WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

выпуск 102 библиотека психологии и психотерапии КЛАСС независимая фирма В.П. Руднев Характеры и расстройства личности Патография и метапсихология Москва Независимая фирма «Класс» 2002 УДК

615.851 ББК 53.57 Р 83 Руднев В.П.

Р 83 Характеры и расстройства личности. Патография и метапсихология. — М.: Независимая фирма “Класс”, 2002. — 272 с. — (Библиотека психологии и психотерапии, вып. 102).

ISBN 5 86375 045 6 В. П. Руднев — автор книг “Морфология реальности: Исследование по философии текста” (1996), “Энциклопедический сло варь культуры ХХ века: Ключевые понятия и тексты” (1997, 1999, 2001), “Прочь от реальности: Исследования по философии текста. II” (2000);

“Метафизика футбола: Исследования по философии текста и патографии” (2001).

Книга посвящена осмыслению системы человеческих характеров, механизмов защиты и личностных расстройств, рассмат риваемых, в частности, через призму художественного дискурса.

Одна из основных мыслей книги заключается в том, что между конкретным Я (с присущим ему характером) и реальностью встает основной свойственный этому характеру механизм защиты, который, искажая реальность, тем самым приспосаблива ет ее к воспринимающей ее личности. Следы этих искажений и приспособлений обнаруживаются как в бытовом поведении, так и в художественных текстах, в стилистической ткани которых можно найти соответствующие характерологические сиг налы.

В книге исследуются такие личностные расстройства и психопатологические феномены, как депрессия, паранойя, галлюци нации, персекуторный бред и бред величия.

Новизна авторской позиции заключается, в частности, в том, что он выделяет и анализирует сугубо психотические механиз мы защиты — экстраекцию и экстраективную идентификацию, — проявляющиеся соответственно на параноидной (бредово галлюцинаторный комплекс) и парафренной (бред величия) стадиях шизофренического процесса.

Книга В. П. Руднева сочетает в себе психологический и философский анализ с увлекательностью изложения, прозрачностью стиля и живым литературным языком.

Книга будет интересна психологам и психотерапевтам, философам, филологам, культурологам, самому широкому кругу ин теллектуальных читателей.

Главный редактор и издатель серии Л.М. Кроль Научный консультант серии Е.Л. Михайлова ISBN 5 86375 045 6 (РФ) © 2002 В.П. Руднев © 2002 Независимая фирма “Класс”, издание, оформление © 2002 Е.А. Кошмина, дизайн обложки Исключительное право публикации на русском языке принадлежит издательству “Независимая фирма “Класс”. Выпуск про изведения или его фрагментов без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону.

...

Посвящается Александру Сосланду ОТ АВТОРА Каждый человек воспринимает реальность по своему. Прежде всего, это зависит от того, какой психической конституцией (характером) он обладает. Наиболее про стой пример того, что мы имеем в виду: человеку с депрессивным характером мир будет видеться как непоправимо плохой, он будет смотреть на него через “серые очки”. И наоборот, человеку с приподнятым, гипоманикальным характером мир бу дет казаться очень хорошим, праздничным, он будет смотреть на него через “розо вые очки”.

Однако характеров много, и каждый из них строит свою модель взаимоотношений с реальностью. Но у каждой такой характерологической модели всегда есть два па раметра: модальность и механизм защиты.

Модальность — это тип отношения высказывания к реальности. Например, в выс казывании “Курить запрещено!” выражается модальность нормы, а в высказывании “Жизнь прекрасна” — модальность ценности. Есть характеры, которые предпочита ют нормы, а есть те, для которых доминанту составляют ценности.

Механизм защиты — это тип реагирования личности (наделенной определенным характером) на проблемную или травмирующую ситуацию с тем, чтобы избежать тревоги, сохранить собственное “я”. Например, депрессивный человек будет все время считать себя во всем виноватым — это и будет его защитный механизм. Он называется “интроекция” — рассмотрение чего то внешнего как чего то внутрен него. Напротив, человек с подозрительным, агрессивным характером (эпилептоид или параноик) будет склонен в собственных грехах винить других, и, соответ ственно, здесь будет действовать противоположный механизм защиты — проекция (восприятие внутреннего так, как будто это внешнее).

Сочетание определенных модальностей с определенными механизмами защиты в характере человека мы называем механизмами жизни. Подробно система челове ческих характеров в сочетании с модальностями и механизмами защиты анализи руется в главе “Модальности, характеры и механизмы жизни”.

При остром душевном расстройстве (психозе) сознание человека теряет характер как дифференцированный тип восприятия реальности, оно вообще покидает почву реальности и переходит в область бредово галлюцинаторных фантазий. Галлюци нации и бред — тоже механизмы жизни, поскольку, не будь их, душевнобольной человек мог бы совершенно разрушиться психически. Об этом последние главы книги — “Феноменология галлюцинаций” и “Бред величия”.

Однако многие талантливые и гениальные люди, страдающие скрытыми или явны ми душевными расстройствами, сублимировали (сублимация — тоже механизм за щиты) свои невротические фантазии в произведениях искусства и даже науки и философии.

6 Характеры и расстройства личности Вообще художественный дискурс обладает такой особенностью, что черты психи ческой конституции его автора запечатлеваются в нем особым образом, и это по зволяет лучше изучить особенности механизмов жизни, связанных определенными конституциями. Это тема центральных глав первой части книги — “Поэтика навяз чивости”, “Апология истерии” и “Эпилептоидный дискурс”.

Каждый тип душевного расстройства при этом выстраивает свою модель мира, ко торая естественно реализуется через знаки и знаковые системы. С этой точки зре ния в книге противопоставляются два типа психических расстройств, в первом из которых — паранойе — мир предстает как повышенно знаковый, полный тайных смыслов, во втором — депрессии — мир, напротив, утраичавает знаковость и теря ет какой бы то ни было смысл. Проблеме знаковости при расстройствах психики посвящены главы “Анализ депрессии” и “Язык паранойи”.

Таким образом, предметом этого исследования является человеческое сознание, че ловеческая психика, но не в клиническом аспекте, а в теоретическом метапсхоло гическом, если использовать термин Фрейда. Метапсихология — теоретическое рассмотрение психологических проблем — является основным методологическим принципом этого исследования. Основным его инструментом является патогра фия, то есть изучение того, как особенности психопатологии отражены в тексте — в данном случае в художественном тексте, или дискурсе.

Автор книги чрезвычайно многим обязан Марку Евгеньевичу Бурно, в семинаре ко торого он получил первоначальные представления о характерологии и психопато логии.

Почти все главы этой книги подробно обсуждались с Александром Сосладном, при нимавшим заинтересованное участие в этом проекте.

Последние главы книги подробно обсуждались с Вячеславом Цапкиным (они стали после этого, безусловно, лучше).

Глубоко и сердечно благодарю своих наставников и коллег в психологии, хотя, ко нечно, они не несут ответственности за те возможные просчеты или противоречия, которые, может статься, кто то другой найдет в этой книге.

Я глубоко признателен главному редактору журнала “Логос” Валерию Анашвили за публикацию ряда материалов, ныне в переработанном виде вошедших в эту книгу.

Публикации в “Логосе” очень дороги для меня, они стимулировали к дальнейшим исследованиям.

Я также чрезвычайно признателен издателю этой книги Леониду Кролю за внима тельное и взыскательное отношение к моему труду.

Я благодарен свой жене, Татьяне Михайловой, за ту атмосферу интеллектуального творчества, которая во многом благодаря ей поддерживается в нашем доме.

Я желаю всем счастья.

В. Руднев 1. Модальности, характеры и механизмы жизни Часть I ПАТОГРАФИЯ ХАРАКТЕРА Глава МОДАЛЬНОСТИ, ХАРАКТЕРЫ И МЕХАНИЗМЫ ЖИЗНИ МОДАЛЬНОСТИ Модальность есть тип высказывания с точки зрения его отношения к ре альности. Элементарными модальностями в языке являются наклонения:

изъявительное (индикатив) — описание реальности — “Я ем”;

повелитель ное (императив) — волеизъявление по отношению к реальности — “Ешь”;

сослагательное (конъюнктив) — мысль о реальности — “Хорошо бы по есть”. В логической традиции наиболее хорошо изученными модально стями являются алетические — необходимо, возможно, невозможно (их изучал еще Аристотель). В ХХ веке был построен ряд систем модальной ло гики, то есть такой, которая приписывает высказыванию модальный зачин (оператор), например, “возможно, что” и/или “разрешено, что”. Логика высказываний с модальными операторами отличается от обычной про позициональной логики. Так, например, в этой логике фундаментальный закон пропозициональной логики, закон тождества “Если А, то А”, если высказыванию приписать оператор возможности, перестает действовать и начинает действовать противоположный: “Если возможно, что А, то воз можно, что не А”.

Модальная нарратология представляет собой применение идей модальной логики к теории повествования (наррации). Она опирается на различные модальные построения, прежде всего деонтическую логику Г. фон Вригта, аксиологическую логику А. А. Ивина, эпистемическую логику Я. Хинтикки и С. Крипке и темпоральную логику А. Прайора [Вригт 1986, Ивин 1971, Крипке 1986, Хинтикка 1979, Hintikka 1966, Prior 1966]. Непосред ственным предшественником модальной нарратологии в нашем смысле яв ляется чешский филолог Любомир Долежел, чья работа [Doleel 1979] в свое время послужила отправной точкой для наших исследований.

10 Характеры и расстройства личности Наша стандартная теория нарративных модальностей состоит из шести членов: алетические модальности (необходимо, возможно, невозможно) (в ХХ веке различные типы алетических модальных исчислений построены К.

Льюисом и его последователями — см. [Фейс 1971]);

деонтические (долж но, разрешено, запрещено);

аксиологические (хорошо, безразлично, пло хо);

эпистемические (знание, мнение, неведение), темпоральные (прошлое, настоящее будущее — вариант: тогда, сейчас, потом) и пространственные (спациальные — здесь, там, нигде) — пространственная логика построена нами, см. [Руднев 1996, 2000]1.

Типология модальностей может быть представлена для удобства в виде матрицы Матрица 1. Модальности модальность + алетическая Al необходимо невозможно возможно деонтическая D должно запрещено разрешено аксиологич. Ax хоpошо плохо безpазлично темпоpальн. Т настоящее будущее пpошлое пpостpанств. S здесь нигде там эпистемическ. Еp знание полагание неведение Все модальности простроены изоморфно. Во всех шести случаях имеются крайние полюса и срединный медиативный член.

Каждое высказывание может быть охарактеризовано той или иной модаль ностью (тем или иным отношением к реальности) или несколькими мо дальностями, в предельном случае всеми шестью.

Так, например, все указанные модальные операторы могут быть приписаны простейшему высказыванию “Идет дождь”.

Алетическое высказывание: Необходимо, что идет дождь.

Деонтическое высказывание: Нужно (должно), чтобы шел дождь.

Аксиологическое высказывание: Хорошо, что идет дождь.

Число “шесть”, которое фигурирует на протяжении всей этой работы, носит произвольный характер, во всяком случае на уровне исследовательского сознания. Возможно, страсть к шестерке определяется бессознательными гексаграмматическими предпочтениями автора (например, в духе известного предисловия Юнга к “Книге перемен” [Юнг 1994]). Во всяком случае, идея о том, что шесть выделенных модальностей аксиоматически исчерпывают мо дальную картину мира (идея, которой мы в принципе придерживаемся, но которую не бе ремся здесь подробно обосновывать): нормы и ценности, знание и необходимость, про странство и время, – может быть (например, поклонниками числа “семь”) опровергнута представлением о том, что в модальную парадигму должно быть включено понятие суще ствования в виде обыкновенных кванторов, которые вполне можно рассматривать как раз новидность модальных операторов. Однако в силу того, что понятие существования в логи ко философском смысле является бесконечно парадоксальным (чтобы квантифицировать предложение “Ручных тигров не существует”, нужно написать “Существуют такие ручные тигры, которых не существует” [Moore 1959] и т. д.), мы предпочитаем – во всяком случае, в рамках этого исследования – с ним не связываться.

1. Модальности, характеры и механизмы жизни Эпистемическое высказывание: Известно, что идет дождь.

Темпоральное высказывание: Сегодня идет дождь.

Спациальное высказывание: Здесь идет дождь.

Понятно, что не всем высказываниям в равной мере может быть приписан тот или иной модальный оператор. Так, например, высказывание “Пятью пять — двадцать пять” есть в принципе алетически окрашенное высказы вание “Необходимо, что 5 х 5 = 25”. К этому высказыванию может быть также применен эпистемический оператор.

Известно, что 5 х 5 = 25.

Но применять к этому высказыванию все другие модальности более или менее бессмысленно:

*Должно (запрещено), что 5 х 5 = 25.

*Хорошо, что 5 х 5 = 25.

*Сегодня 5 х 5 = 25.

*Здесь 5 х 5 = 25.

Однако существуют высказывания, к которым можно применить все шесть модальностей. Такие высказывания мы называем сильными модальными высказываниями. Пример такого высказывания:

Иисус Христос воскрес из мертвых, смертию смерть поправ.

Это высказывание нагружено позитивно алетически (чудо: невозможное стало возможным — Al+), деонтически (произошло то, что должно было произойти по замыслу Бога Отца — D+), аксиологически (воскресение Иисуса, безусловно, аксиологически оценивается как в высшей степени по зитивное событие — Ax +), эпистемически (произошло то, о чем Иисус знал и предупреждал своих учеников — Ep+), темпорально (время в опре деленном смысле пошло вспять — после воскресения Иисуса — кульмина ции исторической драмы, по Августину, — то есть cтала исчерпываться временная энтропия (подробнее см. [Руднев 1996]) — Т+), спациально (Иисус после воcкресения вознесся на небо (S+).

Таким образом, общая формула сильной позитивной модальной ситуа ции — это конъюнкция:

Al+ @ D+@ Ax+ @ Ep+ @ T+@ S+ Соответственно, возможны абсолютно негативные в модальном плане со бытия, например такие, как предательство Иуды, или нейтральные. Могут быть высказывания, которые по всем модальностям оцениваются как нуле вые. Например:

Ничего не происходит:

Al0 @ D0 @ Ax0 @ Ep0 @ T0 @ S 12 Характеры и расстройства личности ХАРАКТЕРЫ Переходя к характерологии, можно сказать, что если модальность это тип отношения высказывания к реальности, то характер это совокупность пси хологических реакций сознания на реальность, и при этом в одном опреде ленном характере преобладает ядерная, доминантная реакция на реаль ность.

В сангвиническом (циклоидном) характере такой доминантной реакцией является синтонность — жизнерадостно светлое принятие реальности во всех ее проявлениях. (В психоаналитической характерологии кречмеровс кому циклоиду примерно соответствует депрессивно маниакальный харак тер [Риман 1998, Мак Вильямс 1998].) В эпилептоидном характере доминантой является вязкая дисфорическая эксплозивность. (В психоаналитической характерологии эпилептоиду, по крайней мере отчасти, соответствует параноидный характер.) В психастеническом характере это тревожно рефлексивная доминанта. (В психоаналитической характерологии ганнушкинскому психастенику отча сти соответствует райховский мазохистический характер [Райх 1999] и определенными чертами, с одной стороны, обсессивно компульсивный, а с другой — депрессивный характеры [Мак Вильямс 1998].) В истерическом характере — это вытеснительно демонстративный комп лекс. (В психоаналитической характерологии выделяется нарциссический (у Райха — “фаллическо нарциссический”) характер, черты которого по крываются традиционно понимаемым истерическим [Мак Вильямс 1998].) В обсессивно компульсивном (ананкастическом) характере это педанти ческий комплекс (один из немногих характеров, который понимается обеи ми традициями примерно одинаково).

