WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Р. В. СВЕТЛОВ «Р сс ий Платон» Платонизм в р сс ой льт ре Прежде всего определимся — о чем эта книга и какого рода сви детельства о «русском Платоне» мы хотели бы в ней представить.

Культура — это система рефлексий, подвижных, накладыва ющихся друг на друга. И, что самое главное, отражается в ней один и тот же объект — существо ( ) человека. О чем бы ни шла речь в культурных текстах, в конечном итоге они представ ляют собой рефлексии одной и той же темы. Когда психоанали тики (какого бы они ни были толка) видят в любом культурном факте проявление некоторой изначально присущей человеку проблемы, их выводы можно оспорить лишь с точки зрения того, что за проблему они берут в качестве отправной точки.

Бытие человека экстенсивно, оно есть освоение экспансия про странства его жизни, даже если при этом случается столкнове ние с чем то совершенном чуждым ему, происходит путем «вчи тывания» известного в неизвестное. Но известен человеку прежде всего он сам (а точнее, то, что порождает его существо, — соци альная и культурная действительность). И потому, хотим мы того или нет, любой факт культуры (понимаемой в широком смысле) несет на себе антропологический отпечаток.

Культура по природе своей — подвижная картина человече ского самоосознания. Отсюда должно быть понятно, что, обраща ясь к такой теме, как платонизм в русской мысли, мы занимаем ся не просто рассмотрением одного из специфических проявлений отечественного восприятия наследия прошлого. Дело в том, что творчество основателя Академии было универсальным, более универсальным, чем творчество какого либо иного из европей ских мыслителей. Ни один из европейских «энциклопедистов» (подобных Аристотелю или Гегелю) не создал ничего похожего на диалоги Платона, которые формируют скорее не концепцию, а проблемное поле, до настоящего момента являющееся горизон том европейской мысли.

Действительно, сколько раз ни пытались воссоздать учение Платона, всегда обнаруживались уязвимые места подобных ре конструкций. Господствовавшее наиболее длительное время представление о Платоне как о родоначальнике метафизическо го идеализма, творце теории мира идей (ведущее свое происхож дение даже не столько от Аристотеля, сколько от споров реалис тов и номиналистов средневековой схоластики), до настоящего момента наполняющее многочисленные учебники по истории фи лософии, легко опровергаемо самими текстами Платона. Столь же ограниченной выглядит гегелевская трактовка философии Платона как ставящей во главу угла проблематику логики поня тий.

Мы не станем здесь упоминать теософской интерпретации творений Платона, поисков свидетельств о мистериальных кон цепциях Древней Академии или модернистского толкования Пла тона как мыслителя, для которого процесс диалогического фило софствования, то есть создания принципиально амбивалентеного с точки зрения формального критерия истинности текста, являл ся философией как таковой. И вместе с тем любая из таких ин терпретаций провоцируется текстами Платона. Они крайне неоднозначны и не подводимы ни под один из известных европей ской культуре жанровых и содержательных образцов текстов.

Вспомним, что платоновские диалоги представляют собой один из первых исторических примеров литературной (именно лите ратурной) прозы, живость которой придает жизненность излага емых событий. Никакой из философских диалогов, которые пи сались после Платона, не может быть поставлен в один ряд с ними, и прежде всего из за риторической надуманности их персонажей, представляющих определенные точки зрения, но не жизненные установки. В том то и состоит особенность самых «метафизич ных» текстов Платона, что их участники не олицетворяют некие концепции, но сами живут в соответствии с вполне конкретными жизненными позициями, которые и могут быть представлены только персонифицированно *. Когда (отчасти не без влияния Аристотеля) Платона упрекают в метафизичности и абстрактно сти его этической позиции, причем сылаются при этом на якобы тоталитарную социальную программу «Государства», то при этом * Нет сомнений в том, что для отечественной культуры, в значитель ной мере ориентированной на экзистенциальные горизонты, данный момент был необычайно привлекателен.

забывают, что история о попытке Платона реализовать свои идеи в Сиракузах — один из многочисленных мифов, сложившихся вокруг фигуры основателя Академии.

