WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

«Рудольф Арнхейм ИСКУССТВО и визуальное восприятие Сокращенный перевод с английского В. Н. САМОХИНА Общая редакция и вступительная статья В. П. ШЕСТАКОВА Издательство «Прогресс» Москва 1974 3 Научный ...»

-- [ Страница 3 ] --

Эти явления могут иметь место только потому, что «постоянство» не является полным и законченным. Так, комната изображается в косоугольной проекции, вместо того чтобы она изображалась в форме прямоугольника.

Незавершенное постоянство является также причиной добавочного динамичного эффекта, имеющего место при сокращениях в ракурсе. Длина вытянутой фигуры с ногами, направленными прямо на зрителя, воспринималась бы правильно, если постоянство целиком компенсировало бы сокращение в ракурсе. Вместо этого проективное уменьшение в размерах дано лишь частично, и поэтому фигура выглядит откинувшейся назад. Из-за неопределенности динамического эффекта, который рассматривался нами выше, это сокращение воспринимается различными путями. Тело может казаться сжимающимся в данный момент или уже сжатым раньше (как если оно было бы сплюснуто стеклянной ФОРМА пластиной). Здесь эффект возникает либо от самого процесса сжатия, либо от экспансивной пружинящей реакции на сжатие. Далее, тело может быть воспринято как раскрывающееся или разбухающее в зависимости от того, в какой степени воспринимается динамический эффект. В соответствии с этим будет меняться и вы разительное значение. Таким образом, сокращение в ракурсе может передать сокрушительную силу смерти, сопротивление разрушению либо процесс жизненного роста. Эта полярность символизма сокращений в ракурсе была описана Куртом Ратхе. Было бы интересно узнать, зависит ли различие в интерпретации главным образом от содержания картины, от субъективного отношения воспринимающего ее человека или оно обусловлено свойствами изображаемой модели.

Что выглядит жизнеподобно?

Сегодня мы сталкиваемся с любопытной ситуацией. Считают, что «современное» искусство слишком удалено от реальной действительности, а проективный иллюзионизм наиболее близко приближается к ней, хотя из вышеприведенного анализа, пожалуй, трудно сказать, какой из двух методов более радикально отклоняется от основного визуального представления. Почему происходит такая разница в оценках? Что заставляет нас легко узнать изображенный на картине знакомый нам предмет, который глубоко бы озадачил людей других цивилизаций? И почему картина или статуя будет выглядеть для них жизнеподобной, а для нас нет?

На каком основании судят о жизненности образа? Можно подумать, что это делается просто путем сопоставления образов с тем, что воспринимается в «реальной жизни». Однако это не совсем так. Насколько мы можем судить по письменным документам, которые дошли до нас из далекого прошлого, произведения искусства всегда рассматривались как правдивая копия реальных вещей. Величайшая похвала, которой удостаивалось произведение искусства, состояла в признании его реалистичности, которая, как говорят, была настолько сильной, что могла обмануть любого человека и животного. Теория уточняла эту оценку, включая в нее требование отбора художником всего наиболее значительного и прекрасного. Но даже этот идеализированный образ рассматривался лишь как правдивая копия того, что должно или могло существовать.

Китайские и греческие предания об иллюзии реальности в некоторых шедеврах живописи отсылают нас к художественным стилям, которые можно назвать по-разному, но только не иллюзионистскими в современном смысле слова.

В качестве более позднего примера из западного искусства можно привести творчество итальянского художника Джотто. Сильно стилизованные картины Джот- ФОРМА то едва ли могли обмануть его современников, если бы жизнеподобие его произведений оценивалось путем непосредственного сравнения с реальной действительностью, а не с той манерой рисования, к которой они привыкли. При сравнении его с ближайшими предшественниками изображение итальянским мастером глубины, объема, выразительности жестов, пейзажа действительно можно назвать реалистическим. И именно эта манера его изображения порождала удивительный эффект. Даже примеры из недалекого прошлого показывают, что прогресс в передаче жизнеподобия создает иллюзию самой жизни. Показанные в 90-х годах прошлого столетия первые кинокартины являлись технически грубыми, но зрители, увидев мчащийся на них поезд, вскрикивали в испуге. Это явление повторялось в так называемых «стереоскопических фильмах».

Конечно, в действительности иллюзии — явление весьма редкое. Но они являются чрезвычайным и наиболее осязаемым проявлением факта, что в определенных культурных условиях, как правило, хорошо знакомый стиль художественного изображения не осознается совсем — просто образ выглядит правдивым воспроизведением самого объекта. В современной цивилизации это является верным в отношении «реалистических» произведений;

для многих людей, кто не осознает их весьма сложного и специфического стиля, они выглядят «совсем как в жизни». Однако этот «художественный уровень» может очень быстро измениться. Сегодня мы едва ли можем вообразить, что несколько десятилетий тому назад произведения Сезанна и Ренуара выглядели совершенно нереальными.

Вероятно, только дальнейшее изменение «художественного уровня» заставит воспринимать произведения Пикассо, Брака или Клее похожими на вещи, которые изображают эти художники. Любой человек, занимающийся исследованием современного искусства, знает, что все более трудным становится осознавать те от клонения от реалистического толкования образа, которые так сильно воздействуют на новичка. Несмотря на то что вся наша жизнь благодаря усилиям дизайнеров, которые трудятся над украшением витрин магазинов, созданием обложек для книг, рекламных плакатов, обоев, пропитана всеми средствами современного искусства, уровень художественного развития «среднего человека» вряд ли превышает уровень 1750 года. Я должен подчеркнуть, что в данном случае я не говорю о вопросах вкуса, а имею в виду более или менее элементарный опыт в восприятии.

Сталкиваясь с натюрмортом Ван Гога, современный критик фактически видит совсем другой объект, нежели его коллега в 1890 году.

Что касается самих художников, то, по-видимому, нет сомнения, что в своих работах они видят лишь точный эквивалент предмета. Их высказывания свидетельствуют о том, что они под «стилем» подразумевают просто средства достижения этого результата. «Оригинальность» — это непроизвольный продукт удачной попытки ФОРМА одаренного художника быть честным и правдивым. Сознательный поиск личного стиля неизбежно вредит ценности художественного произведения, так как этот поиск вводит элемент произвольности в процесс, который может управляться только закономерностью.

Было бы трудно объяснить факты отождествления предметов и образов психологией восприятия, в соответствии с которой следует ожидать, что две модели выглядят идентичными или похожими друг на друга, только если одна из этих моделей является точной и совершенной копией другой по всем измеримым элементам: форме, направлению, размерам, цвету. Все примеры парадоксального отождествления объекта и образа возможны лишь потому, что восприятие полагается на бросающиеся в глаза характерные структурные черты модели, которые информируют о се выразительности, а не о ее точности и завершенности.

Рассмотрение проблемы «идентичности» и «опознания» вещей порождает трудности, так как современные логики приучили нас к категоричному мышлению, согласно которому образ либо создает полную иллюзию, либо предполагает лишь «значение», основанное на соглашении. Фактически же все образы воспринимаются (в той или иной степени) буквально как «бытие» вещей, изображением которых они являются. Вместо наивного предположения, что ребе нок, играющий с палкой как с куклой, является жертвой иллюзии, нам следовало бы понять, что нет ничего необычного в том, что предмет, будучи куском дерева, является в то же время и образом человека. Американские индейцы считали белых ученых виновниками голода, так как те, зарисовав бизонов, «забрали» их на стра ницы своих записных книжек. Тем самым индейцы, исходя из перцептивного подобия, отождествили объект с его образом. Они не пытались убить бизона в книге и съесть его, не старались сделать из зарисовок и какой-либо магический «символ»: бизоны были в одно и то же время и реальными и нереальными существами. Частичное отождествление образа с реальным объектом является скорее правилом, чем его исключением, не только у детей и первобытных людей, но и у всякого взрослого человека, который воспринимает образ, причем неважно, увидел ли он его во сне, в кино, в церкви, на фотографии или в художественном музее.

Можно утверждать, что любое удачное произведение искусства — независимо от его стиля и механической точности воспроизведения — передает целый фейерверк особенностей изображаемого объекта. Портрет школьницы Пикассо выполнен в беспорядочных, частично совпадающих формах, имеющих к тому же выразительное цветовое решение. На первый взгляд содержание картины остается неопределенным. Однако картина мастерски передает элементарную живость юного создания, детскую непосредственность, застенчивость ее лица, прямо зачесанные волосы, обременительную ношу огромного учебника.

ФОРМА Почему художник настаивает на художественном камуфляже, который скрывает то, что могло бы дать натуралистическое изображение школьницы? Ответ должен быть одним: для Пикассо (и не только для него) метод, которым он пользовался, делает в наших глазах школьного ребенка более жизненным, чем любой другой метод. Чтобы достичь этого эффекта, Пикассо в большей степени использует выразительные свойства формы и цвета, тогда как детали внешнего вида модели оказываются для него менее важными. Посредством противопоставления простых геометрических форм и чистых цветовых оттенков Пикассо попытался дать целостное понимание предмета изображения.

Почти безумная потребность современного искусства в простой осязаемой форме может быть понята исторически. Чисто механическое воспроизведение модели передает изображаемую модель в непостижимой для глаза форме. В подобных работах совершается чудовищное насилие над искусством. Когда Сезанну сказали, что зрители считают некоторые картины Розы Боневур «слишком выразительными», он ответил: «Qui, c'est horriblement resemblant!» *. В то же время художники-импрессионисты попытались свести до минимума познавательные способности человеческого восприятия. Единственное, что они требовали от художника, — это то, чтобы он правдиво регистрировал мельчайшие воспринимаемые цветовые единицы в таком виде, в каком они появляются в данный конкретный момент, в конкретном месте. Этот метод (который сам по себе имел такую же ценность, как любой другой подход к изображению реальности) угрожал художнику потерей как объекта, так и изобразительной формы.

Зрительное поле подвергалось опасности стать континуумом эквивалентных единиц, которые все похожи и непохожи друг на друга. Картина в целом в одно и то же время изображала и одну вещь, и бесконечное количество вещей. Если данный метод довести до крайности, то не срабатывает принцип «группирования», а следовательно, нет ни внешнего облика объекта, ни самого объекта. На этой фатальной стадии развития некоторые художники ухватились за изобразительный атом — цветовую точку, которая не имела формы и в то же время имела наипростейшую форму. Из этого конечного осязаемого атома они заново воссоздали алфавит формы и цвета, свободный от объекта и служащий лишь средством визуального понимания.

Потребность современного художника как в форме, так и в объекте может порождать (и время от времени это происходит) нечто простое и конкретное, как, например, детские рисунки. Здесь форма вещей сводится к элементарной схеме.

Реалистическая отделка и интонация заменяются экономной геометрией.

Сокращения в ракур- ФОРМА се замещаются прямым фронтальным и боковым изображением. Однако многое из этого искусства является далеко не простым. Вместо того чтобы отражать наивный взгляд на устойчивый мир, оно является убежищем от сбивающей с толку сложности, которую нашел художник вокруг и внутри себя.

Некоторые художники достигают простоты путем ухода в монастырь абстракций. В произведениях других художников лежащее в основе восприятия понятие об объекте выглядит достаточно простым и изобразительная модель, которую они используют, не является слишком запутанной, но, вместо того чтобы поддерживать друг друга, структура объекта и структура формы парадоксально противоречат друг другу. На рис. 83 воспроизведены основные линии картины Пауля Клее «Брат и сестра». Прямоугольник, разделяющий пополам лицо брата, не допускает органического разделения их голов. Пара ног, расположенная справа, поддерживает туловище. Но в равной мере можно сказать, что она служит опорой и голове. Данное изображение представляет собой картину мира, в которой естественное состояние вещей оттеняется посредством одинаково убедительного утверждения противоположностей.

ФОРМА Прозрачность Проективный реализм ограничивается пределами того, что утверждают правила проекции. Изменение пропорции или размеров, если оно не используется в целях карикатуры или фантазии, должно быть незначительным. В особенности не могут быть нарушены два принципа. Один из них относится к частичному совпадению или наложению, другой касается самой проекции.

Оверлэппинг, как я уже показал раньше, вводил новое пространственное измерение и тем самым делал возможным расположение нескольких объектов в одной и той же плоскости картины. Однако это совпадете в плоскости проекции компенсировалось строгим разделением по глубине. Один объект должен был находиться впереди другого (рис. 84, а). С технической стороны это означало, что частичное совпадение должно всегда оставаться односторонним. Исключение составляет случай, когда необходимо передать свойство прозрачности. Современное искусство обходится без этого ограничения: в нем практикуется взаимный оверлэппинг (рис. 84, b). Одно и то же пространство рисуется так, что принадлежит более чем одному объекту, разрушая тем самым строго определенные свойства объекта, хранимые в нашей памяти. Эта неопределенность уничтожает традиционное соподчинение главного и второстепенного: не существует больше такой изобразительной единицы, которая одновременно была бы целостной и располагалась на переднем плане, а другая имела бы сокращенные размеры и находилась бы несколько сзади. Обе являются в одно и то же время и целыми и сокращенными, обе находятся на переднем плане и сзади. Пропадает ясность взаимных отношений одного объекта с другим. Изображение претендует на завершенность, однако эта целостность нарушается вторжением, хотя и непонятно, какая плоскость вторгается, а какая остается нетронутой.

Взаимное проникновение разрушает также единство и непрерывность объекта. Как видно на рис. 84, оверлэппинг влечет за собой парадоксальное явление — незавершенность способствует сплоченности и непрерывности (а), тогда как завершенность разрушает эти качества (b). Таким образом, изображенный объект приобретает свойство прозрачности, которая является продуктом разума, а не осязаемой реальностью.

ФОРМА Вопросы выбора оптимальной проекции Второй принцип, который не может быть нарушен в традиционной реалистической живописи, касается выбора проекции. Как я уже говорил, один из способов изображения трехмерного тела на плоской поверхности состоит в воспроизведении его внешнего вида под определенным углом. Многие цивилизации не чувствовали необходимости в выборе точки наблюдения, дающей целостное представление об объекте или о расположении объектов в природе, потому что лежащее в основе визуальное представление не было связано с каким либо специфическим видом предмета, а относилось к объекту «как таковому».