В шизоидном характере это аутистический комплекс (в понимании данно го характера кречмеровская и райховская традиции также во многом со впадают2.

Из клинических характерологов П. Б. Ганнушкин и К. Леонгард разграничивают эпилептои да и параноика (в терминологии Леонгарда соответственно “возбудимый” и “застреваю щий” характеры) [Ганнушкин 1998, Леонгард 1998]. Н. Петрилович выделяет только па раноика [Petrilowisch 1966];

М. Е. Бурно и П. В. Волков выделяют только эпилептоида, причем М. Е. Бурно считает параноиков подгруппой эпилептоидного характера [Бурно 1990, 1996, Волков 2000].

В дальнейшем мы будем рассматривать только эти шесть выделенных нами характеров. Вы деляемый в клинической традиции ювенильный характер мы рассматриваем как вариант ис терического. Вне нашего рассмотрения остаются также смешанные (“мозаические”) консти туции – органическая, эпилептическая, шизофреническая (“полифоническая”) и эндокрин ная (гомосексуальная) (подробно о них см. в книгах [Бурно 1996, Волков 2000]).

1. Модальности, характеры и механизмы жизни Сказанное о характерах можно обобщить в виде матрицы:

Матрица 2. Характеры Качества синтоннность аутистич рефлексив авторитар демонстра педантич характеры ность ность ность тивность ность циклоиды + —— 0 0 — эпилептоиды — —— + — истерики 0 —— 0 + — психастеники — —+ —— ананкасты — —0 ——+ шизоиды —+ + 0 0 Подобно модальностям, характеры проявляют себя в двух противополож ностях, которые Кречмер в “Строении тела и характере” определил как пропорции [Кречмер 2000].

В циклоидном характере это диатетическая пропорция — между хорошим и дурным настроением.

В шизоидном характере это психестетическая пропорция — между гиперэ стетичностью (сверхчувствительностью) и анэстетичностью (бесчувствен ностью).

Эпилептоидная аффективно аккуммулятивная пропорция (выделена Ф.

Минковской) — это пропорция между инертностью и дисфорической эксп лозивностью. М. О. Гуревич выделил также в эпилептоидном характере пропорцию между прямолинейной жестокостью и ханжеской угодливостью (“комплекс Иудушки”) [Бурно 1990: 82]. Однако, как отмечает М. Е. Бур но, вторая из этих двух пропорций менее универсальна, так как возможны “нравственные эпилептоиды” — не угодливые и не жестокие.

Истерическая пропорция — это пропорция между неподвижностью и ак центуированным стремительным движением (“двигательной бурей”) [Кречмер 1994] и, как вариант, между вычурной демонстративной статич ностью и ювенильной сиюминутностью, подвижностью аффекта (см. также главу “Апология истерии”).

Обсессивная пропорция — это пропорция между стремлением к гиперупо рядоченности, педантичностью и невозможностью брать на себя ответ ственность, нерешительностью, а также между рациональностью и мисти цизмом, “всемогуществом мыслей” [Фрейд 1998] (см. также главу “Поэти ка навязчивости”).

Психастетическая пропорция — это пропорция между сверхсовестливо стью и занудной сомневающейся дотошностью (комплекс Червякова).

14 Характеры и расстройства личности МОДАЛЬНОСТИ И ХАРАКТЕРЫ Естественно предположить, что каждый характер как тип психологической реакции на реальность должен определенным образом соотноситься с определенной модальностями как речевыми реакциями на реальность. По видимому, каждый характер по разному работает с разными типами реаль ности.

Проще всего показать, как противоположные характеры работают с проти воположными модальностями на примере таких характеров, как истерик и ананкаст. Истерик — в принципе аксиологический характер. Это означает, что для него прежде всего важно его желание и оценка им действительно сти с точки зрения его желания как “хорошей”, “плохой” или “безразлич ной”. Напротив, деонтическая модальность в принципе не характерна для истерика, который практически не знает, что означает должно, запрещено или разрешено. Конечно, это не значит, что истерики сплошь и рядом на рушают запреты и никогда не делают того, что должно. Но если предста вить себе ситуацию, что два человека — истерик и ананкаст — куда то спешат и останавливаются на перекрестке, а светофор показывает красный свет (предположим, машин при этом нет), то ясно, что скорее именно исте рик рискнет перебежать улицу на красный свет, а ананкаст этого не сдела ет, ибо доминантная модальность ананкаста — это деонтическая модаль ность.

Ср. следующий фрагмент из книги Д. Шапиро “Невротические стили”:

Обсессивно компульсивный человек является своим собственным надзирателем. Он приказывает, напоминает и предупреждает;

он говорит не только, что делать или не делать, но и чего желать, что чувствовать или даже что думать. Наиболее характерная мысль обсессивно компульсивного человека: “Я должен” (курсив мой. — В. Р.)” [Шапиро 2000].

Ананкаст всегда делает то, что должно, и практически никогда не делает того, что запрещено. И напротив, аксиологическое измерение практически незначимо для ананкаста, вернее аксилогическое для него включено в де онтическое (“сейчас я должен расслабиться”, “я должен немного развлечь ся”), так как вся его деятельность направлена на снижение тревоги путем совершения навязчивых действий, произнесения навязчивых высказыва ний и отправления навязчивых ритуалов — тут не до удовольствия. Итак, истерик — это аксиологический характер, а обсессивно компульсивная личность — это деонтический характер. Что это означает для теории мо дальности и каким образом обогащает характерологию?

Сравним несколько высказываний в свете вышеприведенных рассуждений.

1. Модальности, характеры и механизмы жизни (1) Я всегда делаю то, что хочу.

(2) Садитесь, пожалуйста.

(3) Точность — вежливость королей.

(4) Но я другому отдана и буду век ему верна.

(5) Можно изменять жене сколько угодно, главное, чтобы она не догадалась.

(6) Я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я.

(7) Но я не создан для блаженства, ему чужда душа моя.

Фразы (1) и (5) можно охарактеризовать как сугубо истерические высказы вания. Ананкаст вряд ли станет произносить такие фразы. Фразы (2) и (3), напротив, сугубо этикетно ананкастические — истерик вряд ли их произ несет. С фразами (4), (6) и (7), цитатами из “Евгения Онегина”, дело обсто ит сложнее (достаточно подробно конфликт между Онегиным и Татьяной как конфликт между ананкастом и истеричкой разобран ниже в главах “Поэтика навязчивости” и “Апология истерии”). Наиболее простой в этом смысле является фраза (7), ее произносит Онегин, вразумляя Татьяну в IV главе романа. Здесь имеет место отказ от аксиологии, бегство от губитель ного для ананкаста и его конституции желания (об обсессивном бегстве от желания в духе идей Лакана см. также [Салецл 1999]). В дальнейшем раз витии своего вразумляющего дискурса Онегин произносит знаменитое “Учитесь властвовать собою” — деонтическое наставление, следовать кото рому истеричка опять же в силу своей конституции не может. Но, как изве стно, в финале пушкинского романа позиции героев противоположным об разом меняются. Онегин влюбляется в Татьяну, и аксиологическая фраза “Я утром должен быть уверен...” принадлежит ему. Однако она является акси ологической лишь на поверхности. На глубине за ней кроется обсессивно компульсивная тяга к навязчивому повторению — он каждое утро должен быть уверен, что увидится с Татьяной. К тому ж Онегин дает волю своим чувства лишь в тот момент, когда Татьяна уже “другому отдана” и поэтому вполне безопасна. Видеть каждый день, вздыхать — в сущности, ничего ис терического здесь нет. Интересно также утверждение Татьяны “Но я друго му отдана / И буду век ему верна”. Это, безусловно, деонтическое высказы вание: нельзя нарушать запрет. Но в этой псевдообсессивной максиме сквозит чисто истерическое желание отомстить — “вот когда я была моло же и лучше, чего же вы тогда смотрели”. Роман не закончен, и мы не зна ем, останется ли верна Татьяна своему генералу или ее изречение — лишь пустая истерическая фраза “на публику”.

Я полагаю, что мы отчасти ответили на вопрос, что дает скрещивание тео рии модальностей с характерологией: оно облегчает анализ речи, принад лежащей людям с различной психической конституцией. Быть может, кому то наши замечания понадобятся в чисто практических целях — для 16 Характеры и расстройства личности лучшего понимания душевных особенностей пациента в психотерапевти ческом процессе, диагностики в широком смысле;

наши же цели, разумеет ся, сугубо теоретические.

Как же соотносятся истерик и ананкаст с другими модальностями? Напри мер, с эпистемической? Они соотносятся чрезвычайно интересным обра зом. Как известно, истерик любит врать, то есть, говоря в эпистемических терминах, выдавать известное за неизвестное и vice versa. Здесь напомним, что фундаментальной с точки зрения философии текста особенностью сю жетного построения является так называемое эпистемическое qui pro quo [Руднев 1996, 2000]. Сюжет в сильном смысле, то есть сюжет “с интри гой” (сюжет авантюрного романа, комедии, детектива, триллера), замешан на обмане, вранье или эпистемической ошибке, на некоем ложном знании (об этом см. также чрезвычайно глубокую статью [Фрейденберг 1973]), когда на место одного эпистемического оператора ставится противополож ный. Например, в знаменитой сцене на балконе в пьесе Ростана Сирано де Бержерак читает стихи Роксане вместо Кристиана (на вопрос, почему он так поступает, ответила Анна Фрейд в книге “Эго и механизмы защиты” [Анна Фрейд 1999: 209—210] (мы разберем этот вопрос подробно ниже).

Однако вернемся к характерам. Ананкаст относится к знанию чрезвычайно добросовестно и осторожно. Знание для него — это прежде всего точное позитивное знание. Лучше всего, если оно будет подкреплено цифрами (об исключительной значимости числа у обсессивной личности см. в главе “Поэтика навязчивости”). Поэтому ананкаст — прекрасный бухгалтер или председатель счетной комиссии, но он не может быть президентом, у него почти полностью отсутствует воля к власти без подчинения кому либо (ср.

анализ характера Гиммлера в книге Фромма “Анатомия человеческой дест руктивности” [Фромм 1998]).

Ананкаст, как правило, честен и предсказуем. Поэтому для классического сюжета ошибки он как будто бесполезен, но он бесполезен только в каче стве главного героя, в качестве того, кто обманывает, но в качестве того, кого обманывают, он идеальный персонаж, поскольку он не в состоянии переносить хоть какую то степень эпистемической неопределенности.

Подражая C. Жижеку [Жижек 1999], приведем в качестве иллюстрации старый анекдот, героем которого, несомненно, является ананкаст. Муж сле дит за женой, чтобы застать ее с любовником. После серии неудач он заби рается на дерево перед окном в комнату, где находятся жена с любовни ком. Он все уже почти увидел, но в этот момент они гасят свет. “Опять проклятая неизвестность!” — восклицает ананкаст.

В том, что касается алетических модальностей, истерики и обсессивно ком пульсивные также составляют полярную противоположность. Для истери 1. Модальности, характеры и механизмы жизни ка в принципе все возможно, поскольку бо льшая часть из того, что он гово рит, совершается в его фантазиях, в сфере воображаемого (комплекс баро на Мюнхаузена или Хлестакова). Для ананкаста сфера невозможного, мис тического, чудесного является интимно важнейшей, составляя один из противоположных членов обсессивной пропорции. С одной стороны, анан каст разделяет, что все рационально, но тем не менее неотъемлемой чер той его конституции является вера во всевозможные приметы, суеверия, могущество ритуальных действий, одним словом в то, что Фрейд в книге “Тотем и табу” назвал “всевластием мыслей”: обсессивные полагают, что между ними и реальностью существует мистическая связь. Например, сто ит обсессивному человеку подумать о смерти своего знакомого, как тот на следующий же день умирает [Фрейд 1998]. В этом нет ничего от истери ческой фантазии, поскольку ритуализованное суеверие, экстатическая ре лигиозность обсессивной личности не имеет ничего общего с враньем, ско рее это ближе к паранояльным проявлениям, но все же отличается от них, как отличается навязчивая идея от сверхценной (в первом случае действу ет механизм изоляции, а во второй — проекции;

подробно см. ниже).

В плане представлений о пространстве и времени истерик и ананкаст так же противоположны. Педантизм ананкаста (например, появление в поло женное время в положенном месте) противостоит капризной изменчивос ти истерика. Сфера ананкаста — точность;

сфера истерика — свобода.

Ананкаст, как правило, помнит прошлое до мелочей и так же, до мелочей, планирует будущее, истерик, как известно со времен Брейера и Фрейда, вытесняет прошлое, перекраивает его по своему усмотрению и может су ществовать адекватно своей конституции только здесь и сейчас.

Посмотрим теперь, как работает с модальностями циклоид. В плане алети ческого, чудесного циклоид может быть как равнодушным к нему, так и “по народному” верующим (ср. рассказ о сангвинике Лютере, запустившем чернильницей в черта), то есть эта модальность не является доминантной для циклоида, она выражена знаком “ноль”. В плане деонтики циклоиды также могут проявлять себя по разному, можно представить себе законо послушного (“ананкастоподобного”) циклоида с достаточно сильным супе рЭго, а можно представить вполне и свободолюбивого (“истероподобно го”), особенно среди гипертимных (гипоманиакальных) циклоидов, напри мер Фальстаф в интерпретации К. Леонгарда или тот же Сирано де Берже рак, с сильными влечениями, с развитой сферой Id. Таким образом, деонти ка также не является доминантным признаком циклоида. Что же касается аксиологии, то здесь можно сказать, что для циклоида безусловно важны ценности, оценки, хорошее и плохое. Здесь он похож на истерика, хотя от ношение к ценностям выражается у него, конечно, по другому, по цикло идному полнокровно. Циклоид просто склонен наслаждаться жизнью, и 18 Характеры и расстройства личности этим все сказано, в то время как истерик делает из своего наслаждения му чение и себе и другому (подробно см. [Салецл 1999]). В русской культуре наиболее полную картину истерического отношения к наслаждению дают классические новеллы Бунина (подробно см. главу “Апология истерии”).

Так или иначе, аксиология безусловно является для циклоида доминантной позитивной модальностью (Ax+).

К эпистемической проблематике, как кажется, циклоид равнодушен. Мы редко встретим среди циклоидов знаменитых ученых и практически не встретим философов (об этом писал уже и сам Кречмер). Таким образом, эпистемика является для циклоидной личности доминантной модальностью скорее со знаком минус.

В пространстве и времени циклоид чувствует себя как дома. Ни прошлое, ни будущее не являются для него психологической проблемой, никакой темпорально спациальной акцентуации мы у циклоидов не наблюдаем.

Это — недоминантные модальности.

Рассмотрим теперь психастенический характер, как он описан П. Б. Ган нушкиным и М. Е. Бурно. Алетическое психастенику чуждо в силу его пусть интровертной, но безусловной реалистичности. В этом его характер нейшее отличие от мистически настроенного ананкаста. Можно с опреде ленной долей уверенности утверждать, что психастеники равнодушны к религии. Таким образом, алетика для психастенической конституции — не доминантная модальность (“0”). Напротив, деонтика является для психас теника чрезвычайно мучительной проблемой: “Правильно ли я поступил?” “Должен ли я это сделать?” “Имею ли я право так сказать?” (говоря обоб щенно, “Кто виноват?” и “Что делать?” как два парадигмальных психасте нических вопроса классической русской культуры) — суть характерней шие высказывания русского интеллигента психастеника. То есть в отличие от ананкаста и эпилептоида (см. ниже), для которых закон есть нечто не зыблемое, психастеник подвергает его, как и все остальное, разъедающей рефлексии. Поэтому не будет преувеличением сказать, что деонтика явля ется для психастеника доминантной модальностью со знаком минус. То же самое можно отнести к сфере аксиологии. Психастеник не то чтобы равно душен к наслаждению, но для него это также является предметом постоян ной рефлексии. “Вот я сейчас сижу в теплой комнате, а голодные дети...” “Вот у нас все хорошо, а в Чечне убивают людей”. И так далее. Аксиоло гия — модальная доминанта психастеника со знаком минус. То же самое эпистемика. Сомнение — в принципе эпистемическая категория. Психасте ник, как правило, ни в чем не уверен, всегда во всем сомневается — имен но поэтому он хороший ученый, особенно в области естественных наук (Дарвин), экспериментатор.

