WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

..

: Имя Константина Петровича Победоносцева в последние годы стало все чаще появляться на страницах отечественных истори ческих изданий. Не только и (увы!) не столько историки, сколь ко публицисты и журналисты пытаются по иному, чем это было принято в Советские годы, взглянуть на жизнь, деятельность и литературное наследство этого незаурядного человека. Очень часто при этом старый «минус» легко превращается в новый «плюс», а критика — в апологетику. Это можно понять, но с этим трудно согласиться.

В самом деле, как избежать серьезных «перегибов» при исто рической «переоценке» такого крупного государственного мужа, каким был Победоносцев? Разумеется, избежать «перегибов» не удастся. И дело все таки не в них. Думается, что еще не настало время для окончательных оценок (если таковые вообще можно будет когда либо дать). Видимо, изучая человека в контексте его времени, мы сможем понять гораздо больше и лучше как самого человека, так и то время, в котором он жил, чем просто исследуя его деятельность и (попутно) отделываясь нескольки ми словами по поводу «исторической обусловленности» тех или иных его поступков и решений.

Время оказывает на человека, как известно, решающее влия ние — оно формирует среду, в которой он взрослеет и учится, оно дает ему те или иные политические симпатии и антипатии, заставляет любить одних и ненавидеть других. В конце концов, оно формирует человеческий характер, на который в дальней шем будут «нанизываться» привычки, традиции, знания и жиз ненный опыт. Характер редко меняется в дальнейшем, — прав да, новая эпоха заставляет иногда принимать новые ценности, новые стереотипы, но крайне редко человек осознанно отказы вается от «старого», — чаще его к этому вынуждают опять таки «обстоятельства времени». Таким образом, время играет двоя кую роль: оно вводит человека в конкретный «посюсторонний» мир, и оно же мешает ему выйти из этого мира, когда последний уходит в историческое небытие. Раздражение человека, воспи тавшегося в одну эпоху и волею сверхличных обстоятельств по павшего в другую, можно объяснить именно этим фактом, кото рый иначе как «трагическим» назвать трудно. Умный человек понимает всю несерьезность подобного раздражения, однако и он ничего с ним поделать не может. Смена эпох, «перевал созна ния» тем и страшнее для современников, что очень часто они бывают захвачены этим процессом врасплох. Им кажется, что все гибнет и рушатся все святыни, что наступает всеобщая ката строфа. Эсхатологические предчувствия становятся серьезным самостоятельным фактором общественного сознания, зачастую даже направляя это последнее. Эсхатологические предчувствия в политике могут привести только к одному результату: реак ции на все «поползновения» нового времени, с «духом» которо го в таких обстоятельствах начинает вестись непримиримая и (самое главное) бесперспективная борьба. Смысл этой борьбы — в ней самой, реакция в данном случае есть ответ больного орга низма на предлагаемые ему лекарства — ведь никто не может поручиться за то, что удастся избежать летального исхода. Та ким образом, очень часто «реакция» прошлого бывает адекват на натиску «нового» времени, которое в своем поступательном движении далеко не всегда безоговорочно справедливо и беско рыстно.

Изучая историю России второй половины XIX — начала ХХ столетий, мы невольно ловим себя на мысли, что эпоха им ператора Александра II — время «Великих реформ» — запозда ла на многие годы, что хотя альтернативы преобразованиям тог да не было и быть не могло, преобразования послужили не только делу экономического подъема страны, но также способствовали углублению социальных (что закономерно) и — главное — нрав ственно психологических противоречий в среде российского об щества. Крепостное право было не только тормозом для эконо мики России, оно тормозило и развитие самого российского общества, с одной стороны, связывая его системой взаимной от ветственности, с другой — унизительно подчиняя один класс другому. Отмена крепостной зависимости, таким образом, при вела к разрушению старой, порочной «системы связей» общест ва, предоставляя этому обществу развиваться, как тому будет возможно. Данное обстоятельство, думается, нельзя недооцени вать: ощущение «гибели красоты», наиболее ярко описанное К. Н. Леонтьевым, имеет своим истоком именно это обстоятель ство — «общество» не имело четких ориентиров в будущем и окончательно теряло прежние, давно устаревшие, но все таки «имевшие место быть» в течение многих десятилетий россий ской действительности. И дело было не в том, что «прежнее» было лучше «настоящего» (хотя прежнее почти всегда воспри нимается как лучшее). Дело было в том, что на вопрос, как оста новить процесс «гибели красоты», практически реального ответа ни у кого не было. Эту мысль четко сформулировал Н. А. Бердя ев, характеризуя философию К. Н. Леонтьева. По его словам, Ле онтьев — «реакционер романтик, который не верит в возмож ность остановить процесс разложения и гибели красоты. Он пессимист. Он многое остро чувствовал и предвидел». И далее:

«если он ненавидит прогресс, либерализм, демократию, социа лизм, то исключительно потому, что все это ведет к царству ме щанства, к серому земному раю» (Бердяев Н. А. Русская идея.

Основные проблемы русской мысли XIX и начала ХХ века // О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 102). Имен но за это Леонтьев и не любил современной ему Европы, именно поэтому он и оправдывал жестокость в политике и не допускал моральных оценок в отношении к жизни общества. Разумеется, взгляды Леонтьева разделялись далеко не всеми его современ никами, однако в данном случае гораздо важнее то, что подоб ные суждения «имели право» на существование и выводились из реалий российской жизни того времени.

Люди, сформировавшиеся в первой половине XIX столетия, выросшие в атмосфере самодовольной самодостаточности нико лаевского царствования, столкнувшись с новыми реалиями но вой России, вынуждены были пересматривать многие, казавшиеся ранее незыблемыми, жизненные правила и стереотипы.

Константину Петровичу Победоносцеву (1827—1907) в этом отношении было гораздо легче и проще, чем многим его совре менникам — в эпоху Николая I он не занимал никаких «ответ ственных» постов, к тому же и по своему происхождению (дед — священник, отец — профессор русской словесности Московско го университета) не принадлежал к высшим классам империи.

Типичный интеллигент — образованный (окончил Училище правоведения), знающий (владел как «мертвыми», так и «жи выми» европейскими языками), наблюдательный, Победоносцев не был обременен тяжелым «грузом прошлого» — он не был «крепостником», не был связан старыми традициями русских бар, не имел «своего интереса» в реформировании государства Российского. Искреннее стремление помочь своей стране выйти из кризиса, решить старые больные проблемы, отложенные «в долгий ящик» при Николае, восстановить в правах гласность и действие законов, — вот что занимало Победоносцева в первые годы после вступления на престол Александра II. Прослужив несколько лет в Московских департаментах Сената, Победонос цев в течение пяти лет (с 1860 по 1865 гг.) занимал кафедру гражданского права в университете, уже в молодости получив известность как выдающийся ученый цивилист. Его курс граж данского права в течение многих десятилетий считался класси ческим трудом.