Философствование участников диалогов исходит не из отвле ченных принципов, но из жизненной реальности. Во времена Платона философия еще не превратилась в особую сферу духов ной деятельности, имеющую собственную проблемную историю, язык и в результате — мировоззренческую ограниченность, ко торая подчас становится условием т. н. профессионализма. По этому на примере бесед героев Платона можно видеть, как эмпи рия непосредственного существования ставит человека перед необходимостью задаться общими вопросами, то есть начать ак ты «идеации». Практическое требует теоретической деятельно сти, но переход от первого ко второму далеко не прост. Зато со вершение этого перехода, осуществляемое в диалогах Платона, позволяет увидеть, как практический интерес может обернутья формированием теоретического горизонта сознания.

Данный переход тематизирован в творчестве Платона через соотношение мнения и умопостижения. И это не просто техни ческие термины, в которых развивалась платоновская эпистемо логия. Сложившиеся в элеатской школе, проработанные диалек тикой софистов, осмысленные Сократом, в учении Платона они фиксируют центральную проблему философствования.

Действительно, существуют две очевидности: первая — это очевидность непосредственного «бывания», опыта, который на зывается «житейским» и который связан с традицией и «общим мнением». Это то, что известно и привычно, однако принадле жит нам лишь постольку, поскольку мы сталкиваемся с жизнен ными, социальными ситуациями, с волей иных людей и т. д.

Оценки же и алгоритмы выстраивания своего собственного пове дения по отношению к окружающему отчуждены;

они не «на ши», будучи привиты нам социальной средой, «общепринятым» (бунт против них сам показывает зависимость от «общего мне ния»). В число отчужденного попадает даже чувственность, ибо и она обусловлена социальными реалиями, как это показывалось не раз, особенно в наше время. Все это и является «мнениями», меняющиимися, собственно говоря, помимо нашей воли, прихо дящими извне, обладающими своими, внеположными нам зако номерностями. Они минимально субъективны, неиндивидуаль ны, хотя в глазах философа обладают крайним субъективизмом.

Вторая очевидность — это очевидность умопостижения. Са мый показательный пример — Парменид, провозгласивший во преки всему, данному человеческому сознанию непосредственно, завершенность и единство сущего в акте чистой мысли о нем. Умо постигаемое властно вытесняет чувственное как недействитель ное, абстрактное и «не свое». В этом плане умопостижение, не смотря на всебщность своих форм, принципиально личностно.

Здесь говорится только то, что «выведано» индивидуумом в са мом себе, вне зависимости от того, насколько это противоречит привычному для здравого рассудка мнению. Поэтому умопости жение относится к мнению как к «пустословию», к речи беспред метной и, по сути, бессмысленной.

Различение мнения и умопостижения может привести не толь ко к концепции разных познавательных способностей, но и к раз ведению их по предметам. Именно тогда и возникает фантом «мира идей», приписанный Аристотелем Платону, но в реально сти, однако, впервые зафиксированный лишь в творчестве Фи лона Александрийского.

Как мы видим, анализ умопостижения и мнения является не просто гносеологической проблемой. С ним связана онто логическая тематика, причем настолько тесно, что мы можем утверждать: последняя выявляется именно при рассмотрении соотношения мнения и умопостижения. Многосмысленность гла гола связки «есть», которая приводит и к вопросу о Едином Бла ге в платонизме, и к категориальному анализу сущего в аристо телизме и стоицизме, и к принципу «эпохе» в скептицизме, также производно от вопроса о том, в каком смысле мы говорим о су щем: как о высказанном в мнении или же как о мыслимом.

Нет особой необходимости напоминать о том, что тема умопо стижения и синтетического или же антитетического соотноше ния с мышлением чувственной непосредственности будет одной из определяющих для становления совеременной философии. С ней связано само различение рационализма и эмпиризма, столь существенное для новоевропейской мысли. Наконец, выявление единой языковой основы для мнения и умопостижения становит ся одной из фундаментальных основ для философии XX столе тия.

Итак, Платон — начало философствования. Мы не хотим спо рить с теми, кто утверждает «начальность» досократической мысли. Нет сомнения, что без Гераклита и Парменида не было бы Академии. Однако досократиков мы все равно воспринимаем через посредство Платона и Аристотеля. Даже когда доказыва ются глубинность и фундаментальность их философии, это про исходит при противопоставлении Академии и Ликея (ср.: Ф. Ниц ше, М. Хайдеггер). Так что отсчет идет все равно от Платона и его традиции.

Хотим мы того или нет, но культура «консервирует» лишь то, что является основополагающим для нее.

Пифагор когда то сказал: «Начало — пол целого дела». В фи лософии начало — это основание, которое не меняется, какие бы лики ни имело существо, вырастающее на нем. И потому само определение по отношению к началу — это одна из кардиналь нейших характеристик любой изучаемой культуры.