1. Модальности, характеры и механизмы жизни Время и пространство для психастеника — также мучительная психологи ческая проблема. Он всегда находится не там и не тогда, где и когда нахо дится его тело. В противоположность истерику и циклоиду психастеник никогда не существует здесь и теперь. И в этом плане он ближе обсессив но компульсивному. Во время разговора он думает о прошлом или буду щем, находясь в одном месте, думает о другом. Пространство и время доми нантны для психастеника со знаком минус.

Эпилептоид. К сверхъественному, как правило, равнодушен, реалист (Al—). Деонтика для эпилептоида самое важное, его напряженная автори тарность покоится на соблюдении нормы для себя и, прежде всего, для других (комплекс Кабанихи). В этом принципиальное отличие эпилептои да от ананкаста, который не авторитарен и вменяет норму только себе.

Так или иначе, деонтика для эпилептоида — безусловно доминантная мо дальность со знаком плюс. В плане аксиологии, по видимому, наиболее правильным было бы сказать, что существуют эпилептоиды с сильными страстями и эпилептоиды фанатики и аскеты. Таким образом, аксиология не может быть рассмотрена как доминантная модальность эпилептоида (“0”). Эпистемическая сфера исчерпывается для эпилептоида тем, что он всегда “знает, как надо”, и никогда ни в чем не сомневается. Сочетание экстраверсии и реалистичности (не аутистичности — ср. ниже о шизои де), прямота и отсутствие интеллектуальной глубины и тонкости не по зволяют эпилептоиду делать открытия и строить новые теории. Эпистеми ка, таким образом, безусловно слабая сторона этой конституции (Ep ).

Пространство и время, как кажется, для эпилептоида не представляют чего либо характерного (“0”).

И, наконец, шизоид. Алетическая сфера позитивна. Среди шизоидов — ве ликие церковные и религиозные деятели, такие, например, как Кальвин, церковные философы (Августин, Фома). Деонтика колеблется в зависимос ти от того, в какую сторону поворачивается шизотимный характер — пси хастено— или ананкастоподобную — в сторону минуса или плюса, что в итоге дает ноль. По отношению к ценностям шизоиды могут вести себя по разному — от сильного “аутистического” сладострастия или эстетства до полной аксезы и равнодушия к прекрасному (в итоге — “0”). Эпистеми ка — самая сильная позитивно окрашенная модальность шизоида — как правило, творческого человека, интеллектуала — писателя, ученого, фило софа. Время и пространство — достаточно позитивные и точные категории для шизоида, но в отличие от ананкаста они приобретают для него аутис тический характер: Кант — априорные категории чувственности. Все фи лософы времени и истории от Августина и Вико до Бергсона, Бердяева, Рейхенбаха и Тойнби — шизоиды. В обыденной жизни шизоид хорошо ориентируется в пространстве и времени (хотя понимает их на аутисти 20 Характеры и расстройства личности ческий манер) — в этом его близость к ананкасту, с которым у него вооб ще много пересечений.

Сказанное можно обобщить в виде матрицы соотношения модальностей и характеров.

Матрица 3. Модальности и характеры Модальности алетика деонтика аксиология эпистемика время пространство характеры циклоид 0 0 + 0 0 эпилептоид —+ 0 + 0 психастеник —+ 0 — — — истерик ——+ — — — ананкаст + + —+ + + шизоид + 0 0 + + + ХАРАКТЕРЫ И МЕХАНИЗМЫ ЗАЩИТЫ Под механизмами защиты в психоанализе понимаются определенные мен тальные акты, направленные на то, чтобы путем транспортировки в бес сознательное определенных психических содержаний сознание (Эго) справлялось с травматической ситуацией, связанной с угрозой, идущей от реальности (первичные зашиты) или от СуперЭго (вторичные защиты).

Со времен знаменитой книги Анны Фрейд, выделившей десять механизмов защиты, и исследований Мелани Кляйн, добавившей к этому списку проек тивную идентификацию (механизм защиты, которому суждено играть ог ромную роль в современных психоаналитических исследованиях (см., на пример, [Кернберг 1998]), их количество неудержимо росло и к настояще му времени исчисляется несколькими десятками (см., например, [Мак Ви льямс 1998, Никольская Грановская 2000]).

Мы выберем из них те шесть, которые в наибольшей степени, с нашей точ ки зрения, подходят к нашим шести конституциям, а именно: вытеснение, изоляцию, отрицание, интроекцию, проекцию и идентификацию.

Уже исходя из работ Фрейда и Брейера об истерии, можно с уверенностью говорить, что основным (доминантным) видом защиты Эго для истерика яв ляется вытеснение. Истерик вытесняет травму в бессознательное и заме щает ее конверсионным псевдосоматическим симптомом (замещение, по видимому, выступает неким универсальным conditio sine qua non в любом механизме защиты).

Ананкаст замещает травму навязчивым действием, которое повторяется бесконечное число раз, осуществляя защитный механизм изоляции от ос 1. Модальности, характеры и механизмы жизни тальных мыслей и поступков в некой герметической магической среде, пригодной для отправления ритуалов и других оккультных действий [Freud 1981b], например в ситуации заговора или заклинания, когда субъект выходит на некое отграниченное открытое пространство (“чистое поле”) и, изолируясь от повседневной жизни и используя технику навязчи вого повторения, произносит определенное число раз предусмотренные ритуальные формулы (подробно об обсессивном механизме заговоров и заклинаний см. в главе “Поэтика навязчивости”). Эта характерная для не вроза навязчивых состояний и обсессивно компульсивной конституции в целом эксклюзия, выключенность из процесса обыденной жизни, обеспечи вает обсессивному Эго защиту от страхов внешнего мира. Эго как будто очерчивает вокруг себя магический круг, изолирующий его от внешнего мира.

Все остальные корреляции механизмов защиты с определенными психи ческими конституциями менее очевидны и требуют обоснования. Как нам кажется, для шизоида основным механизмом защиты является отрицание, подобно тому как отрицание реальности (фрейдовское Verlust des Realitдt [Freud 1981a]) — основа любого, аутистического по самой своей сути, психоза, прежде всего, конечно, шизофренического. У шизотимной личнос ти отрицание выступает как защита Эго против угрожающей реальности, что проявляется в эпистемическом отрицании, но, если так можно выра зиться, не самой реальности, как это происходит при психотической реак ции, а онтологическо эпистемических квинтэссенций реальности, ее мате риальности и независимости от сознания. Поэтому идеализм является ес тественным философским проявлением неклинического шизотимного или шизотипического мышления (философским проявлением клинического аутистического психотического мышления с отрицанием реальности в пользу бредовых представлений является, например, психотическая кон цепция метаистории Даниила Андреева, изложенная в “Розе мира”, или па раноидные “Мемуары” Даниэля Шребера). Разве не отрицанием реальнос ти в широком смысле является знаменитый ответ Гегеля на претензии к его системе, что она не во всем соответствует действительности: “Тем хуже для действительности”?

В неклинических непсихотических аспектах отрицание у шизоида прояв ляется также в идее предпочтения некоему объективному факту, оценке и или построению своих интровертированных аутистических ценностей.

Каковым является доминантный механизм защиты психастеника (соотно симого с психоаналитическими мазохистской и меланхолической консти туциями в психоаналитической характерологии)? Очевидно, что это интро екция, то есть принятие чего то внешнего за что то внутреннее, “прогла тывание” неприятного и обидного (ср. выражение “проглотить обиду”, ко 22 Характеры и расстройства личности торое идеоматически выражает суть интроективной защиты). Порождая постоянное чувство вины и акцентуированную совестливость, психастеник защищает свое Эго от тревоги.

Напротив, для эпилептоида (мы в определенном смысле включаем сюда и неклинического параноика1) характерен противоположный механизм за щиты — проекция, принятие чего то внутреннего за что то внешнее (“вы мещение на другом”, “перекладывание с больной головы на здоровую”), экстериоризация своих аффективно эмоциональных блоков. В этом смысле хорошо видно, как экстравертный и интровертный эпилептоид и психасте ник отличаются друг о друга.

Для циклоида мы считаем доминантным механизмом защиты идентифика цию. Циклоид — наиболее общительный тип личности, наиболее альтруис тичный, он с легкостью идентифицируется с другим, принимая на себя за боту другого (об этом писал Кречмер в “Строении тела и характере” [Кречмер 2000: 105—109]). Ср. описание защитной идентификации цик лоида в книге П. В. Волкова:

В рассказе А. П. Чехова “Душечка” изображена духовно неслож ная синтонная женщина. На том основании, что она бывает раз ной с разными людьми, как бы теряя себя, ее нельзя отнести к истерическим натурам. Душечка противоположна истеричке.

Последняя хочет быть в центре внимания и чтобы события вра щались вокруг нее. Душечка в центр внимания ставит другого человека и растворяется в заботах о нем, не ожидая наград и по хвалы. Она беспомощна перед своей глубинно эмоциональной потребностью всем телом и душой служить близкому человеку.

При этом она теряет себя как независимая личность. Но не жале ет об этом нисколько — ведь как своей независимостью помо жешь мужу? Ее любовь по матерински хлопотливая, абсолютно здешняя и находит свое высшее развитие в маленьком мальчике.

Жить для себя она не умеет [Волков 2000: 225].

Отличие синтонной идентификации от психастенической (депрессивной) интроекции в том, что первая нерефлексивна и нетревожна, в то время как вторая сопровождается постоянной работой сознания по самообвинению.

Психастеник все время стремится брать на себя вину другого, поскольку сам чувствует себя перед всеми виновным. Наиболее яркий пример — ди намика отношений между князем Нехлюдовым и Катюшей Масловой в ро мане Толстого “Воскресение”. Формально Нехлюдов не виноват в том, что Ср. у М. Е. Бурно частичное отождествление эпилептоидного и паранояльного характеров (для последних проекция не подлежит сомнению): “Думается, именно эпилептоиды с высо кой склонностью к напряженной подозрительности, сверхценным идеям вообще (в том чис ле изобретательству) составляют известную группу паранояльных психопатов (паранои ков)” [Бурно 1996: 26].

1. Модальности, характеры и механизмы жизни Катюша стала проституткой, но душевно он чувствует себя безусловно ви новным, и, чтобы избыть тревогу за чувство вины, он интроецирует ситуа цию, в которой оказывается Катюша, и готов разделить с ней несправедли во понесенное ею наказание. Психастеническая (депрессивная) интроек ция всегда драматична и часто трагична, синтонная идентификация безмя тежна и носит жизнестойкий и светлый характер независимо от того, на сколько адекватной она является. Так, синтонный мистер Пиквик иденти фицируется с интересами негодяя Джингля, а синтонный д’Артаньян про возглашает принцип идентификации мушкетеров друг с другом главным принципом жизни: “Один за всех, все за одного”. При этом мушкетеры дей ствуют как единый симбиотический организм, главным скрепляющим стер жнем которого является д’Артаньян.

(Если воспользоваться историко культурной аналогией, идея общества син тонных людей, как кажется, легла в основу коммунистической утопии.

Коммунистическое общество это такое, в котором каждый в силу внутрен ней потребности во главу угла ставит интересы другого. Но поскольку люди, по большей части, не синтонны, то в реальности эта модель из чис той, светлой идентификации превратилась в трагическую интроективно проективную динамику агрессий и жертв, как это было при сталинизме.) Подобно модальностям и характерам, механизмы защиты во многом пост роены изоморфно. В каждом случае нечто (аффект) как бы “берется” из какого то “места” в сознании (genus proximum), и далее с ним производит ся некое действие (differentia specifica) (ниже следуют определения в духе семантических примитивов и lingua mentalis Вежбицкой):

При истерическом вытеснении нечто “берется” и убирается из памяти со знания, а на его место ставится истерический симптом.

При обсессивной изоляции нечто в сознании “берется” и изолируется от других элементов сознания, и с этим изолированным элементом произво дится некая интеллектуальная или поведенческая работа.

При шизоидном отрицании нечто в сознании “берется” и наличие его от рицается, а на его “место” ставится нечто противоположное.

При психастенической интроекции нечто “берется” из места, находящего ся вне сознания, и переносится в некое место, находящееся внутри созна ния.

При эпилептоидной проекции нечто “берется” из некоего места внутри сознания и переносится в некое место вне сознания.

При циклоидной идентификации нечто находящееся за пределами созна ния “берется” и рассматривается как одновременно принадлежащее про странству внутри и вне сознания.

24 Характеры и расстройства личности Разумеется, механизмы защиты не прикреплены намертво к определенной конституции хотя бы потому, что в реальной жизни чистых характеров практически не существует — у шизоида почти всегда есть нечто обсес сивно компульсивное;

циклоида, в особенности гипертимического, легко спутать с истериком;

ананкаст во многом пересекается с психастеником и так далее.

Можно повторить процедуру, которую мы проделывали применительно к модальностям и характерам.

Вытеснение для шизоидов и обсессивных не характерно — эти все держат в голове. Ставим минус. Для циклоидов оно вполне характерно — особен но, как уже говорилось, гипертимичных, истероподобных. Но не для всех.

Ставим “ноль”. Для эпилептоидов — нет, им не нужно вытеснять в бессоз нательное то, что они с успехом проецируют вовне. Для психастеников тоже нет — им мешает вытеснять интроекция: если доминанта характера чувство вины, то какое уж тут вытеснение!

Изоляция. Для обсессивноподобных шизоидов, безусловно, характерна.

Изолировав, легче отрицать — за ненадобностью. Для истериков тоже мо жет быть характерна в виде “зацикленности” на определенном психичес ком содержании, при том что аранжировка этой изоляции, конечно, будет не обсессивная. Для циклоидов, безусловно, нет — они слишком вовлече ны в реальность. Впрочем, при депрессиях определенные содержания мо гут изолироваться, но это уже будут, по нашей номенклатуре, психастено подобные, тревожно рефлексивные люди, которые, конечно, изолируют вовсю, поскольку вообще похожи на обсессивно компульсивных. Эпилеп тоидам особенно изолировать нечего, для этого как минимум нужна интро версия. Здесь же аффект сначала просто подавляется, а потом выплескива ется на окружающих.

Отрицание. Истерики по своему отрицают — самим фактом вытеснения отрицают то, что вытеснено (“Я этого не делал”, “Я так бы никогда не ска зал”). Но это отрицание не реальности в целом, а более камерное, и окра шено оно не эпистемически, а эмоционально аксиологически. Циклоиды отрицают в меру своей истероподобности. Психастеники не отрицают — болезненно совестливые и честные. То же самое, как ни странно, эпилепто иды — практически не лгут. Для подлинных ананкастов отрицание не ха рактерно — иначе они слились бы с шизоидами. Реальность для ананкаста имеет большую ценность — как предмет для ритуальных манипуляций, но не отрицания. Пожалуй, самая большая трагедия этих людей в том и состо ит, что они не могут забыть (вытеснить) или отвергнуть.

Проекция. Шизоиды могут, особенно авторитарные. Истерики могут во всех своих бедах винить других. Психастеники, понятно, никогда. Циклои 1. Модальности, характеры и механизмы жизни ды, так же как истерики, могут проецировать, а могут и не проецировать.

(Вероятно, скорее гипоманиакальные в силу своей истероподобности, а не депрессивные в силу их психастеноподобности.) Насколько мы понимаем ананкастов, они не склонны к проекции, так как их стремление к упорядо ченности, педантизм, не распространяется на другого.