В 1859 году он посылает в Лондон — А. И. Герцену — свою работу о Министре юстиции графе В. Н. Панине, в которой не просто критикует графа как реакционного государственного де ятеля и плохого профессионала, но также подвергает уничижа ющему разбору всю систему российского судопроизводства, по путно разбирая вопрос о гласности в судах, обуздании коррупции и самоуправства чиновников, рассматривая больную для России (как тогда, так и — увы — сейчас) проблему малокомпетент ности государственных служащих и безответственности высших должностных лиц империи.

Трудно поверить (заранее зная будущее автора вышеназван ной работы), что именно К. П. Победоносцев заявлял о гласнос ти как об основном лекарстве, с помощью которого можно вы лечить (или хотя бы попытаться вылечить) главные болезни российской бюрократии — малокомпетентность и безответствен ность. В самом деле, чем объясняется тот факт, что вскоре этот молодой (тридцатидвухлетний) цивилист резко изменит свои убеждения и станет критиковать то, что до этого считал жизне но необходимым для России? Разумеется, можно объяснить в двух словах подобное превращение тем, что Победоносцев в на чале 1860 х гг. попал в царскую семью, став преподавателем Великих князей, в том числе и наследника престола — в 1865 г.

скончавшегося — цесаревича Николая Александровича. Но объ яснять идеологическое и нравственное превращения такого не заурядного, умного и тонкого человека, каким был Победонос цев, видимо, не вполне верно. Безусловно, возможность бывать при дворе и разговаривать с «сильными мира сего» повлияла (точнее сказать — не могла не повлиять) на изменение взглядов Победоносцева на власть. Однако проблема была не только в этом.

Известно, что «радикализм» очень часто проходит с возрастом, тем более, если человек, ранее исповедывавший подобные взгля ды, достигает определенных успехов в своей политической карь ере. Кроме того, многому учит опыт. Один и тот же факт при этом может восприниматься разными людьми по разному, даже «разводить» их, делая политическими противниками. Фактом, кардинальным образом повлиявшим на формирование «новых» политических и нравственных даже взглядов К. П. Победонос цева, стал, по нашему мнению, апрельский выстрел Дмитрия Каракозова (1866 г.). Выстрел этот, по воспоминаниям совре менников, глубоко огорчил царя. (См., напр.: Кони А. Ф. Избран ное. М., 1989. С. 85). Убеждение, что «свои» (т. е. русские) не могут стрелять в русского царя, было поколеблено. Если бы Дм. Каракозов был поляком или представителем какой либо дру гой национальности, эффект от выстрела не стал бы таким удру чающе большим. Впрочем, преувеличивать значение покушения в Летнем саду тоже не следует: оно могло только подтвердить опасения, которые к тому времени стали появляться у некото рых государственных деятелей, задумывавшихся над вопросом о соотношении проводимых реформ и платимой за эти реформы цены.

Сейчас невозможно представить, как в точности изменялись взгляды будущего «вице императора» России, но вышеизложен ное предположение может быть использовано в качестве одной из гипотез. Нельзя забывать также и того обстоятельства, что Победоносцев был очень привязан к наследнику престола, с ко торым в 1863 г. совершил путешествие по России и на которого возлагал большие надежды. Смерть Николая Александровича, вступление в права наследника второго — менее талантливого и подготовленного — сына императора Александра II — Александ ра Александровича, не могли не поставить перед Победоносце вым вопроса «о роли личности», о силе традиционных представ лений о власти, о будущем России.

К тому времени Константин Петрович уже «вошел во власть».

В 1865 г. его назначили членом консультации Министерства юстиции, он воочию увидел, возможно ли с помощью гласности искоренить малокомпетентность и безответственность высшего чиновничества. Кроме этого, гласность не живет без просвеще ния, в ином случае она становится лишь «гласом вопиющего в пустыне». В России же проблема просвещения — в широком смысле — перекрывалась более локальной, но не менее острой проблемой: абсолютное большинство российского населения было неграмотно. Для неграмотного же человека знание заменяется традицией, передающей из поколения в поколение самую важ ную и самую необходимую (с точки зрения такого человека) ин формацию. Любые кардинальные реформы ведут к разрушению традиционного уклада жизни, следовательно, разрушают и со циально психологические стереотипы, без которых общество существовать не может. И прежде всего — разрушается «народ ная вера», ибо именно она, а не что либо другое, одухотворяет и осмысливает жизнь многих миллионов. Реформа, не обеспечен ная «просвещением», — не может быть полезной для страны. И при этом: какое просвещение России нужно, не приведет ли оно к разрушению фундамента самой российской государственнос ти, и что в таком случае делать?.. «Что делать?» Победоносцев не знал, однако, что будет, если продолжить начатый в конце 1850 х гг. путь, — предполагал. Много лет спустя, на закате XIX столетия, Победоносцев на страницах своего знаменитого «Московского Сборника» сформулировал эту мысль следующим образом: «Как бы ни была громадна власть государственная, — писал он, — она утверждается не на ином чем, как на единстве духовного самосознания между народом и правительством, на вере народной: власть подкапывается с той минуты, как начина ется раздвоение этого на вере основанного сознания. Народ в единении с государством много может понести тягостей, много может уступить и отдать государственной власти. Одного только государственная власть не вправе требовать, одного не отдадут — того, в чем каждая верующая душа в отдельности и все вместе полагают основание духовного бытия своего и связывают себя с вечностью. Есть такие глубины, до которых государственная власть не может и не должна касаться, чтобы не возмутить ко ренных источников верования в душе у всех и каждого» (Мос ковский Сборник. М., 1896. С. 1–2). Смеем предположить, что этот страх «возмутить коренные источники верования» и был главной причиной того, что Победоносцев постепенно пересмат ривает свои взгляды и становится ультраконсерватором. Кроме того, нельзя забывать и то обстоятельство, что Константин Пет рович вырос в семье, своими корнями уходящей в православную почву, для него православие было не только «верой предков», как для многих «поповичей» — его современников. Он был ис кренне, глубоко верующим человеком. Парадокс заключался в другом: революционная по сути своей петровская реформа Пра вославной Церкви начала XVIII столетия, приведшая к наруше нию канонического строя церковного управления, воспринима лась им как нормальное, более того, естественное явление, лишь укрепившее связи Церкви и государства. Победоносцев рассмат ривал так называемый «Синодальный период» как закономер ное продолжение истории русской Церкви эпохи Московского царства, «забывая», что последнее было царством националь ным и одноконфессиональным по преимуществу, а построенная Петром Великим Российская империя уже по самой своей осно ве была «обречена» на многонациональный состав и, соответст венно, многоконфессиональность. В таких условиях самодержец переставал быть только православным царем, но вынуждался играть роль «отца» для всех народов, вне зависимости от их религиозной принадлежности. Соответственно, хотя правосла вие и играло в империи роль главенствующей веры, веры цар ской, но и все другие деноминации могли существовать в пол ной мере (запрещалось лишь распространение и пропаганда любой иной веры, кроме православной, так называемое «оказательство веры»).

