WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«выпуск 102 библиотека психологии и психотерапии КЛАСС независимая фирма В.П. Руднев Характеры и расстройства личности Патография и метапсихология Москва Независимая фирма «Класс» 2002 УДК ...»

-- [ Страница 4 ] --

Его интересуют скрытые мотивы, тайные цели, особое значение и т.п. Он не спорит с обычными людьми о фактах;

он спорит о значении фактов [Шапиро 2000: 58].

Это довольно близко к тому, что мы хотим сказать о паранойе.

Паранойяльный бред занимает промежуточное положение между большим психозом типа шизофрении и классическим неврозом вроде обсессии1. С одной стороны, паранойяльный бред — это настоящий бред, то есть такое Проблема разграничения паранойи и шизофрении, то есть наличие двух точек зрения: 1) паранойя это начальная стадия шизофрении;

2) паранойя это отдельное заболевание – до сих пор не решена в клинической психиатрии (обзор точек зрения по этому вопросу см., например, в книге [Смулевич–Щирина 1972]). Мы будем исходить из принятой в западной традиции точки зрения, что любое расстройство личности может проходить в трех регист рах: невротическом, пограничном и психотическом [Мак Вильямс 1998, Кернберг 2000] и что паранойя здесь не исключение, то есть может быть паранойяльный невроз (паранойяль ная психопатия, акцентуация), паранойяльное пограничное состояние и паранойяльное пси хотическое состояние (паранойяльный бред). В целях концептуальной ясности условной границей между паранойяльным бредом и параноидным бредом (и тем самым между пара нойей и параноидной шизофренией) мы будем считать наличие экстраекции.

172 Характеры и расстройства личности положение вещей в сознании, когда картина мира, которую это сознание продуцирует, фундаментально не соответствует картине мира того социу ма, в котором он находится (говоря на более категоричном языке традици онной психиатрии — это “неправильное, ложное мышление”). С другой стороны, главная черта паранойяльного бреда, отделяющая его практичес ки от всех остальных видов бреда, заключается в том, что бредовой (непра вильной, ложной) в нем является только основная идея, посылка. Осталь ное содержание бреда, выводящееся из этой посылки, обычно в этом слу чае бывает вполне логичным и даже подчеркнуто логичным (поэтому па ранойяльный бред называют систематизированным и интерпретативным) или, как говорят психиатры, “психологически понятным”.

Так, например, при паранойяльном бреде ревности ложной является глав ная посылка больного, что жена ему постоянно и систематически изменяет чуть ли не со всеми подряд1. Все остальное в поведении больного — слеж ка за женой, проверка ее вещей, белья, гениталий, устраивание допросов и даже пыток с тем, чтобы она призналась (подробно см. [Терентьев 1991]), — все это логически вытекает из посылки. То есть поведение пара ноика хотя и странно, но оно логически не чуждо здоровому мышлению, в отличие, скажем, от поведения шизофреника, который может утверждать, что он является одновременно папой римским и графом Монте Кристо, что его преследуют инопланетяне, которые при помощи лучей неведомой при роды вкладывают ему свои мысли в мозг. Говоря языком двух предыдущих глав, можно сказать короче. Паранойяльный бред тем отличается от ши зофренического, что в нем нет экстраекции и экстраективной идентифика ции, то есть у бредящего параноика не бывает иллюзий и галлюцинаций и он не отождествляет себя с другими людьми. Если же это начинает проис ходить, то это означает, что перед нами была паранойяльная стадия ши зофренического психоза, и теперь она переходит в параноидную стадию, для которой характерна экстраекция.

Но нас в данном случае интересует именно такой бред, при котором нет экстраекции. Этот феномен интересен тем, что он очерчивает границы, от деляющие психоз от непсихоза и подчеркивающие сущность психоза. Ос новное отличие бредящего параноика от шизофреника заключается в том, что параноик разделяет одну и ту же фундаментальную картину мира со здоровыми людьми, не сходясь с ними только в одном пункте, который со ставляет главную мысль бреда, например измена жены или тот факт, что евреи добиваются мирового господства. Но, сохраняя фундаментально об Можно было бы с позиций аналитической философии оспорить ложность и этой первона чальной посылки, сказав, что нельзя с достоверностью доказать, что больному только ка жется, что жена ему изменяет. А может быть, она ему действительно изменяет? Но это сей час не наша проблема (ср. [Витгенштейн 1994, Руднев 1997] – разговор о том, может ли что либо быть абсолютно достоверным;

Витгенштейн считал, что может, я возражал с пози ций релятивистской постмодернистской эпистемологии, что не может;

сейчас я временно принимаю точку зрения Витгенштейна: достоверно то, что принято считать достоверным, – у нашего больного действительно бред ревности).

6. Язык паранойи щую картину мира со здоровыми людьми, параноик заостряет, акцентуиру ет ее черты, что позволяет нам тем самым попытаться обнаружить, в чем именно эти черты состоят.

Главное различие между картиной мира нормального человека (нормаль ного невротика) и картиной мира психотика заключается в том, что в пос леднем случае означающее, символический аспект, не просто превышает означаемое, “реальность”, но полностью ее подменяет [Лакан 1998] (здесь мы возвращаемся к проблематике главы второй нашей книги “Психотичес кий дискурс”). То есть психотическое сознание оперирует знаками, не обеспеченными денотатами. Этих денотатов просто не существует, и в этом сущность экстраекции.

Поясним, что мы имеем в виду. Когда человек видит реальную фигуру или слышит реальный голос, он видит и слышит денотат — объект, существую щий в реальности. Когда человек видит или слышит галлюцинацию, такого объекта реально нет. Денотатов галлюцинации в стандартном употребле нии слова “денотат” не существует. Что это значит? Ответить на этот воп рос можно, задав другой: “На что это похоже?” Это похоже на ситуацию ху дожественного произведения, в котором тоже нет денотатов. Например, когда мы читаем фразу “Однажды играли в карты у конногвардейца Нару мова” (первое предложение повести Пушкина “Пиковая дама”), то подразу мевается, что ни Нарумова, ни тех, кто играл у него в карты, не существует.

Тем не менее мы каким то образом понимаем эту фразу. Как же мы можем понять предложение, в котором говорится о несуществующих объектах?

В книге [Руднев 1996] мы предлагаем решение этого парадокса в духе ло гической семантики Фреге, который различает денотат и смысл, то есть способ представления денотата в знаке. Говоря попросту, денотат это “что”, а смысл это “как”. Так вот, в соответствии в правилом самого Фреге о том, что в косвенном контексте на место денотата знака становится его смысл [Фреге 1998] мы, приравнивая художественный контекст к косвен ному, говорим, что денотатом художественного высказывания становится его смысл, а именно некоторое соотношение смыслов с структуре сложно го знака, коим является пропозиция. То есть мы можем представить, что су ществует некий человек по фамилии Нарумов, что у него дома вполне мог ли играть в карты и что это, обобщенно говоря, вполне семантически пра вильно построенное сообщение на русском языке.

Примерно то же самое происходит при эстраекции. Когда человек слышит голоса или видит несуществующие предметы, для него смысл становится на место денотата, то есть он, в принципе, слышит то, что люди обычно склонны действительно говорить, и он видит предметы, которые он вполне мог бы видеть в реальности.

174 Характеры и расстройства личности Особую проблему представляют собой так называемые объекты с нулевым экстенсионалом, то есть такие, которых не бывает в реальной жизни, напри мер “единорог”. Но это проблема реальной логической семантики (она име ет много решений, из которых самое известное и элегантное — теория дес крипций Рассела). Галлюцинаторная логика в этом случае остается той же.

Если галлюцинант видит чудовище, которого он, в принципе, не мог бы уви деть в реальности, например лицо в четырьмя ушами и двумя носами, то предполагается, что он в этом случае апеллирует к той же логике, что и в том случае, когда он видит вполне жизненного персонажа, то есть, как и в первом случае, он подставляет вместо денотата смысл, то есть как бы гово рит: “Я никогда не видел раньше такое сочетание объектов внутри одного объекта (рожу с четырьмя ушами и двумя носами), и в этом смысле данное «сообщение» со стороны «реальности» явно является экстраординарным”.

Итак, важно не только то, что психотик все придумывает, но что источник его выдумок — галлюцинации, которые находятся по ту сторону семиоти ки, поскольку у знака должно быть две стороны: означаемое и означающее, план содержания и план выражения (или денотат) — у галлюцинаций нет плана выражения, нет денотата. В каком то смысле их странность как раз состоит в этой семиотической неопределенности. Но экстраективное со знание не нуждается в семиотическом подтверждении. Ему вполне доста точно ссылок на собственный опыт, который носит транссемиотический характер. Ему все это нашептали голоса — а что это за голоса, какова их семиотическая природа, их статус, не только не известно, но и не важно в принципе. Достоверность экстраективного опыта гарантируется самим на личием этого опыта. В этом суть шизофренического бреда — он сметает треугольник Фреге:

знак денотат значение При шизофрении знак, денотат, значение — все смешивается. Слово и вещь перестают различаться. С точки зрения наблюдающего за шизофре ническим бредом здорового сознания никаких денотатов там вообще нет — у галлюцинаций нет денотатов, во всяком случае для другого1. А если нет денотатов, то нет и знаков. То есть для шизофреника знак и пред мет, как для первобытного человека, — это, по всей видимости, одно и то же. Поэтому мы говорим, что шизофреник живет по ту сторону семиотики.

Это то же самое, что индивидуальный язык, над проблемой которого любил размышлять Витгенштейн. Индивидуального языка не может быть, потому что если этим языком может пользоваться только один человек, то это уже не язык, поскольку язык в принципе соци альный феномен [Витгенштейн 1994а].

6. Язык паранойи И вот паранойяльное сознание интересно как раз тем, что оно предельно заостряет, карикатуризирует семиотичность мира здоровых людей. По на шему мнению, специфическая гротескная семиотичность является главной отличительной чертой паранойи.

Практически во всех проявлениях окружающей жизни параноик мономан видит знаки того, что имеет отношение к его бреду (или сверхценной идее). В случае бреда отношения все или подавляющее большинство эле ментов действительности вокруг больного воспринимаются как знаки того, что все думают о нем и все свидетельствуют о нем. При бреде ревности практически все в поведении жены (или мужа) является знаками того, что она (он) изменяет. При эротомании, напротив, все в поведении объекта яв ляется знаковыми свидетельствами того, что он влюблен в субъекта (отсюда такие характерные для параноиков выражения, как красноречивый взгляд, многозначительная улыбка, прозрачный жест, не оставляющий ни какого сомнения кивок головой, слишком понятное замешательство и т.п.).

Приведем известные клинические примеры, свидетельствующие о повы шенно знаковом восприятии мира при паранойяльном бреде.

Первый пример из Блейлера — бред отношения:

В начале болезни пациентки пастор сказал в проповеди: “Со дня Нового года у меня не выходит из головы: паши новь, не сей между терниями”. Вскоре после этого по улицам носили в виде масленичной шутки изображение прыгающей свиньи с надпи сью: “Выступление знаменитой наездницы мадам Дорн (Dorn — по немецки — терний). Тогда пациентке стало ясно, что люди по няли намеки пастора. Свинья — намек на то, что больная была “непорядочной”.

Надзиратель отделения входит, насвистывая, в канцелярию. Бре довая идея: директор больницы хочет отстранить ее от работы;

люди знают об этом и уже радуются этому.

Какой то неизвестный человек идет по направлению к дому и зе вает. Он хотел дать ей понять, что она лентяйничает и должна быть отстранена от работы.

Когда она была еще у себя дома, она прочла в одной газете, что в Базеле какая то девушка упала с лестницы. Бредовая идея: жур налист хочет дать ей понять, что, находясь на прежней службе, она недостаточно хорошо вытирала пыль с лестницы [Блейлер 2001: 103].

Второй пример из книги Ясперса “Стриндберг и Ван Гог” — бред ревности Стриндберга по его “Исповеди глупца”:

176 Характеры и расстройства личности Мария оправляет свои юбки (бредовая интерпретация: чтобы по нравиться мужчинам. — В. Р.), болтает с принужденным выра жением лица, украдкой поправляет прическу. У нее вид кокотки;

ее сладострастие в интимных отношениях снижается. В выраже нии ее лица появляются “незнаковые отблески”, она проявляет холодность по отношению к супругу. Он видит в ее лице выраже ние дикой чувственности.

Отправившись в какую то поездку со Стриндбергом, она ничем не интересуется, ничего не слушает... Она, кажется, о чем то тос кует, не о любовнике ли?.. Когда он спрашивает ее по поводу со мнительного массажа, который делает врач, ее лицо бледнеет.

“На ее губах застывает бесстыжая улыбка”. Осенью она говорит об одном незнакомце: “красивый мужчина”;

тот, по видимому, прознав об этом, знакомится с ней и ведет с ней оживленные бе седы. За табльдотом она обменивается с одним лейтенантом “не жными взглядами”. Если Стриндберг отправляется наводить справки, она ожидает его “со страхом, который слишком поня тен”... Что бы женщина ни сделала, это все равно вызовет подо зрения, она вообще едва ли может вести себя так, чтобы что то не бросилось в глаза [Ясперс 1999: 36—37].

Следующий клинический пример (также бреда ревности) — из современ ной монографии:

...Стоит жене сходить в магазин, как он обвиняет ее в том, что она имела за столь короткое время сношения с несколькими мужчинами. Дома замечает признаки посещения жены мужчина ми (не так лежат спички, сигареты). Следит за ней, прячась возле проходной предприятия, где она работает;

проверяет ее белье, осматривает тело, половые органы, когда жена моется, обвиняет ее в том, что она “замывает следы”. Не выпускает жену ни на шаг из квартиры, ревнует ее буквально ко всем мужчинам. <....> “Вспоминал”, что жена была беременна от другого парня, с кото рым встречалась до замужества, находил уши у детей такими же, как у того парня [Терентьев 1991: 162].

В своем поведении параноик, особенно патологический ревнивец, уподоб ляется детективу — он следит за женой, устраивает ей допросы, ведет про токол следствия [Там же], то есть играет в “языковую игру” повышенной степени семиотичности. Фактически мир для этого человека представляет собой послание, адресованное ему одному. Причем смысл этого послания уже заранее ему известен. Все свидетельствует об одном и том же.

В этом основное отличие параноического восприятия мира от обсессивно го, которое тоже семиотично, но в отличие от паранойяльного, где все зна 6. Язык паранойи ки имеют одно значение, в обсессивном мышлении этих значений два — плохое и хорошее, благоприятное и неблагоприятное. Если встречается баба с пустым ведром, то это неблагоприятный знак, если с полным — бла гоприятный. Если сложить цифры на номерном знаке проезжающей маши ны и получится четное число, это благоприятный знак, а если нечетный — то неблагоприятный и так далее. Ср. у Бинсвангера о том, как его пациент ка Лола Фосс читала благоприятные и неблагоприятные знаки:

Она объяснила, что это навязчивое стремление “прочесть” что нибудь во всем (курсив автора. — В. Р.) так истощало ее, и тем больше, чем больше она была среди людей. Неохотно и со сму щенным смехом она сообщила, что, кроме всего прочего, трости с резиновыми наконечниками имели для нее особое значение. Она всегда поворачивала назад, когда видела джентльмена с такой тростью, т.к. в ней она “читала” следующее: “трость” по испанс ки — baston;

“on” наоборот = no;

“резина” по испански = goma;

первые две буквы в английском = “go”. Вместе это равняется “no go”, что означает “Don’t go on! Turn back!” (Не ходи дальше! По верни назад!). Каждый раз, когда она не подчинялась этому рас поряжению, с ней что нибудь случалось. Когда у нее на душе было неспокойно и она видела кого нибудь подпирающего лицо рукой, она успокаивалась. Почему? “Рука” по испански = mano (второй слог no);

“лицо” по испански = cara, что напоминало ей английское слово “care”. Из этого он приходила к “no care” (не беспокойся), т.е. нет причин беспокоиться, или, по испански, no cuidadado. Любое слово, начинающееся с “car” в испанском или немецком (cara, carta, Kartoffel) и связанное с чем то, что означа ет “нет” (no), означает удачу. Все, что содержит слоги “si” (“да” по испански) или “ja” (“да” по немецки), подразумевает “да” на заданный внутренне вопрос [Бинсвангер 1999: 234].