Интроекция. Шизоиды могут — психастеноподобные. Циклоиды тоже — депрессивные. Эпилептоиды, естественно, никогда. Истерики — нет, зачем “брать в голову”, когда можно с легкостью вытеснить и забыть. Ананкасты могут, те, которые похожи на психастеников, тревожные, дефензивные.

Идентификация. Шизоид, в сущности, может, но не с человеком, а скорее с абстракцией, со своей философской системой например, и это, конечно, не та идентификация. Психастеник может, если ему надо на кого то опереть ся, то есть если он больше похож на циклоида, а не на ананкаста.

Истерик не может, в этом главная трагедия этого характера — выразитель ный поиск объекта желания и невозможность его принять, разве что в ро мантической фантазии, там идентификация возможна, но эфемерна в силу своей литературности (“Воображаясь героиней / Своих возлюбленных творцов, / Клариссой, Юлией, Дельфиной, / Татьяна в глубине лесов / Одна с опасной книгой бродит”). Ананкаст тоже не может, он трагически разоб щен даже с собственной навязчивостью, понимая ее чуждость. У эпилепто ида если и возможна идентификация, то проективная, то есть отождествле ние своих спроецированных неприятных черт с какой то личностью. В “Мастере и Маргарите” изображено, как поэт Рюхин проективно идентифи цируется с памятником Пушкину на Тверском бульваре. Впрочем, проек тивная идентификация особого характерологического значения не имеет, так как является чрезвычайно примитивной психотической защитой, име ющей место прежде всего при тяжелых пограничных и психотических рас стройствах (подробно см. [Кернберг 1998, 2000]).

Теперь обобщим, как это у нас заведено, сказанное в виде матрицы и дви немся дальше.

Матрица 4. Характеры и механизмы защиты Характеры циклоид истерик ананкаст эпилептоид психастеник шизоид Механизмы защиты вытеснение 0 + —— — — изоляция — 0 + — 0 отрицание 0 0 —— — + проекция 0 0 —+ — интроекция 0 —0 —+ идентификация + —— 0 0 26 Характеры и расстройства личности ХАРАКТЕРЫ, МОДАЛЬНОСТИ И МЕХАНИЗМЫ ЖИЗНИ Исходя из сказанного, можно выдвинуть тезис, в соответствии с которым характеры в сочетании с механизмами защиты — почти то же самое, что нарративные модальности (см. начало этой статьи). Напомним, что модаль ностями мы называем определенные типы отношений высказывания к ре альности. Характеры же плюс механизмы защиты плюс модальности суть определенные типы отношения сознания к реальности.

Мы можем говорить о шести типах таких отношений.

1. Аксиологическое истерическое вытеснение.

2. Деонтическая обсессивная изоляция.

3. Эпистемическое шизоидное отрицание.

4. Деонтическая эпилептоидная проекция.

5. Деонтическая психастеническая интроекция.

6. Аксилогическая циклоидная идентификация.

Выделенные шесть типов мы и будем называть механизмами жизни.

Механизмы жизни функционируют в жизни так же, как нарративные мо дальности функционируют в сюжете художественного произведения.

Основным правилом такого функционирования является смена одного чле на модального трехчлена на противоположный или соседний.

Так, деонтический сюжет может строиться, например, как нарушение зап рета, то есть в деонтическом модальном трехчлене “должное — разрешен ное — запрещенное” запрещенное становится, по воле героя, разрешен ным. Например, в волшебной сказке завязка строится на том, что дети на рушают запрет родителей ни в коем случае не выходить из дома (см.

[Пропп 1969]).

Аксиологический сюжет может строиться на том, что ранее представляю щееся плохим или безразличным становится хорошим и ценным. Так выг лядит сюжет, посвященный влюбленности, например “Ромео и Джульетта”.

Эпистемический, наиболее фундаментальный в нарративном искусстве сю жет qui pro quo строится на ложном знании или полагании, на эпистеми ческой ошибке. Например, в комедии Гоголя чиновники ошибочно полага ют, что Хлестаков является “Ревизором”. (Подробно о модальностях в сю жете см. [Руднев 1996, 2000].) При функционировании механизмов защиты также происходит то, что мы называем моделью qui pro quo, одно вместо другого. При вытеснении на место одного (травмы) встает другое (истерический симптом), при изоля 1. Модальности, характеры и механизмы жизни ции на место одного (травмы) встает другое (навязчивая мысль или дей ствие), при отрицании на место одного (травмы) встает противоположное (ее отрицание), при интроекции на место одного (скажем, тревоги) встает другое (скажем, вина), при проекции на место одного (скажем, страха субъекта) встает другое (скажем, вина объекта), при идентификации на ме сто одного (собственного “я”) встает другое (то сознание, с которым иден тифицирует себя использующая этот тип защиты личность).

Для того чтобы проиллюстрировать сказанное, приведем цитату из книги Анны Фрейд, посвященную альтруистическому идентифицирующему пове дению Сирано де Бержерака из одноименной пьесы Ростана:

Вместо того чтобы, используя свое замечательное искусство фех товальщика, держать на расстоянии соперников, он отказывается от своих надежд на ее любовь в пользу человека более красиво го, чем он сам.

Принеся эту жертву, он обращает свою силу, храбрость и ум на службу этому более удачливому любовнику и делает все, что в его силах, чтобы помочь ему добиться цели. Кульминацией пьесы является ночная сцена под балконом женщины, которую любят оба мужчины. Сирано подсказывает своему сопернику слова, ко торыми тот должен завоевать ее. Затем он в темноте занимает его место и говорит вместо него, забывая в пылу своего ухажива ния о том, что ухаживает то не он. Обратно к своей позиции ус тупившего он возвращается лишь в последний момент, когда просьба Кристиана, красавца любовника, удовлетворена и он за бирается на балкон, чтобы поцеловать свою любимую. Сирано становится все более и более преданным своему сопернику и в бою больше старается спасти его жизнь, чем свою. <...> В пьесе, на которую я ссылаюсь, Сирано ставит в бою безопас ность Кристиана выше своей собственной. Было бы ошибкой по лагать, что речь здесь идет о вытесненном соперничестве, про рвавшемся в желании смерти, которое затем вытесняется. Анализ показывает, что как тревога, так и ее отсутствие исходят из того, что человек считает свою собственную жизнь достойной сохра нения при наличии возможности удовлетворения собственных инстинктов. Когда он отрекается от своих импульсов в пользу других людей, их жизни становятся для него дороже, чем своя собственная. Смерть замещающей фигуры означает — как смерть Кристиана означает для Сирано — утрату всякой надежды на удовлетворение [Анна Фрейд 1999: 209—211].

Кажется, мы пришли к тому, что Сирано де Бержерак — нечто вроде Ду шечки Чехова. Но мы привели этот пример из хрестоматийной книги не 28 Характеры и расстройства личности для того, чтобы еще раз продемонстрировать, что идентификация является доминантным защитным механизмом у гипертимического (гипоманиакаль ного) циклоида Сирано де Бержерака, про которого в пьесе говорится:

Как фейерверк блестящ и остроумен, Забавен, эксцентричен, шумен [Ростан 1958: 212], а также и не для того, чтобы убедиться, что знаменитый нос Сирано, безус ловно, является компенсационным симптомом его, увы, невостребованной гиперфалличности. Мы привели этот пример, чтобы показать, что уже со здатель теории защитных механизмов, пусть даже не вполне осознавая, что она делает, указала на то, что динамика механизмов жизни — это динами ка заблуждения или сознательного введения в заблуждение, как в данном случае (ведь Сирано вводит в заблуждение Роксану, произнося слова люб ви от имени Кристиана и сочиняя вдохновенные любовные письма за его подписью). В чем смысл “альтруистического отречения” (термин Анны Фрейд) Сирано де Бержерака? По видимому, в том, что он, идентифициро вав себя с желанием Роксаны (желанием, направленным на Кристиана), за щитил свое Эго от всяких психических неприятностей — от депрессии, на пример, от тревоги, любовного бреда, ревности, маниакально депрессинов ного психоза, наконец (ведь как никак, он все таки циклоид). Идентифици ровавшись с желанием другого, Сирано парадоксальным образом сохранил свою собственную идентичность.

Будь у него другой характер, он действовал бы по другому. Если бы Сира но был шизоидом, он отрицал бы травму — например, убедил бы себя, что на самом деле он не любит Роксану, будь он эпилептоидом — он проециро вал бы свою неудачу на другого — на Роксану или на Кристиана — и вы разил бы это, например, при помощи сверхценных идей ревности, а если бы он был истериком, он вытеснил бы свою неудачную любовь в истери ческий симптом, например у него на носу бы вырос огромный прыщ, а будь он ананкаст, тогда он изолировал бы переживание и повторял бы, как Германн из “Пиковой дамы”: “Кристиан, Роксана, нос”, а случилось бы ему быть психастеником, он интроецировал бы травму в чувство вины и своей непоправимой неполноценности — уродливого носа.

Так или иначе, механизмы жизни всегда связаны со следующей риторичес кой фигурой: человек думает, что он делает одно и с такой то целью, а на самом деле он делает (или за него делает его конституция) совсем другое и с другой целью. Мы считаем эту особенность фундаментальной для фе номена человеческой жизни. Жизнь это цепь ошибочных действий, обус ловленных конституционально.

Сочетания модальности, характера и механизма защиты мы называем меха низмами жизни.

1. Модальности, характеры и механизмы жизни Это истерическое аксиологическое вытеснение.

Например, Хлестаков, чтобы добиться расположения чиновников, вытесня ет тот факт, что он жалкий коллежский регистратор, и постепенно в своих глазах и в глазах чиновников становится на некоторое время могуще ственным ревизором, реализуя истерический механизм жизни. (Ю. М. Лот ман в статье “О Хлестакове” показал на конкретных примерах жизненность этого персонажа [Лотман 1977].) Это обсессивная деонтическая изоляция.

Например, Акакий Акакиевич изолирует себя от экзистенциальных конф ликтов навязчивыми каллиграфическими упражнениями и замещает свою базальную экзистенциальную тревогу покупкой шинели, реализуя обсес сивный механизм жизни.

Это эпистемическое шизоидное отрицание.

Базаров в “Отцах и детях”, чтобы эпистемически оправдать свою экзистен циально аутистическую ущербность в контактах с людьми, отрицает под ряд все аксиологические, деонтические и коммуникативные ценности:

дружбу, любовь, порядочность, искусство и саму жизнь. Витгенштейн для того, чтобы обосновать свой тотальный личностный шизоидный нега тивизм, в частности, ориентированный на разрыв связей с близкими людь ми (подробно об этом см. наиболее известную биографию Витгенштейна [Monk 1990], а также главу “Случай Витгенштейна” в книге [Руднев 2001]), обосновывает в “Логико философском трактате” взгляд, в соот ветствии с которым наиболее общей формой логической операции, вы являющей наиболее общую форму пропозиции (нечто вроде “Дело обстоит так то и так то”) является отрицание: “5.5 Каждая истинностная Функ ция является результатом последовательного применения Операции (—————И) (,....) к Элементарным Пропозициям. Эта Операция отри цает все Пропозиции в правых скобках, и я называю ее Отрицанием этих Пропозиций” [Витгенштейн 1999а].

Это деонтическая психастеническая интроекция.

Нехлюдов интроецирует в себя судьбу Катюши Масловой вследствие ги пертрофированного чувства вины.

Это деонтическая эпилептоидная проекция.

Отец и сын Карамазовы ревнуют друг друга к Грушеньке, проецируя друг на друга собственные страстные желания к ней, что и приводит в резуль тате к трагедии (понятой, кстати, ошибочно как убийство Дмитрием отца в соответствии с фундаментальным принципом построения сюжета). Иуда Искариот предает Христа, проецируя на него свои сверхценные авторитар 30 Характеры и расстройства личности ные идеи (во всяком случае, так в версии Леонида Андреева). (Примерно тот же проективный конфликт в трагедии Пушкина “Моцарт и Сальери”.) Это аксиологическая циклоидная идентификация.

Рассмотрим, например, сюжет “Душечки”. Сначала она идентифицирует себя с первым мужем (аксиологический мотив со знаком плюс;

Ax+), но тот умирает (Ax —). Она вторично выходит замуж и идентифицирует себя с другим мужем (Ax +), но тот тоже умирает (Ax —). Тогда она идентифици рует себя с мальчиком (Ax +) и боится только, как бы его у нее не отняли (Ax —).

В сущности, получается, что для того, чтобы реализовался “сюжет жизни”, необходимо, чтобы человек все время использовал жизненные механизмы, ведущие от одной ошибки к другой, и что вся жизнь представляет собой цепь ошибок и заблуждений. Что означает такой взгляд и что он нам дает для понимания жизни?

Фрейд считал, что в основе жизни лежат два противоположных влече ния — сексуальное влечение, соответствующее идее сохранения рода, тор жества жизни, закону сохранения энергии и накопления информации (первому началу термодинамики), и влечение к смерти, соответствующее идее сохранения вида при помощи навязчивого повторения, подтверждаю щего его тождественность, закон накопления энтропии (второе начало термодинамики).

Говоря обобщенно, в основе всех жизненных поведенческих стратегий ле жат два противоположных механизма — тенденция, направленная к изме нению начального состояния, и тенденция, направленная к сохранению (повторению) начального состояния. В целом эти две диалектически про тивоположные тенденции проявляются в идее фундаментального чередо вания, ритма.

Почему недостаточно только одного инстинкта жизни? Этот вопрос равно значен вопросу: почему мы живем не в раю? В раю невозможно развитие, невозможна эволюция. Грехопадение, начало эволюции одновременно было и утверждением, и отрицанием жизни. Чтобы родить новое, надо, чтобы умерло старое. Все это хорошо известно еще задолго до “По ту сто рону принципа удовольствия” — от притчи о зерне в Евангелии от Иоанна до статьи Сабины Шпильрейн “Деструкция как причина становления” года. Эта фундаментальная противоположность влечений в человеческой жизни и обусловливает фундаментальность принципа qui pro quo в жиз ненном сюжете, а литература лишь креолизует и делает более наглядным этот принцип.

Динамика qui pro quo формируется на начальных стадиях развития ребен ка. Сепарация человеческого сознания, отделение ребенка от тела матери, 1. Модальности, характеры и механизмы жизни отлучение от ее груди (торжество изменения и жизни) постепенно приво дят к агрессии второго орального периода (торжество повторения и смер ти), за которым следует еще более амбивалентная динамика анально сади стической стадии, и, наконец, любовь сопровождается ненавистью на эди пальной стадии. Вся же дальнейшая жизнь человека — это серия различ ных трансферентных заблуждений (психоаналитический перенос лишь суммирует, результирует их множественную разрозненность: человек ду мает, что он делает одно и по такой то причине, а на самом деле он невро тически отыгрывает свои ранние фиксации и травмы). Вся идеология пси хоанализа построена на том, что сознательно делается, говорится, видится, ощущается одно, а на самом деле, на уровне бессознательного, все это дру гое. “Он хотел сказать прости, но сказал пропусти (“Смерть Ивана Ильи ча”). Величие идей Фрейда, в этом качестве еще не осмысленное, состоит, в частности, именно в том, что он показал господство принципа qui pro qui в психической жизни человека — начиная с соотношения манифестного и латентного сновидений (человек видит во сне одно, но на самом деле име ется в виду другое, часто противоположное —это едва ли не основная идея “Толкования сновидений”) и кончая ошибочными действиями в быту (председатель хочет сказать: “Объявляю заседание открытым”, а говорит:

“Объявляю заседание закрытым”, поскольку бессознательно хочет именно второго (“Психопатология обыденной жизни”). Человек произносит лю безную остроту, за которой скрывается грубость и агрессия (“Остроумие и его отношение к бессознательному”), он говорит: “Это точно была не моя мать”, но это означает, что это точно была именно его мать (“Verneinung”).