Глубокий социально психологический кризис второй полови ны XIX века, в котором находилась Россия, наложился на по рочные в своей основе, по нашему мнению, взгляды К. П. Победо носцева относительно роли православия в многоконфессиональной империи и привел его к убеждению в невозможности и абсурд ности любых действий, разрушающих религиозную (т. е. право славную) опору власти. Он прекрасно видел, что русский мужик необразован даже религиозно, однако воспринимал это не как отрицательный факт российской действительности, а как боль шой плюс. В «Московском Сборнике» эта мысль была высказана им абсолютно открыто и прозвучала почти как издевательская насмешка образованного сноба: «Какое таинство религиозная жизнь народа такого как наш, оставленного самому себе, неуче ного! Спрашиваешь себя: откуда вытекает она? — и когда пыта ешься дойти до источника, ничего не находишь. Наше духовен ство мало и редко учит, оно служит в церкви и исполняет требы.

Для людей неграмотных Библия не существует;

остается служба церковная и несколько молитв, которые, передаваясь от родите лей к детям, служат единственным соединительным звеном меж ду отдельным лицом и Церковью. И еще оказывается в иных, глухих местностях, что народ не понимает решительно ничего, ни в словах службы церковной, ни даже в «Отче наш», повторя емом нередко с пропусками или с прибавками, отнимающими всякий смысл у слов молитвы» (Там же. С. 138). «Народ чует душой», — любил повторять Победоносцев. С каждым годом понимая, что Россия в любом случае не может стоять на месте, он все больше и больше внимания уделял сохранению тради ции — «форме», очень часто (и сознательно) забывая о страдаю щем от такого перекоса «содержании». Патриархальность для него становится символом стабильности, а любые изменения — синонимом измены вековым идеалам и заветам предков. Подоб ное цельное мировоззрение ничуть не смущалось при этом пет ровскими преобразованиями, которые Победоносцев принимал и всячески поддерживал.

Не лишено смысла сравнение взглядов К. П. со взглядами и суждениями Константина Николаевича Леонтьева. Слова Бердя ева о последнем — «в его мышлении есть что то нерусское. Но тема о России и Европе для него основная. Он реакционер ро мантик, который не верит в возможность остановить процесс разложения и гибели красоты» (Бердяев Н. А. Указ. соч.

С. 102), — можно с полным правом отнести и к Победоносцеву.

Страх, как известно, плохой советчик. А в политике — тем более. Трагедия Победоносцева, по нашему убеждению, и заклю чалась как раз в том, что страх с годами стал для него побуди тельным мотивом к тем или иным действиям, особенно когда он получил возможность влиять на принятие важных (и неваж ных — тоже) политических решений. В 1868 г. он был назначен сенатором, в 1872 г. — членом Государственного Совета и, нако нец, в апреле 1880 г. — стал Обер Прокурором Святейшего Пра вительствующего Синода, должность которого занимал в тече ние 25 лет (до 19 октября 1905 г.). События 1 марта 1881 г., повлекшие за собой изменение течения государственной поли тики России, вознесли Победоносцева на вершину власти: он был не только учителем законоведения императора Александра III, он был также духовным наставником этого российского само держца — прямолинейного, желчного, далеко не глупого чело века, волею судьбы ставшего верховным распорядителем жизни и судьбы миллионов россиян. К этому времени политическое и идеологическое credo Победоносцева определилось уже достаточно ясно. Он был не просто сторонником неограниченного самодер жавия, — он был бескорыстным сторонником, идейным Дон Кихотом, сражавшимся с открытым забралом против всего, что считал гибельным для России — с «демократией», «парламен таризмом», «социализмом», «нигилизмом», «атеизмом» и проч.

В этой открытой борьбе Победоносцев не гнушался, однако, лю быми средствами, далеко не всегда чистыми и порядочными.

Его блестящая диалектика была поставлена на службу критике всего, что могло разрушить или способствовать разрушению того «замороженного мира», который представляла собой Россия Александра III и о которой замечательно сказал поэт:

Востока страшная заря В те годы чуть еще алела… Чернь петербургская глазела Подобострастно на царя… (А. А. Блок) Трудно определить грань, отделяющую Победоносцева консер ватора от Победоносцева реакционера;

также, пожалуй, трудно, как и определить «истоки» этой «реакционности». Однозначно отрицательную характеристику в российском либеральном ла гере он получил только после событий, связанных с убийством Александра II и своей знаменитой речи в Государственном Сове те 8 марта 1881 года. Известно, что высшие сановники империи обсуждали тогда проект графа М. Т. Лорис Меликова. Одобрен ный Александром II незадолго перед смертью, проект этот дол жен был ввести в России некое подобие «представительства».

Активно поддерживаемый «либеральными» министрами Валуе вым, Милютиным, Абазой, Великим Князем Константином Ни колаевичем, он встретил резкую критику со стороны Обер Про курора Святейшего Синода. Бледный как полотно, волнующийся, К. П. Победоносцев с первых же слов заявил о своем смущении и отчаянии от предполагавшихся шагов «к конституции», чем, по его мнению, и было приглашение «знающих», «выборных от народа» людей для разработки законодательных предложений.

«Но разве те люди, которые явятся сюда, — продолжал Победо носцев, — для соображения законодательных проектов будут дей ствительными выразителями мнения народного? Я уверен, что нет. Они будут выражать только личные свои взгляды». (См.:

Заседание Государственного Совета 8 марта 1881 года // Былое.

1906. № 1. С. 197). Прерванный репликой Александра III: «Я думаю то же», Победоносцев заявил далее, что «Россия была сильна благодаря самодержавию, благодаря неограниченному вза имному доверию и тесной связи между народом и его царем.

