WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ПЬЕР БУРДЬЕ Описывать и предписывать Заметка об условиях возможности 1 и границах политической действенности Собственно политическое действие возможно, поскольку у агентов, вклю ченных в социальный мир,

есть знание (более или менее адекватное) об этом мире и поскольку можно воздействовать на социальный мир, воздейст вуя на их знание об этом мире. Это действие призвано произвести и навя зать представления (ментальные, словесные, графические или театраль ные) о социальном мире, которые были бы способны воздействовать на этот мир, воздействуя на представление о нем у агентов. Или, если быть бо лее точным, сформировать и переоформить группы — и одновременно кол лективные действия, которые те могут предпринять, чтобы изменить соци альный мир в соответствии со своими интересами — произведя, воспроизве дя или разрушив представления, которые делают эти группы видимыми для них самих и для других и которые могут принимать форму устойчивых ин ститутов представительства и мобилизации.

Будучи объектом познания для самих агентов, социальный и экономиче ский мир осуществляет воздействие, которое имеет форму не механической детерминации, но эффекта познания. Ясно, что, по крайней мере, в случае подвластных этот эффект не располагает к политическому действию. Изве стно, что социальный порядок отчасти обязан своей устойчивостью тому, что навязывает схемы классификации, которые, будучи подстроены под объективные деления, производят такую форму признания этого порядка, которая строится на непризнании произвола его оснований. Соответствие между объективными делениями и схемами классификации, между объек тивными и ментальными структурами — основа своеобразного исходного членства в заведенном [etabli] порядке. Политика в собственном смысле на чинается с расторжения этого молчаливого договора о членстве в заведен ном порядке, который определяет исходную доксу. Иначе говоря, политиче ский бунт предполагает бунт когнитивный, переворот в видении мира.

Однако еретический разрыв с заведенным порядком, с диспозициями и представлениями, порождаемыми им у агентов, которые сформированы Статья опубликована в: Actes de la recherche en sciences sociales. № 38, 1981. P. 69—73.

Л ОГОС 4–5( 39) 2003 в соответствии с его структурами, сам предполагает соединение критичес кого дискурса с объективным кризисом, что способно нарушить непосредст венное согласие между структурами объективными и инкорпорированными (где вторые — продукт первых) и установить своего рода практическое poch2, приостановить прежнее членство в заведенном порядке.

Еретический бунт пользуется возможностью изменить социальный мир, меняя представление об этом мире, которое вовлечено в [создание] его ре альности. Вернее, он противопоставляет парадоксальное пред видение, утопию, проект, программу обыденному видению, которое воспринимает социаль ный мир как естественный мир. Будучи перформативным высказыванием, по литическое пред видение есть само по себе действие, направленное на осу ществление того, о чем оно сообщает. Оно практически вовлечено в [созда ние] реальности того, о чем оно возвещает, тем что сообщает о нем, пред ви дит его и позволяет пред видеть, делает его приемлемым, а главное, вероят ным, тем самым создавая коллективные представление и волю, способные его произвести. Любая теория — о чем говорит само слово — есть программа восприятия;

но это никогда не справедливо в той же мере, как в отношении теорий социального мира. Найдется, наверно, немного случаев, когда струк турирующая власть слов, их способность предписывать за видимостью опи сания или опровергать за видимостью утверждения, были бы столь неоспо римы. Количество «идейных дебатов» не так уж невероятно, как может пока заться, если принять во внимание, в какой степени поддается изменению со циальная реальность при изменении представления о ней у агентов. Можно видеть, насколько социальная реальность такой практики, как алкоголизм (впрочем, то же касается абортов, наркомании или эвтаназии) меняется в за висимости от того, воспринимают и осмысливают ее как наследственный по рок, моральное падение, культурную традицию или компенсаторное поведе ние. Такое слово, как «патернализм», разрушительно, поскольку заставляет относиться с подозрением ко всему, что заколдовывает отношения господст ва при помощи постоянного отрицания расчета. Как и иерархические отно шения, выстраивающиеся по модели заколдованных отношений, идеальным местом которых является домашняя группа, все формы символического ка питала: престиж, харизма, шарм, — а также отношения обмена, благодаря ко торым этот капитал накапливается: обмен услугами, дарами, вниманием, за ботами, переживаниями, — крайне чувствительны к разрушительному дейст вию разоблачающих и расколдовывающих слов. Но власть, заключенная в языке (религиозном или политическом) и схемах восприятия и мышления, его обеспечивающих, никогда не становится столь явственной, как в ситуа ции кризиса. Эти парадоксальные, не обычайные3 ситуации вызывают к жизни не обычайный дискурс, способный вывести на уровень явно выраженных принципов, порождающих (квази)систематические ответы, практические (греч.) — букв.: задержка, приостановка. — Прим. перев.