Однако, так как вещи стремились изображать по возможности точно и четко, должны были соблюдаться определенные правила сочетания проекций. Прежде всего должны были быть выбраны главные характерные проекции, которым сле дует органически сочетаться между собой. Например, голова и шея должны симметрично располагаться между плечами. Различие в проекции должно учитывать органическое и перцептивное подразделение, то есть фронтальное изображение глаза может быть помещено в рисунок головы, выполненный в профиль, потому что он представляет относительно независимую сущность, тогда как фронтальное изображение носа или рта является неприемлемым для лица в профиль. Более того, туловище или часть туловища могут изображаться только один раз. Можно давать либо фронтальное изображение объекта, либо его вид сбоку, но ни в коем случае не две проекции одновременно. Боковой вид слева нельзя сочетать с боковым изображением того же предмета справа.

Нарушения этих правил даже в искусстве первобытных людей происходят случайно. В детских рисунках сочетание фронтального изображения носа с его изображением в профиль встречается на стадии смены способов рисования.

Выразительные примеры такого способа изображения редки и характерны для какой-либо специфической области, чаще всего подобный подход осуществляется с декоративной целью.

Современное искусство напоминает нам ранние формы изображения. Оно также сочетает в одно целое виды, полученные с различных точек наблюдения, но делает это другим путем. Современный художник является наследником того периода в истории искусства, для которого характерно отождествление объекта с тем, как последний проекционно изображен на рисунке. По-видимому, точность проекции гарантировала жизненность образа. В конце XIX века подобный способ изображения, который являлся критерием оценки произведения, был признан односторонним, субъективным и второстепенным. Беглый и поверхностный жизненный опыт, ставший типичным для большинства людей западной цивилизации, более удачно отражался быстротечными образами. Но мир, представлен- ФОРМА ный этими образами, был несубстанционален. Поэтому художники пришли к выводу, что человек в своем взаимодействии с действительностью осужден на обладание одними лишь мимолетными зрительными впечатлениями. Ни одно из этих впечатлений само по себе не могло символизировать целого. Взятые же все вместе, они были лишь нагромождением противоречивых взглядов и сбивали с толку. Борясь за возвращение устойчивого мира, такого, каким его воспринимает невинный младенец, художники прибегли к методике изображения, присущей детским рисункам и рисункам древних египтян. Разница состояла лишь в том, что в детском изображении, например, стакана воды (рис. 85, а) сочетание вида сбоку и вида сверху в симметричной модели выражает устойчивую завершенность и целостность заслуживающей доверия реальности, тогда как в изображенной Пикассо соуснице (рис. 85, b) фронтальный вид и вид сбоку, округлые и прямоугольные формы, левый и правый наклоны — все совпадает в кричащем противоречии. Объединяя вид головы сбоку и ее фронтальное изображение, художник делает картину более завершенной, а следовательно, более достоверной. Но тем самым он принудительно, без всякого основания для естественного синтеза соединяет воедино две противоположные вещи: спокойствие лица, изображенного целиком, и динамическую направленность профиля. Его цель — достичь напряжения, создаваемого совмещением несовместимого.

Я не могу согласиться с принятой в настоящее время теорией, в соответствии с которой разнообразие подобных проективных видов создает динамический эффект. Предполагали, что этот метод изображения требует, чтобы зритель перелетал на крыльях воображения от одного вида проекции к другому или одновременно находился бы в различных местах. По-видимому, данная теория является с психологической точки зрения неправильной, так как основана на предположении, что картина вызывает у зрителя иллюзию его пребывания в той пространственной позиции, которой требует изо- ФОРМА бражаемая в картине проекция. Это бывает верно в крайне редких случаях.

Рассматривая древнеегипетский рельеф, зритель, по-видимому, не будет совершать поворот на 90 градусов в тот момент, когда его глаз переходит от рассмотрения профиля головы к фронтальному изображению грудной клетки. Сами египтяне также не думали об одновременности различных точек наблюдения. Напротив, их картины были независимы от любой фиксированной точки восприятия, как и визуальное представление, которое они олицетворяли. Позднее этот прием перешел в искусство, основанное на законах перспективы. Глядя на фотографию потолка, расписанного ба- рочной живописью, мы ощущаем известную неловкость. Тем не менее мы можем смотреть на подобную картину не ложась на спину. То же самое происходит и в других случаях. Хотя картина, нарисованная по законам перспективы, выглядит (и должна выглядеть) «правильной» относительно только одной точки восприятия, в которой находится сам художник в то время, когда он рисует, тем не менее мы рассматриваем ее свободно по всем направлениям и нам ничуть не мешает тот факт, что перспектива не изменяется за перемещением нашего внимания. Это происходит потому, что на восприятие субъекта не влияет, включил ли он себя в пространство картины или нет. Скорее, он глядит в пространство картины из ка кой-то внешней точки. Следовательно, не удивительно, что сочетание, например, фронтального и бокового изображения, как таковое, не создает какого-либо динамического эффекта или напряжения. Пока формальное выделение частей будет достаточно четким, они будут восприниматься просто как предметы с различной ориентацией, даже если они физически принадлежат одному и тому же объекту. Напряжение возникает только в том случае, если оно создается зрительно воспринимаемыми средствами. Когда изображения, выполненные с различных точек зрения, слиты воедино, из визуального противоречия, вызванного тем, что вещь выступает своими ФОРМА разными сторонами, возникает напряжение. Напряжение будет наибольшим, когда два изображения слиты более тесно, например, как в рисунке бычьей головы, выполненном Пикассо (рис. 86). В этом рисунке фронтальные и боковые проекции появляются в пределах одного и того же контура как неразделимое, зрительно воспринимаемое целое. Итак, динамический эффект не является результатом ни воображаемого перемещения зрителя относительно картины, ни изображенного предмета относительно воспринимающего субъекта. Напротив, динамический эффект достигается в результате напряженности, создаваемой зрительно воспринимаемыми противоречиями в самой изобразительной модели.

Редуцированное изображение Проективный реализм и некоторые проблемы современного искусства показывают, как и почему художественная форма не совпадает с элементарным визуальным представлением. Подтверждением этому может также служить третий момент, на который мы раньше только ссылались, но который теперь следует обсудить более подробно. Речь идет о тенденции ограничивать изображение объектов минимумом их характерных структурных особенностей. Типичным примером является детский рисунок. Конечно, подобное ограничение часто означает «обнажение сущности», так что упразднение некоторых характерных черт способствует более легкому опознанию образов. Однако верно и то, что при воспроизведении только некоторых характерных черт объекта предоставляется большая свобода для упрощения и обогащения композиции вне зависимости от требований самого объекта. Тем самым образуется модель, которую трудно опознать, если зритель не знаком с данным стилем изображения. Методы изображения являются весьма разнообразными — геометрический, орнаментальный, формалистический, стилизованный, схематический и символический. Эти методы встречаются на стадии раннего или первобытного искусства, то есть в работах детей, африканских и австралийских дикарей или американских индейцев, но их можно встретить и в христианском искусстве византийского стиля, в западном модернистском искусстве, в изображениях, вы полненных шизофрениками, и в огромном царстве орнамента и декорации.

Разнообразие этих проявлений таково, что на первый взгляд невозможно отыскать какое-либо подобие физического побуждения, которое соответствовало бы подобию формы.

Модели, получаемые в результате воспроизведения всего лишь нескольких характерных черт объекта, почти всегда являются простыми, правильными и симметричными. По-видимому сделанные экспромтом, эти модели не мотивированы в своем возникновении какими-либо серьезными причинами. Из-за пропусков форма может оказаться более запутанной и сложной. В прошлом веке психологи ФОРМА склонны были считать, что человек подражает правильным, регулярным формам, с которыми он встречается в природе: солнечному диску, симметричному строению растения, животного и самого человека. В качестве исключительного примера Вильгельм Воррингер ссылается на одного антрополога, который взялся средствами фотографии показать, что изображение креста проистекает из формы летящего аиста. Очевидно, подобные объяснения не дают удовлетворительного ответа, так как это не может объяснить, почему человек среди бесчисленного множества предметов, имеющих неправильные формы, выбирает объектом своего восприятия именно предмет с правильной формой, встречающийся менее часто.

Иногда простая форма образа может частично вытекать из способа его исполнения (например, плетеные изделия), но из этого не следует выводить общую закономерность. Принимая во внимание сообщенные ранее данные психологических исследований, я поддерживаю гипотезу, что правильная, симметричная геометрическая форма возникает тогда, когда появляется стремление к упрощению структуры, выступающее как уход от сложности природы. Причины для этой «отдаленности» от природы довольно разнообразны, и соответственно разнообразны получающиеся модели.

Первобытные люди и дети Почему простая форма является обязательной принадлежностью детского рисунка?

Творчество детей типично для той формы искусства, которая характерна для ранних стадий его развития. Нечто подобное происходит и у взрослых людей, впервые берущихся за кисть или карандаш. С психологической точки зрения вполне вероятно, что в любой данной культуре искусство развивается от самых простых форм к более сложным. Однако в своем большинстве стиль так на зываемого «примитивного» искусства нельзя объяснить отсутствием опыта или незрелостью визуального представления. В произведениях этого стиля часто можно заметить и опытный глаз, и умелую руку, которые являются продуктом давней традиции мастерства. Существует предпочтение, которое они отдают симметрично и геометрически стилизованным формам. Однако модели, построенные таким образом, являются далеко не элементарными. Они ясно до казывают, что представление о форме достигло более высокого уровня сложности.

Однако для изображения этой формы использовано лишь несколько основных черт, характерных для объекта. Также и в детском творчестве нельзя даже и на одно мгновение предположить, что «отдаленность» от природы вызвана отсутствием интереса к окружающей среде. В действительности острота наблюде ния и правдивость памяти у первобытного человека значительно выше, чем у людей более развитых цивилизаций. Должны быть и ФОРМА другие причины, которые можно обнаружить, если исследовать функции произведений искусства в культуре первобытного общества, а также те понятия о естественных процессах, на которых они базируются.

Весьма символично, что искусство первобытного общества возникает не из любопытства и не ради самого «творческого» порыва. Его целью не было и создание приятных иллюзий. Искусство в первобытном обществе является практическим инструментом в выполнении жизненно важных занятий. Оно вселяет в человека небывалую силу, которая становится его помощником. Первобытное искусство замещает реальные предметы, животных или людей и тем самым выполняют свою задачу по воспроизведению всех видов услуг. Оно запечатлевает и передает информацию. Оно делает возможным «магически влиять» на отсутствующие вещи и живые создания. Значение всей этой деятельности заключается не в создании материальных вещей, а в воздействии, оказываемом этими вещами, или в воздействии, оказываемом на них. Современное естест вознание приучило нас рассматривать многие из этих воздействий как физические процессы, тесно связанные со строением материи. Эта точка зрения имеет недавнее происхождение и резко отличается от упрощенного представления, которое было присуще более раннему этапу в развитии науки. Мы считаем, что пища необходима потому, что содержит определенные физические вещества, которые усваиваются нашим телом. Для первобытных людей пища — это переносчик нематериальной силы или власти, чье оживляющее действие переходит к человеку. Болезнь вызывается не физическим воздействием микробов, ядовитых веществ или температуры, а разрушительным «флюидом», испускаемым определенными враждебными силами. Из этого следует, что, согласно представлениям перво бытного человека, специфический внешний вид и поведение вещей в природе (что собственно, и является источником информации о тех физических воздействиях, которых можно от них ожидать) так же не имеют ничего общего с их практической функцией, как форма и цвет книги с ее содержанием. Поэтому, например, в изобра жении животного первобытные люди ограничивались лишь перечислением таких характерных черт, как его органы и конечности, п использовали при этом четкие геометрические формы и модели, чтобы как можно точнее обозначить степень их важности, функцию, взаимные отношения. Кроме того, они использовали, по видимому, изобразительные средства, чтобы выразить «физиогномические» свойства объекта, такие, как враждебность или дружелюбие животного.

Реалистическая деталь скорее затрудняла бы, а не проясняла понимание этих характеристик. (Подобные принципы изображения можно найти и в нашей цивилизации, например, в иллюстрациях к медицинским учебникам, написанным до появления современного естествознания.) ФОРМА Отход от реальности Ранние стадии развития искусства способствовали появлению простой формы. Однако нельзя утверждать противоположное: что простая форма всегда являлась продуктом раннего искусства. Часто люди создают элементарные образы не потому, что они это делали до сих пор, а потому, что они до сих пор отклонялись от создания элементарных зрительных образов. Примером могут послужить произведения византийского искусства, которые явились результатом отхода от самого реалистического способа изображения мира в то время. Вполне понятно, что, пока реализм считался кульминационным пунктом творческого усилия любого художника, аскетическая простота раннего христианского искусства могла рассматриваться только как прискорбный симптом упадочничества. Воссоздавая утонченность цветовой модуляции, света и текстуры, виртуозы позднего римского искусства создали иллюзию объема и глубины. Они были мастерами такого художественного приема, как сокращение в ракурсе, и умели передавать быстротечный эффект жеста и выражения лица. История мозаики первых столетий нашей эры является самым выразительным примером постепенного отказа от этих элементов чувственности. Искусство стало служанкой в царстве разума, который в своем крайнем проявлении пренебрегает исполь зованием образов. Жизнь на земле рассматривалась только как приготовление к заоблачной жизни. Человеческое тело считалось лишь воплощением греха и страданий. Таким образом, зрительно воспринимаемые виды искусства, вместо того чтобы провозглашать красоту и значение физического существования, использовали тело как визуальный символ духовного. Посредством упразднения глубины и объема, сокращения цветовых оттенков, упрощения позы, жестов и выразительных черт достигалась дематериализация мира и человека.

Симметричность композиционного расположения изображаемых объектов передавала устойчивость иерархического порядка, создаваемого церковной властью. Исключая все случайное и преходящее, элементарные жесты и поза подчеркивали прочность действительности, увековечивали раз и навсегда заведенный порядок. А правильная, простая форма выражала суровую дисциплину аскетической веры.

Если выразительность простой формы в раннем христианском искусстве понимается как соответствующее выражение удаленности от всего материального, то вполне очевидным становится ее сходство с подобными психологическими проявлениями в других областях. Формализм часто определялся как главная характеристика картин, написанных шизофрениками. Для создания формалистического произведения привлекались с большой точностью и старательностью орнаментальные геометрические модели. Поразительным примером в этом смысле являются рисунки, выполненные танцором Нижин- ФОРМА ским во время его многолетнего пребывания в институте психических заболеваний.