* * * Несмотря на неоднократно повторявшиеся (и ныне повторяю щиеся) сетования по тому поводу, что изучение наследия Пла тона находится в России в зачаточном состоянии, количество публикаций, посвященных платонизму, необычайно велико. Су ществует более шести десятков изданий российских переводов диалогов Платона, фундаментальные исследования, посвящен ные различным сторонам его учения, а также самому знаменито му его последователю — Плотину. Отечественная мысль в лице философов «всеединцев», богословов, русских кантианцев и т. д.

неоднократно обращалась к платонизму как к школе мысли, на чалу метафизики, оппоненту христианства, альтернативе совре менной философии, «философии по преимуществу» и т. п. Уже поэтому представить в одном томе все значительные публикации, связанные с этой проблемой, представляется невозможным.

Впрочем, мы и не ставили себе такой задачи. Как не ставили задачи исследования отечественного платоноведения. Нет сомнений, что такие мыслители, как М. И. Владиславлев, П. П. Блонский, А. Ф. Лосев, внесли несомненный вклад в изу чение наследия Платона. Однако концепция серии «Русский путь» предполагает иной подход к теме платонизма.

Суть его заключается в том, чтобы дать обзор наиболее значи мых точек зрения, касающихся Платона как явления духовной культуры в наиболее широком смысле данных слов. Нас интере совало — если выразить этот принцип в наиболее жесткой фор мулировке — даже не самое лучшее, но наиболее характерное и показательное. На наш взгляд, это позволит создать не только эскиз российского восприятия Платона, но и дать — в известном смысле — характеристику отечественной мысли. Именно поэто му в Антологию не вошли уже более чем известные платоновед ческие фрагменты и работы таких философов, как С. Трубецкой или М. Владиславлев, а в случае Вл. Соловьева его размышления о платонизме были отражены в минимальных, но необходимых рамках. Зато мы постарались показать восприятие Платона не только как духовного учителя, но и как социального мыслителя, в том числе и первые суждения о нем становящейся культуры «исторического материализма».

Платонизм был представлен в русской культуре с первых ве ков ее существования уже по той причине, что Русь восприняла христианство в его византийском варианте, на теоретическое же обоснование православия платонизм — хотя бы как теоретиче ский инструментарий — оказывал значительное воздействие.

Знаком был и сам Платон — как «эллинский мудрец», являю щий «некую правоту перед Богом» языческой философии. (Прав да, до середины XVIII столетия Платон в отечественной культу ре скорее упоминался, чем сколь нибудь серьезно осмысливался.

Широкое научное, культурное и общественное внимание к нему относится в основном к XIX—XX столетиям: первый сравнитель но полный «русский Платон», то есть перевод его диалогов на рус ский язык, появился лишь в 1780—1785 годах в исполнении Иоанна Сидоровского и Матвея Пахомова.) Но даже в XVIII сто летии, когда российская мысль уже находилась под влиянием немецкого и французского Просвещения, восприятие Платона оставалось в рамках стандарта «вечной философии» — возвы шенной метафизики в духе школы Вольфа, нагруженной стерео типной моральной проблематикой.

Ситуация изменилась в середине XIX столетия, когда начала складываться русская философия как таковая, — то есть тогда, когда мысль стала прежде всего видеть проблемы, а не излагать некие мудрые, ученые ответы на вопрошания о бытии *. Проис ходившая тогда переоценка философских установок и ценностей предполагала и возвращение к началам, то есть к античной фи лософии. И если Аристотель отечественной культурой в основ ном рассматривался как предтеча «латинства» и западной циви лизации, особенно в аспекте успехов ее конкретных наук, то Платон всегда связывался с духовностью, причем в самых глу бинных ее основаниях **.

* В этом аспекте в общественной мысли философский разум приходит в отечественную культуру вместе с творчеством П. Я. Чаадаева, впер вые включившего историческое и общественное предназначение Рос сии в круг проблем. В метафизке же окончательным «закреплени ем» ее проблемного статуса, на наш взгляд, является докторская диссертация Вл. С. Соловьева «Критика отвлеченных начал».

** Не менее интересно отношение русской философии к неоплатонизму.

Так, обращение к имени Плотина в текстах XIX столетия представ * * * Нельзя забывать о том, что русская культура в это время опре делялась также по отношению к религиозному сознанию. Вопрос этот был инспирирован и внутренними причинами (впрочем, мы не станем углубляться в проблему религиозности русского со знания в целом), и внешними (вспомним об известном периоде фактического запрета на светскую философию). Именно поэто му первой темой Антологии является соотношение платонизма и религиозного сознания в его понимании отечественными мы лителями.