В оригинале «extra ordinaires» (экстра ординарные), противопоставленные «ordinaire» (обы денному, обычному) воспроизводству заведенного порядка. Более точным переводом для «extraordinaires» здесь было бы «чрезвычайные», но внутреннее авторское членение слова превращает его морфемы в значимые элементы, а разбиение «чрез вы чайные» исказило бы смысл. — Прим. перев.

34 Пьер Бурдье принципы этоса и выразить все то невероятное, невыразимое, что может за ключаться в ситуации, порожденной кризисом.

Еретический дискурс должен не только склонять к отказу от членства в мире здравого смысла, публично проповедуя разрыв с обыденным поряд ком, он также должен произвести новый здравый смысл и со всей легитим ностью, которую обеспечивает публичное проявление и коллективное при знание, выразить в нем прежде умалчиваемые или вытесняемые практики и опыт всей группы. На деле, поскольку любой язык [langage]4, который за ставляет прислушиваться к себе всю группу, есть язык уполномоченный [autoris], наделенный авторитетом этой группы, он создает [autorise] то, что обозначает, в тот момент, когда выражает это, обретая свою легитим ность в группе, над которой он отправляет свою власть [autorit] и в созда нии которой (как группы) участвует, предлагая ей общее выражение ее опы та. Действенность еретического дискурса заключается не в магии имманент ной силы речи, такой как illocutionary force5 Остина, или в личности ее авто ра, такой как веберовская харизма — двух понятиях ширмах, заслоняющих вопрос о происхождении тех эффектов, которые они лишь описывают — но в диалектике между созидающим и уполномоченным [autorisant et autoris] языком и диспозициями группы, которые его уполномочивают [l’autorise] и им себя обосновывают [s’en autorise]6. Этот диалектический процесс завер шается в каждом из затронутых агентов и, прежде всего, в самом производи теле еретического дискурса, в ходе и посредством работы выражения, необхо димой, чтобы вывести внутреннее вовне, назвать неназванное, начать объек тивировать до словные и до рефлексивные диспозиции, а также невырази мый и ненаблюдаемый опыт в словах, которые естественным образом пре вращают их одновременно в общие [communes] и сообщаемые [communica bles], т. е. в разумные и социально одобряемые. Этот процесс может завер шаться также в работе по драматизации, особенно заметной в образцовом пророчестве, которое единственное способно дискредитировать очевид ность доксы, и в нарушении, необходимом, чтобы назвать неназываемое, отме Следует принимать во внимание коннотации действенности в понятии «langage», которые присутствуют у Бурдье. В границах соссюровской оппозиции языка/речи «langage» здесь гораздо ближе к «речи» (как «говорению»), чем к «языку» (как системе знаков). Однако ис пользование Бурдье другого термина для обозначения речи, «discours», и более отчетливое употребление «language» в значении «язык» далее по тексту заставляет нас воспользовать ся этим вариантом для сквозного перевода. — Прим. перев.

Иллокутивная сила (англ.). — Прим. перев.

Неоднозначность в передаче на русский язык значений слова «autorite» и его производных не ис ключительна для данного текста и для французского языка в целом. В англоязычной традиции терминологическая пара «authority/power» вызывает схожие затруднения. В данном случае следует учитывать, с одной стороны, «ближайшие окрестности», образованные пересечением научного и обыденного значений, с другой, генетическую область значений, представленную в «Словаре индоевропейских институтов» Э. Бенвениста, на который при рассмотрении близ ких тем П. Бурдье опирается в ряде других работ (см., в частности, гл. 8 кн. 1 «Практического смысла»). Согласно Бенвенисту, «auctoritas» — это божественная по происхождению сила, ко торая «заставляет существовать»: «Всякая речь, произносимая с авторитетом, вносит измене ние в мир, нечто создает;

это волшебное свойство и есть то, что выражает “augeo” — власть, ко торая вытягивает растения из земли, которая дает жизнь закону» (Benveniste E. Vocabulaire des institutions indo-europennes. Paris: Minuit, 1969. T. 2. P. 150—151). — Прим. перев.

Л ОГОС 4–5( 39) 2003 нить институциализированную или интериоризированную цензуру, препят ствующую возврату вытесненного, прежде всего, у самого ересиарха.