По-видимому, шизофреник воспринимает окружающий его мир через стеклянную призму своих очков. Жизнь вокруг него кажется ему какой-то чужой и часто представляется странным спектаклем, за которым можно наблюдать, но нельзя принимать в нем участие. Изолированный интеллект сочиняет фантастическую космологию, систему идей и грандиозных миссионерских прожектов. Поскольку сенсорные источники ощущения природной формы и восприятия ее значения являются запутанными, а необходимые эмоции высушены, то формальная организация остается, как и прежде, немодулированной. Тенденция упрощать форму беспрепятственно действует в пустоте. В результате наступает порядок как таковой, который может быть упорядочен лишь в небольшой степени. Оставшийся опыт и мысленный багаж организуются не в соответствии с их взаимодействием в реальном мире действительности, а согласно чисто формальным принципам — подобием и симметрией. Происходит своеобразная «игра визуальных понятий» — сочетание разнородного содержания на основе внешнего сходства. Не случайно, что подобные характеристики можно обнаружить в каракулях людей, которые чертят в то время, когда их ум занят какой-либо идеей. В этом случае глаза и руки руководствуются лишь чувством формы, а не направляются идеей или опытом, которые остаются лишь в виде контроля. Геометрические формы порождают друг друга, достигая иногда хорошо организованного целого, но в результате их взаимодействия чаще всего получается простое скопление элементов.

Геометрическая форма в современном искусстве На протяжении последних нескольких десятилетий в современном искусстве наблюдалась тенденция к постепенному сокращению характерных черт в изображении физического мира. Своего крайнего выражения эта тенденция достигла в «абстрактном» или «беспредметном» искусстве. Как и в других примерах, рассмотренных нами выше, отдаление от изображаемого объекта приводит к геометрической, стилизованной форме. Особенно это наглядно видно в работах кубистов. Некоторые абстракционисты (Малевич, Мондриан, Николсон, Олберс) работали строго по линейке, а изобретения Пауля Клее очень напоминают фигуры евклидовой геометрии. Такие художники, как Мур и Липшиц, предпочитали неправильные формы более высокого геометрического порядка, но даже и в их произведениях стилизация была очевидной.

Ситуация в современном искусстве отчасти напоминает нам обстановку в византийском искусстве, за которым наши современники не признают права предшественника искусного иллюзионизма. И в этом случае причину отклонения от реалистического изображения ФОРМА надо искать в психологических закономерностях восприятия. Сложное положение дел можно описать только поверхностно: некоторые факторы связаны с позицией художника, другие касаются нашей культуры в целом. Хорошо известно, например, что эпоха Ренессанса поставила художника в двойственное и сомнительное положение. Как ремесленник художник выполнял установленные правительством и церковью заказы. Являясь прежде полезным гражданином, который в художественной форме интерпретировал идеи и общественные ценности, художник впоследствии становился аутсайдером — производителем избыточных культурных товаров, которые предназначались для хранения в музеях или использовались для демонстрации богатства и утонченного вкуса тех, кто мог позволить себе иметь предметы роскоши. Это исключение из экономического механизма спроса и предложения превращало художника в эгоцентричного наблюдателя. Результат подобного отчуждения можно легко понять, если вспомнить, что происходит, когда мы случайно попадаем на собрание, которое не представляет для нас никакого интереса. Едва ли мы поймем суть дела, которое там активно обсуждается. Мы улавливаем лишь отдельные голоса и жесты, короче говоря формальные или «композиционные» аспекты того, что там происходит.

Возможно, такое обособленное восприятие приводит к интуитивному пониманию, потому что отход от реалистического изображения не означает полного отказа от этого метода. Зритель, чтобы создать себе лучшие условия восприятия картины, нередко отходит от нее подальше, то есть создает такую дистанцию между собой и рассматриваемой картиной, при которой случайные детали опускаются, а самое главное и существенное приобретает резко выражен ные очертания. Чтобы схватывать основные факты более непосредственно, наука опускает все индивидуальное и внешнее. В лучших образцах современной «беспредметной» живописи и скульптуры делаются попытки через абстрактность показать это непосредственное схватывание чистых сущностей (поэтому Шопенгауэр и превозносил музыку как высший вид искусства). Точность геометрической формы непосредственно выражает скрытый механизм природы, который в более реалистичных формах представлен косвенным путем в материальных вещах и событиях. Концентрированное выражение этих абстракций является ценным лишь до тех пор, пока оно сохраняет сенсорную связь с жизнью.

Именно эта связь дает возможность отличить произведение искусства от научной диаграммы.

Отдаленность современного искусства от изображаемой действительности обнаруживает определенные отрицательные черты, присущие нашей цивилизации в целом. Сравнивая высокоинтегрированную культуру, например средневековой Европы, с современной цивилизацией, мы должны признать, что в наше время совокупность коллективно одобренных философских и социальных идей растворе- ФОРМА на в бесконечном множестве индивидуальных «школ». Основные принципы мышления потеряли свое прямое воздействие. Они были отделены от «практической жизни» и стали объектом внимания одних лишь специалистов, философов и теологов. Это явление представляет собой серьезную угрозу, так как, по-видимому, основным достоинством любой подлинной культуры обычно является способность к проявлению в живой, практической деятельности основных принципов. Пока в глотке воды угадывается, сознательно или бессознательно, средство к существованию, данное природой или богом, пока превосходство человека и его судьба символизированы в его труде — культура находится в безопасности. Но когда существование ограничивается специфическими материальными ценностями, то оно перестает быть символом и тем самым теряет свою чистоту, на которую опираются все искусства. И глубочайшая сущность искусства заключается в единстве идеи и ее материального воплощения.

Современное искусство не является материалистическим. Некоторые из его представителей подвержены фатальному расколу между идеей и ее конкретным воплощением. В частности, некоторые «абстракционисты» принижают значение своих принципов и достоинство своих произведений, утверждая, что заинтересо ваны только в чувстве удовольствия, получаемого от «формальных отношений». Те художники, для которых круги, кубы и другие геометрические фигуры являются лишь «щекоткой» для нервов, уподобляются продавцам автомобилей, для которых машина — всего-навсего подлежащее продаже средство передвижения. Подобные примеры говорят об отходе не только от самого объекта, но и от его смысла.

Главное здесь не в том, сознательно или бессознательно стремится художник к символическому изображению идей. Чаще всего концентрирование внимания непосредственно на идеях приводит к пренебрежению живой субстанцией, в которой эти идеи могут быть единственно реализованы художественным образом.

Важным здесь является то, что художник должен быть такой личностью, для которой все существующее — это проявление жизни и смерти, любви и насилия, гармонии и дисгармонии, хаоса и порядка во всем, что он видит. Художник не может оперировать с такими визуальными силами, как форма и цвет, не выражая посредством их этих могущественных факторов.

Альтернативной точкой зрения будет позиция, которая рассматривает искусство как игру. Игра означает заимствование у жизненной ситуации только одного ее аспекта — момента удовольствия. Это означает заимствование ожидания, радостного волнения, восхищения победой в упорной борьбе, не допуская при этом возможности зла и боли. Это означает заимствование удовольствия от теплоты и прикосновения любимой, не признавая при этом уз общения. Это означает заимствование легкого и спокойного наблюдения явления, ФОРМА не неся при этом никакой ответственности, связанной с его значением. В искусстве, как и повсюду, игра — как доставляющая удовольствие привилегия высших существ — становится аморальной, когда она начинает замещать собой реальные вещи.

Здесь следует сказать несколько слов о «формализме». Художественный стиль нельзя обвинять в формализме только потому, что он редуцирует изображение и использует геометрическую форму. Современное искусство в своих лучших образцах является далеко не формалистической игрой. Некоторые современные художники сводят изображение предмета к воспроизведению его голой сущности. Другие берут одну элементарную тему, развивают ее, «заостряют» до предела, «оркеструют», обогащают ее контрмотивом, но от данной темы не отказываются. Художник-формалист же освобождает форму от содержания, которому она должна служить.

Не всякий формализм является результатом безответственности, незрелости или неглубокого ума художника. Закоренелая односторонность взглядов и потребностей создателя картины может налагать на изображение объекта определенный отпечаток, который в значительной степени суживает природу и характер этого объекта и тем самым искажает его. В некоторых последних произведениях Ван Гога можно заметить, как воздействие болезненного разума сказалось на его восприятии мира, который представлялся ему в виде переплетающихся ярких языков пламени. Для него деревья перестали быть деревьями, а дома и крестьяне изображались каллиграфическими мазками кисти.

Вместо того чтобы слиться с содержанием, форма становится между зрителем и темой произведения. Определенная категория художников вынуждена, охваченная непреодолимым страхом отступничества, стремиться втиснуть богатство жизни в прокрустово ложе геометрии. Тем самым формализм является выражением трагической ограниченности человека. Искусство шизофреников доводит формализм до патологической крайности.

Орнамент Что такое орнамент?

Можно ли определить его лишь как зрительно воспринимаемую модель, которая не изображает объект? Очевидно, нельзя, потому что в большинстве случаев орнамент образуется не из одних лишь чистых форм: для его создания используют изображения животных, растений, человеческих фигур, различные узлы и ленточки. Вряд ли найдется в мире объект, который не воспроизводился бы в орнаменте. С другой стороны, абстрактное искусство дает нам образцы неизобразительных моделей, которые в то же время не являются орнаментом.

Абстрактная картина Кандинского и квадратный кусок обоев отличаются друг от друга принципиально.

ФОРМА Более плодотворной является попытка определить орнамент, основываясь на его цели или функции. Можно ли утверждать, что произведение искусства служит целям изображения и интерпретации, тогда как орнамент никаких подобных целей не имеет, а просто делает вещи более привлекательными. Против подобного толко вания сущности орнамента существует несколько возражений. Прежде всего, не может быть такой модели, которая ничего не изображала бы. Любая форма или цвет обладают выразительностью: они несут с собой настроение, выражают соотношение сил и посредством своей индивидуальности изображают нечто универсальное. Следовательно, каждый орнамент должен иметь содержание.

Однако на его содержание оказывает воздействие функция этого орнамента. Почти всегда орнамент является частью чего-то другого. Орнамент предназначен для визуальной интерпретации характера данного объекта, ситуации, события. Он создает настроение, помогает определить категорию и raison d'etre* инструмента, мебели, комнаты, человека, обряда.

Орнамент не ограничивается тем, что он придает вещам более приятный вид.

Это только одна из его функций, хотя в современной цивилизации многие начинают рассматривать ее как единственную. Когда орнамент применяется в жилой комнате, то его тематика и модель выбираются так, чтобы изобразить чувство гармонии, спокойствие, избыток здоровья, физическое совершенство. В зале для танцев строгие цвета и агрессивные формы, создающие иллюзию активного движения, могут выбираться в соответствии со стимулирующим воздействием джазовой музыки, алкоголя и танцевальных ритмов. Удовольствие достигается в результате того, что характер орнамента соответствует потребностям людей в данной обстановке. Но на долю орнамента выпадает задача объяснить нашим глазам характер церковного здания, дворца, зала заседаний в суде.

Орнамент помогает отличить юность от старости, футболиста от учителя, веселую дружескую вечеринку от торжественного собрания. Будучи частью чего-то еще, орнамент специфичен по своей природе, то есть его содержание ограничено конкретными особенностями и характером его носителя.

Подобное ограничение недопустимо в настоящем произведении искусства.

Если орнамент является частью предметного мира, в котором мы живем, то произведение искусства — это образ этого мира. По данной причине произведение искусства должно соответствовать двум условиям. Оно должно быть четко отделено от этого мира и должно правильно отображать его всеобщий характер.

Произведение искусства либо совсем не зависит от окружающей его среды (если, например, оно выставлено в музее, где при его созерцании мы забываем о том, что находится вокруг него), либо оно является (если ФОРМА взять сценическое искусство) центром и кульминационной точкой того места, которое дает нам взгляд на мир, запечатленный в произведении искусства. Как изображение и интерпретация реальной действительности произведение искусства не может быть односторонним и в то же время достоверным. Существует мнение некоторых эстетиков, что художественный стиль обогащает наше мировосприятие, обновляет и углубляет наше понятие о целом, а не ограничивает его. Из данного функционального различия следует также, что организация и структура произведения искусства внутренне обусловлены тем, что оно в себе содержит, тогда как организация и структура орнамента детерминированы извне — тем объектом, для которого он предназначен. Следовательно, повторение есть неотъемлемое свойство орнамента, в произведении же искусства даже копирование детали сопровождается изменением ее функции. В произведении искусства нельзя говорить о чем-нибудь дважды, в орнаменте можно использовать однообразный характер изображения независимо от размеров его поверхности.

Простота и правильность форм неизбежно являются результатом односторонности содержания в орнаменте. Чем более ограничено содержание, тем меньше структурных особенностей требуется для его выражения. Количество же характерных структурных особенностей, как я уже говорил раньше, обусловливает степень его простоты. В произведении искусства правильность формы используется с величайшей предосторожностью, потому что природа, которую искусство взялось интерпретировать, характеризуется сложным взаимодействием многих сил. Вероятно, упрощение в произведении искусства приводит к убийственному эффекту: слишком большое значение уделяется порядку как таковому, по сравнению с недостаточным количеством живой субстанции, которую следует упорядочивать. Наоборот, в орнаменте подобная односторонность не только допустима, но и необходима.

Взаимодействие множества характерных структурных особенностей нарушает простоту формы и правильность расположения. Поэтому строгая симметрия используется в произведении искусства исключительно редко, а в орнаменте ее можно встретить довольно часто. Рис. 87 воспроизводит очертание ландшафта в картине Фердинанда Ходлера, где он изобразил горы и их отражение в озере. Картина целиком симметрична по отношению к горизонтальной оси и почти симметрична по вертикали. Превратив природу в орнамент, художник достиг господства холодного порядка. Зная об этом, Уильям Хогарт предостерегал против данной опасности. Он говорил, что стремление избежать симметричности есть постоянное правило композиционного построения рисунка. Не исключено, что даже в тех произведениях, где всеобщая симметрия определена самим содер жанием, ее строгое воспроизведение всегда смягчается наличием оживляющих картину отклонений.