Божество платоников есть божество метафизическое — вот лежащий на поверхности вывод наших авторов. В этом смысле платонизму могут быть найдены многочисленные внешние со ответствия в более близкой к современной эпохе — например, спинозизм. Означает ли это, что «философская религия» плато низма сродни «деизму» и сходным с ним концепциям Нового вре мени?

Нет, вывод отечественных авторов не столь однозначен. Они признают живое религиозное чувство, которое сквозит во мно гих диалогах Платона и в сочинениях его последователей. Однако обращения к богам у самого основателя Академии часто высту пают всего лишь своего рода благочестивой канвой философство вания. Кроме того, «метафизический» смысл божества в плато низме явно отличается от христианского понимания природы Бога.

Фактически платонизму предъявляется обвинение в том, что сфера божественного выступает в данной школе лишь как сред ство для прояснения единства сущего. Бог — идеал, к которому стремится все, и одновременно скрепа для сущих. Он един и благ, но не потому, что таков живой опыт человеческого общения с высшей сферой, а потому, что не здраво мыслить высочайшее ляется достаточно случайным. Однако, например, у Вл. Соловьева мы видим массу концепций, близких неоплатоническим: творение от падение, панэнтеизм, единое и т. д. После публикаций переводов «Эннеад» (под ред. А. Малеванского) в журнале «Вера и разум» про исходит как бы «переоткрытие» Плотина, и философы начала наше го столетия — от Н. О. Лосского до П. Флоренского — указывают на неоплатонизм как на теоретический источник, а на неоплатоников — как на своеобразных предвосхитителей современной им религиозно философской проблематики.

начало множественным, а также потому, что мир, скрепляемый богом, также един.

В «вину» платонизму вменяется и свободно сочетающийся с принципом единоначалия (или генотеизма) политеизм: призна ние законности многочисленных народных культов. Это еще бо лее подтверждается творчеством неоплатоников. Возводя все к единой Причине Причин, последние тем не менее потратили не мало труда, доказывая субстанциальность, не кажимость нали чия множества божеств, как действующих в космосе, так и сверх космических.

В общем, отечественные авторы тонко чувствовали «пелаги анский» привкус философской религии платонизма: убеждение, что философствование есть высшая форма религиозного отно шения, и вера в то, что для богоуподобления прежде всего требу ются собственные усилия.

Столь внимательное отношение к платонической теологии сви детельствует о том, что Платон для русской культуры являлся не просто философом, но и автором определенной мировоззренче ской программы, оспорить которую представлялось необходи мым и Владиславлеву, и Верещацкому, и Корелину, и другим. В чем же здесь дело?

Русская философская мысль второй половины ХIХ—начала ХХ столетия — это мысль, которая еще находится в процессе самоопределения, поиска наиболее адекватной формы самоут верждения. Потому любая целостная концепция могла воспри ниматься ею как альтернатива, а тем более это касается плато низма. Кроме того, русская философская мысль как бы «сидела на двух стульях»: современной ей немецкой классической фило софии и античной школы платонизма. Первая являлась своего рода внешним раздражителем для метафизически выраженно го, целостного, «конкурирующего» протестантского духа. Прак тически все философы XIX столетия считали своим долгом откликнуться на нее (от первых славянофилов до поздних пози тивистов). Опорой для некоторой философской самостоятельно сти выбиралась платонизирующая святоотеческая православная традиция (в отличие, скажем, от аристотелевски настроенного томизма в католицизме). Здесь было неизбежным движение вглубь, к истокам философского вдохновения. Проблемность са мого платонизма считалась до определенной степени разрешен ной в христианском синтезе веры и разума, называемом «Афи ны—Иерусалим». Отсюда, кстати, некоторая снисходительность тона рассуждений по отношению к Платону ряда авторов, напри мер Верещацкого. Собственно, и с Гегелем русские философы пытались сделать то же самое: принять его концептуальную схе му и наполнить ее своим собственным содержанием *.

Но есть и еще одна причина для такого заинтересованно кри тического анализа религиозной стороны платонической метафи зики. В лице последней отечественная мысль столкнулась с яв лением особого рода. Публикуемая работа Гилярова — это явное признание того факта, что Платона невозможно рассматривать как представителя какой то специфической точки зрения. В из вестном смысле его учение впервые показывает те горизонты культуры, которые нам кажутся привычными и обжитыми.

