде, составляли представи тели непривилегированных податных сословий. На городские сословия (почетные граждане, купечество, мещан, цеховых, иностранных поддан ных) приходилось 3,5 % населения, на крестьян – 89,1 %. Среди последних в Заволжье традиционно преобладали государственные крестьяне, которые вместе с иностранными колонистами и вольноотпущенниками составляли две трети здешних крестьян. Второй по численности среди сословных групп крестьян были удельные и лишь третьими – помещичьи, хотя дворя не продолжали весьма активно переводить своих крепостных на новые земли.

Данные о численности представителей различных религий и народов являются менее точными, поскольку учет населения по конфессиям и на циональностям носил неофициальный характер. В результате переселений и естественного прироста конфессиональный состав населения Заволжья в границах Самарской губернии приобрел к середине XIX в. следующие очертания [20]:

Конфессии Чел. % православные 1283420 83,92% католики 31516 2,06% протестанты 57618 3,77% мусульмане 152908 10,00% иудеи 125 0,01% язычники 3756 0,25% всего 1529343 100% Преимущественно в крае росло православное население. За всю волну переселений 1824-1834 гг. в Бугурусланском и Бузулукском уездах, в ле вобережной части Саратовской губернии не возникло ни одного нового поселка мусульман или протестантов. Однако следует число православных считать завышенным за счет старообрядцев и разного рода преследуемых сект, а также за счет только формально крещеных язычников и мусульман.

Не говоря уже о раскольничьем центре общероссийского масштаба, каким являлся Иргиз в Николаевском уезде (здесь в одном только уездном городе на 2689 православных обоего пола приходилось 2278 приверженцев поморского согласия [21]), в других районах Заволжья также было немало немало старообрядцев и сектантов. По сведениям 1842 г. (явно занижен ным), в западных городах и уездах Оренбургской губернии было выявлено старообрядцев беглопоповцев и беспоповцев, а также молокан [22]:

УЕЗДЫ И ГОРОДА мужчин женщин обоего пола Бугульма 55 64 Бугульминский уезд 136 162 Бугуруслан 129 125 Бугурусланский уезд 1437 1747 Бузулук 8 8 Бузулукский уезд 600 733 Всего в западных городах и уездах Оренбургской губернии 2365 2839 Старообрядчество и сектантство находили себе приверженцев и на самом юге Заволжья. В Новоузенском уезде в 1845 г. числилось 441 рас кольников обоего пола и 385 молокан. Приверженцы поморского согласия (беглопоповцы) уже издавна оседали здесь на Узенях, а также прибывали с берегов Иргиза. «Молоканство пришло из Балашовской округи», то есть с правобережья Саратовской губернии [23].

Национальный состав жителей края, каким он представлялся губерн ским статистикам в середине XIX в. [24], представлен ниже:

Национальность Чел. % русские 1052013 68,75% малороссы 45000 2,94% поляки 1385 0,09% вотяки 1062 0,07% мордва 127398 8,33% чуваши 60318 3,94% татары 95454 6,24% тептяри 36520 2,39% башкиры 20934 1,37% немцы 89134 5,83% казахи 750 0,05% евреи 125 0,01% всего 1530093 100% Следует оговориться, что в статистических данных того времени не совсем точно определялись этническая принадлежность, особенно грани между представителями близких по языку или культуре этнических групп.

Это приводило к разночтениям в одновременных источниках. В опублико ванной тогда же справочной литературе приводились и иные сведения об удельном весе русского и украинского населения в губернии (соответст венно 67,50% и 4,05%);

уточнялось, что «польское» население является по сути белорусами;

давалась более высокая доля мордвы (9,26%), видимо, за счет ее части, практически слившейся с русскими и другими народами;

тептяри не выделялись в отдельную этническую группу и считались баш кирами или татарами, причем вообще предлагалась несколько иная пере группировка тюркского населения за счет смешанных и переходных групп (3,56% - чуваши, 5,23% - татары, 4,00% - башкиры) [25].

По мнению некоторых исследователей, башкиры Бугульминского уезда утрачивали башкирское самосознание, а здешние башкироязычные тептяри им никогда и не обладали. К концу XIX в. большей частью башки ры и тептяри северо-восточной окраины Заволжья относились к татарско му этносу [26].

Выводы современных исследователей о том, что в татаро-чувашской среде на территории Самарского и Ставропольского уездов происходила также ассимиляция чувашей, подтверждаются источниками середины XIX в., отмечающих у последних «более наклонности к татарам». Что касается ассимиляции заволжской мордвы, то она шла в ином направлении. Совре менники приводили в качестве типичного примера «два селения в Самар ском уезде, Спиридоновку и Кануевку, в которых ныне состоит до 4 тыс.

жителей, происходящих за самым малым исключением из мордвы, но они во всех официальных сведениях признаются за русских по невозможности отделить их число от сих последних» [27].

Другие варианты подсчета национального состава Заволжья, не сов падающие полностью ни с одной из указанных опубликованных статисти ческих работ, можно встретить в неопубликованных документах, хотя они составлялись одновременно с приведенными выше и в одних и тех же ме стных учреждениях. В 1857 г. при подготовке рукописного описания Са марской губернии для предполагавшейся поездки членов императорской семьи по Волге общая численность населения губернии оценивалась в 1479081 чел. Из их числа русскими (видимо, вместе с малороссами) пока заны 1079713 чел. или 73%, мордвой - 133265 чел. или 9%, чувашами - 58595 чел. или 4%, татарами - 76189 чел. или 5%. На долю «других ино родцев, как то: башкир, тептярей, колонистов и пр.» в сумме приходились оставшиеся около 130 тыс. чел. или до 9% жителей [28].

Несомненным остается при разных вариантах подсчета общий вывод, что при сохранении многонационального характера и культурного разно образия жителей переселения в первой половине XIX века определили значительное преобладание в заволжском крае русского православного на селения. Не только в новой губернии в целом, но во всех ее уездах русские составили этническое большинство. Свыше половины жителей они состав ляли в уездах Бузулукском (89%), Николаевском (77%), Самарском (75%), Ставропольском (74%), Бугурусланском (60,5%). Лишь на северо восточной и южной окраине губернии их было менее половины общей численности уездов Бугульминского (39%) и Новоузенского (38%) [29].

В трех уездах вторым по численности народом после русских была мордва: Бугурусланском (18%), Самарском (14%), Бузулукском (4%). В двух уездах вторыми по числу жителей шли немцы, а именно в Новоузен ском (33,5%) и Николаевском (12%). Еще в двух уездах вторыми по коли честву были башкиры (в Бугульминском уезде - 29%) и татары (в Ставро польском - 12,5%).

Кроме вышеперечисленных, лишь в редких случаях доля представи телей других народов составляла в уездах более 1/15 части всех жителей. В этой связи следует назвать в Бугульминском уезде татар (15%), мордву (7,5%), чувашей (7%), а также украинцев Новоузенского (20,5%), мордву Ставропольского (11%) и Николаевского (8%), чувашей Бугурусланского (9%) уездов.