Получается, что у обсессивного человека все же есть надежда на благопри ятный исход, у параноика ее практически нет, потому что если все имеет значение, причем одно и то же значение, то это почти равносильно тому, что все вскоре значение потеряет, то есть значение перестанет быть зна чением и станет реальностью. Это действительно происходит, когда пара нойяльный бред переходит в параноидный.

Когда параноик читает газету или слушает радио и вычитывает и выслу шивает там что то о себе и когда шизофреник делает то же самое — раз ница в том, что параноик читает реальные знаки, но прочитывает все в своем духе. Для параноидного шизофреника реальный источник информа ции это только повод, “пенетративный” канал связи [Сосланд 2001]. Он может быть и реальным, и галлюцинаторным. Ср. следующее свидетель ство шизофренички:

178 Характеры и расстройства личности На следующий день по телевидению передавали концерт “С пес ней по жизни”. И мне вдруг показалось, что все песни исполня лись специально для меня, для моей мамы, для моего мужа и для Игоря. Игорь — это парень, которого я любила очень давно, лет 8—9 назад. И вот, когда я слушала песни, мне показалось, что ар тисты поют о той моей первой любви к Игорю. Да и в самих ар тистах, мне казалось, я узнаю его, Игоря, мужа Родиона и себя.

В тот день я слушала все передачи по радио и стала их конспекти ровать. Мне казалось, что передача “Шахматная школа” идет по радио специально для меня. Я стала воображать себя уже развед чиком, а передача “Шахматная школа” как бы была для меня за шифрованным сообщением из “центра”. Итак, сначала я артистка, затем разведчик, наконец космонавт [Рыбальский 1983: 193].

Начало как будто паранойяльное — бред отношения, потом мы видим, что это параноид — в момент галлюцинирования, экстраекции;

здесь даже присутствует элемент экстраективной идентификации — больная отожде ствляет себя с социально престижными ролями. При параноидном бреде уже нет нужды в реальных знаконосителях — если бы не было телевизора и радио, пациентка услышала бы “голоса”. То есть наша основная мысль заключается в том, что при шизофреническом психозе происходит полное отчуждение сферы символического — шизофреническая “семиотика”, се миотика Даниила Андреева, президента Шребера, экстраективная семиоти ка строится на мнимых знаконосителях галлюцинаторного характера.

Паранойяльный бред интересен тем, что здесь, может быть в последний раз, больной еще пытается говорить на языке, общем для него и мира. С параноиком уже нельзя спорить о том, действительно ли значит что либо данный ему знак или нет, но во всяком случае понятным является, на ка кой элемент реальности он указывает: на улыбки, пятна на белье, много значительные взгляды — формально феноменологически они действи тельно существуют в реальности для другого лица.

Мы уже упомянули, что семиотический механизм восприятия действитель ности при обсессии и паранойе во многом схож. И в том и в другом случае реальность воспринимается как знаковая система. Можно предположить, что эта особенность вообще характерна для всех невротиков и тем самым для всех людей, поскольку в общем все люди являются невротиками в той или иной мере, то есть у всех в той или иной мере в том или ином аспекте означающее превалирует над означающим, “как” над “что”, сигнификат над денотатом, что, по Лакану, является особенностью “симптоматической” невротической речи [Лакан 1994]. Можно даже высказать гипотезу и ска зать, что язык в принципе — это невротическое явление, потому что мето нимия и метафора его постоянные атрибуты. То есть в самом языке означа 6. Язык паранойи ющее преобладает над означаемым: об одном и том же всегда можно ска зать по разному, многими способами. Слов, в принципе, больше, чем вещей, а предложений — чем ситуаций. Вот в каком смысле сам язык невротичен.

Если у слова даже одно значение, то смыслов всегда много, и ему всегда можно приписать фактически любой смысл. Этим и пользуется параной яльное мышление.

“Реальность” всегда воспринимается каким то сознанием, и это всегда в той или иной мере невротическое сознание, то есть в большей или мень шей степени реальность всегда воспринимается как знаковая система. И можно сказать, что чем более “здоровым” является человек, чем более “синтонным” (выражаясь кречмеровским языком), тем менее важной для него является эта семиотичность реальности. Чем в большей степени чело век невротичен, чем больше означающее будет преобладать над означае мым, тем более семиотично он будет воспринимать реальность.

Для кречмеровского шизоида реальность насквозь символична. Однако при шизофрении означаемое настолько подавляет означающее, что оно исчеза ет вовсе, реальность поглощается знаками, и знаки начинают сами выпол нять роль вещей.

В чем же особенность паранойяльного семиозиса и как вообще разные не вротические сознания, “невротические стили” воспринимают реальность, в чем различия их реальностей?

Мы уже говорили о том, что паранойя стоит где то рядом с обсессией. По пробуем понять их различие, рассмотрев случай, в котором имеет место и то и другое. Это случай из книги Э. Блейлера “Аффективность, внушение, паранойя”, где рассказывается о переплетчике, который был протестантом, но женился на католичке, не посоветовавшись со своим пастором. После этого у него начался бред отношения. Он думал, что все смотрят на него и осуждают за недостаточное уважение к окружающим. Тогда он стал со все ми подчеркнуто вежливым. Он стал отдавать поклоны. Он кланялся всем подряд на улице. Утром он вставал, кланялся своей жене и говорил ей:

“Здравствуйте, мадам Мейер!” В больнице он все время кланялся и изви нялся. В то же самое время, как подчеркивает Блейлер, он сам осознавал бессмысленность своих поклонов [Блейлер 2000] (что обычно считается особенностью обсессии). В этом примере содержание бреда — это пара нойя, сверхценное ощущение центрированности всех на собственном Я, но выражением его является обсессия, навязчивые компульсивные поклоны.

Кроме того, здесь есть элементы депрессии — чувство вины перед окружа ющими, ощущение своей “плохости” и суицидальные попытки. Более того, здесь есть элементы и истерии (деиксомании, по А. Сосланду [Сосланд 1999]), поскольку само тело больного, сгибающееся в поклоне, становится 180 Характеры и расстройства личности иконическим выражением идеи почтительности. Здесь мы можем наметить основные различия в семиозисе неврозов, в данном случае — обсессии, па ранойи, депрессии и истерии.

В изучении семиотики истерии важнейшее значение имеет работа Т. Саса [Szasz 1974], который показал, что истерический симптом является икони ческим выражением коммуникации (подробнее см. выше главу “Апология истерии”). Здесь мы видим два важнейших различия между реальностью истерика и параноика. У истерика само его тело является знаконосителем, его телесный симптом является знаком, который должны считывать другие люди. Истерик выступает объектом семиозиса. Параноик является субъек том семиозиса. Знаконосителем для него является тело мира, например тело его жены. Второе отличие состоит в том, что истерический знак ико ничен, в то время как паранойяльный знак — конвенционален, но эта кон венциональность особого рода. Прежде зададимся вопросом: какова приро да обсессивно компульсивного знака? Ответить на этот вопрос несложно.

Если ведро полное — это коннотирует идее благоприятности, если пус тое — неблагоприятности. “Пустое” как плохое, полное как “хорошее”.

Ясно, что это метонимия, индекс. Но вот паранойяльная ситуация: есть ли метонимическое отношение между найденным в кармане пальто жены фантиком от конфеты и выводом, что это ей подарил конфету любовник?

На этот вопрос ответить трудно. С одной стороны, нельзя сказать, что здесь точно нет никакой связи. Каким то образом все таки можно восстановить ход мысли параноика. И все же, по нашему мнению, это скорее символ, конвенциональный знак. Но только эта конвенция произошла в сознании одного человека. Он ищет доказательства измены. Вот одно из них. Оно прочитывается как пропозиция. Здесь важно не то, что этот фантик — ме тонимия того, что жена ела конфеты с любовником. Если воспринимать этот знак как метонимию, как индекс, то это будет обсессивое созание, а не паранойяльное. Допустим, наш больной — обсессивный невротик. Он на ходит фантик от конфеты в кармане пальто жены. О чем он будет думать при этом? Он будет, как можно предположить, думать о том, какого рода это знак — благоприятный или неблагоприятный. Непонятно. С одной сто роны, конфета — это вроде бы нечто хорошее. Но, с другой стороны, это уже съеденная конфета, это пустышка — нет, это неблагоприятный знак.

Пожалуй, лучше сегодня никуда не ходить.

Можно придумать пример, в котором метонимическое отношение между знаком и выводом, что “жена изменяет”, будет предельно произвольным.

Например, параноик приходит куда то и видит на стене портрет Бетхове на. “Все ясно, — думает, — он, это намек на то, что жена изменяет с музы кантом”. Вообще любой элемент реальности может быть воспринят как знак измены жены, поэтому говорить здесь о метонимичности нет смыс ла — все знаки языка в какой то мере метонимичны друг по отношению к 6. Язык паранойи другу. Он может увидеть летящую птицу и понять это так, что жена его по лагает, “что она, свободна как птица и поэтому может делать все что угод но”. Увидев кошку, он, конечно, подумает, что его жена развратна, как кош ка. И так до бесконечности.

Вообще, конечно, деление знаков на иконы, индексы и символы условно. В каждой иконе есть некоторая степень конвенциональности, в каждом сим воле есть нечто иконическое (см. ключевую в этом плане статью [Якобсон 1983]).

Тем не менее мы видим, что семиотические различия есть и они важны.

Истерик — сам носитель иконической знаковости. Его сообщения нужно конвенционализировать, перевести в вербальный язык [Szasz 1974]. Об сессивный невротик считывает знаки судьбы, а параноик ищет подтверж дения тому единственному означаемому, которое его волнует.

Почему мы говорим, что паранойяльное восприятие мира конвенциональ но? Разве для параноика совершенно не существенно, есть ли какая то хотя бы тень подобия между тем элементом реальности, который он считы вает как знак, и фактом, подтверждения которого он ищет?

Чтобы пояснить нашу мысль, вспомним рассказ Честертона “Сапфировый крест”. Отец Браун оставляет сыщику Валентэну следы своего передвиже ния по городу с грабителем Фламбо: он разбивает стекло в ресторане, ме няет ярлыки у овощей в зеленной лавке, выливает на стенку суп. Здесь формально присутствуют какие то иконические знаки — разбитое стекло, пятно от супа на стене. Но их иконическая и метонимическая природа не важна. Важно просто обратить внимание сыщика чем то необычным, все равно чем. Поэтому, в сущности, это квазииконическая пропозиция, смысл которой “Я был здесь, и можно узнать, куда я последую дальше”. Примерно так же происходит и считывание знаков при паранойе. В каком то смысле параноик рассматривает весь мир как огромное истерическое тело, на ко тором разными почерками, на разных языках, при помощи разных знако вых систем написано одно и то же.

Пирс писал, что чистый икон связан с прошлым (портрет, фотография “го ворит” о том времени, когда он был написан, и о том облике человека, ко торый тогда был на ней запечатлен), индекс связан с настоящим (вывеска с ножницами — “Здесь стригут волосы”), символ связан с будущим: “Цен ность символа в том, что он служит для придания рациональности мысли и поведению и позволяет нам предсказывать будущее” (Цит. по [Якобсон 1983: 116]).

Действительно, истерический симптом устремлен в прошедшее время, вре мя получения травмы;

обсессивное считывание судьбы укоренено в насто ящем, так как обсессивно компульсивный человек боится будущего и в 182 Характеры и расстройства личности принципе предпочитает плохие предзнаменования хорошим, чтобы можно было бездействовать, никуда не идти, не проявлять никакой инициативы.

Параноик устремлен вперед, к окончательному установлению истины. Это стремление к истине параноика есть еще одна важная его характеристика (модальная), отличающая его от обсессивного невротика. Для обсессивно го невротика важна идея, что все так или иначе предопределено, мисти ческая идея (поэтому действовать и не нужно), то есть его доминантная модальность это алетика (подробно см. главы “Модальности, характеры и механизмы жизни” и “Поэтика навязчивости”). Параноика мистика совер шенно не интересует — ему важно подтвердить то, в чем он, впрочем, и без того уверен. Его доминантная модальность — эпистемическая.

Эта направленность параноика на истину хорошо видна на примере “здо рового” паранойяльного мышления, которое является предметом профес сиональной гордости сыщиков и частных детективов. Вспомним, например, знаменитый фрагмент из повести Конан Дойла “Этюд в багровых тонах”, когда Шерлок Холмс впервые объясняет Ватсону свою удивительную спо собность из внешности человека или предмета черпать огромное количе ство информации:

Наблюдательность — моя вторая натура. Вы, кажется, удивились, когда при первой встрече я сказал, что вы приехали из Афганис тана?

— Вам, разумеется, кто то об этом сказал.

— Ничего подобного. Я сразу догадался, что вы приехали из Аф ганистана. Благодаря давней привычке цепь умозаключений воз никает у меня так быстро, что я пришел к выводу, даже не заме чая промежуточных посылок. Однако они были, эти посылки. Ход моих мыслей был таков: “Этот человек по типу — врач, но форма у него военная. Значит, военный врач. Он только что приехал из тропиков — лицо у него смуглое, но это не природный оттенок кожи, так как запястья у него гораздо белее. Лицо изможден ное — очевидно, немало натерпелся и перенес болезнь. Был ра нен в левую руку — держит ее неподвижно и немножко неесте ственно. Где же под тропиками военный врач мог натерпеться лишений и получить рану? Конечно же, в Афганистане”. Весь ход мыслей не занял и секунды.

Эта особенность действительно отличает паранойяльное мышление и от об сессивного, и от истерического. Но это роднит его с шизоидным мышлени ем и ставит новую проблему — разграничения паранойи и шизоидии. И там и здесь эпистемическая модальность доминантна, и в том и в другом случае важнейшую роль играет символическая реальность. В чем же различие?

6. Язык паранойи Здесь нам помогут механизмы защиты. Главный механизм защиты парано ика это проекция. Как писал Ф. Перлз, “человек, склонный к проекции, на поминает того, кто сидит в доме с зеркальными окнами. Куда бы он ни по смотрел, ему кажется, что он видит сквозь стекло мир, тогда как на самом деле перед ним предстают лишь отвергнутые частицы его личности” [Перлз 2000: 209].

Главный механизм защиты шизоида — отрицание. Шизоид ищет не под тверждения истины, которая уже есть (именно этим занимается параноик), он скорее опровергает устоявшиеся истины и занят поиском новых. И, ко нечно, щизоиду мало одного означаемого с бесконечным числом означаю щих. Шизоиду нужна большая система означаемых, сопоставимая с числом означающих.