«Платоническая любовь», «философия Вечного» и т. д. — все это впервые звучит в платоновских текстах. Но мало того, что Пла тон был первым. Платонизм — это целый мир, который вполне можно представить как образец и как задачу для нашего вчиты вания в сущее.

Однако в ряде своих фундаментальных установок он несводим к христианскому миросозерцанию (или к тому, что отечествен ные философы понимали под христианским миросозерцанием).

Восприятие мира (космоса) как дома, отстаивание его принци пиального единства, столь же принципиальный, особенно замет ный у неоплатоников, необычайно последовательный и глубочай ший трансцендентизм в понимании Начала, способность принять и оправдать практически любую традицию — вот некоторые из таких установок.

* * * Что касается восприятия платонизма как философии в узком смысле слова, то она традиционно восхвалялась как одно из вы сочайших, если не самое высочайшее, достижение европейского интеллекта. Вместе с тем можно согласиться с П. П. Блонским, что понимание учения Платона и его последователей происходи ло обычно сквозь призму неоплатонизма. В частности, идея двух миров: мира идей и мира чувственного становления, отождест вление Единого и Блага, рассуждения о платоновском понима нии материальности — все это вызвано неоплатонической интер претацией диалогов Платона.

* Например, система взглядов Вл. Соловьева представляет некий сплав воззрений Гегеля и неоплатонизма, с явным предпочтением послед него. К слову сказать, попытки «перекрестить» философию Гегеля и Шеллинга не оставлены до сих пор, и, пожалуй, отрадным исключе нием можно считать творчество С. С. Хоружего.

К этому мы должны добавить, что не только понимание воз зрений Платона, но и неоплатонизм рассматривался через неко торые стереотипы, выработанные арабским и западноевропей ским средневековьем. В первую очередь это касается перенесения во взаимоотношения платонизма и аристотелизма схоластиче ского спора об универсалиях. Для античности то, что Боэций на зовет «универсалией», — лишь структурные аспекты понятия (родовое как таковое, видовое как таковое и т. д.), вне понятия не существующие. Поскольку в христианской теологии понятия выступали как орудия творческой деятельности Божества, воз никал вопрос о статусе их существования. При ответе на него альтернативой было либо признание универсалий «вещами», пре бывающими как в божественном разуме, так и в сущих и в чело веческом сознании, либо же отказ признания их «вещами», пре вращающий универсалии в гносеологические фикции.

Между тем античность в данном вопросе была ближе сред невековому концептуализму, стремившемуся растворить его в собственно познавательной пробематике. Для платонизма, как об этом свидетельствует известное место из Порфириева «Вступ ления» к «Категориям» Аристотеля, род, вид, собственный и случайный признаки — чисто гносеологическая тематика. Сами же понятия (точнее, эйдосы как «чистое бытие») не обладают осо бой топологией в сравнении с чувственными сущими. Отделение чувственного от интеллектуального является особенностью че ловеческого познания, поэтому и нельзя утверждать, что этому разделению соответствует онтический дуализм.

Как только мы отказываемся от перенесения споров об уни версалиях на античность, мы понимаем, что рассуждения об удво ениях реальности в неоплатонической традиции — устойчивая историческая мистификация. Многообразие «космосов» в нео платонизме — это порядок тех форм, в которых нам дано бытие, но не порядок особых «метафизических мест».

Такой же мистификацией является и концепция эманации как некоего почти природного процесса, с помощью которого Единое создает все. Внимательное рассмотрение неоплатонических тек стов показыывает, что об эманации можно говорить только по от ношению к афинской школе, да и там это не «истечение», а логи ко метафизический процесс.

Впрочем, подобные заблуждения были характерны не только для отечественной культуры, но и для большинства исследова ний XIX столетия.

Мы должны отметить, что отрадным исключением на данном фоне является небольшая работа П. Д. Юркевича «Разум по уче нию Платона и опыт по учению Канта», оставшаяся не оценен ной современниками. Удивительно точная, хотя и внешне пара доксальная, интуиция фундаментальной близости Платона и Канта, проводящаяся здесь, пожалуй, делают эту работу укра шением отечественного философского платоноведения.

Составители выражают благодарность за помощь в подготов ке Антологии Кириллу Лощевскому и Виталию Николаевичу Симукову.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.