Нетрудно заметить, что практически все районы компактного прожи вания нерусского населения в Заволжье сложились в предшествующие этапы его освоения, то есть в течение XVIII - начала XIX вв. Они сохраня лись в новых условиях преимущественно русской колонизации в основном благодаря естественному приросту этого населения и притоку соплемен ников в уже существующие села и деревни. При этом постоянно шел и ус корялся процесс сближения этносов, заселивших рассматриваемый край.

Образованные представители местной администрации отмечали в на чале 1850-х гг.: «В отношении свойств этого (заволжского – Ю.С.) населе ния должно сказать, что оно при всем разнообразии своего исторического происхождения уже достаточно слилось между собою, усвоило общие чер ты в характере. Развитие торговли и хлебопашества, принявшего промыш ленное (товарное - Ю.С.) направление, более всего благоприятствовало в этих отношениях, возбудив новые потребности и новые понятия... Вслед ствие того здешний крестьянин является уже потребителем значительного количества фабричных предметов и всякого рода изделий, необходимых для его хозяйственного быта, доставляемых теперь из верховых губерний...

При таком направлении быстро изглаживаются те особенности внешней и внутренней жизни народа, которые обыкновенно остаются неизменяемыми в местах, более удаленных от промышленных (торговых - Ю.С.) центров».

Подобные процессы приводили к тому, что «общие черты русского посе ления принадлежат в некоторых отношениях также инородцам», хотя «по следние удерживают многие им только свойственные особенности»[30].

Таким образом, к середине XIX в. четко обозначились тенденции хозяйст венного и культурного сближения различных этнических групп, обуслов ленные в значительной мере не только фактом совместного проживания, но и развитием товарного производства.

Литература 1. См.: Смирнов Ю.Н. Материалы по истории заселения и освоения Самарского Заволжья в архивах России // Архивный фонд Самарской об ласти как информационный ресурс общественно-экономического развития региона. Самара, 2003;

Его же. Вопросы освоения Заволжья во второй тре ти XVIII - середине XIX веков в историографии // История и историки в меняющемся мире. Самара, 2003.

2. ОР РНБ. Ф. 550 ОСРК. F.IV.37. C.30;

ОР РНБ. Ф. 1000 СЕП. Оп. 3.

Д. 161. Л. 2об.;

ГАОО. Ф. 6. Оп. 4. Д. 8227. Л. 1.

3. РГИА. Ф. 381 Оп. 2. Д. 523. Л. 4. РГИА. Ф. 381 Оп. 2. Д. 359. Л. 1 и об.;

Д. 523. Л. 59, 66.

5. ГАУО. Ф. 147. Оп. 4. Д. 11. Л. 23об.

6. ОР РНБ. Ф. 120 «Бычковы». Оп. 1. Д. 2477. Л. 3, 8об.;

Ф. 571 «Пе ровские». Оп. 1. Д. 13. Л. 18об.

7. ОР РНБ. Ф. 608 «Помяловский И.В.» Оп. 2.Д. 136. Т.1. Л. 243 321об.

8. ГАУО. Ф. 156. Оп. 1. Д. 25. Л. 3;

РГИА. Ф. 381 Оп. 2. Д. 791, 943.

9. ОР РНБ. Ф. 571 «Перовские». Оп. 1. Д. 13. Л. 6об.-7.;

ГАОО. Ф. 6.

Оп. 6. Д. 12365. Л. 2, 26, 33 и об.

10. ОР РНБ. Ф. 120 «Бычковы». Оп. 1. Д. 2401. Л. 22.

11. РГИА. Ф. 383. Оп. 9. Д. 7674. Л. 44.

12. РГИА. Ф. 383. Оп. 9. Д. 7674. Л. 73.

13. НА РГО. Раз.34. Д. 6. Л. 36 об.;

РГИА. Ф. 1290. Оп. 1. Д. 63. Л.

3об.,5об.,29 и об.

14. Там же. Л. 87;

РГИА. Ф. 1287. Оп. 5. Д. 1018;

Ф. 1152 Оп. 3. 1841 г.

Д. 87.

15. РГИА. Ф. 1341. Оп. 80. Д. 475. Л. 8, 16. РГАДА. Ф. 1355. Оп. 1. Д. 1287-1288, 1303, 1316, 1305, 1338, 1348, 1366, 1410, 1422, 1430;

Тарасов Ю.М. Русская крестьянская колонизация Южного Урала (Вторая половина XVIII - первая половина XIX в.). М., 1984. С. 52;

Кириков С.В. Человек и природа степной зоны. Конец X - се редина XIX в. (Европейская часть СССР). М., 1983. С. 69.

17. Ведомость о народонаселении России по уездам губерний и облас тей, составленная из всеподданнейших отчетов Губернаторов при стати стическом отделении Совета Министерства Внутренних Дел. СПб., 1850.

С. 44-45;

Ср: Кеппен П.И. О числе жителей в России в 1838 году // ЖМВД.

1839. Ч. 33. Кн. 10. С. 154, 159, 160.

18. Список населенных мест по сведениям 1859 года. СПб., 1864. Т. 36.

Самарская губерния. С. XXVII-XXVIII;

Ср: Лясковский Б.Э. Материалы для статистического описания Самарской губернии // ЖМВД. 1860. Ч. 43.

Кн. 8. Отд. 3. С. 55;

Кеппен П.И. Девятая ревизия: Исследование о числе жителей в 1851 г. СПб., 1858.

19. Лясковский Б.Э. Указ. соч. С. 57–58;

РГАДА. Ф. 1355. Оп. 1. Д.

932, 1287–1288, 1303, 1316, 1305, 1338, 1348, 1366, 1410, 1422, 1430, 1432, 1874, 1876;

Материалы по истории Башкирской АССР. М., 1960. Т. V. С.

387–390;

Русская старина. 1870. Т. 2. Изд. 3. С. 135;

Новиков А. Заволж ский кордон // Волга. 1995. № 10. С. 173.

20. Лясковский Б.Э. Указ. соч. С. 59.

21. НА РГО. Раз. 36. Д. 23. Л. 44.

22. ГАОО. Ф. 6. Оп. 6. Д. 11882. Л. 6 об. - 10.

23. НА РГО. Раз. 36. Д. 23. Л. 61, 65.

24. Лясковский Б.Э. Указ. соч. С. 60-63, 71, 75, 81, 89.

25. Список населенных мест. С. XXXVIII.

26. Исхаков Д.М. Расселение и численность татар в Поволжско Приуральской историко-этнографической области в XVIII-XIX вв. // Со ветская Этнография. 1980. № 4. С. 29-30.

27. Исхаков Д.М. Расселение и численность татар. С. 30;

НА РГО. Раз.

34. Д. 6. Л. 24 об., 27.

28. Подсчитано по: НА РГО. Раз. 34. Д. 6. Л. 18.

29. Список населенных мест. С. XXXVIII.