Параноику важно защитить себя подтвержденной информацией. Шизоиду важно защитить себя отвергнутой информацией. В сущности, стандартная семиотика, как она представлена в трудах Ч. Пирса, Ч. Морриса, Ф. де Сос сюра и Л. Ельмслева, это наука, которую создали и которой пользуются ши зоиды. Шизоидная семиотика это полная правильная семиотика с синтак сисом, семантикой и прагматикой. (В этом смысле в иконической семиоти ке истерии преобладает семантика, в индексальной обсессивной преобла дает синтаксис — обсессивная изоляция это изоляция от аффекта и тем са мым и от смысла), а в мономанической семиотике параноика смысл всегда один, а самое важное — это определить положение вещей применительно к собственному “я”, то есть прагматика.) Шизоидное стандартно семиотическое мышление в этом смысле противо стоит циклоидному синтонному, а истерическое иконическое (и аксиологи ческое) мышление противостоит обсессивному индексальному (деонтичес кому).

Чему противостоит паранойя? Нетрудно сказать, если вспомнить, чему противостоит проекция. Проекция противостоит интроекции. Паранойя противостоит — депрессии.

Ф. Перлз, говоря о проекции и интроекции, исходил из того, что эти про цессы противопоставлены не так умозрительно (это он так считал, что умозрительно), как в психоанализе, но чисто биологически. Интроекция это поглощение, грубо говоря, еда, проекция — это выделение, в первую очередь дефекация [Перлз 2000]. И вот раз речь зашла о фекалиях, то это переносит нас к теме ранних фикасаций и психосексуального развития (ср. приложение “Метафизика рекламы”). Фекалии — это первый овеще ствленный знак в жизни ребенка, некий золотой слиток [Фрейд 1998а].

Что же означает этот знак? Что означает проекция? Она означает, что “это не я виноват, это они виноваты”, то есть, переводя на язык просторечья, 184 Характеры и расстройства личности “это не я говно, это — они (изменяющая жена, начальник, сосед ответчик, евреи, коммунисты, негры, чеченцы)”. В случае интроекции, то есть в слу чае депрессии (психастенической психопатии, дефензии), вина берется на себя. Депрессивный человек как бы говорит: “Это я во всем виноват, это я — полное говно” (поэтому при депрессии такое обычное дело запоры) [Перлс 2000: 225].

Все это так, но при чем здесь семиотика? Семиотика имеет самое непос редственное отношение к проекции. Семиотика это и есть проекция. Про екция знака на означаемое есть значение знака. Ср. “Логико философский трактат”:

3.11 Мы используем в пропозиции чувственно воспринимаемые знаки (звуковые или письменные) в качестве проекции возмож ной ситуации.

3.12 <... > Пропозиция это пропозициональный знак в его проек тивном отношении к миру [Витгенштейн 1999: 150].

Так, например, в пропозиции “Земля круглая” знак “Земля” соединяется со знаком “быть круглым”, что является проекцией того факта (или возмож ной ситуации), что Земля является круглой. Другим знаковым “проектом” того, что Земля является круглой, может служить глобус как логическая картина (модель) Земли.

И здесь слово “проекция” в логико семантическом смысле не является омо нимом проекции как психологической защиты — семиотическое это всегда что то внешнее. Семиотика в ее стандартном понимании может существо вать только в социуме. Надо, чтобы были не только знак, означаемое и оз начающее, но чтобы были еще и пользователи знаков — отправитель и ад ресат.

В этом смысле интроекция — это уничтожение семиотики (см. также [Руд нев 1998]). Когда пища перемалывается во рту и переваривается в желуд ке, она теряет свою знаковость, свою информативность, превращаясь в рав новероятную энтропийную массу, до тех по пока она не выйдет наружу в виде фекалий или рвоты (символа отвращения) [Перлз 2000]. Почему же когда человек говорит: “Меня тошнит от вас” и показывает это истеричес ки в виде рвоты, или “Плевать я на вас хотел”, или “Вы все говно!” — то это семиотика, а когда он говорит: “Я во всем виноват, я полное говно” — это десемиотизация?

Потому что мир для него теряет значение. А “терять значение” это и зна чит десемиотизироваться. А при депрессии мир действительно теряет зна чение. Потеря смысла это главный признак депрессии в ее экзистенциаль ном понимании [Франкл 1990]. Но конституционально депрессивный че 6. Язык паранойи ловек это парадоксальным образом и есть синтонный человек, разновид ность циклоида в клиническо характерологическом понимании [Ганнуш кин 1998], с диатетической пропорцией настроения, по Кречмеру. А мы уже говорили о том, что синтонный циклоид не воспринимает мир семи отически. При депрессии такой человек теряет интерес к миру, при гипо мании мир для него приобретает интерес, но не своей знаковой стороной, а вещной, чувственной. Сангвиник в противоположность шизоидам скло нен воспринимать знаки как нечто естественное, вещное.

Есть ли в таком случае у депрессии язык? Есть, но это язык истероподоб ный, иконический язык симптомов — пониженный тон речи, согбенные плечи, опущенные веки и т.д. Сообщение здесь такое же, как и при исте рии: “Мне плохо”, “Помогите мне”. Различие же в том, что истерический икон более проработан, театрален, а депрессивный более смазан, он боль ше похож на “реальность”. Депрессивный как бы говорит: “Заметят, что мне плохо, слава богу, нет — так мне и надо”.

Конечно, все, что мы здесь пишем, — это упрощения. Но все это полезные упрощения. Так, в сложном случае господина Мейера, который кланялся по утрам своей жене, мы видим и паранойю, и обсессию, и депрессию, и исте рию. И мы видим, как он одновременно пользуется различными семиоти ческими механизмами: его поклоны — это одновременно и истерическое выражение почтительности, и депрессивное выражение вины, и обсессив ное, изолированное о аффекта, навязчивое повторение, и паранойяльный символ доискивания истины. Только в данном случае эта истина носит деп рессивный характер, поскольку это случай не обычный для классической паранойи. Этот человек, в сущности, доискивается до прощения, параной яльным здесь является лишь застревание на одном аффекте. Сам Блейлер был склонен рассматривать этот случай скорее как шизофрению (с харак терной, как добавил бы М. Е. Бурно, мозаикой радикалов [Бурно 1996]).

Прежде чем идти дальше, попробуем как то суммировать сказанное о раз личии и сходстве семиозиса в различных невротических расстройствах:

“невроз” паранойя обсессия истерия депрессия шизоидия тип знака символ индекс икон икон символ модальн. эпистемика алетика аксиология “+” аксиология “ ” эпистемика механизм проекция изоляция вытеснение интроекция отрицание защиты Все же представляется не вполне очевидным, что специфический параной яльный знак это символ, то есть конвенциональный знак. Ведь для того чтобы могли существовать конвенциональные знаки, во первых, надо, что бы была система знаков, а не один знак, во вторых, нужно, чтобы был не только получатель, но и отправитель. В случае шизоидного мышления все 186 Характеры и расстройства личности это так и есть. В случае паранойяльного мышления все обстоит не так про сто. Во первых, непонятно, кто является отправителем сообщения;

во вто рых, непонятно, с кем и когда заключена конвенция относительно того, что такой то знак будет обозначать такое то положение вещей или ситуацию, если говорить в терминах раннего Витгенштейна. Все же не будем забы вать, что параноик ближе всех находится к шизофрении, от паранойяльно го бреда до параноидного один шаг. То есть паранойяльный символ может в любую минуту разрушиться и превратиться в архаический знак, который одновременно является и своим собственным денотатом. Поэтому вопрос о конвенции и отправителе знаков при паранойе можно решать лишь с уче том этого сильного крена в сторону взаимного растворения Umwelt’а в Innenwelt’е.

Но действительно, если встать на точку зрения параноика, то кто посылает ему сообщения о том, что все имеет отношение к нему? В случае бреда от ношения это те люди, которые кивают, подмигивают, краснеют, делают “слишком понятные” жесты и т.п. В случае бреда ревности все сложнее.

Ведь если реконструировать паранойяльную логику, то если при бреде от ношения люди стремятся подчеркнуть, показать свое отношение, то при бреде ревности подозреваемая жена и ее любовник, в принципе, должны скрывать “истинное” положение вещей. Жена не посылает никаких сооб щений ревнивцу, наоборот, она должна стараться не посылать ему никаких сообщений или посылать ложные, сбивающие с толку сообщения. Можно сказать, что бред ревности это в каком то смысле истерия наоборот. При истерии сам субъект позиционирует свое тело как некую вывеску, на кото рой висит картина. При паранойе ревности или, наоборот, эротомании тело объекта наделяется свойствами быть носителем знаков. То есть в со знании параноика объект выступает как истерик, желающий скрыть свою истерическую сущность, что ему не удается. Или же можно сказать, что па раноик это антипсихиатрический психотерапевт, который производит деи конизацию в духе [Szasz 1974], конвенционализацию, считывая с тела сво ей жены знаки ее измены. Но по каким правилам происходит эта конвен ционализация? Ведь как ни поведет себя жена, все это будет расценено как доказательство измены. Эта семиотическая презумпция виновности, апри орный приговор, который выносит параноик, в какой то мере обессмысли вает его поиски. По видимому, можно сказать, что, подобно сыщику, напав шему на след преступника, параноик убежден в виновности объекта, но для доказательства “в суде присяжных” ему нужны улики. В этом случае стратегия у параноика примерно такая же, как у сыщика, у которого уже есть убедительная версия преступления и который только ищет ее под тверждения, и в этом смысле он поневоле будет замечать одни улики и не замечать другие или все улики стремиться интерпретировать в смысле сформированной им версии.

6. Язык паранойи Правила же для конвенционализации предоставляет сам язык. В языке зало жена возможность одну и ту же вещь называть по разному, приписывать од ному денотату множество значений, одному предмету множество имен и дескрипций. На этом построен эффект универсальности метафоры и мето нимии. Одного и того же человека можно назвать по имени, фамилии, про звищу, дать ему множество новых прозвищ и кличек, он может быть описан как сын, отец, брат, зять, шурин и т.д., как “милый”, “негодяй”, “безответ ственное трепло”, “истинный джентльмен”, “хам”, “само совершенство”, “вылитый дядя Коля в юности”, “гениальный шахматист”, “полное ничтоже ство”, Тартюф, Дон Жуан и т.д. В сущности, любой объект может быть назван любым именем. На этом построена поэзия. Ср. стихотворение Ахматовой о том, что такое стихи. Она говорит, что стихи — это все что угодно:

Это — выжимки бессонниц, Это — свеч кривых нагар, Это сотен белых звонниц Первый утренний удар...

Это теплый подоконник Под черниговской луной, Это — пчелы, это — донник, Это — пыль, и мрак, и зной.

Именно этой особенностью языка, его невротической перенасыщенностью значениями пользуется параноик. В случае паранойи ревности в качестве предмета, который должен быть поименован или описан, выступает измена жены, которую, опять таки, можно выразить при помощи неограниченного количества имен и дескрипций, различного рода жестов и мимических дви жений, красивой одежды, следов на теле, ухода и прихода в любое время.

Как любому денотату, в принципе, может быть приписано любое имя и дес крипция, так и конкретному денотату “измена жены” может быть поставлен в соответствие любой признак и любое действие. Конвенция здесь заключа ется между языком и самим параноиком. Язык позволяет это делать.

Возвращаясь к началу статьи, к цитате из Фрейда, можно сказать, что идея соотнесенности истерии и искусства (иконичность плюс аксиологичность), так же как обсессии и религии (повторение и мистика), понятна. Все же слишком сильным кажется соотнесение паранойи и философии. Более привычным кажется представление, что философ это шизоид. Но во время написания книги “Тотем и табу” такого понятия, как шизоид, не было. Его гораздо позже ввел Кречмер в книге “Строение тела и характер”. Слово же “паранойя”, как оно употребляется Фрейдом в работе о случае Шребера [Freud 1981с], по экстенсионалу скорее соответствует тому, что в нынеш ней терминологии называют параноидной шизофренией. Во всяком случае, хотя бредовая система Шребера носила связный и внутренне логичный ха 188 Характеры и расстройства личности рактер, но она вся основана не на бытовой семиотике, как классическая крепелиновская паранойя, а на галлюцинациях — общении с божествен ными лучами, разговорах с Богом и т.д. То есть, в сущности, говоря о род стве паранойи и философии, Фрейд, видимо, имел в виду паранойяльнопо добное стремление философа строить систему знаков, мало считающуюся с реальным положением вещей, в угоду заранее сформулированной концеп ции. Сам Фрейд с гордостью считал себя не философом, а ученым, занима ющимся концептуализацией конкретных вещей, то есть, по нашему, шизо идной семиотизацией “реальности”.

Но на самом деле не существует принципиальной разницы между гумани тарной наукой и философией. И если рассматривать такие жесткие фило софские системы, как, например, систему витгенштейновского “Трактата”, то там действительно есть элементы паранойяльности: имеется одна глав ная мысль=посылка, что “все, что может быть сказано, должно быть сказа но ясно, а о чем невозможно говорить, о том следует молчать”. И вокруг этой мысли, которая сама по себе, конечно, спорна (и впоследствии была опровергнута самим поздним Витгенштейном), закручивается дальнейшая “бредовая фабула”: учение о взаимном соответствии предметов, положе ний вещей и фактов, с одной стороны, и имен, элементарных пропозиций и пропозиций — с другой;

толкование логических пропозиций как тавтоло гий;

выведение общей формы предложения из тотального отрицания всех предложений;

отказ в существовании этике, которая “невыразима”, и т.д.

Конечно, “Трактат” полностью не укладывается в паранойяльную парадиг му. Мистические его идеи — обсессивны, а наиболее шокировавшая логи ков мысль, что не надо ничего говорить, надо молчать, — интроективна, депрессивна, то есть антисемиотична (что не удивительно, так как во вре мя написания “Трактата” Витгенштейн страдал тяжелейшей суицидальной депрессией [McGuinnes 1989]). Но характерно также и то, что попытка Рассела шизоидизировать “Трактат” в своем предисловии к его английско му изданию, придать ему стандартную форму нормальной “математической философии” встретила у Витгенштейна протест, так как вместе с водой Рассел выкидывал из ванны ребенка. “Трактат” был интересен именно сво ей нестандартностью, паранойяльностью. Но тогда за эту паранойяльность зацепились Шлик и его друзья из Венского кружка и сделали из этой моно идеи целое философское направление, которое носило подлинно параной яльный характер: есть только предложения опыта, “протокольные предло жения”, цель философии — верификация, постоянная проверка того, ис тинно это предложение или ложно, а если не то и не другое, то оно бес смысленно [Шлик 1993]. Такая жандармская суперпаранояйльная филосо фия продержалась недолго. В ее недрах зародилась антипаранойяльное на правление, которое говорило, что не истинность правильного является 6. Язык паранойи критерием хорошей теории, а ложность неправильного (фальсификацио низм Поппера). Позднее и эта версия показалась слишком жесткой. После дним жестким паранойяльноподобным течением в философии, взыскую щим истины, был структурализм, особенно в его отечественном, “остзейс ком” изводе.

Пол Фейерабенд в книге “Против метода” смешал все карты, провозгласив, что самая лучшая теория — эклектическая, анархистски не подчиняющаяся никаким жестким правилам. Так в философию пришел постмодернизм, мяг кий вариант шизофренической постсемиотической идеологии. Это был дей ствительно конец традиционной семиотики и философской паранойи, так как истину стало искать немодным, основные задачи стали заключаться в проблеме письма, в сущности, рефлексии над невозможностью семиотики.

Можно сказать в этом смысле, что первым философом постмодернистом был Шребер с его “Мемуарами нервнобольного”. Слово “шизоанализ” у Де леза и Гваттари появилось, конечно, неслучайно. Принципиальная не толь ко неверифицируемость, но просто нечитабельность, непонятность, запу танность мысли и терминологии, постулирование принципиальной невоз можности разграничить знаки и вещи, кризис самого понятия реальности (понятие “Реального” у Лакана совершенно не соответствует традиционно му структуралистскому понятию семиотической реальности, последнему скорее соответствует понятие “Воображаемого”) — все это говорит о том, что моделью философии стала не паранойя, а шизофрения.