Народ наш, — продолжал он, — есть хранитель всех наших доблестей и добрых наших качеств, многому можно у него по учиться. Так называемые представители земства только разо бщают царя с народом. Между тем правительство должно радеть о народе, оно должно познать действительные его нужды, долж но помогать ему справляться с безысходною часто нуждою. Вот цель, к достижению которой нужно стремиться, вот истинные задачи нового царствования». (Там же. С. 197–198).

Резко раскритиковав разного рода «говорильни» — земские и городские учреждения, судебные учреждения, печать, — По бедоносцев полностью и, как оказалось, на долгие годы убедил царя оставить самодержавие без каких либо изменений, укре пив его в мысли, что единение императора с народом может быть достигнуто помимо представительных (любого рода) учреждений.

Критикуя же идею представительства, Обер Прокурор акценти ровал внимание прежде всего на том обстоятельстве, что «новую верховную говорильню» собираются учредить «по иноземному образцу». Именно столь ярко проявляемая нелюбовь к инозем ным (т. е., собственно говоря, западным) государствам, живу щим в рамках конституционного строя, и была тем «приводным ремнем», с помощью которого Победоносцев приводил в дейст вие свои политические теории.

В течение четверти века эта критика «конституции — вели кой лжи нашего времени» — занимала внимание К. П., стре мившегося оставить без изменения не только политическую сис тему империи, но и неканоническую систему управления русской Церковью, существовашую со времен Петра Великого. Человек большого государственного ума, нигилистического по природе, отрицатель, критик, враг созидательного полета, боявшийся пре образований прежде всего «по чувству критики и отрицания», Победоносцев, по словам С. Ю. Витте, поэтому и «усилил до куль минационного пункта полицейский режим в Православной Цер кви» (Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1960. Т. 2. С. 260). Стре мясь не менять «формы», Победоносцев часто закрывал глаза на отсутствие «содержания». В российских условиях, когда все яв ления общественной и политической жизни в той или иной сте пени были переплетены с вопросами религиозными, проблема, по мнению хорошо знавшего Обер Прокурора неославянофила А. А. Киреева, ставилась следующим образом: сможет ли Право славная Церковь в том состоянии, в каком она пребывала на тот момент, дать ответы на животрепещущие вопросы, которые за давала действительность. Старый генерал решал эту дилемму положительно («может»), однако ставил условием значитель ное одухотворение Церкви, на что Победоносцев, по словам Ки реева, не решится (Дневник А. А. Киреева // РГБ. Ф. 126. Д. 13.

Л. 192). Трудно согласиться с подобной постановкой вопроса: для К. П. проблемы «одухотворения» Церкви (т. е., по большому счету, ослабления государственной петли на ее шее) не сущест вовало вовсе, так как положение православной конфессии в России признавалось им вполне нормальным, отвечающим на циональным задачам страны. Его «реакционность» — прямое следствие страха перед революцией, с призраком которой он всю жизнь боролся. Видимо, этот страх и был той основой, фунда ментом, на котором основывался его «нигилистический» (по выражению Витте) подход к вопросам «позитивного строитель ства».

«Александра II убили, — писал уже в конце 1906 г. генерал Киреев. — Понятно, что Александр III должен был подтянуть поводья, остановить ход России. Но вместо того, чтобы через 2, 3, ну, 4 года повести Россию по славянофильскому либерально му пути, А<лександр> III продолжал затягивать поводья, давал машине задний ход. Его авторитет был еще довольно велик для того, чтобы государственное здание еще держалось, фасад стоял.

Но с его смертью авторитет погиб в противоречиях внешней и в особенности внутренней политики, нужно было стать доброволь но на путь реформ в славянофильском духе, вышло обратное — испуг — западная конституция [т. е. Манифест 17 октября 1905 г. — С. Ф.]» (Там же. Д. 14. Л. 184 об.).

Могло ли стать правительство Александра III, роль идеолога в котором играл глава ведомства православного исповедания, «че рез 2, 3, ну, 4 года» на славянофильский путь? Вопрос этот, по нашему убеждению, чисто риторический. Ведь именно испуг, внушенный самодержцу после печальных событий 1 марта 1881 года, и послужил причиной для того, чтобы «подтянуть поводья».

Испуг же, думается, был вызван глубоким неверием в потен ции режима, в творческие силы страны таких ее идеологов, как Константин Петрович Победоносцев. Пессимизм и отсутствие ясно представляемых перспектив заставляли К. Победоносцева с ис кренним недоверием относиться ко всему, что могло изменить привычное течение жизни, разрушить «стародавние идеалы», привести к фундаментальной перестройке всего здания россий ской государственности. Его крылатое выражение «кто ноне не подлец» характеризует Победоносцева гораздо лучше, чем дол гие рассуждения о его политических взглядах.

Сейчас трудно проследить корни политического цинизма Обер Прокурора Св. Синода, тем не менее, ряд предположений выска зать, видимо, можно.

Во первых, Победоносцев был личностью исключительной, пробившейся наверх благодаря своим качествам и талантам преж де всего как ученого и уже затем — как царедворца. Среди «силь ных мира сего» он был одним из тех немногих, кто во всем (по началу, по крайней мере) мог рассчитывать исключительно на себя. Многие государственные мужи и придворные, его окру жавшие, были на несколько порядков ниже его — и как про фессионалы, и как политики. Все это не могло не повлиять на самооценку Победоносцева.

Во вторых, Победоносцев прекрасно осознавал отсутствие еди ной, общей для всей Российской империи, консервативной идеи, которая бы объединила общество с целью достижения какого либо сверхличного идеала. Старая, сформулированная еще С. С. Уваровым «триада» (самодержавие, православие, народ ность) не имела достойной замены. Ее обновлению и утвержде нию, собственно говоря, и служит «Московский Сборник», — выдающийся по эмоциональной силе труд К. П. Победоносце ва, — в котором Обер Прокурор с настойчивостью, достойной лучшего применения, не столько утверждает мысль о порочнос ти современной ему западно европейской культуры и государст венного строя сравнительно с главными чертами национально русских идеалов, сколько пытается доказать (видимо, и себе тоже) правильность сохранения status’а quo во всех областях духовной жизни России.

Убежденный, что «все сгнило», Победоносцев своими дейст виями пытался отсрочить неизбежный конец «старого мира», который для него был уже тем хорош, что был «стар», «тради ционен». «Я сознаю, — сказал однажды Николаю II (по воспо минаниям Великого князя Александра Михайловича) Победо носцев, — что продление существующего строя зависит от возможности поддерживать страну в замороженном состоянии.