30. НА РГО. Раз. 34. Д. 6. Л. 19-20.

Артамонова Л.М.

ПРОБЛЕМЫ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ РОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ, ОБЩЕСТВА И ПРОСВЕЩЕНИЯ XVIII – ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВВ. В ИСТОРИОГРАФИИ Самара. Самарская государственная академия культуры и искусств В России XVIII – первой половины XIX вв. были осуществлены важ ные реформы, которые обеспечили создание и развитие системы народно го образования в масштабе государства. Продолжаются споры о цели и ре зультатах этих реформ, об их значении в истории страны. Целью данной статьи является анализ степени изученности вопросов, касающихся про блем взаимоотношения власти, общества и школы в указанное время.

Здесь показаны основные результаты исследования этих реформ, сущест вующие взгляды на их социально-политические цели и последствия, на ту роль в их осуществлении, которую сыграли органы государственной вла сти и группы русского общества.

Отсчет истории России и русской культуры нового времени традици онно ведется с первой четверти XVIII века. Критерии оценки состояния общества не могут ограничиваться экономической и политической сфера ми. Важнейшим показателем этого состояния является и культурная среда, особенно такой ее пласт как образование и воспитание. Хозяйственные, военные и административные реформы начала XVIII в. нельзя было за вершить и закрепить без взращивания целой генерации инженеров, офице ров и управленцев, а следовательно без создания при Петре I светской профессиональной школы. Последняя была дополнена в 30-60-ее гг. этого столетия немногочисленными закрытыми сословными учебными заведе ниями, а также Московским университетом с подведомственными ему двумя гимназиями в старой столице и Казани.

Для подавляющего большинства населения даже в городах доступны ми оставались только традиционные формы обучения, воспроизводившие в новых поколениях традиционное общество и культуру, которые затем с трудом поддавались изменению даже под сильным воздействием экономи ческих и политических факторов. Более того, сила культурной инерции приглушала или просто гасила перемены как в торгово-промышленной, так и в социально-правовой областях.

Несомненным кажется вывод, что только создание новой массовой общеобразовательной школы могло закрепить результаты уже проведен ных преобразований в русской общественно-экономической жизни и под готовить почву для будущих перемен. В силу различных причин началь ный этап становления общегосударственной системы образования в Рос сии протянулся с 1780-х до 1850-х гг. Изучение данной стороны россий ской истории указанного периода имеет несомненную научную важность.

Следует учесть и то, что среди отечественного вклада в мировую культуру бесспорной ценностью признаются достижения нашей науки и образова ния во второй половине XIX – XX вв., а они были бы невозможны без опыта народного просвещения, накопленного в ходе школьных реформы в царствования Екатерины II и ее внуков, Александра I и Николая I.

Имеется довольно значительная специальная литература, посвящен ная русской культуре и просвещению. В этой литературе введен в научный оборот обширный корпус источников, сделаны интересные наблюдения и выводы. Наиболее полно оказались исследованы прежде всего собственно педагогические и правовые вопросы истории русской школы: проекты и законы, педагогические взгляды и административное управление, устрой ство отдельных учебных заведений, пособия и методики.

Еще в дореволюционное время появились труды Д.А. Толстого и С.В. Рождественского по истории подготовки в правительственных кругах и дальнейшего осуществления образовательных реформ XVIII в. [1]. Влия ние западноевропейских просветителей на эти реформы рассматривалось исследователями как в указанных обобщающих трудах, так и в специаль ных работах Я.К. Грота, М.Ф. Шугурова и др.[2]. В XX в. выходят книги о роли в становлении народной школы Академии наук (Смагина Г.И.) и Ка занского университета (Шуртакова Т.В.) [3].

Существуют интересные работы о ходе школьных реформ в отдель ных регионах. Внимательно были изучены учебные заведения Петербург ской и других северных губерний [4]. Вышли труды по истории учебных заведений Москвы, других городов и территорий: Поволжья, Воронежско го края и др. [5].

Были предприняты попытки создания хронологических справочников возникновения учебных заведений России. Как ни покажется странным на первый взгляд, но более ранний их этих опытов П.И. Кеппена остался более удачным, точным и интересным, чем последующие, например, Н.А. Ле бедева, что объясняется разницей в профессиональном и научном уровне составителей [6].

Интересные работы созданы по проведению школьных реформ в от ношении отдельных сословий, в т.ч. государственных и удельных крестьян [7]. По церковным учебным заведениям существуют исследования П.В. Знаменского и Б.В. Титлинова об их положении до реформирования в 1808 г. и после [8]. Обобщена история гимназического образования [9].

Полезный труд Е.П. Карновича раскрывает состояние статистики про свещения в России на середину XIX в. Опубликованы статистические дан ные о состоянии грамотности и образования в XIX в. по стране в целом (Рашин А.Г.) и по отдельным губерниям, в т.ч. Самарской (Варенцов В.Г.), а также количественные сведения по школьному делу конца XVIII в. (Бе лявский М.Т.) [10].

Важные грани проблемы освещают биографические описания видных государственных деятелей, с именами которых связаны как либеральные, так и охранительные образовательные реформы разных лет. В это связи можно назвать книги о министрах просвещения П.В. Завадовском и С.С. Уварове, попечителе Казанского учебного округа М.Л. Магницком, диссертационные исследования о деятельности того же Уварова, а также еще одного попечителя Казанского округа – М.Н. Мусина-Пушкина [11].

Есть работы и о деятелях народного просвещения, стоявших у истоков об щеобразовательных школ в провинциальных городах Поволжья [12].

Нельзя отрицать ценность уже накопленного и осмысленного наукой материала. Однако в исторической литературе прослеживается недооценка значения реформ образования для развития страны в целом, слабое внима ние к механизмам их проведения, односторонность и идеологическая за данность оценок. Недостаточно изученными оставались вопросы сложных взаимоотношений власти, общества и школы в ходе создания и реформи рования системы общеобразовательных учреждений.

Перечисленные выше особенности присущи работам и дореволюци онных авторов, и советских ученых, и современных исследователей. При ведем самые наглядные примеры.

В историографии, посвященной общему ходу исторического развития и реформ в России, отдельным периодам или конкретным попыткам госу дарственных преобразований стало общим местом упоминание школьных реформ вскользь, вплоть до полного умолчания о последних. Так, столь разные историки, как А. Брикнер и В.О. Ключевский, оба подчеркивали в царствование Екатерины II создание новых закрытых учебных заведений и обходили вниманием собственно школьную реформу. В некоторых рабо тах, вышедших в последние десятилетия, не повезло преобразованиям Александра I в области просвещения. В одних трудах эти реформы даже не рассматриваются в ряду других государственных преобразований (Сафо нов М.М. Проблема реформ в правительственной политике России на ру беже XVIII и XIX вв. Л., 1988). В других говорится только о высшей шко ле, а министерство народного просвещения представлено как учреждение, не заботившееся о деле народного образования и заслуживающее одних насмешек (Минаева Н.В. Правительственный конституционализм и пере довое общественное мнение России в начале XIX века. Саратов, 1982).