ФОРМА Исключением, подтверждающим данное правило, является частое употребление строгой симметрии и точного повторения с целью вызвать комический эффект. Симметрично расположенное действие имеет место в комедийном спектакле. В качестве примера из художественной литературы можно привести юмористическую сценку из романа Флобера «Бувар и Пекюше». В этой сцене два человека одной ж той же профессии гуляют по парку и в одно и то же время направляются к одной и той же садовой скамейке, с разных сторон садятся на нее и обнаруживают, что у них есть общая привычка надписывать на головных уборах свои фамилии. Использование парных вещей, повторение ситуаций, постоянные манеры в поведении человека — все это излюбленные «орнаментальные» средства в комедии, потому что они обнажают механический порядок в жизни (то есть безжизненность), который Анри Бергсон очень точно охарактеризовал как механизм всякого рода юмора.

Если рассматривать орнамент как произведение искусства, то односторонность содержания и формы заставляет его выглядеть пустым и глупым.

Когда произведение искусства используется в качестве орнамента, оно выходит за пределы орнаментальной функции и тем самым нарушает единство целого, которому оно призвано служить. Существуют одаренные богатым воображением ремесленники, в изделиях которых ничего плохого нет, за исключением одного момента — они претендуют на то, чтобы созданные ими гипсовые фигуры вокруг фонтана или рисунки на обоях считались ФОРМА произведениями искусства — живописными картинами и скульптурами. С другой стороны, хорошее скульптурное произведение, расположенное в углу- жилой комнаты в целях декорации, может исказить общее впечатление от комнаты в силу того, что оно становится мощным центром, которому все остальное должно подчи няться. Когда так называемые любители музыки используют музыку Бетховена как звуковой фон для беседы, то она мстит им за ее неверное употребление, своим вторжением разрушая это изысканное общество.

Однако необходимо внести поправку. До сих пор, излагая свою точку зрения, я разграничивал понятия «произведение искусства» и «орнамент» по дихотомическому признаку. Как и всякое разделение целого на две части, дихотомическое разграничение данных понятий в определенной степени является упрощением существа дела. Прежде всего, понятие «произведение искусства» употреблялось здесь вынужденно, за неимением более подходящего. Оно включает в себя вводящий в заблуждение оттенок, что орнамент обладает меньшей художественной ценностью или вовсе ее не имеет. Фактически же разница между ними касается только того, в какой степени выражают философию жизни XVIII столетия серебряная ложка, фасад в стиле барокко или живописные полотна Ватто.

Эта степень непрерывно изменяется от наипростейшего орнамента на орудиях труда до вполне законченного произведения искусства, и на протяжении этого изменения происходит постепенная смена трех характеристик, о которых я говорил выше: (1) часть целого становится самостоятельным целым, (2) одностороннее изображение становится все более и более совершенным, (3) простая и правильная форма становится все более и более сложной.

Значимость и разновидность изображения, который имеет данный орнамент, зависит от функции предмета, для которого он предназначен. Простая форма холодильника, который является лишь приспособлением для хранения продуктов при низкой температуре, будет олицетворять собой чистоту и функцию сохранения вещей. Столовая ложка или чашка для кофе играют определенную роль в процедуре принятия пищи, имеющей порой социальный, философский и религиозный смысл, а также оказывают влияние на хорошее настроение гостей.

Следовательно, они ясно и в надлежащей форме должны способствовать созданию этого настроения своим внешним видом. Здание банка или церкви должно иметь облик, соответствующий их назначению. В нашей культуре орнамент испытывает упадок и происходит переоценка его ценностей. Некоторым вещам приписывают те ценности, которых на самом деле они не имеют. Внутренняя ценность других вещей не понимается, поэтому умаляется их действительная ценность. Место для страховой компании отводят в каком-нибудь замке или старинном дворце;

в ванной комнате изображают льва, сидящего на троне. И «функционализм» с его ФОРМА приводящей в замешательство откровенностью открывает, что для современного человека его дом лишь контейнер для жилья, а стул— поддержка для человеческого скелета.

Во всех видах искусства самостоятельные произведения живописи и скульптуры являются продуктами постепенного, но, вероятно, не окончательного процесса эмансипации. Мое утверждение, что произведения искусства должны предлагать законченный и совершенный образ мира, относится к таким изолированным произведениям. Но живописная картина и скульптура в различной степени могут быть также и частями более обширного художественного целого, и их место в данном контексте будет обусловливаться способом и значением изображения, которое они содержат. Если мы изымем египетскую фигуру, сделанную из камня, или церковный алтарь XIV века из их обычного окружения и поместим в музей как самостоятельное произведение, то сразу обнаружится ограниченность их старой формы и содержания, так как новый контекст требует для них новой формы и нового содержания. Процесс высвобождения искусства, начавшийся в эпоху Возрождения, постепенно столкнулся с проблемой отношений между характером произведения и его функцией. Подвижная станковая живопись была своего рода декларацией независимости, которая искушала художников, специализировавшихся по росписи стен. Стенная живопись была (настолько совершенна и обладала таким воздействием на зрителя, что даже трудно было сказать, предназначалась ли эта живопись для украшения стен или же само помещение надо воспринимать как зал для просматривания картин. К примеру, можно взять «Станцы» Рафаэля в Ватикане. С другой стороны, элемент «внутрен ней декорации», выхолащивающей суть художественного произведения, можно отыскать в работах даже самых выдающихся мастеров, и только к концу XIX столетия искусство вновь приобретает непреклонную силу, которая соответствовала его независимости.

Поучительным примером в этом смысле является архитектура.

Архитектурное сооружение представляет собой произведение искусства, но в то же время оно выполняет специфические функции, являясь практическим объектом в нашей жизни. На этом основании архитектурное сооружение по форме отличается от абстрактной скульптуры. Архитектура выражает Weltanschauung*, но в то же время она не только допускает, но и использует строгую симметрию и другие средства простой формы. Правильность формы отражает особую роль здания как надежного, прочного средства защиты людей и подчеркивает его не природный, а искусственный характер, разграничивая тем самым природу и человека.

Таким образом, история орнамента есть одна из сторон истории художественной формы. Где бы ни существовала интегрированная • Мировоззрение (нем.). — Прим. перев.

ФОРМА форма, мы не в состоянии отделить форму «самого» объекта от привнесенного в него орнамента. Листья не есть орнамент дерева. То, что нарисовано на вазе, является частью самого объекта в такой же степени, что и форма, приданная данной вазе гончаром. Различие становится явным только тогда, когда имеет место разрыв между функцией объекта и значением придаваемой ему формы. В этом случае возникающее различие является симптомом превращения! искусства в орнамент жизни, а не в форму жизни.

Другим аспектом разобщенности формы и функции является искусственное и пагубное различие между прикладным и чистым (или изобразительным) искусством. «Дизайнеру» не дают возможности понять, что придать объекту определенную форму означает нечто большее, чем заставить этот предмет выглядеть привлекательным или «функциональным». Его вынуждают игнорировать тот факт, что он несет ответственность за выразительность изображаемого в той же степени, что и «художник». В свою очередь художник и скульптор вынуждены постоянно добиваться самой важной задачи в своем творчестве:.создания обоснованного образа окружающего мира. Это отпугивающее ограничение способствует появлению у многих наших художников состояния тревоги. Природа человека устроена так, что художник не может постоянно функционировать на высоком пределе. Опыт, мастерство, дисциплина и воображение, требующиеся для выражения глубочайшего художественного откровения, успешнее приобретаются при наличии меньшего числа задач, которые ставятся перед художником. Хорошо известно, что даже художники эпохи Возрождения не отказывались от художественного проектирования одежды, ювелирных изделий, украшения фонтанов, оформления маскарадов, тренируя таким образом свою творческую способность по созданию выразительных форм;

при этом они сохраняли богатство своих дарований для создания настоящего искусства. Нечто подобное можно встретить и сегодня там, где здоровый инстинкт художника остался относительно нетронутым и непострадавшим. Но когда Матисс работает над гобеленом или Пикассо разрисовывает посуду, они рискуют тем, что «мудрые» знатоки будут сетовать на легковесность и фривольность этих произведений, предъявляя к ним слишком высокие критерии.

Действительность и форма Мы рассмотрели орнамент как одну из художественных сфер творчества, которая имеет дело с моделями, обладающими геометрически правильными формами. Свое изложение я начал с гипотезы, что такая форма появляется тогда, когда в результате отдаления от природного разнообразия возникает тенденция к простой структуре. Эта удаленность выражается в ограничении изображения несколькими характерными чертами реальной действительности. Та- ФОРМА кое ограничение необходимо в орнаменте, так как оно помогает выразить специфический характер объекта.

К тому же между разнообразием в реальной действительности и простотой формы существует полярная противоположность: удаляясь от одного из этих полюсов, мы приближаемся к другому. Однако эту полярность нельзя рассматривать как противоположность между реальным миром и человеком, объектом и субъектом. Вопрос состоит не в том, что рациональное мышление достигает' иррациональной сущности. Полярность присуща и разуму, и природе. И здесь и там мы наблюдаем постоянство и изменение, повторение общего и разнообразие индивидуального, закономерную необходимость и иррациональную случайность, правильность предполагаемой структуры и нарушение ее в реализации.

Познавательные способности нашего сознания (а художественное творчество является одной из них) тщательно отыскивают порядок. Но в то время как наука извлекает из многообразия явлений закономерности порядка, искусство использует явление для того, чтобы показать порядок в разнообразии.

Порядок в природе можно обнаружить только тогда, когда способность нашего разума схватывать порядок достигает определенного уровня. Начальные стадии этого процесса можно уже заметить в искусстве наших детей. Первобытное искусство позволяет сделать вывод, что сложность порядка в природе воспроизводится только в той степени, в какой она понята.

Воображение Когда внешний облик и цвет рассматриваются в качестве формы, то есть как образы некоторого содержания, возникает вопрос о художественном «открытии» или о «творческой фантазии», потому что форма создается способностью к творческому воображению. Иногда воображение понимается неправильно как изобретательство новой темы. Согласно этой точке зрения, художник обладает творческой способностью к воображению, если он создает ситуации, о которых еще никто до него не думал или которые еще никогда не существовали в природе или не могли существовать.

В действительности развитие художественного воображения более точно можно было бы описать как нахождение новых форм для старого содержания или (если не привлекать дихотомию формы и содержания) как новое понятие о старом предмете. Изобретение новых вещей или ситуаций является ценным только в тех пределах, в которых они служат интерпретации старой, то есть универсальной, темы человеческого опыта. Фактически художественное воображение наиболее полно раскрывается тогда, когда до зрителя доносится содержание обычных объектов и избитых историй. В манере изображения человеческой руки Тицианом гораздо больше вообра- ФОРМА жения, чем в сотнях ночных кошмаров сюрреалистов, которые к тому же изображают их в скучной условной манере.

Богатая творческой фантазией форма не возникает из голого желания «предложить что-нибудь новенькое», а появляется в результате потребности возродить старое. Она возникает тогда, когда индивид или культура самопроизвольно воспринимают внутренний и внешний мир. Вместо того чтобы искажать действительность, художественная фантазия заново утверждает истину.

Она — непосредственный результат стремления воспроизвести как можно точнее реальный опыт.

Воображение необходимо потому, что сам предмет никогда не предлагает художнику ту форму, в которую он должен быть воплощен. Форма должна создаваться самим человеком, а так как форма, изобретенная кем-либо раньше, не удовлетворяет мироощущение другого художника, то он вынужден изобретать ее сам. Замечательные примеры этого можно найти в рисунках детей. Когда дети начинают экспериментировать с формой и цветом, они сталкиваются с необходимостью отыскать такой способ изображения, в котором объекты их жизненного опыта могли бы воспроизводиться с помощью определенных средств.

Иногда им помогает наблюдение за деятельностью других детей, но, по существу, они всегда находят свой собственный путь. Изобилие оригинальных решений, которые они создают, всегда изумляет, в особенности потому, что дети обра щаются, как правило, к самым элементарным темам. На рис. 88 приведены изображения фигуры человека, скопированные наугад из рисунков детей ранних этапов их развития. Разумеется, эти дети не стремились быть оригинальными, и все же попытка воспроизвести на бумаге все то, что они видят, заставляла каждого ребенка открывать для себя новую визуальную формулу для уже известного предмета. В каждом из этих рисунков можно заметить уважение к основному визуальному понятию о человеческом теле. Это доказывается тем фактом, что любой зритель понимает, что перед ним изображение человека, а не какого-либо другого объекта. В тс же время каждый рисунок существенно отличается от всех других.

Вполне очевидно, что объект предоставляет только незначительный минимум характерных структурных признаков, взывая тем самым к «воображению» в буквальном смысле слова, то есть предусматривает превращение вещей и предметов в зрительные образы. Если мы исследуем эти рисунки более скрупулезно, то обнаружим огромное разнообразие формальных факторов. На рис.

88 не показана значительная разница в абсолютных размерах изображаемого.

Относительные размеры частей, например головы по сравнению с остальной частью тела, также имеют значительные отклонения. В этих рисунках предлагается множество решений по изображению отдельных частей человеческого тела.

Варьируются изображения не только частей туловища, но и контурных линий самого туловища.

ФОРМА ФОРМА Некоторые рисунки имеют множество деталей и различий, другие — всего лишь несколько. Круглые формы и прямоугольные, тонкие штрихи и огромные массы, противопоставления и частичные совпадения — все используется для воспроизведения одного и того же объекта. Но простое перечисление одних лишь геометрических различий ничего не говорит нам об индивидуальности этих изображений, которая становится очевидной благодаря внешнему виду всего рисунка. Некоторые фигуры выглядят устойчивыми и рациональными, другие поражают своим безрассудством. Среди этих фигур можно найти грубые и эмоциональные, простые и запутанные, пухлые и хрупкие. Каждая из этих фигур выражает способ существования, способ бытия личности. Эти различия частично обусловлены стадией развития ребенка, частично его индивидуальным характером, отчасти они зависят от целей, для которых создавался рисунок. Взятые все вместе, эти рисунки свидетельствуют о богатстве художественного воображения, которое можно обнаружить у ребенка со средними способностями, хотя такие факторы, как отсутствие одобрения, неправильное воспитание и неподходящая окружающая среда, вносят свои коррективы в развитие творческого воображения почти любого ребенка, исключая немногих счастливчиков.