Появление антипсихиатрического направления в психотерапии 1960 х го дов, основным пафосом которого стала мысль, что шизофреники не просто тоже люди и к ним надо относиться как к людям, но что шизофреники в ка ком то смысле гораздо лучше нешизофреников, окончательно реабилити ровало шизофреническое мышление, узаконило его как некую конструк тивную альтернативу “устаревшему” паранойяльному философствованию, ищущему “какую то там истину”.

Поворот к “здоровой паранойяльности” наметился в последнее десятиле тие в связи с кризисом шизофренической постмодернистской идеологии.

Этот возврат к традиционным ценностям — понятию истины, разграниче нию знака и денотата, реабилитации понятия реальности — позволяет на конец упокоиться духу Фрейда и Витгенштейна, всегда ратовавших за яс ность и внятность научно философского дискурса.

190 Характеры и расстройства личности Глава VII ФЕНОМЕНОЛОГИЯ ГАЛЛЮЦИНАЦИЙ Тот, факт что галлюцинации выполняют функцию механизма защиты, то есть прежде всего функцию понижения тревоги, разумеется, не новость.

(Ср., например: “... прежде всего, существование стремится избежать экзи стенциальной тревоги. Галлюцинации — это тоже форма попытки избе жать этой тревоги” [Бинсвангер 1999]). Наша цель состоит в том, чтобы, встроив этот феномен в систему учения о механизмах защиты, постараться лучше понять его феноменологию и попытаться построить метапсихологи ческую теорию его функционирования.

С этой целью мы вводим термин экстраекция. Мы будем понимать под эк страекцией сугубо психотический механизм защиты, суть которого состоит в том, что внутренние психологические содержания переживаются субъек том как внешние физические явления, якобы воспринимающиеся одним или сразу несколькими органами чувств (зрительные, слуховые (в частно сти, вербальные), тактильные, обонятельные обманы), локализующиеся либо во внешнем пространстве (в экстрапроекции — технический термин клинического учения о галлюцинациях), что касается прежде всего истин ных галлюцинаций, или во внутреннем телесном пространстве, “в голове” (в интрапроекции) — здесь речь идет прежде всего о зрительных и слухо вых обманах (“голосах”), которые наблюдаются при псевдогаллюцинациях Кандинского и психических (ложных) галлюцинациях Байарже (подробно типологию обманов см. [Ясперс 1996, Рыбальский 1983]).

Ниже будут рассмотрены проблемы соотношения понятий экстраекции, с одной стороны, и проекции, паранойи, бреда и сновидения — с другой;

бу дет обрисован контур коммуникативной теории экстраекции при шизофре нии;

экстраекция будет рассмотрена также в свете типологии нарративных модальностей.

Таковы проблемы, которые мы намереваемся затронуть в этой статье.

7. Феноменология галлюцинаций ЭКСТРАЕКЦИЯ И ПРОЕКЦИЯ Разграничение экстраекции и проекции представляется первоочередной задачей прежде всего потому, что на первый взгляд кажется, будто экстра екция есть лишь продолжение, своего рода материализация проекции или даже просто ее разновидность. Многие психиатры, по видимому, так и счи тали и продолжают считать. Например, ранний Юнг в книге “Психология dementia praecox” 1907 года недвусмысленно пишет: “Галлюцинацию мож но определить как простую проекцию наружу психических элементов” [Юнг 2000: 97]. Мы постараемся показать, что это не так.

Прежде всего, “области интересов” проекции и экстраекции не совпадают экстенсионально. Если проекция характерна и для неврозов, и для погра ничных состояний, и для психозов, то экстраекция это сугубо психотичес кий вид защиты, она может иметь место при шизофрении, алкогольных психозах, эпилепсии, аменции, инволюционных пресенильных и сениль ных, а также органических психозах, связанных с мозговыми травмами, при маниакальной фазе маниакально депрессивного психоза (см. [Ясперс 1994,1996, Блейлер 1993, Рыбальский 1993]);

о том, можно ли рассмат ривать как экстраекцию феномен сновидений, см. ниже;

что касается нар котических галлюцинаций или трансперсональных психоделических пере живаний пациентов Грофа, то их феноменология, безусловно, может быть приравнена к психотической.

С точки зрения интенсиональной кажется, что экстраекция и проекция, если последнюю понимать так, как ее понимал Фрейд, суть принципиально различные феномены. И хотя в обоих случаях идет речь о вынесении чего то внутреннего во что то внешнее, тем не менее особенностью проекции являются две вещи. Первая заключается в том, что между проецирующим субъектом и объектом, на который направлена проекция, всегда устанавли вается некоторое амбивалентное эмоциональное отношение (например любви/ненависти). Вторая заключается в том, что при реконструкции про екции как механизма защиты имеет место активно пассивная трансформа ция. Мы имеем в виду, что проективное представление, выражающееся высказыванием “Он меня ненавидит”, является пассивной трансформацией представления, выражающегося высказыванием “Я ненавижу его” (в духе теоретического фрагмента статьи Фрейда 1912 года о случае Шребера [Freud 1981с]). То есть при проекции факт отвержения субъектом некоего психического содержания как внутреннего и перенесения его на какой либо объект — этот факт всегда прозрачен. Когда мы говорим: “Это проек ция”, то мы подразумеваем, что нам ясно что и на что проецируется. Так, например, в хрестоматийном примере проективной ревности “субъект за щищается от собственных желаний неверности, вменяя неверность в вину супругу” [Лапланш—Понталис 1996: 381].

192 Характеры и расстройства личности В случае экстраекции мы не наблюдаем ни такого эмоционального отноше ния, ни трансформаций, ни прозрачности. Да, безусловно, экстраекция при бреде преследования в каком то важном смысле является продолжением паранойяльной проекции: преследователь это тот, кто “меня ненавидит” как проекция того, кого “ненавижу я сам” [Freud 1981с]. Но сама экстра екция не выводима из проективной трансформации. Например, если чело век при параноидной шизофрении слышит в бреде преследования голоса, которые ему угрожают, или при delirium tremens видит чертей, которые издеваются над ним, корчат рожи, грозят кочергой и т.д., то совершенно не очевидно, с какими именно внутренними содержаниями соотносятся и трансформацией чего являются эти голоса и эти видения.

Итак, можно сказать, что экстраекция и проекция соотносятся примерно так же, как психоз и паранойя. Или, дополняя приблизительную схему Фе ренци (мы имеем в виду работу [Ференци 2000]), можно сказать, что ли ния “невроз—паранойя—психоз” соответствует линии “интроекция—про екция—экстраекция”.

Уточняя эту схему, можно сказать, что между проекцией и экстраекцией находится механизм проективной идентификации, выделенный впервые Мелани Кляйн и характерный именно для пограничных состояний — см.

[Мак Вильямс 1998, Кернберг 1998, 2000]. Суть проективной идентифи кации заключается в том, что человек не просто проецирует на другого свои внутренние комплексы, но вынуждает его вести себя таким образом, как будто у него действительно есть эти комплексы. Здесь один шаг до эк страекции — достаточно лишь того, чтобы надобность в этом другом субъекте отпала, что происходит при психотическом отрицании, отверже нии, отказе (Verleugnung Фрейда, forclusion Лакана) от реальности и замене ее потусторонней психотической реальностью, носящей экстраективный характер.

На противоположном конце этой цепочки, находящемся ближе к невроти ческой (депрессивной) интроекции, располагается обсессивная изоляция, когда невротик считывает с определенных объектов реальности некие судьбоносные знаки (как было, например, с пациенткой Бинсвангера Ло лой Фосс [Бинсвангер 1999]) в духе обсессивно мистической идеи “все властия мысли” [Фрейд 1998], что также является одним из путей к экст раекции. Таким образом, вся цепочка, связывающая невроз и психоз, в це лом выглядит примерно так:

вытеснение (“внешнее” сознательное становится “внутренним” бессознательным) — истерия изоляция (фрагмент внешнего рассматривается во внутреннем символическом контексте) — обсессия 7. Феноменология галлюцинаций интроекция (внешнее переживается как внутреннее) — де прессия отрицание (внешнее отвергается во имя внутреннего) — шизо идная психопатия проекция (внутреннее переживается как внешнее) — параной яльная психопатия проективная идентификация (внутреннее ведет себя как внеш нее) — пограничные состояния экстраекция (внутреннее превращается во внешнее) — галлю цинаторный психоз (Логика движения от невротического к психотическому такова: вытесне ние и изоляция — “высшие”, вторичные механизмы защиты, они действу ют “внутри” сознания между его инстанциями (сознательным и бессозна тельным) — это классические неврозы отношения (истерия и обсессия);

начиная с депрессии (нарциссического, то есть потенциально психозоген ного, невроза) (эта классическая фрейдовская типология “психоневрозов” изложена, например, в [Фрейд 1989, Брилл 1996]), уже действуют прими тивные первичные (архаические) механизмы защиты, осуществляющие взаимодействие между психикой в целом и реальностью.) Поскольку экстраекция практически всегда сопровождает острую форму шизофрении (в ее параноидной разновидности), то естественным будет попытаться проникнуть в механизм экстраекции именно на материале это го психического заболевания.

ЭКСТРАЕКЦИЯ И ШИЗОФРЕНИЯ Здесь мы обратимся к концепции шизофрении Грегори Бейтсона, согласно которой шизофреник не различает высказывание и метавысказывание. По своему об этом писал уже Лакан:

Обратите внимание, сколько в нормальных субъектах, а следова тельно и в нас самих, происходит вещей, которые мы постоянно стараемся не принимать всерьез. Вполне возможно, что главная разница между нами и психически больными в этом и состоит.

Именно поэтому в глазах очень многих, даже если они не отдают себе в этом отчет, психически больной — это воплощение того, к чему может привести привычка принимать вещи всерьез [Лакан 2000: 226].

Свою идею о неразличении шизофреником различных уровней коммуника ции Бейтсон иллюстрирует дзенской притчей, когда учитель заносит палку 194 Характеры и расстройства личности над головой ученика и говорит: “Если ты скажешь, что эта палка реальна, я ударю тебя. Если ты скажешь, что эта палка нереальна, я тоже ударю тебя.

Если ты ничего не скажешь, я тоже ударю тебя”. В отличие от ученика, ко торый догадывается вырвать палку из рук учителя, шизофреник оказыва ется в безвыходном положении. Что ни скажешь, все будет плохо. Приво дим ставший уже парадигмальным пример:

Молодого человека, состояние которого заметно улучшилось пос ле острого психотического приступа, навестила в больнице его мать. Обрадованный встречей, он импульсивно обнял ее, и в то же мгновение она напряглась и как бы окаменела. Он сразу убрал руку. “Разве ты меня больше не любишь?” — тут же спросила мать. Услышав это, молодой человек покраснел, а она заметила:

“Дорогой, ты не должен так легко смущаться и бояться своих чувств”. После этих слов пациент был не в состоянии оставаться с матерью более нескольких минут, а когда она ушла, он набросился на санитара, и его пришлось фиксировать [Бейтсон 2000: 243].

Определяя эту ситуацию, Бейтсон далее пишет о шизофреногенной комму никации в целом:

(1) Индивид включен в очень тесные отношения с другим чело веком, поэтому он чувствует, что для него жизненно важно точ но определять, какого рода сообщения ему передаются, чтобы ре агировать правильно.

(2) При этом индивид попадает в ситуацию, когда этот значимый для него другой человек передает ему одновременно два разно уровневых сообщения, одно из которых отрицает другое.

(3) И в то же самое время индивид не имеет возможности выска зываться по поводу получаемых им сообщений, чтобы уточнить, на какое из них реагировать, т.е. он не может делать метакомму никативные утверждения [Бейтсон 2000: 234].

В этой ситуации шизофреник может реагировать тремя разными способа ми, соответствующими трем типам шизофрении. “Он может, например, ре шить, что за каждым высказыванием стоит какой то скрытый смысл <...> он станет подозрительным и недоверчивым”. Это проективно паранойяль ная реакция. Он может, наоборот, отнестись к высказыванию тотально не серьезно и реагировать на него смехом и кривляньем — гебефреническая реакция. Наконец, он может вообще перестать отвечать и как либо реаги ровать на выказывание, затаиться, “притвориться мертвым” — кататони ческая реакция [Бейтсон: 236—237]. Но наиболее радикальная реакция это четвертая — экcтраекция, которая эквивалентна вырыванию учеником палки из рук учителя.

7. Феноменология галлюцинаций Бейтсон предусматривал и эту возможность: “...обращение к галлюцинаци ям позволяет испытуемому разрешить проблему, порожденную противоре чащими друг другу командами” [Бейтсон: 249]. В чем же смысл того, что, когда даются два противоречивых высказывания, решение приходит в пси хотической реакции видения или слышания иллюзорных вещей? Можно было бы ответить в духе классического структурализма К. Леви Строса и А. М. Пятигорского [Леви Строс 1983, Пятигорский 1965], что экстраек ция есть реакция мифологической нейтрализации, когда построение гал люцинаторного нарратива медиирует и тем самым обесценивает противо речивость предложенных шизофренику высказываний. Это будет правиль ным, но недостаточным объяснением. К тому же оно уведет нас далеко в сторону к юнгианскому пониманию природы психотического. Но это слишком легкий путь — мы по нему не пойдем.

Вернемся к концепции Грегори Бейтсона и его коллег. Говоря о неразличе нии уровней коммуникации, он ссылается на теорию логических типов Рассела. То есть он говорит о том, что шизофреник не в состоянии проде лать ту процедуру, которую Рассел применяет к противоречивому выска зыванию типа “Лжец говорит: «Я лгу»”, чтобы снять его парадоксальность логическим путем. Суть решения Рассела в том, что, как это в афористи ческой манере выразил Витгенштейн, “ни одна пропозиция не может сви детельствовать о самой себе, поскольку пропозициональный знак не может содержаться в самом себе” (“Логико философский трактат”, 3.332). Вот как сам Рассел излагает суть своей теории логических типов:

Проще всего проиллюстрировать это на парадоксе лжеца. Лжец говорит: “Все, что я утверждаю, ложно”. Фактически, то, что он делает, это утверждение, что оно относится к тотальности его ут верждений, и, только включив его в эту тотальность, мы получа ем парадокс. Мы должны будем различить суждения, которые от носятся к некоторой тотальности суждений, и суждения, которые не относятся к ней. Те, которые относятся к некоторой тотально сти суждений, никак не могут быть членами этой тотальности.

Мы можем определить суждения первого порядка как такие, ко торые не относятся к тотальности суждений;

суждения второго порядка, — как такие, которые отнесены к тотальности первого порядка и т.д. ad infinitum. Таким образом, наш лжец должен бу дет теперь сказать: “Я утверждаю ложное суждение первого по рядка, которое является ложным”. Он поэтому не утверждает суждения первого порядка. Говорит он нечто просто ложное, и доказательство того, что оно также и истинно, рушится. Такой же точно аргумент применим и к любому суждению высшего поряд ка [Рассел 1993: 25—26].

196 Характеры и расстройства личности Таким образом, Рассел предполагает, что нормальный человек способен различать уровень высказывания и уровень метавысказывания. Бейтсон же полагает, что шизофреник это сделать не в состоянии, поскольку в си туации двойного послания любая его интерпретация будет грозить ему психологическими санкциями со стороны собеседника и, соответственно, фрустрацией, поэтому постоянная парадоксальная коммуникативная ситуа ция, в которой он находится, и ведет к расщеплению, шизофреническому схизису.