Наряду со сложностью поиска источников по рассматриваемым вопро сам и недооценкой значения школьного дела, нерешенность этих вопросов была вызвана идейными спорами в русском обществе. Полемика по данным вопросам началась сразу после начала школьной реформы 1780-х гг. Инте ресно, что тогда одновременно высказали свои точки зрения на реформу три самых известных российских историка второй половины XVIII в.

Иван Никитич Болтин увидел в ней первый шаг к отмене крепостного права и гражданским свободам: «Прежде должно учинить свободными ду ши рабов, говорит Руссо, а потом уже тела. Мудрому сему правилу после довала великая Екатерина: желая снять узы с народов, скипетру ее подвер женных, предначинает сие великое и достойное ее намерение освобождени ем душ их от тяжкой и мрачной неволи невежества и суеверия. Не на иной конец устрояются, по высочайшей ее воле, по всему государству училища для нижних чиносостояний, дабы приуготовить души юношества, в них воспитываемого, к восприятию сего великого и божественного дара, дабы учинить их достойными вольности и способными к снесению ее» [13].

Август-Людвиг Шлёцер давал более критичные оценки и разделил царствование императрицы по отношению к народному просвещению на два периода. Первый оказался временем пустого и вредного прожектерст ва: «Планы, собственно, были хорошими;

но исполнение планов вследст вие благосклонности, давления или случая часто доверялось людям, разум и чувства которых они в то время (около 1764 г. и т.д.) не затрагивали…» Шлёцер продолжал: «Тут появлялись вещи, … проектируемые камердине рами, от которых каждому, кто имел какое-либо представление о тех ве щах и был честен в отношении России, должно было стать страшно и жут ко». Хотя «почти изо всего ничего не вышло», но по поводу состояния этих учебных заведений посылались «за границу бурные похвалы;

немец кие, голландские и французские неосведомленные или даже оплаченные газетчики под звон труб печатали их: и сотни других писателей повторяли, и даже заносили это легкомыслие в компендиумы…» [14].

Со временем Екатерина II, считал Шлёцер, «сама поняла, что все, что до сих пор произошло при ее правлении с такими большими расходами во имя истинного просвещения народа ее безграничной империи, не совпало с ее намерениями. Убежденная в необходимости использования других средств, создания других учреждений и выполнения многих больших дел, императрица, наверное, уже опросила об этом многих ученых и уважаемых мужей: и, наконец, разумно выбрала лучшее среди этого». Шлёцер предре кал школьной реформе, начатой в России в 1780-е гг., большое будущее:

«Теперь, кажется, находятся на пути, который обещает больше прогресса, чем все другие русские проекты, предпринятые в течение 20 лет: и каж дый, кто несколько знает мир из истории и отважится пророчествовать…, согласится, что из всех дел, которые отличают правление Екатерины II, ни одно не окажет на потомков более непреходящего влияния, ни одно не бу дет более тщательно занесено в мировые анналы, чем 1) победы Румянцева над турками и 2) создание школ по всей империи. Благодаря последнему вернулись времена Ярослава (Мудрого – Л.А.), который сделал своих рус ских именно с помощью таких учреждений более образованными людьми, чем были в то время итальянцы, французы, немцы и британцы».

Михайла Михайлович Щербатов в знаменитом памфлете «О повреж дении нравов в России» подверг резкому осуждению образовательную по литику императрицы: «Множество учиненных ею заведений, являющихся для пользы народной заведенных, в самом деле не суть, как токмо знаки ея славолюбия, ибо, естли бы действительно имела пользу государственную в виду, то, учиня заведения, прилагала бы старания и о успехе их, но, до вольствуюся заведением и уверением, что в потомстве она яко основатель ница оных вечно будет почитаться, о успехе не радила и, видя злоупотреб лении, их не пресекала» [15].

Начавшиеся с Щербатова критические выпады против той или иной школьной реформы, а также сразу против всех этих реформ стали непре менным мотивом в историографии второй половины XIX – начала XX вв.

Авторы, дававшие определенно положительную, даже несколько идеали зированную оценку поступательному развитию народного образования в России от Екатерины до пореформенной России, совместным усилиям вла сти и общества в этом процессе, оставались в меньшинстве (Довнар Запольский М.В. Реформа общеобразовательной школы при императрице Екатерине II. М., 1906). Однако это не означало, что критически настроен ное большинство стояло на единых позициях. Высокопоставленные чи новники от образования (министр просвещения Д.А. Толстой, директор училищ столичной губернии А.С. Воронов), не могли не упрекнуть своих предшественников, хорошо представляя по роду своей деятельности до пущенные недостатки при создании и развитии отечественной школы. Од нако такая критика носила больше технический, нежели идейный характер.

В выступлениях сторонников русской церковно-приходской школы также было немало критического запала в адрес всех реформаторов школы прошлых царствований за откровенно светский и «немецкий» характер вводимого образования. Для лидера этого направления С. Миропольского, члена училищного совета при Святейшем Синоде, даже образовательная политика Николая I с активным привлечением духовенства в общеобразо вательную школу и имени православия в триединую формулу «официаль ной народности» оказалась мало приемлемой. Не случайно он насытил яр кими картинами безобразий, творимых в дореформенных училищах свои работы [16]. «Очерк истории церковно-приходской школы от первого ее возникновения на Руси до настоящего времени» и «Школа и государство.

Обязательность обучения в России».

Источники, на основании которых делал свои обобщения Мирополь ский, были более чем сомнительны. Это не мешало активно ссылаться на его сочинения представителям противоположного идейного лагеря. Так, Миропольского обильно цитировали В.И. Чарнолуский и Г.А. Фальборк, получившие известность своими публикациями в народнических и либе ральных изданиях, а также широко тиражировавшие свои взгляды через такую авторитетную и популярную энциклопедию, как словарь Брокгауза и Ефрона. В их работах, хотя и в дозволенных цензурой рамках, выража лось откровенное недовольство именно использованием школы в качестве орудия «узкой националистическо-правоверной политики государства», явное неприятие как правительственной, так и церковной опеки над шко лой [17].

Кроме критики состояния образования в течение всего периода екате рининского, александровского и николаевского царствований, взгляды по следовательных консерваторов и радикально настроенных реформаторов соприкасались и в вопросе о реакции русского общества на школьные ре формы XVIII – первой половины XIX вв. Глубокое расхождение прави тельственных целей и усилий с настроениями широких масс в изучаемую эпоху однозначно усматривали и те, кто выступал с осуждением власти, лишавшей доступа к образованию задавленный крепостническим гнетом народ [18], и те, кто считал, что этот народ не принимал новую школу в силу глубинных православных традиций. По Миропольскому, реформы школы разрушили «равенство образования, соединявшее все сословия до петровской Руси в одно целое», в результате чего «новое образование от делило народ от высших сословий» [19].