Малейшее теплое дуновение ветра, и все рухнет» (Вел. кн. Алек сандр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 147). Дру гой раз, встретившись с Д. С. Мережковским (по поводу закры тия в 1903 г. Религиозно философских собраний) Победоносцев произнес еще одну, не менее «красивую» фразу: «Да знаете ли вы, что такое Россия? Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек» (Гиппиус З. Дмитрий Мережковский // Живые лица.

Воспоминания. Тбилиси, 1991. Т. 1. С. 230–231).

Такие суждения высказывались на самой вершине российской пирамиды власти и к ним прислушивались российские самодерж цы — Александр III и (особенно) Николай II. При этом «ледя ная пустыня» бурно развивалась экономически, и данный факт был такой же реалией российской действительности, не менее явной, чем «лихой человек» на ее бескрайних просторах. Про блема заключалась как раз в том, что «Россия экономически росла стихийно и стремительно, духовно разлагаясь» (Булгаков С., прот. Автобиографические записки. Париж, 1946. С. 80). Выда ющийся русский богослов, видимо, был недалек от истины. Про блема разобщенности этих двух важнейших элементов государ ственного бытия, по нашему убеждению, нуждается в серьезном исследовании. В любом случае, готового ответа на этот вопрос сегодня — увы! — не существует. В таких условиях страх Побе доносцева перед возможным «возмущением коренных источни ков народного верования» и неумение сделать что либо для пред отвращения этого возмущения закономерно привели его к тому политическому цинизму и недопустимым с христианской точки зрения поступкам (например, жесточайшим гонениям на старо обрядцев, притеснениям католиков), которые так возмущали мно гих его современников, видевших в Обер Прокуроре «злой рок России», «Божью кару», «русского Торквемаду» и проч.

По мере того, как жизнь заставляла Россию идти все дальше по пути капитализма, т. е. по западному пути развития, Победо носцев все больше мрачнел и все яснее видел «грядущую катас трофу», воспринимаемую им как гибель старых порядков и при нятие нового — европейского — образа жизни с конституцией, этой «великой ложью нашего времени», во главе. Еще в октябре 1900 года в дневнике генерала А. А. Киреева появляется фраза, которую, якобы, сказал ему Обер Прокурор Св. Синода: «идем на всех парах к конституции и ничего, никакого противовеса какой либо мысли, какого либо культурного принципа нет».

(РО РГБ. Ф. 126. Д. 13. Л. 51 об). Четыре года спустя другой со временник, хорошо знавший К. П. Победоносцева, А. В. Богда нович, записала (со слов своего знакомого) аналогичную вышепри веденной фразу К. П. по поводу грядущих в стране беспорядков:

«И доживем, и увидим все это очень скоро» (См.: Богданович А.

Три последних самодержца. М., 1990. С. 309). Подобных заме чаний можно найти много. И самое, наверное, печальное в этом — то обстоятельство, что в конце концов все (и Победоносцев тоже) и дожили, и увидели «лихого человека»… Однако революционные потрясения и предшествующее им «смятение умов» не повлияли на политические взгляды Победо носцева, которого П. Н. Милюков в своих воспоминаниях назвал даже одним «из тех, кто несет главную ответственность за кру шение династии» (Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1990. Т. 2.

С. 57). Если согласиться с тезисом Милюкова, что конституция обеспечила бы монархии жизнь, то тогда, действительно, Побе доносцева можно (впрочем, весьма условно) считать «главным» (или «одним из главных») виновником крушения самодержавия в России. Однако поддержать тезис лидера конституционных демократов мы, видимо, не сумеем — ведь не «тупое» стремле ние остановить «поток жизни» заставляло Победоносцева в тече ние всей своей государственной деятельности бороться за сохра нение «чистого» самодержавия. Стремясь не допустить «реформ», Обер Прокурор Св. Синода, думается нам, в глубине души, мо жет быть, боясь себе признаться, и сам не верил в «прочность и незыблемость» самодержавия. Иными словами, не зная, как надо, К. П. призывал не менять ничего в системе управления огром ной империей, в которой под влиянием экономической, соци альной и общественной жизни, а также в результате роста рево люционного движения к началу ХХ столетия складывалась новая политическая обстановка. Она влияла на появление апокалип тических предчувствий у Победоносцева, который, однако, пред ложить взамен что либо позитивное не мог. «Московский Сбор ник» в этой связи можно назвать своего рода собранием материалов «к очерку русской эсхатологии», в котором нашли свое отражение страхи и предчувствия старого Обер Прокурора.

Эти страхи заставляли Победоносцева проводить в Церкви свою «политику», сущность которой генерал Киреев определил как поддержание такого положения, когда духовенство не выделя ется «образованием и ученостью», а коснеет «в формализме и суеверии, дабы не отделяться от народа» (Дневник А. А. Ки реева. Д. 13. Л. 114 об.). Попытка опереться на «благочестивого мужика», в жизни которого традиция играла определяющую роль, можно считать своего рода политическим credo К. П. По бедоносцева.

Исходя из задачи сохранения такого «мужика», К. П. отно сился и к своим обязанностям Обер Прокурора Святейшего Си нода как к обязанностям охранительным. Уяснив это обстоя телство, можно объяснить политику Победоносцева в вопросе насаждения церковно приходских школ, где акцент делался не на обучении, а на воспитании крестьянских детей в духе тради ционного православия. Эту мысль К. Победоносцев пытался вну шить как императору Александру III, так и его сыну — Нико лаю II, убеждая, например, последнего (в конце 1902 г.), что «со всех сторон испорченные и безумные люди стараются поселить в народе разврат мысли и развить в невежественной массе [кур сив наш. — С. Ф.] неудовольствие против власти», противодей ствием чему и служила, по его убеждению, церковно приход ская школа. (Из писем К. П. Победоносцева к Николаю II (1898—1905) // Религии мира. История и современность. М., 1983. С. 185). Отношение к духовенству у Победоносцева также было связано с задачей «не испортить» народ. Помимо этого, Обер Прокурор Св. Синода не верил в возможность религиозно го «обращения» образованной части русского общества (что для него лишний раз продемонстрировали Религиозно философские собрания 1901—1903 гг.). Нежелание (или невозможность?) от казаться от ранее усвоенных догм и сочетание этого догматизма со скептицизмом по отношению ко всему остальному делали по литику Победоносцева в отношении Православной Церкви не только консервативной, не отвечающей «духу времени», но и опасной для самой Церкви, вынужденной во всем следовать ука заниям своего ментора. Пессимизм Победоносцева сказывался в том, что он не верил и в потенции Православной Церкви, при этом открыто заявляя, что «никакой Вселенской Церкви первого тысячелетия не существует! Есть наша Церковь и есть Р[имско] Католическая» (Дневник А. А. Киреева. Д. 13. Л. 155–155 об.).