И вот здесь мы обратим внимание на то, как реагировал на теорию типов Витгенштейн. Суть его возражений состоит в том, что теория типов не нужна, так как сама структура высказывания показывает или может пока зывать при соответствующей формально логической экспликации, что в ней относится к одному уровню, а что к другому.

В сущности, Витгенштейн утверждает следующее. Все предложения равны, нет никакой иерархии и никаких уровней коммуникации. Просто мы поме щаем предложение в соответствующий контекст, и этот контекст сам пока зывает, к какому типу высказываний принадлежит данная пропозиция.

Допустим, я говорю кому то: “Я тебе оторву голову”. Серьезно я говорю или шучу, должно быть ясно из контекста. Но какое отношение имеет от рицание Витгенштейном теории логических типов к шизофрении и экстра екции? Увы, самое прямое. Идея о том, что логическая структура сама себя показывает, — одна из самых важных идей “Трактата” — не имела строго го логического смысла и была воспринята логиками как странная и экстра вагантная (вспомним, что словом “экстравагантность” Бинсвангер обозна чает одну из определяющих черт в манере поведения шизофреника [Бинс вангер 1999а]). Противопоставление того, что может быть сказано, тому, что может быть лишь показано, Витгенштейн распространяет на всю об ласть человеческого знания, которое делится на две части: естественно научное знание, о котором можно говорить, и абсолютное аксиологическое знание (прежде всего этика и эстетика), которое может только показывать себя. Все это Витгенштейн называет “мистическим” (6.522 Бывает, конеч но, нечто невысказываемое. Оно себя само обнаруживает [zeigt sich];

оно мистично) (Перевод мой. — В. Р.).

И вот мы хотим сказать, что шизофреник реагирует на двойное послание не по Расселу, а по Витгенштейну1. В своих реакциях — параноидной, ге бефренической или кататонической он показывает, обнаруживает (zeigt) логическую противоречивость данного ему сообщения. В предельном слу Как показано нами в специальной работе [Руднев 2001b], Витгенштейн страдал латентной (малопрогредиентной) формой шизофрении, что не могло не отразиться на структуре его главного произведения. Именно отсюда странности, “экстравагантности” “Трактата”, такие, например, как гротескная роль отрицания как глобальной операции получения общей фор мы пропозиции (отрицание реальности – conditio sine qua non психотического мышления [Freud 1981a, 1981b]).

7. Феноменология галлюцинаций чае ему самому кто то показывает — в виде галлюцинации — неразреши мую противоречивость этого сообщения.

Итак, расселовской позиции логических уровней языка Витгенштейн про тивопоставляет концепцию сказанного и показанного. Но действительно ли сказанное и показанное так принципиально отличаются друг от друга?

Жесты, как показывает современная наука, чуть ли не так же конвенцио нальны, как слова. Идея Витгенштейна, что все предложения находятся на равном уровне, по нашему мнению, и есть шизофреническая идея. Идея, что логическая структура сама себя показывает, — зловещий росток па раноидного мышления. Ср. детскую игру, когда один говорит: “Скажи чест ное слово”, а другой говорит: “Честное слово”, но при этом держит за спи ной скрещенные пальцы, что является эквивалентом того, что логическая форма, находящаяся в скрытом (за спиной) виде, показывает: это “не счи тается”. Чтобы понять смысл высказывания, надо убедиться, что показыва ет логическая структура, есть ли за спиной у собеседника скрещенные пальцы. Этот навязчивый поиск скрещенных пальцев и есть параноидная реакция на высказывание. “Шутит он или говорит всерьез? Что он имеет в виду? Как относиться к его словам?” Остается сделать еще один шаг. Отка заться вообще от попыток понять речь другого в обыденном смысле. В па раноидном или парафренном сознании все тотально символично, каждое высказывание в принципе имеет отношение ко мне, хочу я этого или нет.

И в этом смысле не может вставать вопрос об уровнях понимания высказы вания — каждое высказывание воспринимается a priori серьезно (ср. ха рактерную постоянную серьезность Витгенштейна, отмечаемую всеми ме муаристами и биографами [Monk 1991, Людвиг Витгенштейн: Человек и мыслитель 1994]). То есть все, что я воспринимаю, с одной стороны, на правлено на меня, но, с другой стороны, я ничего не могу с этим поделать, потому что все это не зависимо от моей воли, исходит не от меня (ср. ана лиз параноидно парафренного случая П. В. Волковым — пациентка боро лась против таинственного заговора, целью которого было сломить ее волю и подчинить личность [Волков 2000]). Вот это уже и есть экстраек ция. Бредовый Другой сначала может говорить (“голоса”), но его не видно.

Потом он уже — “zeigt sich”. Зрительная галлюцинация — наиболее убе дительная экстраективная позиция, потому что видимое более убедитель но, чем услышанное (“Я это видел собственными глазами”, “Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать”). Галлюцинация служит, таким образом, подтверждением внешнего мира, хотя это уже не подлинный Umwelt, а альтернативный психотический.

Здесь возможно возражение, что для шизофрении характерны прежде все го не зрительные, а вербальные галлюцинации. Отметим с этой точки зре ния два момента. Первый заключается в том, что язык, который субъект слышит при галлюцинациях, это уже не обычный человеческий язык, это язык потусторонний, “базовый”, или “фундаментальный”, язык, как назы 198 Характеры и расстройства личности вал его Даниель Шребер, на котором общаются с другими мирами. В этом языке либо семантика, либо синтаксис, либо прагматика, либо все вместе искажается. Это язык, который описывает психотическую реальность, и речь на этом языке складывается в психотический дискурс (о котором под робно см. [Руднев 2000]). И второе — галлюцинаторный субъект этой психотической речи. Этот субъект тоже потусторонний: Бог, божествен ные лучи у Шребера, “силы” у психотической пациентки Вильгельма Райха [Райх 1999], оракул Лолы Фосс, пациентки Бинсвангера [Бинсван гер 1999] или просто некая безличная зловещая угрожающая субстанция, как у пациентки Волкова [Волков 2000].

Коммуникативный смысл вербальной экстраекции как ответа на неразре шимое парадоксальное послание, идущее из обыденного мира, заключается в том, что эта логическая неразрешимость и авторитарность (как правило, автором двойного послания является шизофреногенная мать) гротескно искажается и заостряется и в этом смысле тоже “показывает себя”. Ответ на противоречивую речь — это психотический дискурс на “базовом язы ке”, ответ на авторитарное послание шизофреногенной матери — еще бо лее авторитарная фигура галлюцинаторного отца (или Бога, например Бога Отца) как универсального психотического защитника или, по крайней мере, партнера по психотическому диалогу (о роли фигуры отца или его субститутов при психозе см. [Лакан 1997];

см. также следующую главу).

Защитная функция экстраекции, блокирующей шизопорождающее посла ние, проявляется в том, что она является противовесом неразрешимой жиз ненно коммуникативной задаче и в каком то смысле защитой более эф фективной, чем паранойя, гебефрения и кататония. В каком же смысле?

По видимому, в том, что экстраекция в большей степени позволяет субъек ту сохранно существовать в некоем законченном мире, пусть и психоти ческом. Недаром говорят о “галлюцинаторном рае”, которого, по словам Блейлера, может достичь только талантливый шизофреник. В определен ном смысле таким раем была психотическая система Шребера, которую он по своему связно и логично описал в своих мемуарах. Подобным раем яв ляется любая эзотерическая мистическая система, например метаистори ческая концепция Даниила Андреева, описанная им в “Розе мира”. В каком то смысле Даниил Андреев говорит здесь на “базовом языке”, слова и про позиции которого ему сообщили галлюцинаторные голоса и силы. Homo normalis (выражение Райха) не в состоянии понять до конца дискурс Дани ила Андреева, когда тот, ссылаясь на свое знание, полученное при помощи псевдогаллюцинаций, пишет нечто вроде: “И тогда наконец третий уицра ор испустил дух” [Андреев 1991]. Но при этом важно, что галлюцинатор ная система не только не воспрепятствовала личностной сохранности Да ниила Андреева, но, возможно, обеспечила ему эту сохранность в его не легкой жизни.

7. Феноменология галлюцинаций То же самое можно сказать и о случае Боэция (“Утешение Философией”).

Если этот случай действительно имел место, то это была экстраекция, кото рая послужила медиативным снятием неразрешимого жизненного проти воречия.

Тем временем, пока я в молчании рассуждал сам с собою и запи сывал стилем на табличке горькую жалобу, мне показалось, что над моей головой явилась женщина с ликом исполненным досто инства и пылающими очами, зоркостью своей далеко превосходя щими человеческие, поражающими живым блеском и неисчерпа емой притягательной силой;

хотя была она во цвете лет, никак не верилось, чтобы она принадлежала к нашему веку. Трудно было определить и ее рост, ибо казалось, что в одно и то же вре мя она и не превышала обычной человеческой меры, и теменем касалась неба, а если бы она подняла голову повыше, то вторг лась бы в самое небо и стала бы невидимой для взирающих на нее людей [Боэций 1990].

Сначала галлюцинация явилась перед философом зрительно, затем она за говорила с ним на “базовом языке” (базовом в том смысле, что он не касал ся повседневной жизни и ее кажущихся противоречий).

По видимому, ситуация экстраективного “утешения Философией” является достаточно универсальной в мировой культуре. Еще один яркий пример — “Бхагаватгита”. Предводителю пандавов Арджуне, фрустрированному “двойным посланием”: с одной стороны, долг кшатрия повелевает сражать ся, с другой — противники — ближайшие родственники, кузены, — явля ется бог Кришна и в длительной беседе (составляющей содержание поэмы) снимает все противоречия.

Об “утешении галлюцинацией” и о нахождении ее по ту сторону логики проницательно писал уже Адлер в 1912 году в статье “К теории галлю цинаций”:

И только там, где Я извлекается из общества и приближается к изоляции, — в мечте, в которой стремятся к победе над всеми ос тальными, в смертельной, изнемождающей неопределенности, возникающей у путника в пустыне, когда в мучительной медлен ной гибели сама собой рождается приносящая утешение фата моргана, в неврозе и в психозе, у изолированных, борющихся за свой престиж людей, — зажимы ослабевают, и душа, словно в опьянении, с экстатическим пылом вступает на путь ирреально го, лишенного общности, строится другой мир, в котором галлю цинация играет огромную роль, поскольку логика не столь суще ственна [Адлер 1995: 90].

200 Характеры и расстройства личности Но даже когда галлюцинация не утешает, а угрожает, что чаще всего и бы вает при параноидной шизофрении, она все равно в каком то смысле явля ется защитой против хаоса распада личности. Так, Бинсвангер, анализируя случай Лолы Фосс, пишет, что, когда у пациентки начался бред, она справ лялась с ним легче, чем когда она существовала в пограничном состоянии, потому что последняя ситуация была более стабильной альтернативой ре альному миру. В терминах Dasein анализа Бинсвангер пишет об этом так:

Вторая альтернатива — проигрывание себя миру — не противо речит гипотезе, что существование в тревоге хватается за ничто мира;

потому что, проигрывая себя миру, существование вообще не делает попытки схватиться за мир, поэтому не находит ниче го, с помощью чего оно может понять себя, но придумывает себе мир. Это означает, что существование больше не растрачивает себя в беспокойном ожидании, в раскрывании и контролирова нии вечного положения дел в мире, но что теперь оно растрачи вает себя только на нынешнее положение дел, которое раз и на всегда определено Ужасным, — то есть в ситуации постоянно присутствующей опасности. Отданное в руки постоянной угрозы со стороны омиренного Ужасного и парализованное его превос ходящей силой, Dasein больше не в состоянии понять мир как опасность, подлинное свободное понимание “я” тоже прекраща ется. Бытие в мире больше не предполагает беспокойство как форму решительного действия, но только в смысле само отрека ющегося мечтания об опасности [Бинсвангер 1999: 273].

Ср. Рассуждения Хайдеггера об ужасе, которыми, вероятнее всего, навеяны вышеприведенные строки Бинсвангера:

Каково феноменальное отличие между тем, от чего ужасается ужас, и тем, от чего страшится страх? О т — чего ужаса не есть внутримирное сущее. Поэтому с ним по его сути невозмож но никакое имение дела. Угроза не имеет характера некой опре деленной вредоносности, задевающей угрожаемое в определен ном аспекте какой то особенной фактичной возможности быть.

От — чего ужаса совершенно неопределенно. Эта неопреде ленность не только оставляет фактично нерешенным, какое внутримирное сущее угрожает, но говорит, что вообще внутри мирное сущее тут “нерелевантно”. Ничто из того, что подручно и/или налично внутри мира, не функционирует как то, перед чем ужасается ужас. Внутримирно раскрытая целость имения дела с наличным и подручным как таковая вообще здесь не при чем.

Она вся в себе проседает. Мир имеет характер полной незначи тельности. <...> 7. Феноменология галлюцинаций Ужас отнимает, таким образом, у присутствия возможность падая понимать себя из “мира” и публичной истолкованности. Он от брасывает присутствие назад к тому, за что берет ужас, к его собственной способности быть в мире. Ужас уединяет присут ствие в его наиболее своем бытии в мире, которое в качестве по нимающего сущностно бросает себя на свои возможности. <...> Ужас обнажает в присутствии бытие к наиболее своей способно сти быть, т.е. освобожденность для свободы избрания и выбора себя самого [Хайдеггер 1997: 186—188].

ЭКСТРАЕКЦИЯ И МОДАЛЬНОСТЬ В книге “Психология шизофрении” А. Кемпинский пишет по этому поводу следующее:

Главной чертой шизофренической космологии является фантас тика и магия <...>. Шизофренический мир наполняют таинствен ные энергии, лучи, силы добрые и злые, волны, проникающие в человеческие мысли и управляющие человеческим поведением.

В восприятии больного шизофренией все наполнено божеской или дьявольской субстанцией. Материя превращается в дух. Из человека эманируют флюиды, телепатические волны. Мир стано вится полем битвы дьявола с богом, политических сил или ма фии, наделенных космической мощью. Люди являются дублика тами существ, живущих на других планетах, автоматами, управ ляющими таинственными силами [Кемпинский 1998: 135].

Даже если в самой галлюцинации нет ничего чудесного, например больной видит просто какие то узоры на стене, которых объективно не существует, то сама идея восприятия того, чего нет, носит алетический характер, так как с обыденной точки зрения “этого не может быть”. Более того, можно сказать, что в обыденной жизни сфера экстраекции — это единственное место (и время), когда вообще возможно проявление чудесного. Можно даже высказать предположение, что идея чудесного в принципе могла воз никнуть только потому, что люди время от времени сходили с ума (по ана логии с идеей Н. Малкольма о том, что понятие сновидения могло возник нуть только потому, что люди время от времени рассказывали друг другу свои сновидения [Малкольм 1993]) (сопоставление феноменологического статуса сновидений и галлюцинаций см. ниже). В принципе, правда, можно сказать и наоборот — что сны и безумие могли возникнуть только как вме стилища чудесного. Об этом сказано у Достоевского словами Свидригайло ва, который был галлюцинантом:

202 Характеры и расстройства личности Привидения — это, так сказать, клочки и отрывки других миров, их начало. Здоровому человеку, разумеется, их незачем видеть, потому что здоровый человек есть наиболее земной человек, а стало быть, должен жить одною здешнею жизнью, для полноты и для порядка. Ну а чуть заболел, чуть нарушился земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим ми ром больше, так что когда умрет совсем человек, то прямо и пе рейдет в другой мир.