Человеку кажется, что те слова, которые он говорит, говорит его Эго, на са мом же деле это говорит СуперЭго, “имя отца” (“Я и оно”).

В зависимости от того, как, в какой момент своего развития, при каких об стоятельствах и в обществе каких “первичных объектов” принципы изме нения и сохранения схлестнулись наиболее решительным образом, и фор мируется психическая конституция человека, обусловливающая его работу с определенными модальностями и определенными защитами, в зависимос ти от этого формируется то, что мы назвали механизмами жизни, которые, с одной стороны, сформированы изначальной фундаментальной противо положностью жизненных векторов, а с другой — обеспечивают то специ фическое прохождение через актуальные и конкретные жизненные векто ры, которое мы видим во взрослой жизни человека.

Механизмов жизни много. Жизнь не могла бы существовать, если бы на свете были в несмешанном виде одни только аксиологически идентифици рующие циклоиды, эпистемически отрицающие шизоиды или деонтически интроецирущие психастеники. Динамика механизмов жизни, в частности, обусловлена и тем, что характер есть не только “у меня”, но и у другого, а 32 Характеры и расстройства личности это означает, что, если мы предположим, что люди наиболее тесным обра зом общаются по двое (что очевидным образом является упрощением — на самом деле и по трое, и по четверо), то механизмов жизни становится уже не шесть, а два в шестой степени, то есть шестьдесят четыре (все эти под счеты и цифры, разумеется, в высшей степени условны).

При этом конструктивный, созидательный в целом эффект продолжения жизни, состоящей из ошибок и заблуждений, создается за счет интегратив ной суммарности характерологических векторов. Суть этого явления, об разно говоря, заключается в том, что на всякого Хлестакова всегда найдет ся свой Городничий, на всякого Червякова — свой генерал Брызжалов, на всякую Кабаниху — Катерина, на всякого Робеспьера — Дантон и на вся кого Наполеона — Кутузов.

Конструктивность ошибки состоит в возможности ее преодоления при по мощи новой ошибки. После того как шизотипический Витгенштейн напи сал “Логико философский трактат”, который был “тем хуже для действи тельности”, чем только возможно, тем не менее “энергия заблуждения” его автора (излюбленное выражение Виктора Шкловского, взятое им у Толсто го) была настолько велика, что усилия, направленные на то, чтобы хоть как то попытаться понять этот маловразумительный опус, переросли в це лое философское направление — “венский логический позитивизм”. В свою очередь, заблуждения деятелей последнего — Карнапа, Шлика, Ней рата, Рейхенбаха и прочих — повлекли за собой интеллектуальное усилие отколовшегося от них Карла Поппера, который путем шизотимного отри цания основного философского принципа венцев — принципа верифика ционизма — выдвинул противоположную концепцию фальсификациониз ма, которая, в свою очередь, подверглась отрицанию со стороны “анархи ческой модели” Пола Фейерабенда. Здесь мы вспомним исчерпывающий труд Куна “Структура научных революций”, а также историко литератур ную концепцию Шкловского—Тынянова.

На пессимизм же шизоида Лермонтова Богаты мы едва из колыбели Ошибками отцов и поздним их умом ответим, что характерологическая ошибка, “энергия заблуждения” являет ся главным конструктивным принципом в культуре, как высокой, так и по вседневной. На одном полюсе здесь десяток шизоидов, которые, отрицая взгляды Ньютона на природу, создают квантовую физику (которую через какое то время будет отрицать новое поколение супершизоидов), а на дру гом эпилептоид милиционер, “унтер Пришибеев”, который во всем видит крамолу — что не соответствует или не всегда соответствует реальности, тем не менее его проекции в большей степени гарантируют общественный порядок, нежели интроективное нытье психастеника, который на этом мес 1. Модальности, характеры и механизмы жизни те был бы бесполезен. Ананкаст бухгалтер десять раз пересчитывает день ги, его действия невротически бессмысленны, поскольку изолированы от реальности (в частности, разумной потребности пересчитать их один два раза), но, если поставить на его место прекраснодушного и доверчивого к людям циклоида сангвиника, растрата будет неминуема. Разумеется, мож но привести и противоположные примеры, когда невротические интроек тивные заблуждения психастеников и заводящие в заблуждение альтруис тические идентификации циклоидов будут важны и полезны, а невроти ческие действия шизотимов и ананкастов будут только мешать.

В книге “Морфология реальности” [Руднев 1996] мы построили теорию, в соответствии с которой фундаментальная сюжетная ошибка qui pro quo обусловлена референтной непрозрачностью пропозициональных устано вок. Другими словами, сюжет трагедии Эдипа обусловлен, по нашему мне нию, тем, что в языке предложения “Эдип женился на Иокасте” и “Эдип же нился на своей матери” для Эдипа (до развязки) обладают разным истин ностным значением (первое рассматривается как истинное, второе — как ложное). Вряд ли мы подозревали тогда, что этот пример не случаен и что трагедия самого шизоида Эдипа состоит в неадекватной трансферентной отработке отношения с плохими и хорошими первичными объектами, вы ражаясь языком Мелани Кляйн. Другими словами, трагедия Эдипа не в том, что он не знал, а в том, что его жизненный механизм сыграл с ним злую шутку.

Если бы Эдип был психастеником — и засомневался бы в истинности про рочества, или эпилептоидом — и спроецировал бы свои комплексы на при емных родителей, или циклоидом — и симбиотически идентифицировался бы с ними, или истериком — и вытеснил бы всю эту историю в бессозна тельное и жил бы себе спокойно, или, наконец, обсессивно компульсивным субъектом — и превратил бы свое роковое знание в навязчивое действие (которое, как известно, практически никогда не осуществляется) — во всех этих случаях трагедия не состоялась бы, вернее состоялась бы какая нибудь другая трагедия, имевшая другое название.

Мы давно уже запутались в вопросе о том, сознание ли подстраивается под язык, как думали Уильям Джеймс, Бенджамен Ли Уорф и логические пози тивисты и аналитики, или, наоборот, язык подстраивается под ментальные структуры, как думали в XIX веке и на новом витке начинают снова думать философы постаналитики (или что язык это и есть сознание — вывод, ко торый можно сделать в результате чтения классической книги Гилберта Райла).

Так или иначе, можно сказать, что язык и сознание работают в одном и том же режиме, в режиме энергии заблуждения.

34 Характеры и расстройства личности Глава ПОЭТИКА НАВЯЗЧИВОСТИ Понятие обсессии в психоанализе объединяет собой, по крайней мере, три идеи:

1. Невроз навязчивых состояний (Zwangsneurose), при котором человек по вторяет некоторые самому ему непонятные фрагменты речи или соверша ет как будто навязанные ему извне действия для того, чтобы понизить тре вогу (Angst), причиной которой является вытесненное благодаря своей не возможности с точки зрения принципа реальности, а затем замещенное, чаще всего запретное сексуальное желание. Наряду с истерией удачное лечение обсессивного невроза уже в начале ХХ века принесло психоанали зу огромную популярность. Причина такого успеха заключалась в том, что обсессивный невроз был ярким случаем невроза отношений (ведь сама психоаналитическая практика подразумевает диалог между пациентом и аналитиком, то есть некое отношение): обсессивный невротик, отметая же лание, ставит себя тем самым на место желаемого объекта, другого.

Пользуясь терминологией Лакана, можно сказать, что невротик навязчивых состояний — это человек, который ставит себя на место другого, на то место, откуда можно действовать, не рискуя встретиться со своим собственным желанием. Именно по этой причине невротик изобретает ряд ритуалов, навязываемых самому себе правил. Именно по этой причине принудительным образом упорядочивает он свою жизнь. Такой человек постоянно откладывает принятие решений, дабы избежать возможного рис ка и неопределенности, связанной с желанием другого, с желани ем символического порядка, а также с желанием конкретного другого, субъекта противоположного пола [Салецл 1999: 24].

Классические примеры обсессивных неврозов Фрейд приводит в своих “Лекциях по введению в психоанализ”. Это, например, история о том, как 2. Поэтика навязчивости 19 летняя девушка перед укладыванием спать каждую ночь совершала му чительный для нее и родителей ритуал, смысл которого — в интерпрета ции Фрейда — заключался в том, чтобы, во первых, препятствовать поло вому контакту родителей, во вторых, скрыть, замаскировать свое запретное влечение к отцу [Фрейд 1990: 168—171].

2. Обсессивно компульсивный, или анальный, характер (или педантичес кий, ананкастический характер). Фрейд связал этот тип характера с анальной фиксацией, то есть с вытесненным и замещенным после инфан тильного периода детским стремлением к задерживанию испражнений на анально садистической стадии развития. Вот что пишет Фрейд об этом ха рактере:

Люди, которых я хотел бы описать, выделяются тем, что в их ха рактере обнаруживается, как правило, присутствие следующих трех черт: они очень аккуратны, бережливы и упрямы [Фрейд 1998а: 184].

При этом, согласно Фрейду, аккуратность, боязнь загрязнения, педантич ность и добросовестность связаны с анальной сферой по контрасту, упрям ство связано с инфантильным упрямством ребенка, не желающего рас статься с фекалиями, которые он рассматривает как нечто ценное, а страсть к деньгам, опять таки, связана с анальной сферой через идею отож дествления кала с сокровищем — отсюда связь анального характера с деньгами и — шире — с приобретательством и коллекционированием.

Обсессии преследуют человека, обладающего таким характером, на протя жении всей жизни и проявляются в различных сферах и различных масш табах, от педантического повторения бытовых ритуалов до навязчивого повторения целых жизненных комбинаций.

Для обсессий важны следующие две черты, выделенные Фрейдом и соотне сенные им (что также принципиально важно для настоящего исследова ния) с принципами архаического мышления. Речь, конечно, идет о книге “Тотем и табу”.

Первая черта обсессивных заключается в том, что, в сущности, вся их жизнь строится на системе запретов или, выражаясь точнее, на системе по преимуществу запретительных норм: не касаться того или иного пред мета, не выполнив предварительно некоего абсурдного ритуала, не идти по улице, пока не сложишь цифры на номере проезжающего автомобиля, возвращаться назад, если навстречу идут с пустым ведром, и так далее. С этим же связаны такие бытовые (“в здоровой внимательно тревожной жиз ни” [Бурно 1999: 68]) проявления обсессии, как плевки через левое пле чо, постукивание по дереву и даже “ритуал помахать в окно рукой близко 36 Характеры и расстройства личности му человеку на прощание” [Там же]. Эту черту Фрейд закономерно связы вал с системой табу традициональных народностей.

Вторая обсессивная черта была названа Фрейдом “всемогуществом мыс лей”. Фрейд описывал ее следующим образом:

Название “всемогущество мыслей” я позаимствовал у высокоин теллигентного, страдающего навязчивыми представлениями больного, который, выздоровев благодаря психоаналитическому лечению, получил возможность доказать свои способности и свой ум. Он избрал это слово для обозначения всех тех странных и жутких процессов, которые мучили его, как и всех страдающих такой же болезнью. Стоило ему подумать о ком нибудь, как он встречал уже это лицо, как будто вызвал его заклинанием;

сто ило ему внезапно справиться о том, как поживает какой нибудь знакомый, которого он давно не видел, как ему приходилось ус лышать, что тот умер... [Фрейд 1998: 107].

Фрейд связывает явление “всемогущества мыслей” при обсессии с архаи ческой магией, при которой сама мысль или соприкосновение с каким либо предметом вызывает, например, смерть человека, на которого направлено магическое действие.

Отметим также в качестве важнейших особенностей феномена всемогуще ства мыслей идею управления реальностью, характерную для всех обсес сивно компульсивных психопатов [Бурно 1996], а также связь со злом (идущим от анально садистического комплекса) и смертью (идея навязчи вого повторения, о которой см. ниже).

3. Навязчивое повторение, феномен, выделенный Фрейдом на третьем эта пе формирования психоаналитической теории в работе “По ту сторону принципа удовольствия”, заключается в том, что субъект в процессе психо аналитической акции вместо того, чтобы вспомнить реальную травму, по вторяет ее, разыгрывая это повторение перед аналитиком (то есть идея на вязчивого повторения тесно связана с идеей трансфера, что, опять таки, понятно, поскольку сама идея навязчивости реализуется только в виде от ношения к другому, см. выше). Для навязчивого повторения, по Фрейду, характерно также то, что повторяются отнюдь не самые приятные события жизни субъекта, то есть навязчивое повторение не следует принципу удо вольствия и поэтому тесно связано с идеей “возвращения к прежнему со стоянию”, то есть оно является одной из манифестаций влечения к смерти [Фрейд 1990b].

Понимаемый более широко, принцип навязчивого повторения реализуется в повторяющихся жизненных сценариях, что роднит навязчивое повторе 2. Поэтика навязчивости ние с обсессивным неврозом и обсессивно компульсивным характером и из чего следует, что все три аспекта являются манифестацией одного фун даментального принципа обсессивности.

В заключение характеристики обсессий напомним, что обсессии проявля ются, конечно, не только в невротическом, но и в психотическом регист ре — при паранойе и шизофрении.

ОБСЕССИЯ И ЧИСЛО Исходя из фундаментального принципа структурного психоанализа Лака на, в соответствии с которым любое патопсихологическое содержание про является прежде всего в речи пациента [Лакан 1994], можно предполо жить, что обсессивность, понимаемая по преимуществу как обсессивная речь (или — более широко — как обсессивное речевое действие), имеет определенные устойчивые особенности. Так, по мнению Лакана, обсессив ная речь всегда подразумевает значение, которое отчаянно стремится при крыть желание;

иначе говоря, невротик с навязчивыми состояниями гово рит и думает на принудительный манер ради того, чтобы избежать встречи с собственным желанием [Салецл 1999: 26].

Учитывая сказанное, можно выдвинуть предположение, в соответствии с которым обсессивность порождает некое общетекстовое единство, что су ществует нечто, что может быть охарактеризовано как обсессивный дис курс наряду с невротическим и психотическим типами дискурса, выделен ными нами ранее в главе 2.

Чтобы в первом приближении оценить, что представляет собой обсессив ный дискурс и каковы его характерные особенности, сравним три фраг мента:

(1) Расходы после смерти на похороны Катерины...................................................... 27 флор.

2 фунта воска......................................................18 “ катафалк.............................................................12 “ за вынос тела и постановку креста......................... 4 “ 4 священникам и 4 клеркам...................................20 “ колокольный звон................................................. 2 “ могильщикам.......................................................16 “ за разрешение, властям......................................... 1 “ Сумма............................ 100 флор.

38 Характеры и расстройства личности Прежние расходы:

Доктору......................................................... 4 флор.

сахар и 12 свечей.......................................... 12 “ 16 “ ——————————————————————————— Итого......................................................... 116 флор.

(2) “1.VIII. 15 Воскресенье... купался 3 й раз. Папа, Эрнст и я купа лись после катания на лодке 4 й раз. Гебхард слишком разогрел ся..

2.VIII. 15 Понедельник... вечером купался 5 й раз...

3.VIII. Вторник... купался 6 й раз...

6.VIII. Пятница... купался 7 й раз... купался 8 й раз...

7.VIII. Суббота... до обеда купался 9 й раз...

8.VIII....купался 10 й раз...

9.VIII. До обеда купался 11 й раз, после этого купался 12 й раз...

12.VIII. Играл, потом купался 13 й раз...

VIII. Играл, потом купался 14 й раз...

16.VIII. Затем купался 15 й и последний раз”.

(3) В день двенадцатилетия революции я задаю себе вопрос о себе самом. <... > Мне тридцать лет. Когда произошла революция, мне было восем надцать. <...> Сорок лет чужой судьбы — как это много!