Но именно в становлении групп яснее всего наблюдается действенность представлений, и в частности, слов, лозунгов, теорий, которые вовлечены в создание социального порядка, навязывая принципы деления [di vision]7 и, более широко, символическую власть всякого политического театра, кото рый делает реальными и официальными [определенные способы] видения мира и политические деления. Политическая работа представления (в сло вах или теориях, но также в демонстрациях, церемониях и любых других формах символизации делений или оппозиций) придает объективность пуб личного дискурса или образцовой практики тому способу видеть и обживать социальный мир, который прежде был низведен до состояния практических диспозиций или негласного и зачастую неупорядоченного опыта (недоволь ство, восстание и т. д.). Помимо того, эта работа позволяет агентам обнару жить свою общность за разнообразием частных ситуаций — изолирующих, разделяющих, дробящих — и сконструировать свою социальную идентич ность на основе таких черт или опыта, которые казались несопоставимыми до тех пор, пока недоставало значимого основания, необходимого для их во площения в признаках принадлежности к одному классу.

Переход от состояния практической группы к официально оформлен ной [institu] группе (класс, нация и т. д.) предполагает конструирование классифицирующего основания, которое способно произвести совокуп ность отличительных черт, свойственных всем членам этой группы, и одно временно аннулировать совокупность незначимых черт, которыми в ином качестве обладают некоторые или все ее члены (например, национальнос тью, возрастом или полом) и которые могли бы служить основой для альтер нативных конструкций. Таким образом, в самом основании конструкции класса (общественного, этнического, по половой принадлежности и т. д.) обнаруживается борьба: нет такой группы, которая не являлась бы местом борьбы по навязыванию легитимного основания для конструирования групп, и нет такого распределения свойств — идет ли речь о возрасте или по ле, образовании или богатстве — которое не могло бы служить основой для собственно политических делений и борьбы. Конструирование подвласт ных групп на основе того или иного специфического различия неотделимо от деконструкции групп, учрежденных на основе общих свойств или качеств (люди, пожилые, французы, парижане, граждане, патриоты и т. д.), кото рые при ином состоянии отношений символических сил определяли бы со циальную, а порой даже юридическую идентичность данных агентов.

При этом любая попытка официально оформить [instituer] новое деление должна считаться с сопротивлением тех, кто, занимая господствующую по зицию в таким образом разделенном пространстве, заинтересован в упроче нии доксического отношения к социальному миру, приводящего к тому, что социально установленные деления принимаются в качестве естественных Посредством дефиса Бурдье подчеркивает «видение», «смотрение» в составе французского «division»: «di vision» — это взгляд, основанный на различии, или различие, превратившее ся в способ видения. — Прим. перев.

36 Пьер Бурдье или символически отменяются через утверждение единства более высокого уровня (национальность, семья и т. д.)8. Иначе говоря, общий интерес гос подствующих — консенсус, основополагающее согласие о смысле социально го мира (тем самым преобразуемого в естественный, доксический мир), фундаментом которого является согласие о принципах деления [di vision].

Преобразующей работе еретической критики противостоит работа со противляющейся ортодоксии. Общий интерес подвластных заключается в дискурсе и сознании — вплоть до научного знания — поскольку они могут сорганизоваться в отдельную группу, мобилизоваться и мобилизовать имею щуюся у них потенциальную силу лишь при условии постановки под вопрос категорий восприятия социального порядка, которые, будучи продуктом этого порядка, навязывают им послушание9. В противоположность им, гос подствующие, не имея возможности восстановить молчание доксы, стараются при помощи сугубо реакционного дискурса создать замену всему тому, что уг рожает самому существованию дискурса еретического. Не имея, что возра зить социальному миру такому, каков он есть, они силятся навязать всем — при помощи дискурса, всецело обязанного простоте и прозрачности здраво го смысла — чувство очевидности и необходимости, предписанное им этим миром. Озабоченные невмешательством в их дела, господствующие стре мятся отменить политику при помощи деполитизированного политическо го дискурса, этого продукта работы по нейтрализации или, точнее, работы по опровержению, которая направлена на восстановление исходного состо яния невинности доксы и которая, будучи нацелена на натурализацию соци ального порядка, постоянно заимствует язык [langage] природы10. Эта нос тальгия по прото доксе со всей наивностью выражается в присущем любой форме консерватизма культе «доброго народа» (чаще всего воплощенного в крестьянине), где эвфемизмы ортодоксального дискурса («простые лю Так объясняются любые приговоры «политике», отождествляемой с партийной и фракцион ной борьбой, которые консерваторы не прекращали выносить на протяжении всей исто рии от Наполеона III до Петэна (см.: Marcel M. Inventaire des apolitismes en France// La dpolitisation, mythe ou ralit? Paris: Armand Colin, 1962. P. 49—51).

Подвластные настолько менее способны к осуществлению символической революции, высту пающей условием переприсвоения социальной идентичности, которой их лишает, даже субъективно, принятие господствующих таксономий, насколько меньшей подрывной си лой и критической компетентностью, накопленными в предшествующей борьбе, они рас полагают, и следовательно, насколько слабее осознание ими позитивных или, более веро ятно, негативных черт, которые им свойственны. Лишенные экономических и культурных условий для осознания своего лишения и замкнутые в границах знания, доступного [qu’au torisent] при их инструментах познания, субпролетарии и пролетаризированные крестья не нередко вовлекают в дискурс и действия, направленные на подрыв порядка, жертвами которого они являются, принципы деления и логику, лежащие в основании этого порядка (ср. с религиозными войнами).