Так или иначе, экстраективное отношение к миру совершенно явственно окрашено в алетический модальный план, то есть экстраективный мир это алетический нарративный мир (о нарративных мирах см. о нарратичных модальностях главу “Модальности, характеры и механизмы жизни”). Глав ной характеристикой этой модальности является смена оператора “невоз можно” в модальном высказывании на оператор “возможно”.

Можно сказать даже, что в обыденном сознании понятие “невозможное”, с одной стороны, и “галлюцинация” и бред, с другой, являются синонимами.

Когда человек сталкивается с чем то необычным, он говорит: “Это невоз можно, бред какой то!” Столкновение с чудесным настолько сращено с идеей экстраекции, что, когда человек не готов к встрече со сверхъесте ственным, он интерпретирует происходящее с ним экстраективно. В этом плане характерно место в романе “Мастер и Маргарита”, когда Воланд спрашивает Мастера, верит ли тот, что перед ним действительно дьявол.

“Приходится верить, — сказал пришелец, — но, конечно, гораздо спокой нее было бы считать вас плодом галлюцинации”.

В принципе в экстраективном алетическом мире господствует полный ло гический разнобой, отсутствие действия фундаментальных законов бинар ной логики: объект может не быть тождественным самому себе, двойное отрицание — не быть эквивалентным утверждению, а tertium — datur, что и соответствует идее шизофренического расщепления, которое имплици рует продуцирование противоречивых высказываний (знаменитый пример Блейлера, когда больной произносит одно за другим два противоречивых высказывания “Я такой же человек, как и все” и “Я не такой человек, как все” [Блейлер 1993]).

Это торжество паралогики в экстраективном сознании закономерно в том смысле, что такому сознанию теперь уже нет нужды бояться противоречи вых посланий шизофреногенных родственников (с другой стороны, навер ное, можно сказать, что эта паралогичность в какой то мере результат воз действия этих посланий;

мысль о том, что шизофреника делает таким его ближайшее социальное окружение — родители и родственники, — выска 7. Феноменология галлюцинаций зывал уже В. Райх, и она стала одной из самых важных для представителей антипсихиатрии — Р. Лейнга, Г. Бейтсона, Т. Саса [Лейнг 1995, Бейтсон 2000, Szasz 1974].

С другой стороны, модальный ракурс экстраекции позволяет еще по одно му параметру отграничить ее от проекции (соответственно — паранойю от шизофрении). В случае паранойяльной проекции, сверхценных идей, бреда отношений, любовного бреда (эротомании) актуализируется прежде всего аксиологическая модальность. Все три пропорции, которые проанализиро ваны Фрейдом в теоретической части работы о Шребере, носят характер аксиологических модальных трансформаций — аксиологические операто ры меняются местами (на место “хорошего” становится “плохое” и vice versa).

Я люблю его — Я не люблю его — Я ненавижу его — Он ненавидит меня (паранойя) Я люблю его — Не я люблю его — Она любит его (бред ревности) Я люблю его — Я люблю не его — Я люблю ее — Она любит меня (эротомания) [Freud 1981с: 200—203].

В сущности, граница между паранойей и параноидной шизофренией фак тически совпадает с границей между аксиологическим и алетическим. Ког да в сознании больного имеется представление о том, что “все следят за ним, все задумали против него плохое” и т.д., то это гротескно выражен ная аксиология, когда же к этому добавляется, что “я вижу, что все, что на писано в газетах, написано про меня, и все телевизионные передачи по священы мне, и я слышу голоса, которые мне угрожают, и вижу персона жей, которые хотят меня убить”, то это подключается алетический план, и здесь мы имеем дело уже с экстраекцией и, стало быть, с явственным пси хотическим миром. При паранойе все вектора, идущие от мира к Я, как бы сужаются в одной точке, при шизофрении, наоборот, они расширяются до бесконечности.

Важность алетического измерения при экстраекции заставляет обратиться к сопоставлению галлюцинаций и двух смежных психологических явле ний — сновидений и бреда.

Суждение о том, что сновидение и галлюцинация это одного поля ягоды, что сновидение это нормальная физиологическая галлюцинация, является общераспространенным со времен “Толкования сновидений” Фрейда, а воз можно, и раньше. Здесь мы постараемся уточнить эту точку зрения.

С одной стороны, в каком то важном смысле сновидения и галлюцинации (но не иллюзии) сходны, так как они объективно не существуют, у них нет плана выражения, означаемого, в материальном мире (поэтому выражения “язык сновидений” и “язык галлюцинаций” некорректны — у языка долж на быть денотативная основа: скорее это нечто напоминающее “индивиду 204 Характеры и расстройства личности альный язык” у позднего Витгенштейна или “внутреннюю речь” у Пиаже и Выготского). В этом смысле, перефразируя мысль Н. Малкольма о понятии сновидения [Малкольм 1993], можно сказать, что, если бы люди не свиде тельствовали о своих галлюцинациях, само это понятие не могло бы воз никнуть (бывают, конечно, индуцированные массовые галлюцинации, но в этом случае воспринимающих их индивидов целесообразно рассматривать как единое патологическое сознание, которое можно с легкостью отграни чить от других — нормальных — сознаний).

С другой стороны, галлюцинирование в корне отличается от сновидений тем, что оно может встраиваться в повседневную жизнь субъекта, а снови дение не может (когда же это происходит, то служит признаком психоти зации сознания, и в этом случае говорят об онерическом или онейроидном сноподобных синдромах). В принципе наиболее сильная сторона развитых экстраективных систем как раз заключается в том, что они могут уживать ся и сотрудничать с обыденным миром. Такие системы представлены в сви детельствах ясновидцев и психических больных. Подобное сотрудничество имеется даже в мемуарах Шребера. Несмотря на то, что в них говорится на “базовом языке” о фантастических вещах, тем не менее автор отдает себе отчет в том, кто он такой, правильно называет окружающих людей, и при этом его лечащий врач доктор Флешиг и Бог существуют в его дискурсе на равных правах. Симбиотичность характеризует также “Розу мира” Даниила Андреева. С одной стороны, в ней есть вполне нормальные с точки зрения обыденного сознания рассуждения об исторической роли того или иного деятеля, но, с другой стороны, эти исторические деяния тут же интерпре тируются деятельностью светлых и темных сил (в российском метаистори ческом контексте это противостояние демиурга Яросвета и уицраора Жругра), при этом предполагается, что хотя, скажем, Иван Грозный и Алек сандр I, с одной стороны, и демиурги и уицраоры, с другой, существуют в разных мирах, но это различие не носит абсолютного характера: после смерти исторические деятели в соответствии со своими деяниями попада ют в различные области этих запредельных миров и уже непосредственно вступают в контакты с ангелами и демонами. Психотичность этого замеча тельного произведения заключается в том, что автор не делает принципи ального различия, каков источник полученной информации, откуда он чер пает сведения о лицах и событиях, происходящих с ними: из исторических источников или из своего галлюцинаторного опыта. Здесь вспомним идею Витгенштейна, что “все предложения равны” и что сама их структура по казывает себя. И действительно — показывает во всей красе.

Чрезвычайно важным отличием сновидения от экстраекции является то, что при экстраекции субъект на самом деле может действовать, а не про сто ему снится, что он действует. Он не лежит с закрытыми глазами в пас 7. Феноменология галлюцинаций сивной позе, с ним действительно все время что то происходит в реальном мире. Приводим пример из книги М. И. Рыбальского:

Больной Т. Г., 38 лет.

Диагноз: шизофрения, приступообразно прогредиентная форма.

Алкогольный делирий.

<...> Перед последним поступлением 2 дня пил. В состоянии по хмелья появилась тревога. Вечером внезапно увидел, что малень кая кукла матрешка, стоявшая на телевизоре, начала плясать.

Плясала она не на одном месте, а по кругу — по краям телевизо ра. При этом размахивала руками, кивала головой. Видел это четко, удивился, “нутром понимая, что этого быть не может”.

Включил свет, подошел ближе, убедился, что кукла стоит, как обычно, на телевизоре. Выключил свет и лег на кушетку. При взгляде на телевизор вновь увидел, что кукла пляшет, опять включил свет — кукла стояла на месте. Так повторялось несколь ко раз. <...> С целью уснуть съел горсть циклодола и запил ви ном, проснувшись, услышал, что в квартире этажом выше сгова риваются его арестовать. Понял, что организована “группа зах вата”. Из репродуктора услышал переговоры членов этой груп пы. Говорили о нем, ругали, сговаривались, как захватить. Считал, что в комнате установлена подслушивающая аппаратура и что за ним все время следят. На следующий день чувствовал себя пло хо. Взглянув в окно, увидел циркачей: мужчину и женщину, ко торые ездили на одноколесном велосипеде. Вечером вновь услы шал угрожающие голоса. Повторил прием циклодола с вином.

Немного поспал. Проснувшись, вновь услышал голоса. На этот раз вторая “группа захвата” сговаривалась его убить. Обсуждали детали. Решил “живым не даваться” и порезал себе горло брит вой. Была значительная кровопотеря, но жизненно важные орга ны не повреждены. В хирургическом отделении продолжал слы шать враждебные сговаривающиеся голоса, был страх. Через сут ки все прошло [Рыбальский 1983: 184—185].

Итак, в отличие от ситуации сновидения в экстраективном мире, как прави ло, действует двойной счет, “двойная бухгалтерия” (выражение Э. Блейле ра). Мир теряет свою самостоятельную релевантность, но он продолжает, во всяком случае может продолжать, присутствовать формально как некий фон или даже функционально, поскольку из него пропускаются сигналы в экст раективный мир. Здесь принципиально важно наличие возможности и под черкивание этой возможности источников проникновения, пенетрации (термин и идея А. Сосладна [Сосланд 2001]) между обыденным миром и эк 206 Характеры и расстройства личности страективным миром, поэтому так важны медиативные предметы — лучи, трубы, радиоприемники, телеэкран, электрический ток (один из пациентов В. Х. Кандинского свидетельствовал о том, что против него был составлен заговор “токистов”, то есть злоумышленников, которые проникали в его со знание посредством электрического тока [Кандинский 1952]).

Эта принципиально возможная и важная смычка обыденного и алетическо го миров при экстраекции, совершенно немыслимая при сновидении, гово рит о том, что экстраекция и сновидение при том, что их соблазнительно рассматривать как нечто однородное, представляют собой скорее различ ные феномены.

Но самое главное в их различии это тот факт, что подлинная экстраекция всегда сопровождается бредовым переживанием, то есть результатом не адекватного интеллектуально экзистенциального представления о мире — о внешнем обыденном мире. В психиатрической литературе принято под черкивать различие между галлюцинацией и бредом в том духе, что бред — это ложное суждение или система суждений о мире, а галлюцина ция это чувственное переживание мира [Рыбальский 1993]. Мы же хотим здесь подчеркнуть их неразрывность. Впрочем, в нашем убеждении помо гает такой авторитет клинической психиатрии, как К. Ясперс, который пре достерегает от примитивного понимания бреда:

Видеть в бредовой идее ложное представление, которого больной упорно придерживается и которое невозможно исправить, — зна чит понимать проблему упрощенно, поверхностно, неверно. <...> Мыслить о чем либо как о реальном, переживать его как реаль ность — таков психический опыт, в рамках которого осуществля ется бредовая идея [Ясперс 1994: 129] (курсив мой. — В. Р.).

На наше убеждение, что экстраекция и бред всегда находятся рядом, мож но возразить, что определенные галлюцинаторные сенсорные обманы не сопровождаются бредовыми построениями. Например, псевдогаллюцина ции Кандинского порой сопровождаются критическим отношением, боль ной понимает их вымышленность и ложность. Или же такие повседневные и как будто вообще не имеющие отношения к психозу галлюцинаторные феномены, как, например, парейдолии, когда человек в узорах на стене или в форме облаков видит звериные морды или человеческие лица. Однако здесь важно не само наличие или отсутствие бреда в момент галлюциниро вания, но сама предрасположенность, готовность к бредовому восприятию мира у субъекта в целом. Поэтому псевдогаллюцинации, которые больной с развитым интеллектом может адекватно интерпретировать как патологи ческие явления в момент их возникновения, в другой момент, будучи соот несены с его в целом патологическим жизненным проектом, встраиваются 7. Феноменология галлюцинаций в него и смыкаются с ним, как это было у того же Даниила Андреева. К тому же здесь важна характерная способность психотика как к симуляции, так и диссимуляции, то есть к такому поведению, которое может симулиро вать бредовое восприятие, когда его на самом деле нет, или диссимулиро вать его отсутствие, когда оно есть, в том случае, когда больному это вы годно, например для того, чтобы его выпустили из больницы (ср. случай психотической пациентки П. В. Волкова [Волков 2000]). В качестве иллю страции вспомним сложное симулятивно диссимулятивное поведение Гам лета, в частности эпизод разговора с Полонием, в котором Гамлет навязы вает ему свои парейдолические восприятия, встраиваемые им в общую стратегию навязывания безумного поведения:

Г а м л е т: Видите вы вон то облако в форме верблюда?

П о л о н и й: Ей богу, вижу, и действительно, ни дать ни взять — верблюд.

Г а м л е т: По моему, оно смахивает на хорька.

П о л о н и й: Правильно, спина хорьковая.

Г а м л е т: Или как у кита.

П о л о н и й: Совершенно как у кита.

Бред возможен без экстраекции (например, бред умаления и ничтожности при депрессивной фазе маниакально депрессивного психоза — такой бред даже может быть назван интроективным), но экстраекция невозможна без бреда как генеральной интенции. Более того, можно сказать, что фено менологической определенностью обладает именно и только бред, галлю цинация же, в сущности, не имеет четкого феноменологического статуса (ср. выше), поскольку у нее отсутствует план выражения, означаемое, то есть именно бред в функциональном смысле может играть роль означаемо го галлюцинации. Рассмотрим дело с точки зрения феноменологии под тверждения истинности наличия того или другого феномена. О том, что у человека была галлюцинация, мы можем узнать, только используя един ственный критерий — критерий свидетельства. Другой человек не может воспринять галлюцинацию свидетельствующего о ней (если только она не носит индуцированного характера, а в таком случае обоих надо рассматри вать как единый галлюцинирующий субъект). То есть феноменологически галлюцинация имеет форму лишь свидетельства о галлюцинации, рассказ о ней: “Потом я услышал голоса, потом я увидел то то и то то”. Критерий свидетельства плох тем, что он не подлежит верификации. Невозможно проверить, действительно ли у человека была галлюцинация или он лжет, выдумывает, симулирует и т.д.

На самом деле имеется достаточно надежный поведенческий критерий, по зволяющий, определить подлинность переживаний субъекта. Этот крите рий очень простой — больной может характерно жестикулировать, разма 208 Характеры и расстройства личности хивать руками во время галлюцинаций, отвечать на немые вопросы галлю цинаторного собеседника, стремиться прогнать галлюцинацию, выражать характерное беспокойство, прятаться и т.д. Но здесь мы фактически вери фицируем наличие не галлюцинаций, а бредового переживания. Если же мы имеем дело не с актуальной ситуацией бредового поведения, то под линность галлюцинаций верифицируется наличием бредовой системы.

Если Шребер настаивает на своих особых отношениях с Богом, то вряд ли имеет смысл сомневаться, что его рассказы о продолжительных беседах либо непосредственно с Ним, либо посредством “божественных лучей” были искренними. И когда Даниил Андреев рассказывает о метаисторичес ких мистериях в эксплицитно бредовом ключе, то вряд ли имеет смысл со мневаться в том, что он действительно имел соответствующие видения и вербально слуховые галлюцинаторные (скорее всего, псевдогаллюцина торные) контакты.