Сколько лет Достоевскому? Вот он сидит на портрете, покручивая хвостик бороды, плешивый, с морщинами, похожими на спицы, — сидит во мраке минувшей судьбы как в нише.

Сколько лет этому старику?

Под портретом написано, в каком году запечатлен. Высчиты ваю — выходит, старику сорок лет.

Какой емкий срок, какая глубокая старость — сорок лет Достоев ского!

Между тем мне только девять осталось до сорока. Тридцать один собственный год — как это мало.

Все три фрагмента взяты из дневниковых записей, то есть того типа дис курса, который наиболее непосредственно отражает душевную жизнь ав тора этих записей. Первый фрагмент взят из книги Фрейда “Леонардо да Винчи. Воспоминания детства” [Фрейд 1998b: 252]. Запись представляет собой финансовый отчет Леонардо о похоронах матери. Обсессивный пе дантизм и скупость, как полагает Фрейд, скрывают в данном случае вытес ненное инцестуальное желание Леонардо по отношению к матери. В той 2. Поэтика навязчивости же книге Фрейд приводит финансовые выкладки, которые Леонардо делает применительно к расходам на любимых учеников, что, по мнению Фрейда, явилось замещением вытесненных гомосексуальных наклонностей велико го художника.

Второй фрагмент представляет собой отрывок из подросткового дневника будущего рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Гиммлер, согласно Эриху Фромму, из книги которого взят этот фрагмент [Фромм 1998: 399], пред ставляет собой злокачественный анально садистический характер, своими рекордами как в купании, так и в массовых убийствах прикрывавший свой комплекс неполноценности. “Он вел свой дневник, — пишет Фромм, — так, как однажды велел делать отец, и чувствовал угрызения совести, если хоть день пропускал” [Там же: 400].

Этот принцип “ни дня без строчки” был, как известно, характерен и для ав тора третьего фрагмента, русского писателя Юрия Карловича Олеши. Во всяком случае, именно так проницательный В. Б. Шкловский назвал книгу дневников Олеши, которая публиковалась под этим названием через не сколько лет после смерти автора, действительно любившего это латинское изречение.

В приведенном выше фрагменте страх перед старостью, характерный для обсессивно компульсивных, который можно представить как вытеснение желания быть молодым, противоречащего принципу реальности, обсессив но аранжируется в виде сопоставлений возрастов различных людей и со бытий. Эти особенности характерны для дневников Олеши в целом: он либо постоянно сравнивает свой возраст с возрастами других людей или событий по принципу “Когда такому то было столько то (или когда в та ком то году произошло то то), мне было столько то”, либо просто навязчи во повторяет фразу “Я родился в 1899 году” (текст дневников Олеши ис следовался по наиболее полному изданию [Олеша 1998]).

Итак, один из величайших гениев Европы, отвратительный злодей и тон чайший прозаик, творец удивительных метафор. Что общего мы находим во всех трех фрагментах? Беглого взгляда достаточно, чтобы видеть: судя по приведенным фрагментам, обсессивный дискурс организуется в первую очередь числом и перечислением. Можно ли сказать, что в этом есть нечто неожиданное? И да, и нет. С одной стороны, идея многократного повторе ния, организующая любую обсессию, связь с магией, о которой писал Фрейд и к которой мы еще вернемся, идея денег и накопительства, ведущая к анальной фиксации, и, наконец, тот факт, что многие навязчивости связа ны с числом напрямую, то есть либо строятся на повторении определенно го числа, либо на счете. Так, например, в работе П. В. Волкова описывается обсессия, строящаяся на числе “3” и представлении, что Бог — нечто вроде 40 Характеры и расстройства личности педантичного бухгалтера, подсчитывающего хорошие и дурные поступки человека [Волков 1992]. Часто приводятся примеры обсессий, при кото рых человек складывает автомобильные номера. Часто обсессивный не вротик просто считает вслух. Чрезвычайно важной обсессивной особенно стью является коллекционирование, что тоже достаточно ясно связано с идеей числа.

Вообще обсессивное сознание все время что то считает, собственно все подряд: количество прочитанных страниц в книге, количество птиц на про водах, пассажиров в полупустом вагоне метро, автомобилей по мере про движения по улице, сколько человек пришли на доклад и сколько статей опубликовано, сколько дней осталось до весны и сколько лет до пенсии.

С другой стороны, как будто существуют обсессии, которые на первый взгляд никак не связаны с идеей числа, например так называемые обсессии “злодейского содержания”, когда человек чувствует непреодолимое жела ние кого то ударить или даже убить. Но и здесь налицо действие, которое обязательно должно повторяться большое количество раз. Обсессия не про исходит однажды или эпизодически, она должна повторяться регулярно.

Недаром аккуратность, добросовестность, пунктуальность, педантизм — наиболее характерные черты обсессивно компульсивного характера.

М. Е. Бурно в одной из своих ранних работ, посвященной клиническому описанию больного с огромным количеством симптомов и в том числе об сессией “зловещего содержания”, приводит характерный эпизод. Когда од нажды к этому больному в палату пришел врач, больной почувствовал не преодолимое желание ударить врача. Тогда он выбежал из палаты в кори дор, подбежал к телефону и начал судорожно набирать первый попавший ся номер и только после этого успокоился.

Если выделить одну наиболее фундаментальную черту обсессивного стиля, то таковой чертой оказывается характерное амбивалентное сочетание ги перрационализма и мистицизма, то есть, с одной стороны, аккуратность и педантичность, а с другой — магия, ритуалы, всемогущество мысли. Но именно эти черты синтезируются в идее всемогущего числа, которое уп равляет миром, — в пифагорейских системах, в средневековой каббале, да и просто в мире математики и математической логики (не случайно соче тание логики и мистицизма в таком культовом тексте философии ХХ века, как “Логико философский трактат” Витгенштейна, каждый параграф кото рого тщательно заиндексирован, причем последовательности цифр в одном индексе доходят до шести (то есть существует, скажем, раздел 6. 36311).

Число дает иллюзию управления страхом, возникающим вследствие невро тического подавления желания. Обсессивное повторение вытесняет, “заго варивает” страх (последний глагол не случаен, как будет видно в дальней 2. Поэтика навязчивости шем). Страх, тревога представляют собой нечто аморфно континуальное, можно даже сказать — энтропийное. Многократное повторение, наиболее фундаментальной экспликацией которого является число, накладывает на эту континуальную аморфность некую дискретную определенность, исчер пывает болезненную энтропию некой, пусть невротически организован ной, информацией, причем информацией в точном, формально математи ческом, бессодержательном значении этого слова, той безликой цифровой компьютерной информацией, которая измеряется количеством битов.

Прежде чем попытаться дать некоторую дополнительную интерпретацию идее числа, перечисления и повторения при обсессии, представляется все же необходимым убедиться, действительно ли обсессивный дискурс в та кой мере построен именно таким образом. Чтобы подвергнуть проверке валидность нашего утверждения, мы рассмотрим некоторые художествен ные тексты (или их совокупность), об авторах которых известно, что они страдали обсессивным неврозом или обладали обсессивно компульсивным характером.

Обсессивный дискурс I Юрий Олеша Рассмотрим особенности обсессивного дискурса на материале романа Юрия Олеши “Зависть”. В двух эпизодах этого текста, первый из которых (начало романа) вводит главного героя Андрея Бабичева глазами его при живала Кавалерова, имеет место то, что можно назвать обсессивной проек цией. Бабичев глазами Кавалерова дается как гений числа, “управитель” нового мира, его “главный бухгалтер”. Соответственно первые 15 страниц романа, с самого начала и до изобретения Бабичевым новой колбасы, пере полнены числами:

В нем весу шесть пудов;

Он спустился вниз (на углу магазин) и притащил целую кучу: двести пятьдесят граммов ветчины...

четыре яблока, десяток яиц и мармелад “Персидский горошек”;

Растет его детище “Четвертак” — будет дом гигант, величай шая столовая, величайшая кухня. Обед из двух блюд будет стоить четвертак.... Тысячу кухонь можно считать покоренными. Кус тарничанью, восьмушкам, бутылочкам он положит конец;

Он, как факир, пребывает в десяти местах одновременно;

Товарищу Про скудину! Обертки конфет (12 образцов) сделайте соответственно покупателю;

Товарищу Фоминскому! Прикажите, чтоб в каждую тарелку первого (и 50— и 70 копеечного обеда) клали кусок мяса;

В девять часов утра он приехал с картонажной фабрики.

Приема ждало восемь человек;

В четыре двадцать он уехал на 42 Характеры и расстройства личности заседание в Высший Совет Народного Хозяйства;

Слушайте, Кава леров! Мне будут звонить из Хлебопродукта. Пусть позвонят два семьдесят три ноль пять, добавочный шестьдесят два;

две не дели тому назад он подобрал меня, пьяного, у порога пивной;

Де сять лет он живет со мной;

Ему восемнадцать лет, он известный футболист;

Он спас меня десять лет тому назад от расправы;

Мне двадцать семь лет;

О, не беспокойся, всего четвертак (сло ва проститутки, обращенные к Кавалерову в его сне. — В. Р.);

раз десять в вечер его вызывают;

Семьдесят процентов теляти ны! Большая победа... Нет, не полтинник, чудак вы... Полтин ник! Хо хо! По тридцать пять (это о дешевизне новой колба сы. — В. Р.);

Шапиро, меланхолический старый еврей, с носом, похожим в профиль на цифру шесть;

Тридцать пять копеек та кая колбаса — вы знаете, это даже невероятно.

Смысл нагромождения чисел двоякий. С одной стороны, он знаменует ме галоманические проекты хозяина мира Андрея Бабичева, понятые через обсессивную завесу сознания автора, который занимает амбивалентную позицию. С другой стороны, число оборачивается своей негативной сторо ной, показывая несостоятельность (в том числе и сексуальную) Кавалеро ва. Так, огромная столовая будущего (“Четвертак”), где любой обед стоит четвертак, во сне Кавалерова оборачивается мизерной суммой, которую ему предлагает проститутка. Сексуальный подтекст здесь не случаен, по скольку колбаса помимо всего прочего символизирует, конечно, и сексу альную мощь Андрея Бабичева. Ср.:

Бабичев, получив в руки отрезок этой кишки, побагровел, даже застыдился сперва, подобно жениху, увидевшему, как прекрасна его молодая невеста и какое чарующее впечатление производит она на гостей.

Однако Андрей Бабичев это всего лишь Бог Отец, креатор и стабилизатор нового мира. Истинный сексуальный герой и антагонист Кавалерова по борьбе за девушку Валю — Володя Макаров, вратарь футбольной сборной.

В футбольном эпизоде, где окончательно развенчивается Кавалеров (см.

также психоаналитическую интерпретацию футбола в статье [Руднев 2001]), вновь нагнетание чисел:

Двадцать тысяч зрителей переполнили стадион. Огромное ко личество народа распирало стадион. Валя помещалась над ним, наискосок, метрах в двадцати. Группа немцев — одиннадцать человек — сияла в зелени. Игра продолжается девяносто минут с коротким перерывом на сорок пятой минуте. Володя схватывал мяч в таком полете, когда это казалось математически невоз можным;

За десять минут до перерыва он вырвался к правому 2. Поэтика навязчивости краю;

Все тысячи в эту минуту, насколько могли, одарили Кава лерова непрошеным вниманием;

Две белые большие ладони про тянулись за мячом... Бабичев, сильно качнувшись вперед, швыр нул мяч, магически расковав поле;

первая половина игры закон чилась счетом “один на ноль” в пользу германской команды;

все троим рукоплещут зеваки;

пряча колени, складываясь в три по гибели, как купальщица, застигнутая врасплох;

— Немцам два гола минимум! — провизжал мальчишка, несясь мимо Кавалеро ва;

В погоне за подолом десять раз она переменяла позицию: Де сятую долю минуты длилось разглядывание.

Заметим, что само увлечение игрой в футбол человеком обсессивно ком пульсивного склада можно объяснить тем, что эта игра в очень большой степени организуется идеей числа — количество игроков, два тайма по 45 минут и, главное, конечно, счет забитых голов (страстное увлечение футболом прослеживается по дневникам Олеши на протяжении всей его жизни).

В рассматриваемом эпизоде нашу гипотезу подтверждает также и то, что футбол аранжируется словами, связанными с магией и математикой. Вновь имеет место обсессивная проекция автора на действия Володи и Бабичева.

Володя, сексуальный фаворит, ловит мяч, когда это “математически не возможно”, Андрей Бабичев, хозяин мира и повелитель чисел, бросает мяч с трибуны и этим действием “магически расковывает поле”.

Обсессивный дискурс II Владимир Маяковский Нагромождение чисел характерно также для поэзии Владимира Маяковско го. Причем это, как правило, мегаломанически огромные числа, достаточно вспомнить название одной из его поэм — “150 000 000”. Ср. также следую щие контексты:

Он раз к чуме приблизился троном, / смелостью смерть по прав, — / я каждый день иду к зачумленным / по тысячам рус ских Яфф! / Мой крик в граните времен выбит, / и будет греметь и гремит, / оттого, что в сердце выжженном, / как Египет, / есть тысяча тысяч пирамид! (“Я и Наполеон”) Там / за горами / горя / солнечный край непочатый. / За голод, / за мора море / шаг миллионный / печатай! (“Левый марш”) берет, как гремучую в 20 жал / змею двухметроворостую. (“Стихи о советском паспор те”) Стотридцатимиллионною мощью / желанье лететь напои!

(“Летающий пролетарий”) это сквозь жизнь я тащу / миллионы огромных чистых любовей / и миллион миллионов маленьких 44 Характеры и расстройства личности грязных любишек (“Облако в штанах”) О, если б нищ был! / Как миллиардер! / Что деньги душе? / Ненасытный вор в ней. / Моих желаний разнузданной орде / не хватит золота всех Кали форний. (“Себе, любимому...”) Любовь мою, / как апостол во вре мя оно, / по тысячи тысяч / разнесу дорог. (“Флейта позвоноч ник”) Что же, мы не виноваты — / ста мильонам было плохо.

(“Письмо Татьяне Яковлевой”) К празднику прибавка — / тыщи. Тариф. (“О дряни”) Околесишь сто лестниц. / Свет не мил. (“Прозаседавшиеся”) Я солдат в шеренге миллиардной. / (“Ужасающая фамильярность”) В сто сорок солнц закат пылал (“Необычайное приключение...”) Я никогда не знал, что столько тысяч тонн / в моей легкомысленной головенке. (“Юбилейное”) наворачивается миллионный тираж. / Лицо тысячеглазого трес та блестит. (“Четырехэтажная халтура”) Лет сорок вы тянете свой абсент / из тысячи репродукций. (“Верлен и Сезан”) Вы требуете с меня пятьсот в полугодие / и двадцать пять за не подачу деклараций;

Изводишь единого слова ради / тысячи тонн словесной руды;

Эти слова приводят в движение / тысячи лет миллионов сердца. (“Разговор с фининспектором о поэзии”) я подыму, как большевистский партбилет, / все сто томов моих партийных книжек. (“Во весь голос”) С одной стороны, можно сказать, что большое число — это обсессивная ко личественная замена понятия “очень большой, огромный”. В поэтике та кая фигура называется синекдохой, то есть таким положением вещей, ког да качественное содержание представляется количественным выражени ем. В обыденной речи этому соответствует ситуация, когда говорят: “Я сто раз тебе говорил”, “Ему можно тысячу раз повторять, а он все равно делает по своему”, “Да это было уже сто лет назад”, “Мы с ним тысячу лет не ви делись”. Почему сказать так считается более выразительным, чем просто “Мы с ним очень долго не виделись”? Выразительность числа — в сочета нии гиперрациональности и оккультности. “Тысячу лет не виделись” выра жает не просто “очень долго”, а “неправдоподобно долго”, “чудесно долго”, но при этом оставляет иллюзию точности и “круглости”, некоей обсессив ной завершенности и достоверности произносимого. В случае Маяковского можно сказать, что все эти тысячи и миллионы, выражая, с одной стороны, мощь габаритов и мощь влечений поэта, обсессивно эту мощь регулируют.