Более осторожной и избирательной выглядела позиция умеренных либералов. По их мнению, в период «просвещенного абсолютизма» Екате рины и Александра «народной школе посчастливилось обратить на себя исключительное внимание в благожелательном смысле, и в течение этого времени не было недостатка в различных мероприятиях, клонившихся к ее пользе и возможному процветанию». «Эпоха наиболее тяжелого для школ режима» пришлась на 1820-е – первую половину 1850-х гг. Она стала «временем скорее разрушения, чем развития школы», когда, «если и тер пелось ее прозябание, то лишь как необходимое зло». Признавая необхо димость исключительно светского характера высшего и среднего образо вания, эти авторы отдавали должное и духовенству за его заботы о началь ной школе [20].

По вполне понятным причинам обличительный пафос любого толка (народнического, либерального, консервативного, националистического) из дореволюционных трудов уже в марксистской интерпретации оказался к месту в советской исторической и педагогической литературе, посвя щенной народному образованию XVIII – первой половины XIX вв. Доста точно выразительным можно считать следующее положение: «Напуганное размахом крестьянской войны и французской революцией, правительство в 1786 г. приняло проект об открытии народных училищ в городах, стара ясь привлечь на свою сторону купечество и городское мещанство. Эти училища организовывались не столько для обучения грамоте, сколько для воспитания верноподданных с помощью закона божьего и изучения специ ально составленной учебной книги «О должностях человека и граждани на»… Школьная реформа Екатерины не встретила сочувствия среди насе ления» [21]. Серьезных доказательств этому умозаключению, конечно, не предпослано. Впрочем, автора не смутил и тот факт, что школьная рефор ма началась за несколько лет до начала революции во Франции.

Более серьезные советские исследователи общественной мысли и культуры не допускали таких бездоказательных и безапелляционных суж дений. Признавали они, правда, с неизбежными оговорками, и прогрессив ный характер новой народной школы. Однако отрицание искренности на мерений коронованных реформаторов заставляло и их искать иную обще ственно-политическую подоплеку, чтобы не сойти с позиций официальной историографии. Действительно, Екатерина II задала загадку, неразреши мую в рамках марксистского социологического подхода. Последний не ос танавливался в сомнениях перед оценкой мероприятий Петра I и его на следников, в том числе Екатерины II, по созданию профессиональной и со словной школы как соответствующих интересам самодержавного государ ства и господствующего класса. Объяснить подобным образом появление всесословных бесплатных общеобразовательных народных школ было не возможно.

Один из путей выхода из создавшегося затруднительного положения для критиков екатерининской политики, был предложен еще дореволюци онными исследователями. Так, П.Н. Милюков считал «деятельность ко миссии народных училищ» ответом Екатерины II на вызов Н.И. Новикова и его сторонников, открывших две частные общеобразовательные школы в Петербурге [22]. Тезис о «вызове» русских просветителей, брошенном са модержавию в школьном деле [23], об осуществлении реформирования образования «под давлением прогрессивной общественности» [24] беспре пятственно был воспринят в советской историографии: «Правящие круги и сама императрица с беспокойством следили за ростом общественного са мосознания, за расширением деятельности Новикова, за распространением религиозно-нравственных исканий. Необъявленной задачей реформы на родного образования 1782-1786 гг. было подчинение правительственному контролю и влиянию этой важнейшей области духовной жизни» [25].

Показав, как они считали, вынужденный со стороны самодержавия характер школьных реформ, многие советские исследователи считали, что тем самым была доказана и искомая классовая сущность правительствен ных мероприятий: «Политика самодержавно-крепостнического государст ва в рассматриваемое время влияла на состав предметов, изучавшихся в школах, на цели их изучения, была направлена на насаждение в школах охранительных идей, на борьбу с проявлениями свободомыслия и критики самодержавно-крепостнического строя» [26]. Становилась при этом воз можной оценка Устава народных училищ 1786 года как «отражавшего ин тересы господствующего дворянского сословия» [27], которая совершенно не вытекает из его текста.

В некоторых работах последних лет продолжает звучать ставшая в со ветское время привычной интерпретация образовательных реформ начала XIX века: «Все это создавало видимость буржуазной реформы школы, дос тупности образования для всех сословий Российской империи. Однако ви димость эта была обманчивой, и буржуазный характер проводимых меро приятий значительно ограничивался сохраняемыми феодальными черта ми» [28]. Однако появляются взвешенные и более объективные объясне ния тех трудностей, которые действительно тормозили развитие народного образования в стране в правление Александра I. «Начальное образование передано было в основном заботам общества, а общество не прониклось еще в полной мере идеей пользы просвещения. Должно было пройти не одно десятилетие, чтобы мысль о необходимости просвещения народа бы ла воспринята самим народом», - пишет Е.К. Сысоева [29]. Высокая зна чимость и прогрессивность образовательных реформ этого царствования подчеркивается, по мнению В.А. Федорова, привлечением к их разработке М.М. Сперанского, которому поручали самые ответственные участки го сударственного управления [30]. Как считает Ф.А. Петров, результатив ность этих реформ подчеркивается также тем, «что в отличие от двух дру гих ключевых вопросов России – освобождения крестьян и введения кон ституционного строя – в области народного образования правительство Александра I добилось наибольших успехов» [31].

Даже, казалось бы, незыблемая еще с давних времен негативная оценка политики Николая I в области культуры, на которой сходились и либералы, и консерваторы, и народники, и марксисты, выглядит не столь бесспорно, как прежде. Так, убедительно звучит мнение исследователей, что в целом «вторая четверть века, совпавшая полностью с Николаевским царствованием, стала временем подъема в культуре русской провинции», а определенную положительную роль в этом процессе сыграла даже извест ная триада графа Уварова [32]. Последний, как утверждает Ф.А. Петров, имел «собственную программу развития народного образования в основу которой были положены не только назидательно-запретитетльные прин ципы, но и научно-просветительские идеи» [33].

Совсем недавно школьная политика второй четверти XIX в. рассмат ривалась как абсолютное препятствие на пути прогресса, поскольку «тор мозила распространение образования», хотя и «бессильна была его остано вить» [34]. Внимательное следование за источниками привело более объ ективных исследователей к выводу, что именно к 1830-40-м гг. следует от нести «факт появления организованной сельской школы» в России. В этом факте проявились усилия и государственных ведомств, и духовенства, и образованных помещиков, вроде тех, кто создал Комитет грамотности при Московском обществе сельского хозяйства[35]. Подчеркивается, что в ре зультате развития школьного дела в городе за вторую четверть XIX в.

практически не осталось уездных городов, где бы не было уездных училищ [36]. Изложенные выше выводы вполне согласуются с данными по селам и городам Поволжья и Заволжья, полученными автором данной статьи [37].

Материалы центральных и местных архивов позволили ввести новые ис точники в изучение даже таких неожиданных для дореформенной деревни явлений просвещения, как участие сельских учителей и рядовых жителей в научных изысканиях [38].