Ясперс, описывая “бредовые восприятия” и “бредовые наблюдения”, даже не упоминает слова “галлюцинации”, хотя речь идет как будто о них:

Значение вещей внезапно меняется. Больная видит на улице лю дей в форме, это испанские солдаты. Люди в другой форме — это турецкие солдаты. Собрались солдаты всех армий. Это мировая война (запись датирована временем до 1914 года). Затем, на рас стоянии нескольких шагов, больная видит человека в коричневой куртке. Это умерший архиепископ;

он воскрес. Двое в плащах — это Шиллер и Гете [Ясперс 1994: 36].

Если психиатр опирается здесь на свидетельство больной (а не сам ходил с ней по улице), то он не может установить феноменологический статус произошедшего, то есть были ли действительно на улице какие то солдаты или хотя бы вообще какие то люди, которых больная приняла за “солдат всех армий”, был ли человек в коричневой куртке — воскресшим архи епископом, были ли те, кого больная приняла за Шиллера и Гете. Так или иначе, экстраективно иллюзийное (если больная переинтерпретировала каких то реальных персонажей) или экстраективно галлюцинаторное (если никаких персонажей реально вообще не было) — проверить это на основании свидетельства больной невозможно, в любом случае экстраек тивное восприятие или переосмысление осуществляется лишь на основе бредового фундамента — самой готовности увидеть в человеке в коричне вой куртке воскресшего архиепископа, а в двух людях, закрывшихся пла щом, — Шиллера и Гете.

Подобный пример неразрывности бреда и галлюцинации можно почерп нуть из следующего клинического наблюдения, взятого из знаменитой книги В. Х. Кандинского:

7. Феноменология галлюцинаций Однажды, придя в отделение, я был заинтересован странной кар тиной: согнувши колени и сильно вытягиваясь корпусом вперед, Лашков с выражением ужаса на лице медленно продвигался по коридору, причем работал локтями и протянутыми вперед рука ми так, как будто бы ему было нужно прокладывать себе дорогу в вязкой среде. <...> Позже, уже в период выздоровления, Лаш ков объяснил этот эпизод так: он в то время намеревался бежать из больницы, являвшейся ему тогда тюрьмой, но был удерживаем только страхом попасться на зубы крокодила, живущего в канале, который огибал больницу с двух сторон [в соответствии с бредо выми представлениями больного. — В. Р.]. Вдруг Лашков, к ве личайшему своему ужасу, чувствует, что крокодил уже поглотил его, что он, Лашков, уже находится в черве этого животного;

вследствие этого, желая выбраться на свет божий, он и должен был с большим трудом прокладывать себе дорогу, медленно про двигаясь вперед по внутренностям животного. <...> “я живо тог да чувствовал [свидетельствует больной], что тело мое стеснено со всех сторон и что я не иначе как с чрезвычайными усилиями могу продвигаться вперед <...> одним словом, я чувствовал себя именно так, как будто бы я в самом деле попал в чрево крокоди лово, подобно пророку Ионе, пребывавшему в чреве китовом три дня и три ночи...” [Кандинский 1952: 67].

Бредовое представление здесь невозможно отделить от осязательного гал люцинирования.

Почему для наших целей так важно показать зависимость экстраекции от бреда? Потому что, с одной стороны, именно тот факт, что экстраекция яв ляется семиотически неопределенной, служит доказательством ее нереаль ности в обыденном смысле, поскольку реальность, по нашему мнению, обо снованному в работах [Руднев 1996, 2000], вернее, то, что в обыденном сознании называется реальностью, есть не что иное, как сложным образом организованная знаковая система. Экстраективная же реальность не имеет знакового характера, поскольку в ней отсутствует план выражения или его наличие невозможно верифицировать. В этом смысле экстраективная ре альность ближе к принципиально несимволизируемому Реальному Лакана (галлюцинация — это “реальное, отторгнутое от первоначальной символи зации” [Лакан 1998: 414]).

Поэтому, когда субъект в экстраективном состоянии достигает каких то важных вещей, он может использовать в дальнейшем две противополож ные стратегии. Первая будет заключаться в том, чтобы сохранить галлюци наторно добытую истину для себя и следовать ей в одиночестве. Так субъект сможет воспользоваться этой истиной во всей ее чарующей полно 210 Характеры и расстройства личности те, но не сможет рассказать о ней другим людям, так как для того, чтобы рассказывать о чем либо, нужны знаки. Вспомним знаменитую максиму “Логико философского трактата”: “6.521 <...> люди, которым стал ясен смысл жизни после долгих сомнений, все таки не могли сказать, в чем этот смысл состоит”. Витгенштейн, таким образом, выбирает первую стратегию.

Но возможна и противоположная стратегия, которую выбирают Даниель Шребер и Даниил Андреев, — рассказать людям о своих экстраективных прозрениях. Именно для этого необходима система бредовых представле ний, именно бред, который не противится семиотизации, а в каком то смысле ориентирован на нее. Бред — это коммуникативный мост, связыва ющий экстраективный мир с обыденным миром. Смысл этой связи, этого бредового послания из экстраективного мира в обыденный мир — в свиде тельстве победы психотического мышления над душившей его петлей ком муникативных неудач в предпсихический период. Развернутый экстраек тивный дискурс — это ответ загоняющему в тупик авторитарному созна нию, которое, с точки зрения Грегори Бейтсона и его коллег, довело чело века до шизофренического расщепления. Это вторичная интеграция и об ретение способности к коммуникации по ту сторону двойного послания и теории логических типов. В случае Шребера это был его ответ доктору Флешигу, в случае Даниила Андреева — Сталину и всей российско советс кой авторитарной государственности в целом, в случае Иисуса — фарисей ско иудаистскому сообществу, в случае Витгенштейна — Расселу и всей кембриджской университетской авторитарной казенщине. В любом случае развернутый экстраективный дискурс — это вызов со стороны психоти ческой личности посюсторонней Власти — родительской, врачебной, поли тической, академической, религиозной (ср. также [Фуко 1997]).

8. Бред величия: об экстраективной идентификации Глава БРЕД ВЕЛИЧИЯ:

ОБ ЭКСТРАЕКТИВНОЙ ИДЕНТИФИКАЦИИ Год 2000 апреля 43 числа.

Сегодняшний день — есть день величайшего торжества! В Испании есть король. Он отыскался. Этот король я.

Н. В. Гоголь. “Записки сумасшедшего” I Будем называть базовое отождествление, лежащее в основе бреда вели чия, — построение типа “Я = Х” (Я — Иисус Христос, я — испанский ко роль, я — Сократ, я — вице король Индии и т.п.), экстраективной иден тификацией. Это понятие, которое мы вводим в качестве развития введен ного выше термина экстраекция (психотический механизм защиты, суть которого состоит в том, что внутренние психологические содержания пе реживаются субъектом как внешние физические явления, якобы восприни мающиеся одним или сразу несколькими органами чувств). Экстраективная идентификация — это такое состояние сознания субъекта, при котором его собственное Я переживается как неотъемлемо присущее объективно не присущему ему имени или дескрипции, такое состояние, когда субъект субъективно в бредовом смысле “превращается в другого человека”, несо поставимо более высокого по социальному рангу, и пытается вести себя так, как если бы он был этим человеком.

Понимаемая таким образом, экстраективная идентификация характерна ис ключительно для бреда величия, но поскольку понятие идентификации яв ляется одним из часто употребляемых в психоанализе и психоаналитичес ки ориентированной психологии и психиатрии, то нашим дальнейшим ша гом будет разграничение понятий “экстраективная идентификация”, “инт 212 Характеры и расстройства личности роективная идентификация” (которую обычно просто называют идентифи кацией) и “проективная идентификация”.

Под интроективной идентификацией понимается такое состояние созна ния, при котором субъект уподобляет себя значимому объекту, сохраняя при этом понимание отдельности своего собственного Я. Для интроектив ной идентификации в этом смысле характерны такие выражения, как “Я хочу быть похожей на мать” или “Я истинный сын своего отца”. Даже при формальном выражении тождества подлинное отождествление при интро ективной идентификации не имеет места, это отождествление на самом деле является всего лишь уподоблением (классическими работами об инт роекции и (интроективной) идентификации являются [Ференци 2000, Фрейд 1994b, А. Фрейд 1998]).

Под проективной идентификацией понимается такое состояние сознание, при котором Я отождествляет объект, с которым находится в коммуника ции (например, психоаналитика или сексуального партнера), с одним из первичных объектов (отцом или матерью) и принуждает его вести себя так, как если бы он был этим объектом [Мак Вильямс 1998: 147]. Таким образом, формула проективной идентификации это “Вы совсем как мой отец”, “Ты вылитая моя старшая сестра Мэри”.

Стало быть, когда идентификация интроективна, она характеризует прежде всего невротический уровень сознания, при котором объектные отношения не разрушены и критика сохранена;

когда идентификация проективна, она характеризует преимущественно пограничный уровень сознания, при ко тором объектные отношения значительно искажены и критика присутству ет не полностью, но тестирование реальности сохраняется;

когда же имеет место экстраективная идентификация, то это означает полную разрушен ность объектных отношений, отсутствие критики и тестирования реально сти, то есть психоз [Кернберг 1998, 2000].

При интроективной идентификации Я и объект сохраняют свою объектив ную идентичность, акцентуируется только зависимость Я от объекта инт роекта;

при проективной идентификации сохраняется идентичность Я, но искажается идентичность объекта;

при экстраективной идентификации ре альные объекты исчезают из жизни субъекта, на их место становятся бре дово галлюцинаторные экстраективные объекты и, что наиболее суще ственно, собственное Я разрушается и практически перестает быть тако вым, растворяясь в бредовом экстраективном объекте.

II После отказа от реальности, являющегося необходимым условием психоза [Freud 1981a], сознание субъекта затопляется символическим. То, что 8. Бред величия: об экстраективной идентификации было раньше воображаемым у невротика, становится символическим у психотика (подробнее см. [Руднев 1999]). Помимо прочего, это означает, что картина мира психотика становится берклианской, его реальность — это реальность его субъективных ощущений и языка, на котором он гово рит об этих ощущениях, причем языка особого, лишенного сферы рефе ренции во внешнем мире (Даниель Шребер, автор “Мемуаров нервноболь ного”, называл этот язык “базовым языком” (см. [Freud 1981a, Канетти 1997]). До тех пор пока сознание психотика не дошло до полного разру шения, до слабоумия, Я в его мире еще удерживается, но особенностью этого психотического Я является акцентуация, утрирование тех свойств, которые присущи любому Я как центру высказывания в обычном языке.

Что же это за особенности?

В любом языке, в котором в принципе есть “я”, “я” — это говорящий. Гово рящий “присваивает” себе то, что он произносит, в определенном смысле он присваивает себе весь язык [Бенвенист 1974: 296], но поскольку для психотика язык и мир совпадают, то тем самым можно сказать, что психо тическое “я” присваивает себе весь мир. Отсюда становится ясным логи ческое обоснование перехода от интроективной невротической идентифи кации к экстраективной психотической. Если невротик говорит “Я Наполе он” (“Мы все глядим в Наполеоны”), то это означает отождествление имен на уровне интенсионала. На экстенсиональном референциальном уровне это означает всего лишь “Я похож на Наполеона (кажусь себе похожим, хочу быть похожим)” и т.п. Говорящий “Я Наполеон” на уровне интроек тивной идентификации отдает себе отчет в том, что на самом деле он не Наполеон, а такой то с таким то именем и такой то биографией. Психотик, говорящий “Я Наполеон”, подразумевает тождество объектов на уровне эк стенсионалов. Однако особенностью мышления психотика является то, что для него различие между значением (интенсионалом) и референцией (эк стенсионалом) (фундаментальное различие в языке, в котором в принципе есть позиция говорящего [Quine 1951, Даммит 1987, Хинтикка 1980, Степанов 1985]), пропадает. Язык психотика — это первопорядковый язык. В нем все высказывания существуют на одном уровне (ср. с идеями Грегори Бейтсона о неразличении логических типов при шизофрении [Бейтсон 2000];

применительно к галлюцинациям подробно об этом см.

предыдущую главу). Психотический язык не признает иерархии, а, стало быть, является не логическим, а мифологическим, то есть, строго говоря, уже не языком, а языком=реальностью. Для мифологического языка=реаль ности как раз характерны однопорядковость и отождествление имен, пони маемых как имена=объекты. Ср.:

Мифологическое описание принципиально монолигвистично — предметы этого мира описываются через такой же мир, по 214 Характеры и расстройства личности строенный таким же образом. Между тем немифологическое описание определенно полилингвистично — ссылка на метаязык важна именно как ссылка на и н о й язык <...> Соответственно и понимание в одном случае [немифологическом. — В. Р.] так или иначе связано с переводом (в широком смысле этого сло ва), а в другом же [мифологическом. — В. Р.] — с узнавани ем, отождествлением [Лотман—Успенский 1992: 58].

Однопорядковость языка при экстраективной идентификации сказывается, в частности, в том, что в речи мегаломана, по видимому, исключены пропо зициональные установки (выражения типа “Я думаю (полагаю, убежден), что...”). Во всяком случае, трудно представить в такой речи высказывания типа Я полагаю, что я Наполеон, или Мне кажется, что я Наполеон, или даже Я убежден, что я Наполеон. Можно предположить, что клинический мегаломан (паралитик или парафреник) теряет способность логически репрезентировать свою субъективную позицию как говорящего, так как в последнем случае ему пришлось бы разграничивать значение и референ цию, то есть тот факт, что он о чем то говорит, и содержание того, о чем он говорит, с референцией к внешнему миру, поскольку именно это различие между внешним миром (областью экстенсионалов) и говорением о внеш нем мире (областью интенсионалов) в данном случае и утрачивается. Ис тинность того, что говорится в мегаломаническом высказывании, не подле жит верификации и гарантируется самим фактом говорения. Поэтому язы ковые возможности классического психотерапевтического воздействия на такое сознание также утрачиваются, поскольку психотерапия, даже под держивающая психотерапия психотиков, состоит в обмене мнениями (то есть пропозициональными установками), во всяком случае в попытке тако го обмена. Единственная возможность психотерапевтического воздействия на такого пациента это принятие однопорядковой мифологичности его языка. В этом смысле показателен пример Дона Джексона, который в раз говоре с пациентом, считавшим себя богом и вообще отказывавшимся от коммуникации, добился успеха (некоторой заинтересованности со стороны пациента), когда не только признал, что он бог, но передал ему больнич ный ключ как знак его божественных полномочий [Вацлавик, Бивин, Джексон 2000: 282—283].

Другими словами, психотик пользуется тем, что обычный язык в принципе позволяет отождествлять имена на уровне интенсионалов, тем, что в прин ципе возможно сказать “Я Наполеон” в значении “Я похож на Наполеона”.

При этом, поскольку различие между значением и референцией в речи ме галомана утрачивается, с точки зрения здорового сознания то, что проде лывает психотик при экстраективной идентификации, выглядит как при равнивание одного тела, живого, другому телу (давным давно мертвому 8. Бред величия: об экстраективной идентификации или вообще вымышленному), потому что ведь, так сказать, психотическая коммуникативная сила речевого акта, в котором говорящий отождествляет себя с кем то давно умершим, как раз и состоит в том, что он как бы этим хочет утверждать не только тождество сознаний, но и тождество тел — по скольку имя интенсионально, а тело экстенсионально. (Этот телесный ас пект экстраективной идентификации очень важен, и мы вернемся к нему в дальнейшем.) Если то же самое переложить на язык семантики возможных миров, то можно сказать, что говорящий является прагматической референциальной точкой отсчета, служащей пересечением возможных миров [Золян 1991].