Но если воображение присуще детскому рисунку, изображающему человеческое тело, то еще в большей степени оно характерно для рисунков взрослых художников, воспроизводящих природу и жизненные явления.

Художественное восприятие объекта или какого-либо события скорее можно сравнить с процессом создания музыкальной мелодии, чем с работой фотоаппарата.

Оно заключается в создании зрительной модели, которую можно представить как конечный результат целой серии воплощений. Абстрактную сущность «Сотворения Адама» Микеланджело составляет взаимодействие активных (деятельных) и рецептивных (зрительных) принципов. Эта тема воплощена в форму, которая придает содержанию жизненную достоверность. Следующим уровнем конкретизации является история из «Книги Бытия». Эта история должна была воплотиться в визуальную форму, то есть требовалось создать образы Бога, Адама, окружения, творения. Например, библейский мотив вдыхания жизни в бездушную плоть в картине получил конкретное звучание: Адам поднимает свою руку навстречу протянутой ему руке Бога, которая испускает оживляющую энергию. Наконец, в плане данных пропорций целям художественного выражения должно подчиняться и место действия. На каждом из этих уровней, для того чтобы осуществить перевод одной стадии в другую, требуется художественное воображение. Разрешите мне, забегая несколько вперед, сказать, что я не стараюсь описать последовательность событий, которые имели место в голове Микеланджело. Творческие процессы никогда не протекают в каком-либо простом чередовании: от универсального к специфическому или наоборот.

ФОРМА В законченном художественном произведении нельзя увидеть путь, по которому шел художник и процессе своего творчество. Однако, какова бы ни была последовательность шагов художника, творческий процесс обязательно должен включать в себя упомянутые выше задачи художественного воображения.

Выбор художником того или иного решения зависит от следующих факторов: а) кем художник является, б) что он хочет сказать. и) каковы способ и средства его мышления.

Удачное художественное решение настолько притягательно, что выглядит как единственно возможная реализация темы. Прежде чем правильно оценить роль воображения, надо сравнить различные возможности в передаче одной и той же темы. Систематическая оценка разнообразных способов изображения и толкования конкретной темы слишком редка. Одна и та же история, одна и та же композиция пли же одна и та же поза продолжают жить веками как неизгладимый вклад в визуальное понимание мира человеком.

«Источник» Богатство творческого воображения, которое наблюдается в шедеврах изобразительного искусства, можно постичь посредством детального анализа одного из таких произведений. На картине Энгра «Источник», нарисованной им в возрасте 76 лет в 1856 году, изображена девушка, стоящая лицом к нам во весь рост и держащая кувшин (рис. 89). На первый взгляд, эта картина передает такие моменты, как простоту, жизненность, чувственность. Рихард Мутер заметил, что обнаженная Энгра заставляет зрителя забыть о том, что перед ним художественное произведение. «По-видимому, художник, который сотворил обнаженное человеческое существо, сам был божеством*. Мы полностью разделяем это чувство, но в то же время спрашиваем: насколько жизненной является поза девушки? Если мы будем судить о ней как о человеке, состоящем из плоти л крови, то обнаружим, что она держит кувшин в исключительно неудобной позе. Это открытие кажется удивительным, так как ее осанка для нашего глаза является вполне естественной и простои. В границах двухмерного мира плоскости картины данное решение представляется ясным и логически обоснованным. Девушка, кувшин л льющаяся из кувшина вода показаны в законченной форме. В плоскости все это выстраивается рядом в полном соответствии с древнеегипетским требованием ясности и пренебрежением к реалистической позе.

Таким образом, основные контуры изображения не представляют собой очевидного решения. Чтобы изобразить правую руку, согнутую над головой п несколько уходящую с ней вглубь, потребова- ФОРМА ФОРМА лось самое смелое воображение. Затем, определенные выразительные ассоциации вызывают положение, форма и функция кувшина. Несомненно, что очертания кувшина представляют собой перевернутый образ своей соседки — головы девушки. Они схожи не только по форме. И тот и другая открыты с той стороны, где находится ухо или ручка (у кувшина), тогда как другая сторона имеет ча стичный оверлэппинг. Обе наклонены в левую сторону, а между вытекающей из кувшина водой и ниспадающими волосами девушки есть какое-то соответствие.

Эта формальная аналогия, с одной стороны, способствует подчеркиванию безупречной геометрической формы человеческого тела, а с другой, — побуждая пас к сравнению, подчеркивает различия между ними. Благодаря сопоставлению с пустой, невыразительной «внешностью» кувшина, черты лица девушки становятся предметом особого внимания зрителя. В то время как кувшин позволяет воде открыто выливаться из него, девичий рот почти закрыт. Это противопоставление не ограничивается только внешностью. Кувшин также рифмуется с женским телом (он обладает внутренним дополнительным значением), п снова сходство подчеркивает тот факт, что из сосуда поток воды вытекает свободно, тогда как женское лоно прочно закрыто. Короче говоря, в картине обыгрывается тема женственности, которая отказывает и обещает в одно и то же время.

Обе стороны этой темы совершенствуются в дальнейшем своем развитии:

отказ, вызванный чистотой девушки и выраженный плотным сжатием колен, прижатие руки к голове, руки, сжимающие кувшин, все это нейтрализуется незащищенностью ее тела. Подобный антагонизм заметен и в самой позе ее фигуры. Весь внешний облик указывает на прямые вертикальные оси симметрии, но художник не придерживался симметрии полностью. Исключение составляет лицо, которое является небольшой моделью полного совершенства. Руки, грудь, бедра, колени и ступни ног — лишь свободная вариация потенциальной симметрии (рис. 90). Подобным же образом в картине полностью не реализована и главная вертикаль. Она лишь представляет собой результат отклонения мелких осей, которые друг друга компенсируют. Направление изменяется по крайней мере пять раз — в расположении головы, грудной клетки, таза, икр и ступней ног.

Прямолинейность целого создается колебаниями частей. Это есть спокойствие жизни, а не смерти. В волнообразном движении тела девушки есть что-то подобное воде. Это «что-то» придает прямой струе, вытекающей из кувшина, момент стыдливости. Спокойная девушка более жизненна, чем бегущая вода. Скрытое более сильно, чем явное.

Глядя на наклонное расположение центральных осей, которые определяют строение тела, мы замечаем, что они короткие в крайних частях тела и увеличиваются к центру. Нарастание размера начинается с головы, затем идет через грудь и заканчивается об- ФОРМА ширным пространством живота и бедер. То же самое можно сказать и о другом направлении: ступни ног — икры ног — центр тела. Эта симметрия между верхней и нижней частью картины увеличивается посредством ослабления изобразительного «воздействия», идущего от краев по направлению к центру. В обоих областях картины (вверху и внизу) существует огромное количество небольших частей и угловых разрывов, масса деталей, движений вперед и назад в глубине картины. Это движение постепенно замирает, по мере того как увеличиваются в своих размерах отдельные части тела, пока в пространстве между грудью и коленями оно не замирает совсем. В центре этой плоскости расположено лоно женщины.

В левой стороне контура фигуры, начиная с плеча и ниже, находятся небольшие кривые, ведущие к огромной дуге бедра, за которой следуют уменьшающиеся в размерах кривые линии икр, лодыжки и ступней ног. Левый контур сильно контрастирует с правым, который представляет собой почти перпендикулярную линию, удлиненную и усиленную поднятой вверх правой рукой. Это является хорошим примером формального переосмысливания объекта, потому что сочетание контуров руки и туловища есть открытие, новая линия, не предусмотренная основным визуальным понятием о человеческом теле. Правый контур ясно выражает вертикаль, которая включает в себя лишь единственный зигзаг центральной оси. Он воплощает полное спокойствие и совершенную геометрию и выполняет тем самым функцию, подобную функции лица. Таким образом, тело находится между отчетливыми выражениями двух принципов, которые оно объединяет в себе: полное спокойствие его правого контура и волнообразная активность левого.

Естественная симметрия тела восстанавливается полярностью спокойствия и движения. Симметрия верха и низа, описанная мною раньше, противоречит органическому строению и в действительности сдерживается общим очертанием фигуры, которое представляет собой изящный, наклонный треугольник, образуемый поднятым вверх локтем, левой рукой и ступнями ног. Этот треугольник устанавливает новую, наклонно расположенную центральную ось, которая, хотя и является слабой, однако благодаря отклонению от осей тре угольника ослабляет строгость вертикальной линии правого контура (см. рис. 56, Ь). Высокий треугольник, который стоит на остром углу, находится в неустойчивом равновесии. Его колебание неуло- ФОРМА вимо придает фигуре еще большую жизненность, не нарушая при этом ее основного вертикального расположения.

Существует еще наклонная симметрия, образуемая двумя локтями, которые не совпадают с только что описанным треугольником, но принадлежат ему. Здесь есть элемент угловатости, который довольно важен и является как бы «щепоткой соли» в придании композиции заостренности. В противном случае композиция могла бы пострадать от монотонности пресных округлостей. Этот легкий намек на клинообразную или- стреловидную форму помогает спасти модель сил от односторонности орнамента.

Некоторые из особенностей, описанных выше, вытекают из объективной формы и строения человеческого тела, однако сравнение «Источника» с «Венерой» Тициана или «Давидом» Микеландже-ло показывает, как мало общего между собой имеют тела, созданные этими великими мастерами. Форма и поза моделей живых существ самые неуловимые. Они одинаковы в их общих структурных осях, по обладают исключительно специфическими контурами или цветом. Чтобы создать образ этих моделей необходимо придумать и наложить на них композиционную схему, которая отражала бы «новаторство» художника и в то же время не нарушала бы основного визуального представления об объекте-модели.

Глядя на «Источник», мы ощущаем эффект воздействия формальных средств, значение которых в том, что они делают это изображение жизни целостным и совершенным. Однако мы полностью не осознаем, вероятно, ценности и значения этих средств. Так превосходно они сочетаются в простое и единое целое, так органически вырастает из содержания композиционная модель, что мы, воспринимая простую природу, поражаемся в то же время глубине и богатству жизненного опыта, которые выражает настоящее произведение искусства.

Глава четвертая РАЗВИТИЕ Современные достижения в области психологии зрительного восприятия позволяют описать художественный процесс более адекватно, чем когда-либо ранее. В прошлом упрощенное представление об этом процессе основывалось на двойственном использовании концепции, которая в философии известна под названием «наивный реализм». В соответствии с этим взглядом между физическим объектом и его образом в сознании человека нет никакой разницы: разум видит объект как таковой. Подобным же образом произведение художника или скульптора рассматривается просто как точная копия объекта 'восприятия.

Полагают, что, подобно тому как воспринимаемый нашими глазами стол является идентичным столу как физическому объекту, так и изображение стола на полотне художника является просто повторением стола, видимого им когда-то раньше. В лучшем случае художник способен «усовершенствовать» реальную действительность или обогатить ее плодами своей фантазии посредством отбора подходящих примеров, вводя или, наоборот, опуская дополнительные детали или перераспределяя существующий порядок вещей. В качестве примера можно привести известный анекдот Плиния, на который широко ссылались в научных трактатах эпохи Ренессанса. Греческий художник Зевксис, отчаявшись найти одну красивую женщину, которая бы явилась натурщицей для создания образа Елены Троянской, «внимательно просмотрел всех девушек города в обнаженном состоянии и выбрал пятерых из них, чью своеобразную красоту он собрался передать в своей картине».

Деятельность, которая предписывается для художников этой теорией, может быть названа «косметической», потому что в принципе она может быть выполнена на самом объекте. Никакого различия между миром реальностей и его образом, воплощенным в мраморе или на картине, в рамках этой теории не проводится.

Коренным образом данный метод не изменился и после того, как в связи с развитием оптики и физиологии были получены новые сведения, явившиеся дальнейшим вкладом в понимание процессов зрительного восприятия. Стало ясно, что физический объект не может отождествляться с образом, получаемым глазом.

Однако роль физического объекта была перенесена на его физическую проекцию, и стало господствовать убеждение, что визуальный опыт является РАЗВИТИЕ по всем своим качествам идентичным с изображением на сетчатке глаза. Подобно тому как образ стола на сетчатке глаза является целостным и завершенным во всех своих деталях, а его форма и размеры искажаются перспективой, стали полагать, что субъективный результат восприятия стола является механически целостным и перспективно деформированным.

В области искусства эта теория наталкивается на явные противоречия. Если самопроизвольное восприятие соответствовало бы образу, полученному в результате проекции, то резонно было бы ожидать, что наивное художественное изображение на ранних стадиях развития имело бы тенденцию к завершенности и перспективному искажению. Тогда можно было бы ожидать, что изменения элементарного опыта не происходило бы до тех пор, пока более развитое мышление не стало бы свободно оперировать с сырым материалом восприятия.

Однако было обнаружено, что более верен противоположный подход. Изображение генетически начиналось с наиболее упрощенных геометрических моделей, а реализм же был более поздним и более совершенным продуктом таких развитых культур, как эллинизм и Ренессанс.

Почему дети рисуют таким способом?

Ранние рисунки детей не обнаруживают ни ожидаемых деталей, ни перспективных деформаций. Чем это можно объяснить? Так как считалось доказанным, что рисунки не соответствуют тому, что в действительности видят дети, вынуждены были искать причины этого несоответствия. Например, предполагали, что дети технически не могут воспроизвести то, что они воспринимают. Считали, что их глаза и руки не имеют еще определенного навыка нанесения карандашом или кистью правильных линий, точно так же как они не в состоянии попасть в мишень из ружья, потому что не обладают концентрированным взглядом и твердой рукой опытного стрелка. Действительно, многие рисунки детей свидетельствуют о несовершенном моторном контроле.