Развернутую формулировку оценки всего николаевского царствова ния предложил Б.Н. Миронов: «…При Николае I получило дальнейшее развитие многое из того, что начинало осуществляться при Екатерине II и Александре I в сфере прав сословий, укрепления законности в управлении, распространения образования, ограничения крепостничества – все это го товило почву для следующего либерального царствования». Ближе к на шей теме оценка становится еще благожелательней: «В целом вторая чет верть XIX в. – время расцвета литературы, науки, искусства, образования».

Автор разъясняет при этом, что имеет в виду все уровни образования:

высшего, среднего «и народного просвещения» [39].

Такой взгляд на эпоху Николая I является частью общей концепции Миронова. Он, во-первых, считает, что из всех социально-политических сил страны именно «российское самодержавие являлось лидером модерни зации, бесспорным проводником экономического, культурного и социаль ного прогресса в стране». Во-вторых, он отводит образовательным рефор мам место в одном ряду с важнейшими государственными преобразова ниями. В-третьих, он приходит к выводу, «что распространенное в литера туре мнение о том, что царизм тормозил развитие просвещения не соответ ствует действительности», а потому «не развитие народного образования отставало от потребностей народа, а, наоборот, потребности народа в обра зовании отставали от возможностей, которые создавала существовавшая система народного просвещения» [40].

Отход от идеологических догм недавнего прошлого следует оценить положительно. Правда, он не всегда сопровождается привлечением новых важных источников. Некоторые авторы ограничиваются повторением на копленного в досоветское время материала, вводя новые сведения весьма локального звучания и мало связанные с основной темой. Например, для показа школьной политики Екатерины II, к известным по литературе фак там деятельности правительства в области светского образования механи чески присоединяются сведения об усилиях одной из местных епархий по улучшению работы своих учебных заведений [41]. Попытка дать общую картину духовного образования в России ограничилась тем, что уже опуб ликованные материалы по училищам различных конфессий были дополне ны архивными источниками только по мусульманским школам [42].

Вообще замечается тенденция роста числа работ, авторы которых практически обходят стороной дела центральных архивов, возможно, по считав их исчерпанными предшественниками. Такой вывод был бы более чем преждевременным. Даже по школьной реформе Екатерины II, казалось бы, наиболее изученной, остались неразработанными как отдельные важ ные документы, так и целые их пласты. Все они за многие десятилетия редко использовались исследователями. Лишь в единичных случаях были использованы из архивных фондов Комиссии об учреждении училищ об щероссийские данные и некоторые т.н. «полугодовые ведомости» по Ря занской губернии [43] и Москве [44], причем не полностью, а только в час ти содержащихся в них сведений о числе учащихся и их сословном соста ве. Журналы и определения Комиссии в плане интересовавших ее вопро сов прорабатывала и Г.И. Смагина[45]. Попытка как можно более полно привлечь архивные документы Комиссии об учреждении училищ и ряда других учреждений, имевших отношение к политике в области просвеще ния в XVIII – начале XIX вв., по одному из крупных регионов страны (Юго-востоку Европейской России) была предпринята в монографии авто ра данной статьи [46].

Научные споры, затрагивающие взаимоотношения власти, общества и школы в России конца XVIII - первой половины XIX вв., и обширный круг источников, позволяющих подойти к их решению, определяют основные пути исследования поставленной темы. Становится очевидным, что школьные реформы, осуществленные в России до отмены крепостного права, были нацелены не только на удовлетворение потребностей дня, но и на стратегическую перспективу постепенной модернизации традиционного строя русской жизни. В этом отношении они выполнили свою задачу, сыг рав важную роль в интеллектуальной и идейной подготовке будущих Ве ликих реформ, которые были вызваны не только хозяйственными или во енными, но и изменившимися моральными и культурными потребностями страны. Российский абсолютизм все время от Екатерины II до Александра II, по сути, не переставал оставаться «просвещенным» в прямом смысле этого слова, то есть понимающим необходимость широкого распростране ния образования и принимающим на себя ответственность за это. Перечень основных проблем, выделенных в данной статье, накопленный в литерату ре и обозначенный здесь материал показывают непреходящую научную значимость продолжения изучения вопросов сложных социальных, поли тических и культурных факторов отечественной истории, сконцентриро ванных в емком, многозначном термине «просвещение».

Литература 1. Толстой Д.А. Взгляд на учебную часть в России в XVIII столетии до 1782 года // Записки имп. Академии Наук. СПб., 1883. Т.XLVII. Прило жение. №2;

Толстой Д.А. Городские училища в царствование Екатерины II // Сборник отделения русского языка и словесности имп. Академии наук.

Т.XLI. №2. СПб., 1886;

Рождественский С.В. Очерки по истории систем народного просвещения в России в XVIII-XIX веках. Т.1 // Записки исто рико-филологического факультета имп. Санкт-Петербургского универси тета. СПб., 1912. Ч.CIV.

2. Грот Я.К. Заботы Екатерины II о народном образовании, по ее письмам к Гримму // Сборник отделения русского языка и словесности имп. Академии наук. Т.XX. СПб., 1880;

Шугуров М.Ф. Дидро и его отно шения к Екатерине II // Осмнадцатый век. М., 1868. Кн.1.

3. Смагина Г.И. Академия наук и Российская школа (вторая половина XVIII в.). СПб., 1996;

Шуртакова Т.В. Руководство Казанского универси тета развитием начального и среднего образования в учебном округе в 1805-1836 гг. Казань, 1959.

4. Воронов А.С. Историко-статистическое обозрение учебных заведе ний Санкт-Петербургского учебного округа с 1715 по 1828 год включи тельно. СПб., 1849;

Его же. Историко-статистическое обозрение учебных заведений Санкт-Петербургского учебного округа с 1829 по 1853 год.

СПб., 1854;

Петров К. История Олонецкой дирекции до 1808 года // ЖМНП. 1866. Ч.132. №12;

Отто Н. Училища и грамотность в Вологодской губернии до открытия гимназии // ЖМНП. 1866. Ч.132. №11;

Сухомлинов М.И. Заметки об училищах и народном образовании в Ярославской губер нии // ЖМНП. 1863. Ч.117. №1.

5. Эйнгорн В.О. Московское главное народное училище в конце XVIII в. // ЖМНП. 1910. Новая серия. Ч.26. №4;

Столетие Московской 1-й гимназии. 1804-1904 / Сост. И.О. Гобза. М., 1903;

Рабинович М.Д. К исто рии просвещения в России в конце XVIII в. (Саратовская солдатская гар низонная школа в 1793 г.) // Исторический архив. 1958;

Афанасьев П.А.

Школы среди инородцев Казанского края до Н.И. Ильминского // ЖМНП.

1913. Новая серия. Ч.48. №12;

Артемьев А.И. Казанские гимназии в XVIII столетии // ЖМНП. 1874. Кн.173, 174, 176;

№5,7,11;

Харлампович К. Ка занские новокрещенские школы (К истории христианизации инородцев Казанской епархии в XVIII в.). Казань, 1905;

Артамонова Л.М. К 175 летию народного образования в Самаре // Самарский земский сборник.