«Для нашего мужика форма все, — заявлял он Кирееву. — Вы говорите об ученых, о догмате, об учености. Вам хорошо, а куда мы то денемся с нашей то темнотой, с мужиком. Я боюсь раско ла, вот чего я боюсь!» (Там же. Л. 155 об.–156).

Откровеннее не скажешь. Победоносцев боится изменений в Церкви из за того, что эти изменения при «темном мужике» могут привести к расколу, и боится образовывать мужика, т. к.

думает, что такое «образование» приведет лишь к разрушению «традиции» и, следовательно, к катастрофе, гибели «старого мира». Получался заколдованный круг, из которого К. П. и не желал выходить, предпочитая сохранять «хотя бы то, что воз можно».

Его любовь к «старине», «древним традициям», впрочем, была весьма своеобразной. Воспитанный по европейски, на традици ях римского права, Победоносцев в течение всей своей жизни оставался почитателем Петра I построившего империю на раско лотом основании, уничтожившего однородность русской куль туры и купившего плоды европейской цивилизации «ценой от ступничества от священных традиций русского Православия».

(Зернов Н. Русское религиозное возрождение ХХ века. Париж, 1991. С. 23). Это, идущее со времен Петра, разделение общества на образованную немногочисленную, в большинстве своем неве рующую (или придерживающуюся агностицизма) часть, — и большинство необразованного («некультурного») населения, По бедоносцев в течение всех двадцати пяти лет своего верховенст ва в Российской Церкви и не старался преодолеть, считая глав ной своей задачей не допустить проникновения «тлетворных влияний» в народ. Более того, Церковь должна была, по убеж дению Обер Прокурора, прежде всего стоять «на стороне» на родной «девственности», не допуская в его (народа) среду «духа сомнения» и «вольнодумства». При этом Победоносцев руковод ствовался не славянофильскими идеалами, а сугубо государст венными соображениями — любыми средствами остановить по ток и сохранить самодержавие в неприкосновенности. «Печальное будет время, — если наступит оно когда нибудь, — писал Побе доносцев, — когда водворится проповедываемый ныне культ человечества. Личность человеческая не много будет в нем зна чить;

снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию. Во имя доктрины, для дости жения воображаемых целей к усовершенствованию породы, бу дут приноситься в жертву самые священные интересы личной свободы, без всякого зазрения совести;

о совести, впрочем, и помина не будет при воззрении, отрицающем самою идею совес ти. Наши реформаторы, воспитавшись сами в кругу тех пред ставлений, понятий и ощущений, которые отрицают, не в состо янии представить себе ту страшную пустоту, которую окажет нравственный мир, когда эти понятия будут из него изгнаны» (Московский Сборник. С. 177–178). Победоносцев рисовал здесь очевидные, по его мнению, последствия самовластия, давая понять, что для него самовластие — не синоним самодержавия, а, наоборот, отрицание его. Самодержавие же воспринималось Обер Прокурором как освященная Богом традиционная и отве чающая национальному складу русского человека власть. Она может быть хороша или плоха, но она освящена и поэтому ис тинна. Победоносцев был убежден также в том, что без самодер жавной власти погибнет и Православная Церковь. В революци онном (и для Церкви) 1905 году, в письме Николаю II от 2 марта, К. П. особо подчеркивал правильность петровской церковной реформы, учреждением Св. Синода закрепившей и упрочившей связь Церкви с государством. Охранять основы данного церков ного устройства, считал он, было необходимо для блага России.

(Из писем К. П. Победоносцева к Николаю II. С. 185).

Столкнувшись с «молчаливой оппозицией» иерархов — чле нов Синода, получивших в начале 1905 года возможность ска зать слово о неканоничности русского церковного устройства, Победоносцев откровенно излагает перед царем свои взгляды на реформу Петра с целью доказать то обстоятельство, что ради кальных церковных преобразований проводить не надо, так как они могут повлечь за собой даже отделение Церкви от государст ва. Отделение же это было бы одинаково гибельно и для Цер кви, и для государства. «От древнего времени и древнего устрой ства общественного, — писал Победоносцев царю, — мы ушли далеко и не можем вернуться в XVII столетие». В последние его годы, годы смуты, боярских, дворянских и церковных интриг из за преобразования [страны — С. Ф.], дошло до того, что и власти церковные раскололись с государством [курсив наш. — С. Ф.]. Петр, приступив к преобразованию всего государственно го строя, видел, что так дальше идти не может дело при новых порядках, и учреждением Синода закрепил и упрочил связь Церкви с государством». (Там же. С. 184–185).

Удивительно, что Победоносцев в восстановлении каноничес кого устройства русской Церкви видел шаг назад — в XVII сто летие, а не преодоление ошибок великого преобразователя России, допущенных им в области церковного строительства. К. Победо носцев искренно не доверял православным архиереям, считая, что они стремятся к власти в Церкви помимо Обер Прокурора, должность которого в случае реформирования главной конфес сии империи, по существу, стала бы чисто номинальной. Побе доносцев был убежден, что именно благодаря Обер Прокурору в Св. Синоде «мир», «но ведь дружбы нет между нашими архие реями, и когда Обер Прокурора не будет, они станут изводить друг друга наветами, интригами и враждою» (Там же. С. 186).

Глава ведомства православного исповедания по своему был прав. Действительно, дело было не в восстановлении «декору ма» — учреждении патриаршества, а в укреплении Церкви, по вышении ее авторитета в новых условиях. «Только продолжи тельной борьбой с самим собою, продолжительной работой над собою изменится наше общество. То же и с Церковью, ведь Цер ковь — это тоже мы», — писал генерал Киреев (Дневник А. А. Киреева. Д. 14. Л. 25 об.–26). Аналогичные мысли в свое время в «Московском Сборнике» высказывал и Победоносцев.