Иногда их линии имеют странные зигзагообразные формы и точно не совпадают в тех местах, где им положено было встретиться. Однако в большинстве случаев линии выполнены достаточно аккуратно и хорошо информируют о том, что изображается на данном рисунке, в особенности если сравнить множество рисунков одного и того же вида. Более того, в раннем возрасте нечеткость мазка прокладывает путь к точности, являющейся более чем достаточной, чтобы показать, над чем трудится ребенок. Не может быть никакого сомнения в том, что ни один из этих рисунков не является неумелой попыткой изобразить предмет в соответствии с его проекциями. Во всех этих рисунках чувствуется намерение предпринять что-то еще. Можно предложить читателю взять карандаш в зубы или поместить его между пальцами ног и РАЗВИТИЕ попытаться точно изобразить человеческое ухо. Линии могут оказаться настолько искривленными, что будут целиком и полностью неузнаваемыми. Если же рисунок все же окажется более или менее успешным, он тем не менее будет основательно отличаться от того обычного способа, которым изображают дети человеческое ухо:

двумя концентрическими окружностями. Таким образом, объяснить данное явление отсутствием лишь моторного навыка нельзя.

Другие утверждают, что дети пользуются прямыми линиями, окружностями и овалами потому, что эти простые формы легче рисовать. Это совершенно верно.

Но этот довод не указывает на те интеллектуальные процессы, которые побуждают детей отождествлять сложные объекты с весьма разнообразными геометрическими моделями.

Нельзя также ссылаться и на отсутствие интереса или беззаботное наблюдение. Несколько выше я уже обращал внимание читателя на остроту детского восприятия. Тот, кто видел в их глазах выражение затаившегося очарования или их сосредоточение на своей художественной работе, тот согласится со мной, что данное объяснение является неудовлетворительным. Если ребенка (до определенного возраста) попросить нарисовать человека, то он будет мало обращать внимания на конкретного человека, поставленного для него в качестве модели. Однако такое поведение не является доказательством неспособности или нежелания ребенка воспринимать окружающую его среду. Это происходит просто вследствие того, что новая информация является не необходимой и даже непригодной для того, что должен содержать, по мнению ребенка, рисунок с изображением человека.

Некоторые считают, что рисунки детей являются лишь определенным способом самовыражения, что дети не копируют реальные вещи, а только «обозначают их символами». Все это звучит убедительно, но на самом деле является игрой в слова. В наше время понятие «символ» используется так часто, что им можно пользоваться постоянно, всякий раз, когда одна вещь выступает вместо другой. По этой причине его нельзя использовать в качестве объяснения.

Интеллектуалистическая теория Самое древнее и самое распространенное в настоящее время объяснение — следующее. Полагают, что дети рисуют не то, что они видят. Поэтому склонность детей к искажению изображаемого объекта исходит не из восприятия, а из других психических процессов. Вполне очевидно, что дети ограничиваются изображением таких общих свойств объектов, как прямолинейность ног, круглая форма головы, симметричность человеческого тела. Все эти факты — факты обобщенного знания.

Отсюда и возникает известная теория, согласно которой «ребенок рисует то, что он знает, а не то, что он видит».

РАЗВИТИЕ Замещая чувственное восприятие интеллектуальным знанием, эта теория следует той мысли, которую в 60-х годах прошлого столетия популяризировал Герман Гельмгольц. Гельмгольц стремился дать объяснение феномену «постоянства» в восприятии. Он считал, что мы воспринимаем предметы в соответствии с их размером, формой и цветом на основе неосознаваемых нами актов суждения.

Согласно данной точке зрения, индивид приобретает «правильное представление» о действительных свойствах объекта на основе своего жизненного опыта, так как действительными свойствами являются те свойства, которые интересуют его с практической стороны. Эти практические свойства доминируют над зрительно воспринимаемыми данными и бессознательно замещаются человеком, так как он знает, что они являются истинными. В сходной интеллектуалистической манере сотни исследователей описывали детские рисунки как изображения абстрактных понятий.

Это довольно странная теория. Всем хорошо известно, что основная характеристика человеческого сознания на ранних стадиях его развития это его полная зависимость от чувственного опыта. Для неразвитого ума предметами является то, что па них похоже внешне, то, что одинаково звучит, двигается или пахнет. Конечно, дети так же думают и так же решают проблемы. Они так же обобщают, потому что их биологический интерес, как и интерес всех живых существ, является типичным, а не уникальным. Но это мышление, это решение проблем и это обобщение происходит в пределах сферы восприятия, а не на уровне интеллектуальных абстракций. Например, ребенок учится удерживать свое вертикально расположенное тело в состоянии равновесия без формулирования ка ких-либо абстрактных правил. Он учится отличать мужчину от женщины без того, чтобы судить об их отличительных чертах на основе правил индукции.

Абстрактные интеллектуальные понятия, имеющие отношение к конкретной действительности, довольно редко встречаются в западной культуре даже среди взрослых. Еще более редко они встречаются у детей. Примером такого понятия может служить понятие «пятеричность» в предложении: «На руке имеется пять пальцев». Визуальный образ руки обычно содержит представление о радиальном расположении пальцев без детального знания их числа. Правильность этого числа в изображении руки определяется подсчетом. Следовательно, в этом случае визуальный факт устанавливается главным или даже исключительным образом при помощи интеллекта, к которому мы обращаемся за помощью с целью правильного изображения. Другой пример: образ дяди Джона в моей памяти может не содержать информацию о том, на какой стороне его головы находится пробор, по я могу помнить из разговора, что «дядя Джои носит пробор с правой стороны», и, рисуя по памяти его портрет, я обязательно воспользуюсь понятийным знанием, которое не дает мне знание визуальное.

РАЗВИТИЕ Мы вынуждены были упомянуть об этих примерах, с тем чтобы представить, насколько они нетипичны. Важно еще и то, что они указывают на факты, которые визуально не различаются, например числа больше трех или разница между правым и левым. В большинстве случаев человек, ребенок и любые животные полагаются в своей деятельности на визуальное познание. Родители выше своих детей, лицо имеет два глаза над ртом, тело человека выглядит симметрично — все эти факты известны из визуального опыта, несмотря на то что их можно выразить и описать при помощи слов. Следовательно, не существует никакого доказательства, что маленькие дети обладают весьма развитыми интеллектуальными понятиями, необходимыми для абстрактного понимания симметрии, пропорции или прямоугольности. Согласно интеллектуалистической теории, ребенок, рисуя изображение головы человека, полагается на собственное понимание слов «голова имеет круглую форму» и рисует эту «округлость» (roundness), а не голову. Но даже если ребенок имел бы интеллектуальное представление о круге вообще, то и в этом случае данная теория не смогла бы ответить на вопрос: «Где он нашел круглую форму, с помощью которой можно адекватным образом изобразить и передать смысл понятия о круге вообще?» Эта теория относится не только к детским рисункам, но и к любому виду высокоформализованного, «геометрического» искусства, в особенности к искусству первобытных людей. А так как утверждать, что любое искусство возникло из невизуальных понятий, было явно ошибочным, то представители этой теории пришли к убеждению, что существует два творческих художественных процесса, которые в принципе отличаются друг от друга. Дети, художники эпохи неолита, американские индейцы и жители африканских племен рисовали, исходя из интеллектуальных абстракций, тогда как обитатели пещер в эпоху палеолита, жители Помпеи в своей фресковой живописи и европейцы времен эпохи Ренессанса и более позднего периода изображали то, что они видели своими глазами. Эта абсурдная дихотомия явилась одним из главных недостатков данной теории, так как она оставляла в стороне существенный факт, что четкая форма большинства произведений первобытных людей является необходимой принадлежностью их работ и носит такой же самый характер, как и в любом «реалистическом» изображении, достойным называться искусством. Фигура, изображенная на детском рисунке, является не более «схематичной», чем любая фигура Рубенса, — может быть, она только в меньшей степени дифференцированна.

С другой стороны, эта теория упускает из виду то обстоятельство, что процесс зрительного восприятия способствует даже стилизации произведения искусства. Когда один из жителей островов в Тихом океане рисует морское пространство, покрытое волнами, как прямоугольники, испещренные наклонными параллельными линиями, сущность визуальной структуры модели передается в упро- РАЗВИТИЕ щенной, но совершенно не «символической» манере. И как я уже указывал, чрезвычайно натуралистические наброски и эскизы рук, лиц и крыльев -птиц, выполненные Альбрехтом Дюрером, являются произведениями искусства только потому, что бесчисленные штрихи, мазки и формы образуют хорошо организованные и даже иногда сложные модели, интерпретирующие предмет восприятия.

Теперь стало очевидным, что формула «ребенок рисует то, что он знает, а не то, что он видит» является необоснованной, даже если слово «знание» имело бы дополнительное значение, отличающееся от того, что сторонники этой теории подразумевали и подразумевают под ним, то есть если оно указывало бы на визуальное, а не на интеллектуальное знание. Даже в таком случае теория вводила бы нас в заблуждение потому, что все еще допускалось бы существование дихотомии между зрительным восприятием и знанием, которая чужда как процессу восприятия, так и художественному процессу. В самой природе данных процессов заключается то, что каждый конкретный акт восприятия подразумевает схватывание общих характерных черт, то есть постижение всеобщностей. И на оборот, любое визуальное знание, даже весьма удаленное от своего объекта восприятия, требует конкретного представления определенных структурных особенностей. Неделимое единство визуального восприятия и визуального знания является основой рассматриваемых мной процессов. Следовательно, любая теория, пытающаяся объяснить «геометрические» стили изображения тем, что эти стили возникают из художественных процессов, в принципе отличных от процессов так называемого реалистического искусства, на деле оказывается лишь неправильным истолкованием фактов.

Дети рисуют то, что видят Интеллектуалистическая теория вряд ли завоевала бы и смогла бы столь долго удерживать господствующее положение, если бы какая-нибудь другая теория противостояла ей в качестве альтернативы. Для того чтобы разработать более убедительное объяснение, было необходимо: во-первых, пересмотреть конвенциональную психологию восприятия;

во-вторых, ясно представить себе условия, которые воздействуют на художественное изображение при данном изобразительном средстве.

Первое условие для своей расшифровки требует только краткого суммирования того, о чем я уже говорил. Зрительное восприятие как чувственный опыт отличается от «фотографического» снимка двумя важными чертами. Оно не отмечает и не запечатлевает полного ряда индивидуальных деталей, содержащихся в образе на сетчатке глаза. Данные свидетельствуют, что восприятие не начинается с частностей (которые затем превращаются посредством интеллекта в абстракции), наоборот, его исходной точкой является всеобщность.

РАЗВИТИЕ «Общее понятие о треугольнике» является основным, первостепенным результатом восприятия, а не второстепенным, побочным понятием. Различие между индивидуальными треугольниками приходит позднее, а не раньше. Общее понятие о собаке осознается и ощущается намного раньше, чем представление о какой-либо определенной собаке. Если это верно, то ранние художественные изображения, основанные на наивном наблюдении, должны иметь дело со всеобщностями, то есть с простыми всеобщими структурными особенностями. Это и есть то, что происходит в действительности.

Другое отличие визуального опыта от образа, возникающего на сетчатке глаза, касается перспективы. Образ, формируемый глазными линзами, демонстрирует проективные искажения, присущие любому фотографическому снимку, в то время как в восприятии не чувствуется большого влияния, оказываемого расстоянием на размеры и форму. Объективная форма и размер большинства предметов воспринимаются приблизительно так, как они есть в действительности: прямоугольный чемодан выглядит прямоугольным, а люди, находящиеся в комнате на определенном расстоянии от вас, выглядят по своим размерам не меньше, чем люди, которые расположены рядом с вами. Для многих индивидов очень трудно наглядно представить себе законы перспективы, даже если эти законы ему объясняют с помощью измерительной линейки. Упомяну такой случай. Сообразительная и чувствительная молодая студентка колледжа, ко торой я пытался показать наклонную форму ящика, размещенного на поверхности стола, вдруг неожиданно закрыла лицо и воскликнула с ужасом: «И действительно, как это отвратительно!» Дети и люди, находящиеся на низком уровне развития своего сознания, рисовали всеобщие понятия и неискаженные формы в. точности, потому что они рисовали то, что видели. Но это не полный ответ. Несомненно, дети видят больше того, что они рисуют. В том возрасте, когда они легко отличают одного человека от другого и замечают малейшее изменение в знакомом предмете, их картинки все еще остаются совсем недифференцированными. Причину надо искать в самом процессе изображения.

Действительно, когда мы используем наше новое представление о визуальном восприятии, возникает своеобразная трудность. Я говорил, что восприятие заключается в образовании перцептивных понятий, в схватывании и постижении характерных особенностей структуры. Таким образом, восприятие формы человеческой головы означает восприятие ее «округлости». Очевидно, общее представление о круге не есть реально воспринимаемая вещь. Это представление не материализовано в какой-то определенной голове или в несколь ких головах. Существуют такие формы, как, например, окружности или шары, в которых изображение общего понятия о круге достигает совершенства. Даже эти формы являются, скорее, символами понятия о круге вообще, а не его бытием.

Поэтому голова челове- РАЗВИТИЕ ка — это и не сферическое тело, и не окружность. Говоря другими словами? если я желаю изобразить «округлость» такого объекта, как человеческая голова, я не могу использовать формы, в действительности представленные в ней, а должен найти или изобрести форму, которая достаточным образом воплощала бы в себе визуальную всеобщность представления о круге, присущего миру реальных вещей.

Если для ребенка окружность символизирует человеческую голову, то эта окружность не дается ему в самом объекте. Она есть его гениальное открытие, впечатляющее достижение, к которому ребенок пришел только в результате трудного экспериментирования.

Нечто подобное можно наблюдать и в отношении работы с цветом. Цвета большинства объектов могут быть какими угодно, только не единообразными в пространстве или во времени, нет идентичности цветов и в различных образцах одной и той же группы объектов. Цвет, в который ребенок раскрашивает деревья на своих рисунках, едва ли имеет специфический оттенок зеленого, выбранный им из сотен цветов различных деревьев. Это есть цвет, который соответствует общему впечатлению от всех деревьев. И в этом случае мы имеем дело не с простой имитацией, а с творческим изобретением.

Изобразительное средство Окружность и шар передают характерные структурные особенности общего представления о круге исключительно посредством своих закругленных границ и центральной симметрии. Одна и та же задача может быть выполнена различными моделями более или менее совершенно. Выбор такой модели будет зависеть от способа и материала изображения (medium). Например, если мы рисуем ка рандашом, то формы объектов образуются с помощью линии. Кистью можно создавать широкие цветовые пятна, имеющие форму диска. Пользуясь глиной или камнем, округлость можно передать в виде шара. Солист балета этот же эквивалент создаст путем сложных танцевальных па или вращаясь вокруг собственной оси.