2000. №1;

Ее же. Калмыцкая школа в Ставрополе // Самарская область.

Этнос и культура. Информационный вестник. 1996. №2;

Пыльнев Ю.В., Рогачев С.А. История школы и народного просвещения Воронежского края. XVIII - начало XX века. Воронеж, 1999.

6. Кеппен П.И. Опыт хронологического списка учебным заведениям, состоящим в ведении Министерства народного просвещения (с 1424 по 1826 год) // Материалы для истории просвещения в России. СПб., 1827.

Т.3;

Лебедев Н.А. Исторический взгляд на учреждение училищ, школ, учебных заведений и ученых обществ, послуживших к образованию рус ского народа с 1025 по 1855 год. СПб., 1875.

7. Раев А. О мерах к распространению образования между государст венными и удельными крестьянами // ЖМГИ. 1860. Кн.75. №9-11. Отд.2.

8. Знаменский П.В. Духовные школы в России до реформы 1808 г.

СПб., 2001;

Титлинов Б.В. Духовная школа в России в XIX столетии. К столетию духовно-учебной реформы 1808-го года. Вып.1-2. Вильна, 1908 1909.

9. Алешинцев И.А. История гимназического образования в России.

СПб., 1912.

10. Карнович Е.П. О разработке статистики народного просвещения в России. СПб., 1863;

Рашин А.Г. Грамотность и народное образование в России в XIX и начале XX в // Исторические записки. М., 1951. Т.37;

Ва ренцов В.Г. О состоянии народной грамотности в Самарской губернии // Памятная книжка Самарской губернии за 1863-1864 гг. Самара, 1864;

Бе лявский М.Т. Школа и система образования в России в конце XVIII в. // Вестник Московского университета. Серия историко-филологическая.

1959. №2.

11. Виттекер Ц.Х. Граф Сергей Семенович Уваров и его время. СПб., 1999;

Хотеенков В.Ф., Чернета В.Г. Первый министр народного просвеще ния Российской Империи Петр Васильевич Завадовский. М., 1998;

Феок тистов Е.М. Материалы для истории просвещения в России. Магницкий.

СПб., 1865;

Шевченко М.М. Политика самодержавия в области народного просвещения и печати в 1848-1856 годах. Автореф. дис.... канд. ист. наук.

М., 1994;

Галиуллина Р.Х. Михаил Николаевич Мусин-Пушкин - попечи тель Казанского учебного округа (1827-1845 гг.) Автореф. дис... канд. ист.

наук. Казань, 1987.

12. Арнольдов М. К материалам для истории просвещения в России в эпоху Александра I. Учреждение в Саратове гимназии и первые ее дирек тора: Шестаков и Ченыкаев. Тифлис, 1870;

Артамонова Л.М. Первый учи тель и штатный смотритель уездного училища в Самаре XIX века Василий Онуфриевич Барщевский // Самарский край в жизни и творчестве выдаю щихся личностей: Сб. статей и материалов. Самара, 2003.

13. Болтин И.Н. Примечания на Историю древния и нынешния России г. Леклерка. СПб., 1788. Т.2. С.236-237.

14.Russische Schul Projecte // Сборник отделения русского языка и словесности имп. Академии наук. Т.XLI. №2. СПб., 1886. С.133-134. При мечания Шлёцера.

15. Щербатов М.М. О повреждении нравов в России (подлинный ав торский текст) // О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М., 1983. С.126.

16. Миропольский С. Очерк истории церковно-приходской школы от первого ее возникновения на Руси до настоящего времени. СПб, 1910;

Его же. Школа и государство. Обязательность обучения в России. СПб, 1883.

17. Фальборк Г.А., Чарнолуский В.И. Народное образование в России.

СПб., 1900. С.7-8, 12, 35-36, 40.

18. Фальборк Г.А., Чарнолуский В.И. Указ. соч. С.20-21.

19. Миропольский С. Очерк истории церковно-приходской школы от первого ее возникновения на Руси до настоящего времени. СПб, 1910.

С.217.

20. Князьков С.А., Сербов Н.И. Очерк истории народного образования в России до эпохи реформ Александра II. М., 1910. С.IV, 190, 237;

Ткачук В. Рец. на кн.: Князьков С.А., Сербов Н.И. Очерк истории народного обра зования в России до эпохи реформ Александра II. М., 1910 // Исторический вестник. 1911. №5. С.657-658.

21. Сычев-Михайлов М.В. Из истории русской школы и педагогики XVIII в. М., 1960. С.92, 96.

22. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. В 3 Т.М., 1995. Т.3. С.353-354.

23. Белявский М.Т. Школа и образование // Очерки русской культуры XVIII века. М., 1987. Ч.2. С.272-273.

24. Антология педагогической мысли в России XVIII в. М., 1985. С.22.

25. Краснобаев Б.И. Очерки истории русской культуры XVIII века. М., 1987. С.84.

26. Белявский М.Т. Школа и образование. С.293.

27. Антология педагогической мысли в России XVIII в. С.22.

28. Яковкина Н.И. История русской культуры. Первая половина XIX века. СПб., 1998. С.15.

29. Сысоева Е.К. К истории начального образования в России в первой четверти XIX в. (Училищный устав 1804 г.: идеи и их реализация) // Вест ник Московского университета. Серия 8. История. 1998. №5. С.29.

30. Федоров В.А. Михаил Михайлович Сперанский // Российские ре форматоры (XIX – начало XX в.). М., 1995. С.43.

31. Петров Ф.А. Российские университеты в первой половине XIX ве ка. Формирование системы университетского образования. М., 1998. Кн.1.

С.198.

32. Козляков В.Н., Севастьянова А.А. Культурная среда провинциаль ного города // Очерки русской культуры XIX века. М., 1998. Т.1. Общест венно-культурная среда. С.140, 142.

33. Петров Ф.А. Российские университеты в первой половине XIX ве ка. Формирование системы университетского образования. М., 2000. Кн.3.

С.196.

34. Эймонтова Р.Г. Просвещение в России первой половины XIX века // Вопросы истории. 1986. №10. С.93.

35. Кузнецов С.В. Культура русской деревни // Очерки русской куль туры XIX века. М., 1998. Т.1. Общественно-культурная среда. С.239;

Лы сикова О.В. Государственная и частная благотворительность в народном просвещении начала XIX в. // Благотворительность и милосердие. Саратов, 1997;

Артамонова Л.М. Участие духовенства в развитии начальной сель ской школы дореформенной России // Четвертые Иоанновские Чтения.

Самара, 2000;

Ее же. Церковь и образование во второй половине XVIII - первой половине XIX вв. // Пятые Иоанновские Чтения. Самара, 2001;

Ее же. Благотворительность православного духовенства в отношении обще образовательных школ российской провинции первой четверти XIX в. // Седьмые Иоанновские Чтения. Самара, 2003.

36. Кошман Л.В. Город в общественно-культурной жизни // Очерки русской культуры XIX века. М., 1998. Т.1. Общественно-культурная среда.