Другими словами, когда говорящий отождествляет себя с другим объектом (в данном случае неважно, интроективно или экстраективно, интенсио нально или экстенсионально), он присваивает себе вместе с именем (и те лом) весь возможный мир этого объекта — его биографию, его родствен ников, его книги и подвиги. (Как остроумно заметил Борхес, каждый по вторяющий строчку Шекспира тем самым превращается в Шекспира (см.

также [Золян 1988]).

Можно сказать также, что когда психотик отождествляет себя с разными персонажами, то отличие психотика от нормального человека не в том, что нормальный человек не может отождествлять себя с разными персонажа ми, но в том, что психотик не понимает разницы между метафорическим (интенсиональным) и буквальным (экстенсиональным) отождествлением.

Юнг писал по этому поводу о своей пациентке портнихе, отождествлявшей себя, в частности, с Сократом:

Она “мудра” и “скромна”, она совершила “высшее”;

все это — аналогии к жизни и смерти Сократа. Итак, она хочет сказать: “Я подобна Сократу и страдаю, как он”. С известной поэтической вольностью, свойственной минутам высшего аффекта, она прямо говорит: “Я Сократ”. Болезненным тут, собственно, является то, что она до такой степени отождествляет себя с Сократом, что уже не в состоянии освободиться от этого отождествления и до изве стной степени считает его действительностью, а замену имен на столько реальной, что ожидает понимания от всех, с кем имеет дело. Тут мы видим ясно выраженную недостаточную способ ность различать два представления: каждый нормальный человек бывает способен отличить от своей действительной личности принятую роль или ее принятое метафорическое обозначение [Юнг 2000: 120].

Но почему паралитик и парафреник отождествляют себя именно с велики ми людьми, в чем смысл и этиология этого величия, которое носит опять 216 Характеры и расстройства личности таки сугубо символический характер, так как пациент, чем большее вели чие он выказывает, тем в более плачевном состоянии он объективно нахо дится?

Отчасти ответить на этот вопрос может помочь рассмотрение динамики хронического шизофренического бреда.

III Принято различать три стадии хронического бреда: паранойяльную, пара ноидную и парафренную [Рыбальский 1993].

Для паранойяльной стадии характерен бред отношения, суть которого со стоит в том, что больному кажется, что вся окружающая действительность имеет непосредственное отношение к нему. Главными защитными меха низмами при бреде отношения являются проекция и проективная иденти фикация.

На параноидной стадии бред отношения перерастает в бред преследова ния. Психологическая мотивировка этого перехода достаточно прозрачна.

“Если все обращают на меня внимание, следят за мной, говорят обо мне, значит, им что то от меня нужно, значит, меня хотят в чем то уличить, воз можно, убить и т.д.”. На стадии бреда преследования нарастает аутизация мышления, но внешний мир еще каким то образом существует, однако это настолько враждебный, страшный, преследующий мир, что лучше, чтобы его вовсе не было. На стадии преследования главными защитными меха низмами являются экстраекция (бредово галлюцинаторный комплекс) и проективная идентификация (например, отождествление психиатра с пре следователем).

Чем мотивируется переход от идеи преследования к идее величия? Боль ной как бы задает себе вопрос: “За что меня преследуют?” На этот вопрос можно ответить по разному. Если в больном сильно депрессивное начало, то он может подумать, что его преследуют за те (реальные или воображае мые —интроективного характера) грехи, которые он совершил, и чувство вины, которое гипертрофируется при депрессии, приведет его к выводу, что его преследуют, так сказать, “за дело”. Тогда бред преследования пере растает или совмещается с бредом греховности, вины и ущерба [Блейлер 1993]. Но может быть и другая логика, противоположная. Она будет разви ваться у больного с гипоманиакальными или нарциссическими установка ми. Он будет рассуждать так: “Меня преследуют потому, что я так значите лен, так велик, меня преследуют, как всегда преследуют гениев, великих людей, как преследовали фарисеи Иисуса Христа, как преследовали поли 8. Бред величия: об экстраективной идентификации тические враги Цезаря или Наполеона, как преследуют бездарные критики великого писателя. Значит, я и есть великий человек, Иисус, Наполеон, До стоевский”. И в тот момент, когда эта идея заполняет сознание, бред пре следования сменяется бредом величия, параноидная стадия сменяется па рафренной. Ничего, что за это надо расплатиться полной утратой хоть ка ких то проблесков представлений о реальном мире. Не жалко такого мира, раз он так враждебен и так ничтожен по сравнению со Мной. Таким обра зом, главным механизмом защиты на парафренной стадии является экстра ективная идентификация (при том, что важность экстраекции — бредово галлюцинаторного комплекса — сохраняется).

Сказанное можно обобщить в виде таблицы.

стадия развития паранойяльная параноидная парафренная хронического шизофрениче ского бреда тип бреда отношение преследование величие механизмы проекция экстраекция экстраективная защиты (и проективная (и проективная идентификация идентификация) идентификация) (и экстраекция) IV Характеризуя “жизненный проект” мегаломана, Рональд Лэйнг писал:

Когда “я” все больше и больше участвует в фантастических взаи моотношениях и все меньше и меньше — в прямых реальных, оно теряет при этом свою собственную реальность. Оно стано вится, как и объекты, с которыми связано, магическим фантомом.

При этом подразумевается, что для подобного “я” все что угодно становится возможным, безоговорочным, тогда как в реальности любое желание должно быть рано или поздно обусловленным и конечным. Если же это не так, “я” может быть кем угодно и жить в какое угодно время. <...> В воображении росло и набиралось фантастических сил (оккультных, магических и мистических) [Лэйнг говорит о своем пациенте Джеймсе. — В. Р.] убежде ние — характерно смутное и неопределенное, но тем не менее вносящее склад в идею, что он не просто Джеймс из данного вре мени и пространства, сын таких то родителей, но кто то очень особый, имеющий чрезвычайную миссию, вероятно перевопло щение Будды и Христа [Лэйнг 1995: 149].

218 Характеры и расстройства личности Что можно сказать о “жизненном проекте” мегаломана, учитывая сказан ное выше? Прежде всего, для ситуации человека, поглощенного идеей ве личия, характерно вопиющее несоответствие между его точкой зрения на мир и точкой зрения того, с кем он “ведет диалог”, прежде всего с психи атром, потому что после первых реальных шагов мегаломана на свободе (например, неадекватно дорогих покупок) он попадал в больницу, где его фактически единственным “партнером по бытию” становился психиатр.

Это несоответствие прежде всего касается объективной пространственной ограниченности мегаломана пределами палаты и безграничности, гло бальности его бредового пространства. Второй тип несоответствия каса ется собственности. На словах мегаломан мог обладать огромными состо яниями, увеличивающимися раз от разу. Реально, по видимому, он уже не обладал ничем, так как над ним учинили опеку. Третье несоответствие ка сается противопоставления реальной немощи паралитика или парафрени ка и его бредовой мощи — интеллектуальной, физической, политической или военной.

Однако для того, чтобы можно было конкретно говорить о каком то жиз ненном проекте, необходимо располагать конкретными историями болезни или хотя бы их фрагментами. В нашем случае имеется три таких источни ка: анализ бреда величия портнихи — пациентки Юнга, история болезни Йозефа Менделя, студента философа, перенесшего острый реактивный психоз с элементами бреда величия (история болезни рассказана и про анализирована Ясперсом в книге [Ясперс 1996]), и, наконец, случай Шре бера, сочетающий преследование и величие.

У пациентки Юнга, во всяком случае на первый взгляд, уже практически вообще нет никакого жизненного проекта, поскольку она в значительной степени дементна и ее высказывания носят характер повторяющихся сте реотипий. Вот один из образцов ее речепроизводства:

Я величественнейшее величие — я довольна собой — здание клуба “Zur platte” — изящный ученый мир — артистический мир — одежда музея улиток — моя правая сторона — я Натан мудрый (weise) — нет у меня на свете ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер — сирота (Waise) — я Сократ — Лорелея — колокол Шиллера и монополия — Господь Бог, Мария, Матерь Бо жья — главный ключ, ключ в небесах — я всегда узакониваю книгу гимнов с золотыми обрезами и Библию — я владетельница южных областей, королевски миловидна, так миловидна и чис та — в одной личности я совмещаю Стюарт, фон Муральт, фон Планта — фон Кугель — высший разум принадлежит мне — ни кого другого здесь нельзя одеть — я узакониваю вторую шести этажную фабрику ассигнаций для замещения Сократа — дом 8. Бред величия: об экстраективной идентификации умалишенных должен был бы соблюдать представительство Со крата, не прежнее представительство, принадлежащее родителям, а Сократа — это может вам объяснить врач — я Германия и Гель веция из сладкого масла — это жизненный символ — я создала величайшую высшую точку — я видела книгу страшно высоко над городским парком, посыпанную белым сахаром — высоко в небе создана высочайшая высшая точка — нельзя найти никого, кто бы указал на более могущественный титул [Юнг 2000: 124].

Уже из этого фрагмента видно достаточно много. Нам прежде всего кажут ся наиболее важными идеи высшей точки и идеи установления, узаконива ния. Кажется, что больная взирает на мир с высоты птичьего полета, с не кой высшей точки, которую она сама для себя создала и откуда она может обозревать мир, которого она является высшей владетельницей, откуда видна Германия и Гельвеция, фабрика ассигнаций.

Нам кажется, что не будет преувеличением сказать, что тело больной в ее фантазиях — это тело, которое совпадает с миром и всеми его обитателя ми. И, пожалуй, именно в этом смысл верховной божественности, как она ее понимает. Отметим также, с какой легкостью пациентка отождествляет себя с разными персонажами — она одновременно и Бог, и дева Мария.

“Фон Стюарт” — еще один предмет отождествления — это, как выясняется в дальнейшем анализе, Мария Стюарт, которой отрубили голову. (Важность идеи расчленения тела будет выяснена в дальнейшем.) Отметим также, что пациентка действительно совершенно не употребляет пропозициональных установок и вообще косвенных контекстов (придаточ ных предложений). Именно это позволяет ей совмещать, как она сама го ворит, в своей личности нескольких людей, поскольку идея о том, что в од ной личности может быть только одна личность, производная от закона рефлексивности (А=А), требует, для того чтобы этот закон мог действовать, различия между значением и референций, между именем и телом. Для па рафреника же имя — то же, что тело, а тело — то же, что имя. И поскольку у одного человека может быть несколько имен, то это равносильно тому, что он сам может быть одновременно разными носителями этих имен, то есть одновременно Сократом, Богом, Божьей матерью, Германией, Гельвеци ей и т.д.

Как отмечает и сам Юнг, для нее не существует сослагательного наклоне ния, то есть она не делает различия между действительным и воображае мым — она изъясняется только простыми предложениями и притом обяза тельно в индикативе. Обычно соотношение конъюнктива, императива и ин дикатива в языке соответствует соотношению мысли, воли и поступка. Од нако для пациентки Юнга не существует различия между помысленным, 220 Характеры и расстройства личности предъявленным в качестве волеизъявления и сделанным. Поэтому она не употребляет императив, она не говорит: “Освободите меня из больни цы” — ей это не нужно, она и так свободна. Более того, она говорит: “Я ус тановила дом умалишенных”. Дом умалишенных, таким образом, одновре менно является и неким отдельным феноменом, произведенным ею при по мощи акта творения, и частью ее космического тела. Она в определенном смысле понимает, что она постоянно пребывает в доме умалишенных, но для нее эта идея не вступает в противоречие с идеей, что она же этот дом умалишенных и “установила”. Забегая вперед, отметим, как это удивитель но напоминает комплекс страдающего бога, который одновременно создал мир и страдает как часть созданного им же самим мира.

Случай доктора Йозефа Менделя, описанный Ясперсом, во многом не похож на случай портнихи Юнга, и прежде всего тем, что здесь нет никакого на мека на слабоумие ни до, ни после, ни во время психоза. Больной обладал утонченным интеллектом. Будучи юристом, он увлекся философией, читал Кьеркегора, Больцано, Рикерта, Гуссерля и Бренатно. Его психоз носил ха рактер религиозного бреда с идеями величия, но не полного, не тотального величия. Суть его бредового сюжета заключается в том, что он должен был каким то образом освободить человечество, наделить его бессмертием. С этой целью Верховный, Старый Бог сделал его Новым Богом, и для прида ния ему силы он вселил в его тело тела всех великих людей и богов. Это вселение и было кульминацией психотической драмы:

Сначала для увеличения его силы Бог переселился в него и вмес те с ним весь сверхъестественный мир. Он чувствовал, как Бог проникал в него через ноги. Его ноги охватил зуд. Его мать пере селилась. Все гении переселились. Один за другим. Каждый раз он чувствовал на своем собственном лице определенное выраже ние и по нему узнавал того, кто переселялся в него. Так, он по чувствовал, как его лицо приняло выражение лица Достоевского, затем Бонапарта. Одновременно с этим он чувствовал всю их энергию и силу. Пришли Д’Аннунцио, Граббе, Платон. Они мар шировали шаг за шагом, как солдаты. <...>. Но Будда не был еще внутри него. Сейчас должна была начаться борьба. Он закричал:

“Открыто!” Тотчас же он услышал, как одна из дверей палаты от крылась под ударами топора. Появился Будда. Момент “борьбы или переселения” длился недолго. Будда переселился в него [Яс перс 1996: 195—196].

Настоящий случай интересен тем, что он как бы приоткрывает механизм возникновения величия или, по крайней мере, один из возможных меха низмов — представление о чисто физическом “переселении” в тело боль ного тел великих людей и Богов, чтобы потом можно было сказать: “Я — 8. Бред величия: об экстраективной идентификации такой то”, чего, впрочем, больной не говорит, поскольку его бред не явля ется типичным бредом величия. Здесь нет в строгом смысле экстраектив ной идентификации. Здесь происходит даже нечто противоположное и в логическом смысле парадоксальное. А именно: имеет место как будто бы интроекция, но интроекция не на уровне сознания, не на уровне интенсио налов, а, так сказать, в “прямом смысле”, на уровне экстенсионалов, на уровне тел: больной интроецирует в свое тело тела великих людей и бо гов. Происходит своеобразная “экстраективная интроекция”.

Отметим также еще два важных момента. Первый заключается в том, что, несмотря на то, что благодаря двойной ориентации больной, по видимому, сохранял сознание своего Я, его уникальности, вероятно, понимая, что, не смотря на все переселения, он остается доктором Йозефом Менделем, пусть даже ему приходится выступать в роли Нового Бога, несмотря на это, так же как и в случае пациентки Юнга, даже в еще большей степени, больной отождествляет свое тело и свое Я с телами и Я (сознаниями) всех пересе лившихся в него людей и всей вселенной:

При всех этих процессах его “Я” больше не было личным “Я”, но “Я” было наполнено всей вселенной. <...> Его “Я” было здесь, как прежде, не индивидуальным “Я”, но “Я” = все, что во мне, весь мир [Ясперс: 198, 202].

Второй важный момент заключался в представлении о том, что Бог (Ста рый Бог, Верховный Бог) лишен обычных для верующего или богослова черт — всемогущества, всеведения и нравственного совершенства. Этот Бог несовершенен. Этот Бог “ведет половую жизнь”, Богу можно досаж дать, чтобы он “уступил”, как то на него воздействовать, у него меньше власти, чем у дьявола, его можно было “назначать властвовать”, как на дол жность.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.