Расположение группы танцоров по окружности произведет тот же самый эффект. В материале, который не поддается образованию закругленных форм, округлость может быть выражена путем прямых линий. На рис. 91 изображена змея, преследующая лягушку. Этот рисунок выполнен индийцами Гайаны на плетеном изделии.

Форма, которая удачно выражает округлость с помощью одного средства, с помощью другого может не выражать ее вообще. Окружность или диск, очевидно, будут наилучшим решением в плоской поверхности картины. Однако окружность или диск в трехмерной скульптуре являются уже сочетанием округлости и плоскостности и тем самым неполностью передают общее представление о круге.

Черно-белое изображение яблока становится бесцветным, если его РАЗВИТИЕ перенести из монохроматической литографии на картину, выполненную в масле.

Неподвижная танцовщица в картине Дега является подходящим средством для изображения танцующего человека, но в кино или в театре бездействующий актер будет выглядеть парализованным. - Кроме того, понятие «изобразительное средство» относится не только к физическим свойствам материала, но и к стилю изображения, который присущ индивидуальному художнику или определенной культуре. Плоское цветовое пятно может быть человеческой головой в двухмерном, по существу, мире художественных творений Матисса. Но то же самое пятно выглядит плоским, а не шарообразным в одной из строго трехмерных картин Караваджо. В статуе Липши ца, выполненной в стиле кубизма, куб может оли цетворять собой голову, но тот же самый куб в произведении Родеяа может явиться нагроможде нием неорганического вещества. На рисунке Пи кассо «Гибель* чудовища» (рис. 92) манера, в которой изображена голова чудовища, в других произведениях того же художника служит для изображения неискаженной, совсем не чудовищной формы (сравни изображение быка на рис. 86). И никакого противо речия в этом факте нет. Модель, которая в относительно реалистической картине изображает образ чудовища, может совершенно точно использоваться в произведении, в котором действительность искажается.

Изображение никогда не является точной копией объекта, но представляет собой его структурный эквивалент, выраженный определенным изобразительным средством. Независимо от различных причин и доводов это положение верно уже потому, что точное копирование возможно только в том случае, если данный объект изображается с помощью его собственных материалов. Во всех остальных случаях между моделью и образом существуют значительные расхождения. К некоторым из них мы настолько привыкли, что едва ли их замечаем. Мы не замечаем и не возмущаемся, что большинство образов значительно меньше или намного больше, чем те вещи, которые они означают. Без всяких возражений мы принимаем плоскую картину за круглое тело или пучок линий за твердый предмет.

Это не тайное соглашение, придуманное художниками, а обычное явление жизни.

Модели лестницы, линии, нарисованные на школьной доске, или схемы дорог — все это является явным отклонением от тех объектов, которые они изображают.

Маленький ребенок стихийно открывает и принимает тот факт, что на бумаге зрительно воспринимаемый объект может значительно отличаться от природного предмета. Это достигается при помощи определенных средств. Немного позже я покажу непогрешимую логику и настойчивость детей в этом вопросе.

РАЗВИТИЕ По-видимому, причина этого поразительного явления носит психологический характер. Во-первых, потому, что человеческое восприятие и предполагаемое подобие основаны не на частичной тождественности, а на соответствии характерных структурных особенностей. Во-вторых, потому, что наивное сознание стихийно воспринимает любой данный объект в соответствии с законами его со держания.

Изобразительные понятия Немного раньше я говорил о «перцептивных понятиях», под которыми я подразумевал всеобщие структурные свойства, осознаваемые в процессе визуального восприятия. Теперь я должен рассмотреть «репрезентационные понятия», то есть понятия о форме посредством которой воспринимаемая структура объекта может быть выражена с учетом свойств, характерных для данного изобразительного средства. Изобразительные понятия находят свое внешнее проявление, когда речь идет о произведениях, выполненных карандашом, кистью или резцом скульптора.

Образование изобразительных понятий отличает больше чем что-либо художника от нехудожника. Обладает ли художник жизненным опытом, отличным от опыта рядового человека? Веских основании для утвердительного ответа не существует. Просто ему приходится глубже анализировать и использовать свой жизненный опыт. К тому же он должен обладать мудростью, которая помогала бы ему находить значения индивидуальных событий, истолкования их как символ всеобщей истины. Эти качества необходимы но не только для художников.

Преимущество художника — в способности РАЗВИТИЕ постигнуть природу и значение жизненного опыта в форме определенных изобразительных средств и таким образом сделать этот опыт воспринимаемым другими. Человек, не являющийся художником, не способен ничего сказать в отношении результатов его «чувственной мудрости». Он не может воплотить их в адекватной форме. Он может выразить более или менее отчетливо лишь себя, но не свой опыт. В те моменты, когда человек становится художником, он находит форму для бестелесной структуры того, что он чувствует. «Даже из волнения можно извлечь поэтический ритм».

Почему некоторые пейзажи, эпизоды или жесты имеют большое художественное воздействие? Потому что они для выражения соответствующей истины предлагают (с помощью определенных средств) значимую форму.

Отыскивая способ передать и выразить этот опыт, художник смотрит на все вокруг глазами живописца, скульптора, хореографа или поэта, реагируя на все, что может быть выражено в форме его искусства. Во время прогулки по полю фотограф, ве роятно, глядит на мир «глазами» своего фотоаппарата и реагирует только на то, что подходит для фотоснимка. Художник не всегда художник. Однажды Матисса спросили, выглядят ли для него помидоры одинаковыми, когда он их ест и когда рисует. «Нет, — ответил он. — Когда я их ем, я их воспринимаю такими же, какими они кажутся всем людям на свете». Умение схватить «ощущение» помидора в изобразительной форме отличает реакцию живописца от бесформенного созерцания, которое характерно для нехудожника, когда он реагирует на те же самые объекты.

Образование адекватных изобразительных понятий создает из человека художника. В этом смысле на старый вопрос, был бы Рафаэль художником, если бы он родился без рук, я ответил бы утвердительно. Однако нельзя утверждать, что изобразительное понятие всегда предшествует созданию произведения. Мощным источником вдохновения является само изобразительное средство. Оно часто снабжает художника формальными элементами, которые оказываются подходящими для выражения опыта. Нет ничего логически противоречивого в том, что рифма подсказывает содержание. Существует много художников (например, Пауль Клее), про которых так и хочется сказать, что их идеи непосредственно вырастают из изобразительных средств. Но для процесса творчества хронологи ческая последовательность не является важной. Если в завершенном произведении живое содержание нашло адекватную форму, то цель в таком случае полностью достигнута.

Возможно, необходимо снова указать на то, что использование термина «понятие» не делает меня сторонником интеллектуалистической теории художественного процесса. Ни восприятие, ни изображение определенными художественными средствами не основаны на интеллектуальных абстракциях.

Лишь тот, кто подходит односторонне, полагает, что понятия образуются только с помощью РАЗВИТИЕ интеллекта. Все познавательные инструменты человеческого разума достигают осознания всеобщих характерных особенностей явления или группы явлений посредством формальных моделей изобразительных средств. Термин «понятие» указывает на действие, совершаемое всеми видами познавательных процессов,' а не служит сведению всех их к интеллектуальным процессам.

Природа художественного изображения наиболее ясно и просто иллюстрируется рисунками маленьких детей. По этой причине в данной главе детально анализируется процесс развития и совершенствования их творческой деятельности. Однако основным предметом нашего обсуждения на протяжении всей главы будет формирование художественной формы вообще. В частности, будет показано поразительное сходство между художественной работой ребенка и творчеством взрослых людей, находящихся на начальной стадии художественного развития (так называемое «примитивное искусство»). Подобное сравнение не популярно сегодня из-за стиля современного мышления, в соответствии с которым считается более научно обсуждать различие, чем сходство. Несомненно, между художественной работой ребенка и взрослого существуют значительные различия, но, по-видимому, нельзя понять различия до тех пор, пока не будут определены и установлены общие основания этих двух явлений. И в самом деле я не могу отыскать в искусстве или художественном творчестве какого-либо существенного фактора, зародыши которого нельзя было бы найти в работах детей. Последующее исследование как раз касается некоторых из этих факторов.

Обращение к детским рисункам делает особенно очевидным, что художественные изображения не могут быть поняты и оценены только с точки зрения их отдаления от точного восприятия объекта. Прежде всего они должны быть связаны, с одной стороны, с опытом, который они отражают, а с другой — с изобразительными средствами, которые использовались для их создания.

Изображение предлагает структурный эквивалент опыта, который вызвал его, но частная конкретная форма, в которой этот эквивалент выступает, не может быть извлечена только из объекта. Она также определяется и самим изобразительным средством.

Густаву Бритшу принадлежит честь быть первым, кто в систематическом виде доказал, что изобразительная форма органически развивается в соответствии с определенными, присущими ей самой закономерностями от наименее простой модели к более и более сложным. Он показал неадекватность натуралистического метода, который ничего не нашел в рисунках детей, кроме очаровательного несовершенства, и который рассматривал фазы их развития только исходя из все возрастающей «правильности» изображения. Являясь преподавателем искусства, Бритш не воспользовался данными психологии восприятия, однако его открытия поддерживают новые тенденции в этой области (и наоборот). Подобно большинству РАЗВИТИЕ первооткрывателей, Бритш, по-видимому, довел свои революционные идеи до противоположной крайности. Как можно судить по его сочинениям, Бритш уделял мало внимания влиянию воспринимаемого объекта на художественную форму. Для него развитие формы являлось изолированным саморазвертывающимся духовным процессом, подобно росту растения. Эта односторонность его представлений производит глубокое впечатление, и я, описывая некоторые фазы формального развития как взаимосвязь перцептивных и изобразительных- понятий, должен признаться, что отталкиваюсь от теоретического фундамента, заложенного Бритшем.

Рисование — это движение Глаз и рука — это отец и мать художественной деятельности. До сих пор я говорил лишь об огромном влиянии глаза в художественной деятельности человека и почти совсем не упоминал о значении руки. Процессы рисования карандашом, писания картины, моделирования различных тел и фигур являются видами моторного поведения человека, и можно предположить, что они развились из двух наиболее древних и наиболее общих видов поведения: описательного и физиогномического движения.

Физиогномическое движение есть составная часть телесной деятельности, которая самопроизвольно отражает характер данной личности, а также и характер конкретного ощущения в данный момент. Стойкость или слабость, самонадеянность или застенчивость человека — все эти черты выражаются в его движениях. В то же самое время поведение его тела раскрывает, интересно ли ему или скучно, счастлив или печален он в данный момент.

Описательными движениями являются преднамеренные жесты, предназначенные для выражения определенных зрительных ощущений. Мы можем пользоваться нашими руками и кистями рук, часто при этом помогая им всем телом, чтобы показать, насколько велик или мал тот или иной объект, имеет ли данный предмет круглую или угловатую форму, медленно или быстро то или иное движение, близко или далеко что-либо расположено от нас. Подобные жесты могут относиться как к конкретным предметам или событиям (например, мышь, горы или столкновение между двумя мужчинами), так и фигурально к таким явлениям, как непомерность задачи, невозможность чего-либо или столкновение противоположных мнений. По-видимому, можно предположить, что деятельность преднамеренного художественного изображения имеет моторный источник в описательном движении. Кисть руки, которая описывает в воздухе форму животного во время разговора, равносильна фиксации этого следа где-нибудь на песке или на стене.

Жесты часто описывают форму предметов по их контуру, по их очертаниям, и именно по этой причине изображение контура яв- РАЗВИТИЕ ляется, по-видимому, психологически наиболее простым и естественным приемом создания образа с помощью рук. Заполнение поверхности краской, моделирование скульптурного объекта или резьба по дереву влекут за собой движения, которые могут привести к желаемой форме, но которые сами по себе не являются имитацией этой формы. Эти движения служат визуальному изображению более непосредственно, чем рисование очертаний предмета, которые в своей основе являются лишь зарегистрированными жестами.

В действительности изобразительная деятельность ребенка начинается с нанесения линий. В какой степени это проявляется в его произведении, зависит от орудия его труда. Карандаш оставляет на бумаге следы, напоминающие линии.

Мазки кистью в меньшей степени походят на линии, но, даже если первые усилия ребенка заключаются в том, что он размалевывает стену в ванной комнате содержимым пузырька с микстурой, тем не менее он производит не что иное, как линии, так как эти действия осуществляются прямыми, одномерными мазками.

Первые каракули ребенка относятся не к области изображения, а, скорее, к области представления. Другими словами, они являются волнующей попыткой осуществления чего-то видимого, чего еще не было прежде. Это заинтересованность в зрительно воспринимаемом продукте ради самого этого продукта, первые зачатки которой можно обнаружить в действиях шимпанзе, когда они пытаются раскрасить свою клетку комьями белой глины, остается жить во всех видах искусства.

У детей существует огромная потребность в движении, и поэтому рисование у них начинается как своего рода прыжки на бумаге. Форма, пространство и ориентация штрихов обусловливаются механической конструкцией руки и кистей рук, а также темпераментом и настроением ребенка. Однако их внимание вскоре привлекает зрительный эффект. Они постигают очень важную вещь, что с помощью линий можно создавать сплошные, массивные пятна: иначе говоря, одномерное движение может образовывать двухмерные массы.

Как только изображение, в котором используется подчеркивание контура, нанесено на бумагу, этот основной прием применяется в течение некоторого времени. Однако умение раскрашивать его, особенно кистями или цветными карандашами, остается на «малярном» уровне.

Первая окружность Проследить за тем, как из каракулей ребенка возникает организованная форма, — это значит увидеть одно из удивительных явлений природы. Зритель не может не вспомнить о другом созидательном процессе, процессе формирования во вселенной космических вихревых движений и образования сферических тел.из аморфной РАЗВИТИЕ материи. Круглые формы появляются постепенно в «тучах» зигзагообразных мазков. Прежде всего они являются результатом периодических повторений круговых движений — следами от соответствующего движения руки. Вместе с тем они свидетельствуют о смягчении или упрощении кривых линий, которые всегда приходят вместе с моторным обучением. Через некоторое время любая ручная операция становится плавным движением, создающим простую форму. Лошади, собирающиеся повернуть за знакомый угол амбарных ворот, изображаются отличной кривой. Кругообразный путь крысы, мечущейся в прямоугольном лабиринте, и прекрасные спирали, описываемые стаей голубей, — вот дальнейшие примеры подобного моторного навыка. История письма показывает, что кривые линии приходят на смену клинообразным, а непрерывность заменяет прерывность.