С.31,68.

37. Артамонова Л.М. Политика создания сельских школ при Николае I и ее реализация в юго-восточных уездах Европейской России // Самарский земский сборник. 1999. №1.;

Ее же. Открытие первой школы в уездной Самаре начала XIX века // Краеведческие записки. Вып.IX. Самара, 2000;

Ее же. Самарское уездное училище и отношение к нему местного общества в начале царствования Николая I // Самарский земский сборник. 2002. №1.

38. Артамонова Л.М. Начало школьного образования и научных ис следований в Усольской вотчине в конце XVIII - первой половине XIX вв.

// Самарский земский сборник. Вып.3. Самара, 1996;

Ее же. Сбор крестья нами правобережных селений Самарского края сведений для Русского гео графического общества в 1847 г. // Самарская область. Этнос и культура.

Информационный вестник. 1996. №3.

39. Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX вв.). СПб., 1999. Т.2. С.217.

40. Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи. Т.2.

С.226-227.

41. Титков Е.П. Образовательная политика Екатерины Великой. М., 1999.

42. Вишленкова Е.А. Духовная школа в России первой четверти XIX века. Казань, 1998.

43. Белявский М.Т. Школа и система образования в России в конце XVIII в. С.112.

44. Лепская Л.А. Состав учащихся народных училищ Москвы в конце XVIII в. // Вестник Московского университета. Серия 9. История. 1973.

№5.

45. Смагина Г.И. Указ. соч. С.94, 96, 97, 104.

46. Артамонова Л.М. Общество, власть и просвещение в русской про винции XVIII – начала XIX вв. (Юго-восточные губернии Европейской России). Самара, 2001.

ФоломеевС.Н.

ВОЕННО-РЕВОЛЮЦИОННЫЙ КРУЖОК САМАРЫ И ЗАДАЧИ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ ОБЩЕСТВА Самара. Московский государственный университет сервиса. Самарский филиал В 1879-1881 годах в России сложилась революционная ситуация. Рос ло народное возмущение усилившимся гнетом царизма и господствовав ших классов. Резко усилилось крестьянское движение, выразителем инте ресов и чаяний которого в это время выступили различные революцион ные народнические организации. Наиболее крупной из них была «Народ ная Воля», имевшая отделения в пятидесяти городах страны и насчиты вавшая около пятисот членов.

Революционные кружки возникли не только в среде интеллигенции и студенчества, но также получили довольно широкое распространение в армии, охватив, в основном, низшие слои офицерства.

Как видно из программы Военно-революционной организации, яв лявшейся самостоятельной революционной структурой, «…организация признает себя солидарною с партией «Народной Воли»…;

согласна в слу чае народного восстания, принять в нем участие… с целью захвата верхов ной власти для устройства народного представительства» [1, л. 80 об].

Своими главными целями Военная организация считала «объединение и урегулирование деятельности революционных сил в армии;

привлечение наибольшего числа активных деятелей и союзников;

установление пра вильного общения с социально-революционной партией всей России для взаимной помощи и поддержки» [1, л. 80 об].

Большое значение в военно-революционной среде придавалось агита ции в войсках. Жандармские документы свидетельствуют, что «со временем в главных городах империи предполагалось образовать… офицерские кружки, подчиненные военно-окружным центрам и выработать для них специальный устав, а до тех пор в видах подготовления почвы, допускались и единичные попытки. Таким характером отличалась деятельность некото рых офицеров в Саратове, Самаре, Москве и других местах» [2, л. 51].

Обращая большое внимание на агитацию в воинских подразделениях, программа Военно-революционной организации в то же время отмечала, что «та тяжелая, господствующая в нашей армии, дисциплина, которая уничтожает в солдате, на время официального и даже частного разговора его с офицером, самый человеческий образ, - лишает офицеров возможно сти деятельной пропаганды между нижними чинами, и потому в нашу ор ганизацию могут входить только офицеры, нижние же чины, за исключе нием подпрапорщиков, не могут быть допускаемы в организацию» [1, л. об]. По мнению составителей программы, «пропаганду между солдатами… могут с успехом вести члены союза рабочих, которым в этом деле мы мо жем лишь оказывать поддержку указаниями относительно данного поло жения солдат и способствовать конспирации. Со своей же стороны, мы ог раничиваемся приобретением популярности и уважения среди солдат, что легко достигается гуманным обращением с ними» [1, л. 80 об]. В другом документе военно-революционного сообщества офицерам предлагалось «или выслуживаться, занимая важные места», или же «обратить внимание на приобретении популярности между солдатами» [2, л. 3 об].

Согласно указаниям руководителей Военно-революционной органи зации, «для большей безопасности» следует «ограничиться лишь самым необходимым числом членов». Так, например, кружок может состоять не более чем из 5-7 человек и иметь тесную связь с местной центральной группой, из представителей которых составляется Военно-Революционный Центр, который должен знать все о деятельности и составе кружков, о прибыли и убыли его членов, но именной состав кружков для него должен «оставаться тайной» [1, лл. 80 об-81 об].

К сожалению, революционное движение в Самарской губернии в на чале 80-х годов XIX века изучено еще недостаточно.«Белым пятном» для нас остается и военно-революционное подполье Самары первой половины 80-х годов XIX века.

Начавшийся в стране общественный подъем оказал влияние и на вой ска, расквартированные в Самаре. В конце 1880 года в Самаре в 159-м Гу рийском пехотном полку был организован кружок, где под руководством поручика Василия Ильинского и вольноопределяющегося Егора Лазарева стали устраиваться «с преступной целью собрания», которые посещали не которые офицеры. В их число входили также врач Чаушанский и поручик Литвинов [1, л. 51,52].

Первые сведения о существовании этого кружка были получены Де партаментом Полиции от известного провокатора Сергея Дегаева в конце 1882 года. Не зная входящих в него офицеров, Дегаев сообщил лишь о том, что этот кружок посещал офицер по фамилии Ильинский. И здесь следст вие пошло по ложному пути. Было возбуждено дело против поручика Фе дора Ильинского, который отрицал все выдвигаемые против него обвине ния. Однако, несмотря на это, он был вскоре уволен в отставку. Через не которое время жандармы выяснили, что в 159-м Гурийском пехотном пол ку есть его однофамилец поручик Василий Ильинский, который «к воль ноопределяющемуся Лазареву имеет более близкие отношения…, так как он заведовал в полку Учебной командой, в коей состоял… Егор Егоров Ла зарев с октября 1878 по май 1879 года;

этот же Ильинский был в более близких отношениях и с врачом Чаушанским» [3, л. 190,191].

По показаниям Дегаева, Ильинский во время расположения полка в Самаре находился в подчинении у вольноопределяющегося Егора Лазарева и считался руководителем кружка. Он даже «предложил Исполнительному Комитету (Исполнительный Комитет «Народной Воли» - С.Ф.) свои услу ги на всякий террористический факт» [3, л. 190].

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.