Впрочем, между его взглядами и убеждениями старого генера ла неославянофила было одно большое различие: Киреев считал принципиально необходимым внутреннее обновление Церкви, По бедоносцев же просто не желал видеть этой необходимости, по лагая, что можно говорить лишь о частных изменениях. Дейст вительно, Всероссийский Собор Русской Церкви (в случае его созыва) не мог стать панацеей от всех бед, т. к. государство не собиралось менять свои православные приоритеты на безликую религиозную толерантность. Вопрос заключался в том, как, не разрывая «симфонического» существования духовной и светской властей, «дать» Церкви внутреннюю свободу. Ответа на него, как нам кажется, не имел никто. Поэтому, говоря о свободе Пра вославной Церкви, представители церковной общественности под разумевали прежде всего ее организационную независимость при сохранении прежнего «главенствующего» положения Церкви в империи. С другой стороны, являясь частью государственной машины, особым «ведомством», Православная Российская Цер ковь и воспринималась часто весьма «формально»: представите ли «простого народа» в своих прошениях нередко смешивали Синод и Сенат, не понимая различия между ними;

так называе мые «образованные слои» российского общества видели, что Синод управлял Церковью лишь фиктивно, по указке светской власти (См., напр.: Там же. Л. 27–27 об.).

Неудивительны поэтому слова знавшего проблемы Церкви современника о том, что «9 января [1905 г. — С. Ф.] да и вообще все последние события заставили нас [православных. — С. Ф.] очнуться и спросить: “где же духовная власть?” (не в строгом, а моральном смысле), “где священнический авторитет?”, “где пас тырское слово?”» (Розанов В. Когда начальство ушло… 1905— 1906 гг. СПб., MCMX. С. 58). «Симфоническая» связь Церкви с государством, видимо, и была тем «камнем», который преграж дал «пастырскому слову» путь к пастве. Впрочем, долгие деся тилетия подобного «союза» не могли не сказаться и на самосто ятельности суждений русского духовенства, не имевшего своего «слова».

Поэтому представляется совершенно оправданным высказы вание К. П. Победоносцева, относящееся к весне 1905 г., что «учреждение патриаршества» внесло бы в народную жизнь ве личайщую и опаснейшую церковную смуту (Из писем К. П. Побе доносцева к Николаю II. С. 188). В российских условиях (осо бенно в революционном 1905 году) реформирование Церкви объ ективно вело к ее (Церкви) ослаблению, так как, в принципе, восстановление сильной патриаршей власти могло произойти лишь при условии отказа государства от идеи «симфонии влас тей» и принятия закона о свободе совести. В любом ином случае Патриарх и возглавляемое им православное церковное Управле ние становились бы «декорациями», а церковные реформы не имели бы никакого практического смысла, — ведь сама идео логия «церковного государства» встала бы на пути их претворе ния в жизнь. (В случае нередкого расхождения целей и задач государства и Церкви.) Кроме того, в случае принятия закона о свободе совести — в условиях равенства всех религиозных кон фессий перед законом — «симфония» не имела бы уже никако го права на существование в многоконфессиональной Российской империи. В таких условиях вероятной становилась возможность для Церкви, ранее являвшейся «главенствующей», давать свою моральную санкцию далеко не на все действия государства, а в некоторых случаях даже и выступать против тех или иных его решений.

Ликвидация «симфонии властей» означала бы подрыв того «идеологического» базиса, на котором была основана империя.

Отделение Церкви от государства вело, таким образом, к разру шению религиозной опоры власти.

Это, как нам кажется, и заставляло Константина Петровича Победоносцева столь яростно противиться проведению преобра зований в Церкви. Не представляя себе, как изменить положе ние Церкви, он пришел к выводу, что лучше всего и здесь ниче го не менять — раз прошло (со времен петровских изменений) уже 200 лет, значит, «все устоялось», стало «традиционным». А традицию, считал Победоносцев, ломать нельзя. Разумется, он не мог не знать, что Петр I создал неканоническое церковное управление, однако полагал, что время исправило все основные дефекты, менять же «основание» — просто невозможно, т. к.

Петр лишь укрепил связи «Царства и Церкви». И в этом случае глубокое неверие в творческие силы — уже Церкви — застав ляло Победоносцева со страхом и трепетом вглядываться в буду щее, ожидать лишь великих потрясений и катастроф. И хотя логика его была безупречна, — при той «симфонии властей» реформа Православной Церкви объективно вела к подрыву ре лигиозного основания государства, — ничего не предпринимать, лишь «ждать своего часа», тоже было нельзя… Остановить «по ток» Победоносцев не мог. «Его время» закончилось вместе с приходом революции, что делало предчувствия К. П. еще более понятными и даже зловещими, однако никак не помогало (и, наверное, не могло помочь) преодолеть «Смуту», «найти выход» и «обрести покой». Увы!..

У него не было своей политической системы, — вся его «сис тема» заключалась лишь в том, что:

Он дивным кругом очертил Россию, заглянув ей в очи Стеклянным взором колдуна.

Расколдованная страна — реальная, а не желаемое Победо носцеву (и не только ему) Зазеркалье, — не нуждалась более в чародее, который пережил себя на полтора года.

Мы не вправе сегодня критиковать Победоносцева за то, что Россия под его «волшебный ладан» заспала «надежды, думы, страсти». Он одним из первых понял, что кризис не есть только экономическое и социальное понятие, что он включает в себя и трудноразрешимые проблемы нравственно психологического плана. Своеобразие рецептов Победоносцева в том, что, если не знать, «как надо», то лучше всего найти ответ на вопрос: «что не надо». Его «реакционность» — результат страха перед будущим, в котором он не видел радостной (положительной) перспективы.

Будучи умным человеком и блестящим диалектиком, К. П. По бедоносцев не мог не понимать, что его политическая деятель ность малоэффективна и ни к чему позитивному привести не может. Этот «русский Мефистофель», видимо, потому и был столь циничен и — по большому счету — равнодушен к изменяюще муся вокруг него миру, что не верил в его творческий потенци ал, был убежден в неизбежном его крахе.

Трагедия К. П. Победоносцева может быть названа и траге дией русской консервативной мысли, не нашедшей ответа на вопрос «что делать?» в водовороте событий стремительно меняв шейся России.

* * * Предлагаемая вниманию читателя антология «К. П. Победо носцев: pro et contra» имеет целью ознакомить его как с работами самого Константина Петровича, по которым можно ясно видеть меняющиеся с течением времени его взгляды по ряду принци пиальных мировоззренческих позиций, так и работы его совре меников, а также последующих исследователей, посвященные оценке личности знаменитого Обер Прокурора и анализу его литературных и философских произведений.

Антология открывается вышедшим в Лондоне (1859 г.) у А. И. Герцена в VI й книжке «Голосов из России» памфлетом Победоносцева «Граф В. Н. Панин. Министр юстиции», в кото ром молодой цивилист высказывает не только свое отношение к одному из самых высокопоставленных сановников империи, но и критикует многие традиции и привычки русского чиновниче ства, выступает горячим поборником «гласности». Помещенный вслед за «Графом В. Н. Паниным» «Московский Сборник» (1896 г.) можно считать книгой, направленной против многих положений и выводов «Панина». Победоносцев «Московского Сборника» — это уже совсем другой человек, разочаровавший ся в людях (и, может быть, в себе) скептик и циник. Из скром ного чиновника Московского департамента Сената к концу XIX столетия К. П. превратился во влиятельнейшего и облечен ного доверием монарха государственного мужа. С другой высо ты он смотрит на историю России и на ее «сегодняшний» день, по иному, чем в молодости, оценивая возможности ее переуст ройства.