Медленное производство надписей уступает место быстрому рукописному шрифту.

Благодаря принципу простоты при визуальном восприятии отдается предцочтение круглой форме. Окружность с ее центральной симметрией, не зависящей от направления, является наипростейшей зрительно воспринимаемой моделью. Мы знаем, что восприятие самопроизвольно стремится к округлости, когда стимул предоставляет ему такую возможность. Наше внимание привлекает совершенство круглой формы. Например, круглая форма зрачка делает глаз жи вотного наиболее поразительным визуальным явлением в природе. Фальшивый глаз на крыле бабочки создает видимость присутствия сильного противника, а у пресмыкающихся, рыб и птиц вырабатываются маскировочные средства, которые позволяют спрятать истинные диски их зрачков. Эксперименты, проведенные Шарлоттой Райе', показали, что маленькие дети из коллекции различных форм часто выбирают окружности, даже если их попросили отыскать ромбы.

Перцептивное предпочтение простоты круглой формы в детских рисунках генетически выражается в приоритете окружности над другими геометрическими формами.

Как только визуальный контроль начинает доминировать над моторными импульсами, непокорные вращательные движения изменяются в сторону более или менее определенного очертания, ясно понимаемого нашими глазами. Для того чтобы сделать что-либо ясным, организованным и совершенным, ребенок должен обладать необычным опытом. На самом же деле он снова и снова пробует, работая с очевидным удовольствием и сосредоточенностью и производя огромное число попыток, которые взрослые могут неправильно истолковывать как «повторения».

Для детей окружность с ее простыми вариациями предлагает, вероятно, такие же огромные возможности для экспериментирования, какие давало Матиссу женское тело._ С h. Rice, The orientation of plane figures as a factor in their perception by children. «Child Development», 1930, v. 1, p. 133.

РАЗВИТИЕ Линия — этот основной элемент в рисунках ребенка — рассматривается эмпириками как чистая абстракция. «В природе не существует никаких линий», — указывают они. Линии действительно являются исключительно абстрактными, если мы рассматриваем рисунки лишь в сравнении с «фотографической» реальностью. Однако если понимать изображения как создание структурного эквивалента, а не как механическое дублирование и если вспомнить, что линия создается моторным действием с помощью изобразительных средств, то мы обнаружим, что одномерный штрих является замечательно конкретным и прямым воспроизведением воспринимаемой формы.

Обращение с линией полно неожиданностей. Для человека, который с ней работает, она вскоре раскрывает свой двойственный характер. Линия может быть самостоятельным, зрительно воспринимаемым объектом, который лежит в верхней части гомогенного основания (как показано схематическим разрезом на рис. 93,а).

Однако, как только линия (или комбинация из линий) охватывает определенное пространство, ее характер радикально изменяется и линия становится уже очертанием или контуром. Теперь она представляет собой границу двухмерной поверхности, которая расположена в верхней части всей площади основания.

Взаимоотношение линии с поверхностями, расположенными по соседству, перестает быть симметричным. Теперь она принадлежит внутренней поверхности, но все еще является независимой от внешней поверхности (рис. 93,6).

Внутреннее пространство производит впечатление большей плотности, оно выглядит более твердым, тогда как основание является менее плотным и в меньшей степени ограничено данной устойчивой плоскостью. По-видимому, это впечатление возникает из наших действий с физическими объектами, которые видятся на фоне пустого пространства, их окружающего. Однако эксперименты свидетельствуют, что более вероятно объяснить все это физиологическими факторами, лежащими в основе самих процессов восприятия вне зависимости от предшествующего опыта. Данные эксперименты показали, что пространство, заключенное в границах контура, оказывает гораздо большее и все увеличивающееся сопротивление внешнему виду зрительно воспринимаемого объекта, спроецированному на эту поверхность, чем это делает внешнее основание.

Поэтому, чтобы сделать объект ясно видимым внутри контура, этому про- РАЗВИТИЕ странству требуется более сильная освещенность. Другие эксперименты доказали, что зрительно воспринимаемые объекты будут сокращаться в размере, когда их образ попадает на сетчатку глаза, на которую несколько ранее было спроецировано очертание фигуры. 1а-ким образом, воспринимаемая плотность или связность окружающего пространства, по-видимому, не является результатом чистого пред положения, основанного на прошлом опыте.

Для взрослого художника моторный акт, который происходит в процессе рисования, является лишь средством достижения цели. У ребенка можно еще распознать происхождение рисунка из жестикуляции, так как в течение нескольких лет ребенок продолжает считать моторный акт частью изображения. На рис. 94, принадлежащем четырехлетней девочке, нарисован человек, работающий в саду.

Вихреобразные линии, расположенные справа, изображают садовую косилку не только потому, что повторяющиеся круговые линии визуально передают характерное движение машины, но и потому что такие же движения в процессе рисования совершает детская рука. В этом же смысле для ребенка имеет большое значение последовательность, в которой нарисованы различные части объекта даже если в картине ничего этого не показано. Например, маленькие дети сначала рисуют фигуру и лишь затем одевают ее в пальто и панталоны. В частности, слабоумные дети и дети со слабым зрением в процессе рисования удовлетворяются лишь временной связью отдельных предметов, принадлежащих друг другу. Они совершенно не заботятся о том, чтобы воспроизвести эту связь РАЗВИТИЕ на бумаге визуально, а рисуют глаза, уши, рот и нос и другие части лица по всей бумаге в совершенном беспорядке.

Нет никаких оснований предполагать, что ребенок открывает для себя форму окружности в основном посредством воспроизведения круглых объектов, которые он наблюдал. Вероятно, тенденция к простой форме в визуальном и моторном поведении играет ведущую роль в этом процессе. Даже в таком случае весь перцептивный опыт находится во взаимодействии, и, как только на бумаге возникает круг, ребенок устанавливает контакт с подобной формой воспринимаемых объектов окружающей среды. Как ни один рисунок не появляется в результате желания скопировать ту или иную вещь, так и ни один объект, имеющий круглую форму, не копируется посредством окружности.

После того как ребенок, исследуя новые средства, открывает для себя, что его созидательная деятельность является изображением определенных вбщей, окружность начинает служить ему для воспроизведения почти любых объектов вообще, таких, как фигура человека, дом, машина, книга и даже зубья пилы. Все это хорошо иллюстрируется рис. 95, выполненным пятилетним ребенком. Было бы ошибкой утверждать, что ребенок пренебрегает или искажает форму этих объектов, потому что только с точки зрения восприятия взрослого человека он изображает их как круглые. В действительности округлость не существует раньше других доступных форм, РАЗВИТИЕ таких, как прямолинейность или угловатость. На стадии воспроизведения окружности форма вообще не дифференцируется. Окружность не символизирует обобщенного понятия о круге вообще, а означает только более общее свойство «вещественности», то есть компактность объемного объекта, который отличается от неопределенного фона.

Закон дифференциации Мы имеем дело в данном случае с первым примером того, что я назвал бы законом дифференциации. В соответствии с этим законом перцептивная особенность воспринимаемого объекта, пока она еще не дифференцирована, воспроизводится по возможности наипростейшим способом. Окружность — наиболее простая возможная форма, имеющаяся в распоряжении изобразительных средств. До тех пор пока форма не станет дифференцированной, окружность не будет символизировать обобщенного понятия круга, а будет означать любую форму вообще и никакую в частности. В мышлении и изобразительной деятельности взрослого человека объекты также часто выступают в виде точек, окружностей или сферических тел, когда их действительная форма неизвестна или не согласуется с ее назначением. Это относится и к нашему пониманию наимельчайших частиц в ядерной физике или к понятиям древнегреческих атоми стов. Сферические тела, диски и кольца выступали в теориях прошлого в качестве моделей формы земли и вселенной, потому что эти выводы основывались не столько на наблюдении, сколько на стремлении изобразить неизвестную форму или пространственные отношения по возможности наипростейшим образом.

Следовательно, ранние изображения окружностей предшествуют точному копированию специфической формы. В качестве последующего шага в развитии от простого к более сложному можно упомянуть основные комбинации из окружностей. Рис. 96 является примером того, как ребенок экспериментирует с концентрическим расположением окружностей или размещением маленьких окружностей внутри больших. «Содержание в себе» является, вероятно, наиболее простым видом пространственного взаимоотношения между изобразительными единицами, которыми учится овладевать ребенок. На более элементарном уровне два концентрических круга, очевидна, используются для изображения уха с его отверстием или головы с ее лицом. Постепенное совершенствование темы позволяет показать людей, находящихся в поезде или у себя дома, пищу, расположенную на тарелке, тело, одетое в платье.

Концентрические окружности не содержат еще в себе дифференциации формы или направления. На определенной стадии ребенок изображает лучи солнца, рисуя прямые линии, которые излучаются центральным кругом или комбинацией концентрических кругов. Модель может использоваться как свободная композиция (рис. 97, а), РАЗВИТИЕ на различных уровнях дифференциации она может повторяться как цветок (b), как дерево с листьями (с), как индейский головной убор (d), как пруд, окруженный деревьями (е), как дерево с ветками (f), как голова, покрытая волосами (g), как кисть руки с пальцами (h), как солнце с огненным центром или электрическая лампочка (i), как бегущий человек (к). Все эти примеры являются хорошей иллюстрацией того, как однажды приобретенная формальная модель используется для более или менее идентичного описания разнообразных объектов с соответствующей структурой.

К примеру, возьмем изображение на рис. 97, i Если внутри круг окрашен в красный цвет, а внешний — в желтый, то этот рисунок РАЗВИТИЕ РАЗВИТИЕ у одного и того же ребенка может изображать и солнце, и электрическую лампочку. Рис. 97, g, h, k показывают, что для поддержания структурно простой общей симметрии к объекту может быть применена определенная сила. Такое использование однажды приобретенной модели для огромного числа разнообразных предметов (при этом часто происходит утрата правдоподобия) может быть обнаружено даже на более высоких ступенях человеческого мышления, например в теоретическом познании. Несмотря на недостатки, любое подобное применение хорошо организованной модели к явлению реальной действительности должно рассматриваться как творческая изобретательность человеческого разума, которая имеет мало общего с механическим подражанием или описанием.

Только в интересах создания систематической теории можно представить развитие формы как стандартную последовательность четко отличающихся друг от друга ступеней. Очевидно, возможно и полезно изолировать различные фазы и классифицировать их по степени увеличивающейся сложности. Однако эта идеальная последовательность только в грубой форме соответствует тому, что происходит в любом данном конкретном примере.

Различные дети будут находиться на различных ступенях развития в течение отдельных периодов времени. Они, возможно, пропустят некоторые из ступеней, а другие ступени по-своему объединят вместе. Личность ребенка и влияние окружающей среды явятся причиной всех этих вариаций. Формирование перцептивной структуры есть только один из факторов (затемняемый и видоизменяемый другими факторами) в общем процессе развития умственных способностей. Кроме того, достигая более высоких стадий, ребенок сохраняет особенности ранних;

сталкиваясь с трудностями, он может регрессировать до примитивного решения. На рис. 96 показано экспериментирование с концентрическими окружностями, но в то же время выбор горизонтального направлений в продолговатой, удлиненной фигуре, которая содержит ряд окружностей, указывает на более высокий уровень. Простые модели лучей солнца на рис. 97 встречаются в рисунках, которые содержат довольно развитые формы человеческих фигур, деревьев и домов.

Следует также отметить, что не существует неизменного взаимоотношения между возрастом ребенка и уровнем его рисунков. Подобно тому как дети одного и того же возраста расходятся в своих так называемых умственных возрастах или интеллекте, так и их индивидуальная стадия зрелости отражается в их рисунках.

Попытка установить соотношение между умственными способностями ребенка и его способностями к рисованию была предпринята психологом Флоренс Л.

Гудинаф на базе довольно механических критериев реализма и завершенности детали1. Было бы полезно довести F. L. Goodenough, Measurement of intelligence by drawings, Yonkers, РАЗВИТИЕ до конца эту работу, используя структурные критерии при оценке рисунков и привлекая более адекватные методы определения общей зрелости, чем тесты на обнаружение умственных способностей.

Общее представление о прямолинейности и угловатости Лучи в модели солнца состоят чаще всего из прямых линий. В этих условиях выбор конкретного направления, которое включается в представление о прямой линии, компенсируется симметричным распределением множества линий, в равной степени покрывающих все направления. В известном смысле изображение солнца недалеко ушло от стадии, когда все предметы изображаются посредством окружностей. Следует также отметить, что отдельные прямые линии используются для изображения трехмерных тел исключительно редко. Большей частью они служат приложением к фигуре с уже обозначенным контуром. Лучи присоединяются к центральному кругу, руки и ноги присоединяются к туловищу.

Георг Кершен-штайнер, который исследовал огромное число детских рисунков, заявил, что ему не удалось обнаружить «палкообразного мужчины», чье туловище состояло бы из прямых линий. По-видимому, говорит он, это лишь способ изображения взрослых людей. Вполне очевидно, что рисунок должен содержать по крайней мере одну двухмерную единицу для того, чтобы передать пространственные качества «вещественности» способом, удовлетворяющим ребенка. Продолговатые, овальные формы обычно рано используются для сочетания пространственности с «направленностью», например в изображении туловища человека или животного.

По существу, прямая линия — это творение человека. Она импонирует ему вследствие своей визуальной простоты и преимущества в отношении механического начертания. Тело человека не содержит ни одной прямой линии, и, для того чтобы изобразить ее на рисунке, мы должны проделать сложный моторный процесс. На рис. 98 в схематичной форме показаны сложные изменения скорости, угла и направления, которые являются обязательными при условии, если соединительный рычаг (вращающийся вокруг точки С) должен тщательно вычертить прямую линию (L) с одинаковой скоростью. Для ребенка нарисовать сносную прямую линию — дело трудное. Однако тот факт, что, несмотря на это, он пользуется прямой линией очень часто, говорит о том, насколько высоко дети оценивают ее зрительную простоту.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.