С другой стороны, обыгрывание огромного числа в поэтическом сознании Маяковского, безусловно, представляет собой обсессивно компульсивный способ гиперсоциальной конформности. Маяковского можно назвать не только “ассенизатором и водовозом, революцией организованным и при званным”, как он сам себя назвал, точно акцентуировав анально обсессив ный аспект своего характера, его можно назвать также главным бухгалте ром пролетарской революции, ведь все эти огромные числа, как правило, 2. Поэтика навязчивости обозначают, если воспользоваться советским штампом, многомиллионную массу советских людей. “150 000 000” — это тогдашнее население России, равное, по Маяковскому, числу его читателей и соавторов. То есть числовая обсессия Маяковского представляется неким ритуально мифологическим отождествлением его большого тела с коллективным телом народа, то есть, говоря на мифопоэтическом метаязыке, слиянием микрокосма и макрокос ма. О том, что такая интерпретация закономерна в свети поэтики и генеа логии обсессивного дискурса, см. ниже в разделе “Исторические корни об сессивного дискурса”.

Образ собственного тела чрезвычайно важен для Маяковского, и его поэти ка тела также вписывается в поэтику обсессивного дискурса. Рассмотрим в этом плане поэму “Облако в штанах”. Помимо обилия чисел это прекрас ное стихотворение о любви наполнено странными мотивами, один из кото рых, навязчиво повторяющийся, хотя и варьирующий, можно инвариантно обозначить как мотив “выворачивания наизнанку”. Приведем наиболее яр кие фрагменты, связанные с манифестацией этого мотива:

А себя, как я, вывернуть не можете, чтобы были одни сплошные губы!

Каждое слово, даже шутка, которые изрыгает обгорающим ртом он, выбрасывается, как голая проститутка из горящего публичного дома.

Я сам Глаза наслезенные бочками выкачу.

Дайте о ребра опереться.

Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!

Рухнули.

Не выскочишь из сердца!

вам я душу вытащу, растопчу, чтоб большая!

сквозь свой до крика разодранный глаз лез, обезумев Бурлюк.

а я человек, Мария, простой, выхарканный чахоточной ночью в грязную руку Пресни.

46 Характеры и расстройства личности В этих примерах нечто либо выплевывается, выхаркивается, выблевывает ся изо рта или глаза, либо — более сложно — внутреннее выходит из внешнего, и они меняются местами. Наша гипотеза состоит в том, что здесь анальный комплекс вытеснен и замещен орально визуально аудиаль ными (в конце поэмы появляется еще и ухо) символами. Как нам кажется, здесь произошло обратное тому, что имеет место в бахтинско раблезианс ком карнавальном мироощущении, когда при инверсии бинарных противо поставлений голову заменяет зад. В стихотворении Маяковского все про исходит наоборот: зад, анальная сфера, заменяется головой и отверстиями в голове — ртом, глазами (которые интерпретируются именно как отвер стия), ноздрями и ушами. Происходит это в точном соответствии с учени ем Фрейда об анальном характере, когда инфантильная анальная эротика вытесняется, табуируется и замещается прямо противоположными содер жаниями. То есть анальный характер — это болезненно чистоплотный, бо ящийся загрязнения [Фрейд 1998], а именно таким и был Маяковский — “Певец кипяченой и ярый враг воды сырой”. Анальная эротика замещается образами и мотивами, связанными по контрасту с головой, но тем не менее в мотиве “выворачивания наизнанку” анальность проглядывает чрезвы чайно явственно. Обычно человек говорит, что его вывернуло наизнанку, либо когда его сильно вырвало, либо когда у него был сильный понос. В любом случае речь идет о чем то непристойном и при этом как будто не имеющем к эротической сфере никакого отношения. Заметим, что Маяков ский со свойственной ему смелостью великого экспериментатора широко применяет здесь характерные для семантики выворачивания ходовые, не ходовые и придуманные им “вы глаголы” (термин М. А. Кронгауза [Крон гауз 1998]), актуализирующие действие выворачивания. Глаголы эти встречались уже и в приведенных выше примерах:

а себя, как я, вывернуть не можете;

выбрасывается, как голая проститутка;

Выскочу! (четырехкратно повторенное);

душу вы тащу;

выхарканный чахоточной ночью...

Но таких примеров в “Облаке в штанах” (как и вообще в стихах Маяковско го) гораздо больше:

Кто то из меня вырывается упрямо;

о том, что горю, в столетии выстони;

выхаркнула давку на площадь;

как двумя такими вы петь;

Я выжег души, где нежность растили;

Почти окровавив ис слезенные веки, / вылез, / встал, / пошел;

я ни на что б не выме нял;

гром из за тучи, зверея, вылез, громадные ноздри задорно высморкал;

Земле, / обжиревшей, как любовница, / которую вы любил Ротшильд!;

В улицах / люди жир продырявят в четырехэ тажных зобах, / высунут глазки;

вылезу грязный (от ночевок в канавах);

сахарным барашком выглядывал в глаз;

Всемогущий, 2. Поэтика навязчивости ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть голова, — отче го ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, целовать, це ловать?

Кажется, нет сомнения, что приведенные фрагменты представляют любов ный дискурс в анальной аранжировке. Это становится тем более очевидно, что в “Облаке в штанах” присутствует и идея запора:

Улица муку молча перла.

Крик торчком стоял из глотки.

Топорщились застрявшие поперек горла пухлые taxi и костлявые пролетки.

Грудь запешеходили.

Чахотки площе Город дорогу мраком запер.

Пришла.

Пирует Мамаем, задом на город насев.

Эту ночь глазами не проломаем, черную, как Азеф!

Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка!

Как уже говорилось применительно к первым примерам, и здесь верх и низ меняются: зад становится головой, анус — горлом.

Наконец, в стихотворении присутствуют также образы, которые вполне однозначно опознаются как образы гниения еды в переполненном ки шечнике:

лопались люди, проевшись насквозь, и сочилось сквозь трещины сало, мутной рекой с экипажей стекала вместе с иссосанной булкой животина страх котлет а во рту умерших слов разлагаются трупики, только два живут, жирея — “сволочь” и еще какое то, кажется — “борщ”.

“Прямая кишка, — пишет Геральд Блюм, — является экскреторным полым органом. Как экскреторный орган она способна нечто изгонять;

как полый 48 Характеры и расстройства личности орган она может подвергаться стимуляции инородным телом. Мужская тенденция представлена первой функцией, женская — второй” [Блюм 1996: 108].

Мы приводили примеры на первую функцию, но есть в поэме примеры и на вторую, когда нечто инкорпорируется во что то:

солнце моноклем вставлю в широко растопыренный глаз глазами в сердце въелась богоматерь Видишь — натыканы в глаза из дамских шляп булавки!

Кажется, цитированные строки Всемогущий, ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть го лова, — отчего ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, це ловать, целовать? — содержат ключ к приведенным мотивам и отчасти разгадку самой поэмы. В сущности, получается, что поэт спрашивает Бога, зачем он придумал то, что потом Лакан назовет символической кастрацией, в соответствии с ко торой человек тем отличается от животного, что не может без разбору за ниматься “любовью с любыми” (хотя исторически это и однокоренные сло ва). То, что произошло с героем поэмы “Облако в штанах”, можно назвать “комплексом Дон Жуана”, который, также будучи обсессивно компульсив ным, коллекционировал любовные победы, как и герой “Облака в штанах”, говорящий о себе, что он “сквозь жизнь тащит миллионы огромных чистых любовей и миллион миллионов маленьких грязных любят” (характерно и само наличие и масштаб чисел!), но подлинная любовь к донне Анне так поразила его своей единственностью, что он не смог ее пережить. Агрес сивный герой Маяковского предпочитает не умирать сам, а по примеру ге роев последней поэмы Блока “Двенадцать” (сопоставление, конечно, не случайно, поскольку первоначально название поэмы “Облако в штанах” было “Тринадцатый апостол”;

к тому же и в блоковской поэме навязчиво повторяемое число “12” апостолов красногвардейцев служит обсессивным заклятием страха поэта перед революционным террором) пуститься в бо гоборческий разбой, который носит, впрочем, точно такой же симулятив но сексуальный характер:

Видишь, я нагибаюсь, из за голенища достаю сапожный ножик.

Крыластые прохвосты!

2. Поэтика навязчивости Жмитесь в раю!

Ерошьте перышки в испуганной тряске!

Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою отсюда до Аляски!

В довершение картины представим себе на мгновение чисто визуально об раз, который лежит в названии поэмы. Что такое в свете всего сказанного “облако в штанах”? Кажется, не может быть никаких сомнений — это зад.

Чтобы окончательно убедиться, что число связано с обсессивностью и с об сессивным дискурсом, мы решили провести “контрольный эксперимент”, прочитав под углом зрения наличия больших скоплений чисел первый том собрания сочинений Мандельштама. Чисел там оказалось действительно мало, и они были весьма скромных порядков, особенно если сравнивать с “мегалообсессией” Маяковского. Но одно стихотворение все же обнаружи ло довольно большое сходство. Это одно из самых выдающихся и в то же время уникальных стихотворений Мандельштама — “Стихи о неизвестном солдате”, где встречаются следующие контексты:

Средь эфир десятичноозначенный Свет размолотых в луч скоростей Начинает число, опрозраченный Светлой болью и молью нулей.

<...> Миллионы убитых задешево Протоптали тропу в пустоте <...> Наливаются кровью аорты И звучит по рядам шепотком:

— Я рожден в девяносто четвертом, Я рожден в девяносто втором...

И кулак зажимая истертый Год рожденья с гурьбой и гуртом, Я шепчу обескровленным ртом:

— Я рожден в ночь с второго на третье Января в девяносто одном Ненадежном году, и столетья Окружают меня огнем.

Здесь огромное, “десятичноозначенное”, число, знаменующее идею “круп ных оптовых смертей” на войне будущего, противопоставляется повторяю щемуся в качестве обсессивного заклятия (о заговорах и заклятиях см.

ниже) интимному, родному и маленькому числу, означающему дату и год рождения (ср. выше о навязчиво повторяющемся в дневниках Юрия Олеши “Я родился в 1899 году”).

50 Характеры и расстройства личности Обсессивный дискурс III Даниил Хармс Творчество Даниила Ивановича Хармса внесло значительный вклад в фор мирование поэтики психотического обсессивного дискурса русской лите ратуры. Как и другие обэриуты и чинари, а также их предшественник Ве лимир Хлебников, Хармс чрезвычайно серьезно относился к понятию чис ла. Он писал: “Числа — такая важная часть природы! И рост и действие — все число. <...> Число и слово — наша мать” [Хармс 1999: 31]. Хармс на писал несколько философских трактатов о числах: “Измерение вещей”, “Нуль и ноль”, “Понятие числа”, “Одиннадцать утверждений Даниила Ива новича Хармса” и другие. В прозе и поэзии Хармса обсессивный дискурс строится либо при помощи нагромождения чисел, либо при помощи навяз чивого повторения одной и той же фразы, либо на том и другом вместе.

Все эти тексты Хармса хорошо известны, поэтому мы приведем лишь наи более яркие фрагменты.

Например, “Математик и Андрей Семенович”:

М а т е м а т и к (вынимая шар из головы) Я вынул шар из головы.

Я вынул шар из головы.

Я вынул шар из головы.

Я вынул шар из головы.

А н д р е й С е м е н о в и ч Положь его обратно.

Положь его обратно.

Положь его обратно.

Положь его обратно.

Интересно, что Хармс с успехом применял психотический обсессивный дискурс в своих детских стихах, печатавшихся в журнале “Чиж”. Это зна менитые тексты: “Иван Топорыжкин пошел на охоту”, “Сорок четыре весе лых дрозда” и, конечно, стихотворение “Миллион”:

Шел по улице отряд — / сорок мальчиков подряд: / раз, / два, / три, / четыре, / и четырежды четыре, / и четыре на четыре, / и еще потом четыре — и так далее. К этому тексту комментатор стихов Хармса делает следующее примечание:

2. Поэтика навязчивости На рукописи Хармс сделал арифметические расчеты. Против пер вой строфы: 4+16+16+4=40;

против третьей: 4+16+56+4=80;

про тив пятой: 4+16+416+600+800 000=801 040 [Хармс 1988: 524].

В чем смысл “прививания” ребенку психотической реальности? Примерно в это же время или чуть раньше Анна Фрейд писала, что внушение малень ким детям отрицания реальности (составляющего, согласно Фрейду, суще ство психоза) чрезвычайно часто встречается в родительской практике, когда, например, маленькому ребенку говорят: “ Ну, ты стал совсем взрос лый, такой же большой и умный, как папа” [Анна Фрейд 1998]). Вообще навязчивое повторение одной и той же фразы, что так любят дети, по ви димому, играет в их жизни позитивную роль. Это связано, в частности, с феноменом “отсроченного управления”:

Тревога, возникшая в результате травмирующего события, в последующем регулируется настойчивым повторением изначальной ситуации. Цель со стоит во взятии эмоционального состояния под контроль. Ребенок, засвиде тельствующий напугавшее его событие, в последующем неистово настаива ет, чтобы отец описывал детали сцены вновь и вновь. Таким образом, как представляется, он вовлекает отца в процесс разрыва беспокоящей услов ной связи. Повторение рассказа дает возможность ребенку пережить трево гу в присутствии вселяющего уверенность взрослого. Каждое повторение служит уменьшению степени тревоги, связанной с ситуацией, пока необхо димость в подобном управлении наконец не отпадает [Блюм 1996: 117].

Любопытно в этом плане, что о причастности детей к магии чис ла в духе фрейдовской идеи “всевластия мыслей” писал Корней Чуковский в книге “От двух до пяти”:

Пятилетний Алик только что научился считать до десятка. Под нимаясь по лестнице на седьмой этаж, он с уверенностью считает ступени, и ему чудится, что в произносимых им цифрах есть не кая магия, так как, по его мнению, количество ступеней зависит от цифры, которую он назовет.

— Вот, — говорит он, — если бы считали не 1, 2, 3, 4, 5, а 1, 3, 5, 10, было бы легче дойти. Было бы меньше ступенек.

Число кажется ему такой же реальностью, как и вещь, отмечае мая данным числом. Этот фетишизм цифр сродни фетишизму рисунков и слов, который так присущ ребенку [Чуковский 1956: 43].

Некоторые тексты Хармса, построенные на навязчивом повторении, ретар дирующем становление сюжета, что напоминает развертывание темы в му 52 Характеры и расстройства личности зыкальном произведении, представляют собой несомненные художествен ные шедевры обсессивного дискурса. Напомним такой текст:

Дорогой Никандр Андреевич, получил твое письмо и сразу понял, что оно от тебя. Сначала по думал, что оно вдруг не от тебя, но как только распечатал, сразу понял, что от тебя, а то, было, подумал, что оно не от тебя. Я рад, что ты уже давно женился, потому что когда человек женится на том, на ком он хотел жениться, то значит, он добился того, чего хотел. И вот я очень рад, что ты женился, потому что когда чело век женится на том, на ком он хотел, то значит он добился того, чего хотел. Вчера я получил твое письмо и сразу подумал, что это письмо от тебя, но потом подумал, что кажется, что не от тебя, но распечатал и вижу — точно от тебя.

И так далее в том же духе.

В чем смысл этого “задержанного становления”? Чтобы попытаться отве тить на этот вопрос, вспомним еще один текст Хармса с навязчиво повто ряемыми фразами. Это очень известный текст — “Пушкин и Гоголь”, сцен ка, где Пушкин все время спотыкается об Гоголя, а Гоголь об Пушкина. В этом тексте вообще никакого становления нет. Время останавливается.