Если первую из названных нами книг можно (достаточно ус ловно) считать критикой самодержавной бюрократии, то вторая являет собой апологетику самого принципа самодержавной власти, не допускающую и мысли о том, что какие то «демокра тические институты» могут принести больше пользы стране, чем власть неограниченная и просвещенная. Гимн традиции и «ста рине глубокой» получил отражение в самом названии сборника, сознательно названного «Московским».

Во второй части антологии помещены отрывки из воспомина ний о Победоносцеве профессоре (А. Ф. Кони) и о Победоносцеве администраторе (Е. М. Феоктистова). Несмотря на то, что о Кон стантине Петровиче много писали его современники — в своих дневниках, письмах, даже эпиграммах, — полновесных воспо минаний о нем почти не осталось. Поэтому, составляя настоя щую книгу, мы столкнулись с проблемой предпочтительности тех или иных материалов. Прежде всего, представлялось целе сообразным помещать материалы, составленные именно совре менниками Победоносцева — не только лично знавшими его, но также и теми, кто жил в ту эпоху. Такие работы не беспри страстны, но в этом заключается их ценность в контексте самого замысла серии «Русский путь». Читатель имеет возможность посмотреть на человека глазами как его непримиримых идейных противников, так и лиц, симпатизировавших ему, разделявших его взгляды, и тем самым попытаться понять то непростое вре мя, «грань» не только веков, но и эпох, «перевал сознания», увидеть в судьбе и противоречиях К. П. Победоносцева судьбу и противоречия российской цивилизации. После отрывков из вос поминаний были помещены эпиграммы на Победоносцева, при надлежащие перу Вл. С. Соловьева, а также стихотворные паро дии на Обер Прокурора, написанные в конце XIX — начале ХХ столетий.

Статья Н. А. Бердяева «Нигилизм на религиозной почве» и отрывок из его работы «Истоки и смысл русского коммунизма», условно названный «Победоносцев и Ленин», являются уже по пыткой осмыслить деятельность этого человека, по возможности избегая излишней эмоциональности. Следующие затем статьи В. В. Розанова («Скептический ум» и «Гамлет в роли админи стратора») также служат этой цели, хотя тонкий разбор Победо носцева уже по одному тому, что его делал Василий Васильевич Розанов, «по определению» не может быть не эмоциональным.

Публицистическая статья известного православного священ ника, с которого в 1907 г. за политическую деятельность был снят сан, — Григория Спиридоновича Петрова, — незнакома широкой читательской публике. Увидевшая свет более 80 лет назад в газете «Русское слово», она с тех пор не переиздавалась.

Статья Петрова явилась тогда своего рода «знамением време ни»: не называя Победоносцева по имени, эзоповым языком, понятным, однако, для всех «умеющих слышать», священник русской Церкви резко и жестко критиковал Обер Прокурора Св. Синода в легальной прессе, открыто называя «великого ин квизитора нашего времени» — «великим душегубом и грешни ком». Для нас в данном случае огромный интерес представляет тот факт, что Победоносцев в конце своего управления ведомст вом православного исповедания» критиковался уже и предста вителями главной религиозной конфессии страны. И эта крити ка проходила, более того, даже встречала поддержку в среде образованного российского общества — и не только у «либера лов», но и в некоторых консервативных кругах.

Следующая публикация — две статьи, вышедшие в 1907 г.

одной книгой и принадлежащие перу известных тогда публи цистов — А. Амфитеатрова и Е. Аничкова, — их непримири мый тон, максимализм, неприкрытая ненависть ко всему, что связано с именем и деятельностью К. П. Победонсоцева, произ водят сегодня не то впечатление, на которое рассчитывали авто ры, подготавливая почти 80 лет назад свою брошюру к печати.

Их мнение отражает взгляды левого крыла российского образо ванного общества и уже этим интересно (недаром Амфитеатров называл себя «незаписным эсэром»).

Публикация Б. В. Никольского — «русского правого», — по мещенная далее в настоящей антологии, посвящена обзору ли тературной деятельности Обер Прокурора Св. Синода. Стремясь к максимальной объективности, Никольский воссоздает портрет Победоносцева литератора, не сумев, впрочем, до конца освобо диться от апологетического отношения к этому «философствую щему министру».

Материалы историка и публициста Б. Б. Глинского, помещен ные вслед за работой Никольского, имеют для нас ценность преж де всего потому, что автор сумел собрать воедино достаточно боль шую подборку воспоминаний и суждений о Победоносцеве и опубликовал ее вскоре после смерти последнего (в 1907 г.), ког да имя и дела этого государственного мужа воспринимались очень живо, а для самого Обер Прокурора Св. Синода «историческая давность» еще не успела наступить.

Некролог — анализ церковной деятельности К. П. Победонос цева на страницах «Церковного вестника» — завершает этот раз дел антологии.

И наконец, в последнем разделе книги помещены материалы ученых историков — Н. Н. Фирсова и Ю. В. Готье, а также бо гослова протоиерея Георгия Флоровского, в которых исследует ся как сама личность Обер Прокурора, так и причины, посте пенно приведшие его на вершину власти и сделавшие главным советником — на долгие годы — Великого князя, а после 1 марта 1881 года — императора Александра III и его сына — Нико лая II;

а также изучается влияние Победоносцева на русскую Церковь, которой он руководил в течение четверти века.

Давая эти материалы, мы хотели прежде всего предоставить читателю «информацию к размышлению», избегая — в соответ ствии с концепцией серии «Русский путь» — навязывания тех или иных стереотипов как в отношении самого Константина Петровича Победоносцева, так и в отношении времени, в кото ром он жил и работал.

В 1997 г. исполнится 170 лет со дня рождения и 90 лет со дня смерти этого замечательного человека, ставшего одной из самых значительных и характерных фигур русской истории XIX — начала XX века, по своему уникально и неповторимо выразив шего типические тем не менее черты и противоречия русской культуры на рубеже эпох. Думается, по прошествии стольких десятилетий со дня его кончины «трудно быть злопамятным на таком расстоянии». По крайней мере, смеем надеяться на это…




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.