Смысл этой временной остановки проясняется, если вспомнить концепцию обсессий, принадлежащую В. фон Гебзаттелю, который пишет, в частности, “о мизафобических расстройствах как о результате “остановки течения внутреннего становления”, когда “загрязнение” понимается через метафо ру “заболачивания” (“как в пруду, лишенном проточной воды”) (цит. по [Сосланд 1999: 180]). То есть защитная функция обсессии состоит в том, что она останавливает (или замедляет) время, то страшное для невротика и психотика энтропийное время реальности, в котором все пожирается, го воря словами Державина, “жерлом вечности”, время распада и хаоса. В обычном, непатологическом сознании энтропийное время, переживание которого в той или иной степени все равно мучительно — ведь любая жизнь заканчивается смертью, — ретардируется некими приметами вечно сти, то есть человек либо своими трудами, смысл которых в увековечении его личности, старается повернуть время вспять, в сторону исчерпания эн тропии, либо эсхатологизирует время, то есть, опять таки, придает ему не кую осмысленность (так поступает религиозное сознание). Обсессивное сознание этого не может, оно просто останавливает время, зацикливает его в прямом смысле этого слова, то есть сгибает “стрелу времени” в круг, повторяющийся цикл. (Забегая вперед: именно так поступает ритуально мифологическое сознание, культивирующее идею вечного возвращения.) Ср. в мистерии другого обэриута, Александра Введенского, “Кругом воз 2. Поэтика навязчивости можно Бог” ключевую и также несколько раз повторяющуюся фразу, кото рой заканчивается стихотворение: “Вбегает мертвый господин и останав ливает время”.

Смысл сценки “Пушкин и Гоголь”, по нашему мнению, состоит в обсессивно аранжированном протесте Хармса против фальшиво прямолинейного по нимания советским официозным литературоведением линейности литера турного процесса: Пушкин влияет на Гоголя, Гоголь влияет на Достоевско го, Достоевский — на Андрея Белого и т.д. (В этом же антиофициозном и антиюбилейном русле находятся и знаменитые хармсовские “Анекдоты о Пушкине”.) Возможно, на Хармса повлияли труды советских ученых фор мальной школы, в частности статьи Ю. Н. Тынянова “Литературный факт” и “О литературной эволюции”, представлявшие идею эволюции гораздо ме нее тривиально линейно. Еще более возможно влияние на Хармса, люби мым писателем которого был Густав Майринк, общей неомифологической предпостмодернистской художественной парадигмы европейской культу ры 1920 х годов, парадигмы, в принципе отметающей идею истории как становления и под влиянием “обсессивных” философий истории Ницше и Шпенглера культивирующей вечное возвращение. В традиционно истори ческом линейном культурном советском времени, как прекрасно понимал Хармс, он был случайный спутник, в вечно возвращающемся времени ми ровой культуры он справедливо мог рассчитывать на многое.

Возвращаясь к тексту “Дорогой Никандр Андреевич”, можно заметить, что это задержанное становление помимо комического эффекта, которое оно создает (в 1940 х годах на этом эффекте строили свои кинотрюки амери канские комики братья Маркс), имеет композиционно организующую фун кцию. Из “развязки” читатель узнает, что Никандр Андреевич не просто женился, а женился уже в который раз, то есть чисто композиционно за держанное повторение организует мысль о том, что ничего нового письмо Никандра Андреевича не содержало, просто он в который раз сообщил о своей очередной (навязчивой) женитьбе. То есть Хармс, используя обсес сивную технику, добивается полного соответствия плана выражения (ре тардированное становление на уровне развертывания предложений) и плана содержания (ничего нового не произошло, все повторяется).

Обсессивный дискурс IV Владимр Сорокин Наш краткий очерк поэтики обсессивного дискурса в русской литературе нельзя закончить, не обратив внимания на творчество последнего велико го русского писателя ХХ века, который не только подвел итог всей русской литературе большого стиля, но и в определенном смысле — всей литерату 54 Характеры и расстройства личности ре Нового времени (подробно об этом см. [Руднев 1995]). Анально садис тический компонент присутствует в дискурсе Сорокина в квазинатуралис тическом виде и, пожалуй, в большей степени, чем у какого либо другого писателя. Однако следует помнить, что дискурс Сорокина является пост психотическим, то есть его вектор направлен не “прочь от реальности” к бредовому символическому языку, как у писателя психотика периода серь езного модернизма, как, например, у Кафки или Платонова, а “прочь от за тасканной литературной реальности советской эпохи” к постмодернистс кому языку, материалом для которого служит не реальность, а этот самый вчерашний язык советской литературы. Для Сорокина это прежде всего язык “реалистической” советской и — шире — вообще русской прозы.

Классические произведения Сорокина обычно строятся так, что их понача лу бывает трудно отличить от реалистического дискурса среднего советс кого писателя, однако в какой то момент происходит неожиданное и рез кое вторжение бреда, аранжированного при помощи приема, который мож но назвать гиперобсессией. Так, например, в центре романа “Очередь”, представляющего собой бесконечный полилог людей, стоящих в советской очереди неизвестно за чем, воспроизводится перекличка. Эта перекличка занимает в романе порядка 30 страниц: “Микляев! / Я! / Кораблева! / Здесь! / Викентьев! / Я! / Золотарев! / Я! / Буркина! / Здесь мы! / Кочето ва! / Я! / Ласкаржевский! / Я! / Бурмистрова! / Я!” — и так далее. В чем смысл этой постгиперобcессии?

Деконструкция Сорокиным соцреалистического дискурса состоит в гротес кном подражании ему, доводящем его основные параметры: пресловутый “реализм”, характерную соцреалистическую сердечность и задушев ность — до абсурда. Одновременно эта деконструкция является и обсес сивной защитой от кошмара соцреалистической “реальности”, которая пре следовала советского интеллигента из всех возможных тогда средств мас совой коммуникации и дестабилизировала его сознание при помощи всех возможных бытовых речевых жанров: очередей, бань, парикмахерских, со браний, учительских, месткомов и т.п. Подобно тому как в приведенной выше цитате из книги Джералда Блюма ребенок, чтобы избыть травмати ческую ситуацию, навязчиво повторяет ключевую фразу из травматичес кой сцены, Сорокин повторяет фрагмент советского дискурса, либо иско верканный до неузнаваемости, либо просто абсурдно удлиненный до раз меров “самой реальности”, которой, как, впрочем, он знает, вообще не су ществует за пределами языка.

В романе “Норма” примером такой гиперобсессии является вся вторая часть романа, в которой огромное количество раз повторяется советское словечко “нормальный” с приложением существительных, обозначающих все перипетии жизни человека, начиная от рождения и кончая смертью.

2. Поэтика навязчивости Вот как выглядит фрагмент этой части, который мы для наглядности вос производим графически аутентично:

Нормальные роды нормальный мальчик нормальный крик нормальное дыхание нормальная пуповина <...> нормальные креветки нормальная ханка нормальный дупель нормальная размудя нормальный ужор нормальная блевотина нормальный вырубон <...> нормальный адреналин нормальная кома нормальный разряд нормальное массирование нормальная смерть.

В романе “Роман” Сорокин производит гораздо более сложную художе ственную задачу деконструкции классического русского романа XIX века.

Финал “Романа”, построенного в целом на цитатах—общих местах из клас сического русского романа толстовско тургеневского типа, заключается в том, что обезумевший главный герой романа Роман в прямом и символи ческом смысле уничтожает этот симпатичный, но насквозь литературный мир, а затем и себя самого. Сделано это опять таки при помощи гипероб сессии:

Роман сел на пол. Роман обнюхивал свои ноги. Роман стал на ко лени. Роман засунул два пальца в задний проход. Роман обнюхи вал пальцы. Роман плакал. Роман хлопал себя по щекам. Роман лег на пол. Роман лизал пол. Роман полз по полу. Роман дергал ся. Роман мастурбировал. Роман встал. Роман бил руками по чле ну. Роман сел на пол. <...> Роман пошевелил. Роман дернулся.

Роман застонал. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман кач нул. Роман пошевелил. Роман застонал. Роман вздрогнул. Роман дернулся. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман умер. (Все цитаты из произведений Владимира Сорокина даны по изданию [Сорокин 1998].) 56 Характеры и расстройства личности По видимому, смысл постобсессивного дискурса Сорокина в противопос тавлении реалистического, приятного, дистиллированного, “нормального” мира советской литературы фантастическому, страшному, безумному, аг рессивному, анально садистическому, но, по мнению автора, адекватному в художественном смысле изображению постпсихотического постмодернис тского мира.

ИСТОКИ ОБСЕССИВНОГО ДИСКУРСА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ По видимому, первым в русской литературе изобразил обсессивно ком пульсивный характер и обсессивное психическое расстройство Пушкин.

Чрезвычайно интересно, что все ананкасты Пушкина — бескорыстный стя жатель, “коллекционер денег” скупой рыцарь Барон (о связи символичес кого стяжательства Барона с магией см. [Иваницкий 1998]), Сальери, “по веривший алгеброй гармонию”, отчасти Сильвио, расчетливо дожидающий ся часа отмщения, и, наконец, Германн из “Пиковой дамы” — иностранцы, “немцы”. (Ср. строки из “Онегина”: “И хлебник, немец аккуратный, / В бу мажном колпаке, не раз / Уж отворял свой васисдас”.) (В отечественной психиатрии традиционно считается, что ананкастичес кий характер — аккуратный, расчетливый и в то же время мистически на строенный педант — не характерен для русского менталитета. В этом смысле понятна тенденция советской психиатрии, идущая от П. Б. Ганнуш кина, отмежеваться от идеи навязчивого невроза и ввести понятие психас тенической психопатии, отграничив свойственное этой последней “тре вожное сомнение” (характерное для совестливо сомневающегося, жалост ливого, пребывающего в постоянном состоянии переживания собственной неполноценности и вины перед народом русского интеллигента) от “ис тинной навязчивости” европейского интеллектуала, в то время как евро пейская психиатрия и то и другое рассматривает как проявление обсессив ного невроза (подробно об этом см. [Бурно 1974];

анализ сходств и разли чий психастенического и ананкастического характеров см. в книге [Вол ков 2000]).

Вторая особенность, которую заметил Пушкин как характерную для обсес сивно компульсивного (анального) характера, — это страсть к деньгам, что также было им вменено как нерусская черта нарождающегося и идущего из Европы капитализма. В этом смысле первым подлинным обсессивным дискурсом русской литературы является повесть “Пиковая дама”. Помимо того что в ней изображен ананкаст, человек с большими страстями, но до поры до времени жестко контролирующий свои эффекты, помимо того что 2. Поэтика навязчивости это произведение посвящено страсти к деньгам, наполнено числами, в том числе неоднократно отмечаемой исследователями числовой символикой, подготавливающей разгадку трех карт (повторяющиеся выражения типа “прошло три недели”), помимо всего этого, здесь эксплицитно изображена обсессия и даже, более того, динамика превращения невротической (или пограничной) обсессии в психотическую. После того как старая графиня объявляет Германну в бреду (или в сновидении) три карты, они начинают навязчиво его преследовать:

Тройка, семерка, туз — скоро заслонили в воображении Германна образ мертвой старухи. Тройка, семерка, туз — не выходили из его головы и шевелились на его губах. Увидев молодую девушку, он говорил: “Как она стройна!.. Настоящая тройка червонная”. У него спрашивали: “который час”, он отвечал: “без пяти минут се мерка”. Всякий пузастый мужчина напоминал ему туза. Тройка, семерка, туз — преследовали его во сне, принимая все возмож ные виды: тройка цвела перед ним в образе пышного грандифло ра, семерка представлялась готическими воротами, туз огромным пауком.

После того как Германн проигрывает Чекалинскому, его сознание психоти чески сужается, кроме трех (четырех) карт в нем уже ничего не остается:

Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17 м ну мере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновен но скоро: “Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..” В соответствии с обсессивной логикой время в финале повести как будто возвращается к началу: Лиза начинает жить по тому же сценарию, что и покойная старая графиня: “У Лизаветы Ивановны воспитывается бедная родственница”.

Завершая разговор о “Пиковой даме”, нельзя не отметить одну частную, но приводящую к общим выводам деталь. В начале повести есть одна дос таточно ключевая фраза, суждение о характере Германна, высказываемое Томским. Это очень короткая фраза: “Германн немец, он расчетлив, вот и все, — заметил Томский”. В этой фразе привлекает внимание (и это давно заметили литературоведы), что она является метризованной, то есть ее ритм совпадает с метрической структурой двух строк четырехстопного хорея:

Германн немец, он расчетлив, вот и все, — заметил Томский.

То есть здесь регулярно повторяются ударный и безударный слоги по принципу:

58 Характеры и расстройства личности —1—1—1— —1—1—1— (ударный слог обозначается как “—”, а безударный — как “1”). Смысл это го эксперимента Пушкина в том соответствии плана содержания плану вы ражения, о котором мы говорили выше применительно к Хармсу. То есть об обсессивном педантичном персонаже (“Германн немец, он расчетлив”) го ворится педантичным обсессивным языком с регулярно повторяющимися слоговыми единицами. Обсессия, связанная с поэзией, явление нередкое. В качестве примера приведем дневниковую запись Юрия Олеши, посвящен ную обсессивной привычке Маяковского:

Маяковский имел привычку цитировать стихи. Какая нибудь строчка к нему привязывалась: он то и дело повторял ее в течение нескольких дней.

<...> Говорят, что незадолго до смерти такой дежурной строчкой была у него следующая — из Отелло: “Я все отдам за верность Дездемоны”. За иг рой на бильярде. Удар. Удачно. Довольство. Отходит, беря кий на себя — в длину, и: “Я все отдам за верность Дездемоны”. Не вслушиваясь, конечно [Олеша 1998: 46].

И еще один пример — скорее комического свойства. Когда в “Золотом те ленке” Ильфа и Петрова Васисуалий Лоханкин начинает говорить пяти стопным ямбом (“Волчица ты, тебя я презираю...” и так далее), то это, бе зусловно, является обсессией, защитной реакцией на уход Варвары к Пти бурдукову.

Может быть, поэзия вообще является своего рода культурной обсессивной гиперзащитой? Ведь основой стихосложения является прежде всего запрет на употребление в определенных размерах сочетаний определенных рит мических типов слов. Такое обобщение было бы преждевременным. Одна ко можно к этому прибавить тот любопытный факт, что классическая сил лабо тоническая поэзия в русской культуре была таким же заимствовани ем из немецкой культуры, как и культура Петербурга. Ее привез из Герма нии и культивировал в России в середине XVIII века М. В. Ломоносов.

И последнее о Пушкине. Интересно, что ананкастом изобразил он и Евге ния Онегина (западника и петербургского жителя, то есть почти что “немца”;

подробнее см. ниже). В первой главе Онегин два раза назван пе дантом: “Ученый малый, но педант”, “В своей одежде был педант”. Вся ис тория отношения Онегина к Татьяне — это история обсессивного невроти ка, “старающегося сохранить свое собственное желание как невозмож ное”. Ср.:

Если истерику всякий объект желания кажется неудовлетвори тельным, то для обсессивного невротика объект этот кажется 2. Поэтика навязчивости слишком удовлетворительным (“Поверьте, кроме вас одной / Не весты б не искал иной”, — говорит Онегин Татьяне. — В. Р.), и потому встречу с этого рода объектом необходимо предотвратить всеми доступными способами (“Напрасны ваши совершенства / Их вовсе не достоин я”). <...> невротик поддерживает свое жела ние как невозможное и тем самым отказывает в желании другому (“Полюбите вы снова, но / Учитесь властвовать собою) [Cалецл 1999: 77].

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.