Для этого политического языка, не маркированного политически, характерна риторика беспристрастности, отмеченная эффектами симметрии, уравновешенности, золотой сере дины и обеспеченная этосом приличий и благопристойности, который удостоверен отка зом от наиболее жестких форм полемики, скромностью, показным уважением к противни ку, говоря кратко, всем тем, что выражает отрицание политической борьбы как борьбы.

Эта стратегия (этической) нейтральности естественным образом дополняется риторикой научности.

Л ОГОС 4–5( 39) 2003 ди», «скромное происхождение» [classes modestes] и т. д.) точно обозначают основное свойство — подчинение заведенному порядку11.

Борьба, ставкой в которой является знание о социальном мире, была бы бесцельна, если каждый агент обнаруживал бы в себе самом основание для неопровержимого знания истины о своих условиях и своей позиции в соци альном пространстве и если одни и те же агенты могли бы признавать себя в различных дискурсах и классификациях (по классу, этнической принад лежности, религии, полу и т. д.) или же в противоположных оценках резуль татов [действия] одних и тех же классифицирующих оснований. И наобо рот, эффекты этой борьбы были бы полностью непредсказуемы, если не су ществовало бы никаких ограничений для аллодоксии12, ошибок восприятия и, прежде всего, выражения, и если бы естественная предрасположенность признавать себя в различных дискурсах и предлагаемых классификациях была бы одинаково вероятна для всех агентов — какой бы ни была их пози ция (а значит, и их диспозиции) в социальном пространстве и каковы бы ни были структура этого пространства, формы распределения и природа деле ний, в соответствии с которыми оно в действительности упорядочено.

Эффект пред видения или теории (понимаемый как эффект навязывания принципов деления [di vision], производимый любым объяснением) возника ет в пространстве неопределенности, в месте разрыва между молчаливо при нимаемыми очевидностями этоса и публичными проявлениями логоса. Бла годаря аллодоксии, которая возможна в силу дистанции между порядком практики и порядком дискурса, одни и те же диспозиции могут признаваться при сильно разнящихся и порой противоположных точках зрения. Это озна чает, что наука расположена производить эффект теории, однако в очень сво еобразной форме: являя во внутренне согласованном и эмпирически обосно ванном дискурсе, то, что прежде игнорировалось, т. е., в зависимости от слу чая, существовало неявно или вытеснялось, наука изменяет представление о социальном мире и, в то же время, социальный мир — по меньшей мере, на столько, насколько она делает возможными практики, соответствующие это му измененному представлению. Так, если верно, что можно проникнуть на желаемую глубину в историю первых проявлений классовой борьбы и даже первых более или менее разработанных выражений ее «теории» (в логике «предшественников»), оказывается, что только после Маркса или даже после создания партий, способных навязать (в широком масштабе) видение соци ального мира, организованного в согласии с теорией классовой борьбы, мож но со всей строгостью говорить о классах и классовой борьбе. С такой строго стью, что те, кто во имя торжества марксизма ищут классы и классовую борь В действительности, борьба между ортодоксией и гетеродоксией, местом которой является поле политики, ослабляет оппозицию между совокупностью политических постулатов (ор тодоксальных и гетеродоксных), т. е. универсумом всего, что может обозначаться полити чески в поле политики, и всем, что остается за рамками дискуссии (в поле), т. е. за рамками сказанного, и что, будучи сведенным к состоянию доксы, допускается без дискуссий и про верок теми же, кто сталкиваются как противники на уровне заявленных политических предпочтений.

«Аллодоксия» содержит корень «иной» (греч. « »: иной, различный). Речь идет о докси ческих различиях, вариативности различных версий доксы. — Прим. перев.

38 Пьер Бурдье бу в докапиталистических и домарксистских обществах, совершают очень ти пичную ошибку — ошибку, состоящую в объединении сциентистского реализ ма и экономизма, — которая всегда располагает марксистскую традицию к по искам классов в самой реальности социального мира, нередко сведенной к ее экономическому измерению13. Парадоксальным образом, марксистская тео рия, произведшая беспрецедентный в истории эффект теории, вовсе не отво дит места эффекту теории в своей теории истории и класса. Будучи реальнос тью и волей, класс (или классовая борьба) реален в той мере, в какой он явля ется волей, а волей является в той мере, в какой он реален: политические практики и представления (и в частности, представления о делении на клас сы), какими их можно наблюдать и измерять на данный момент времени в об ществе, подвергнутом сильному воздействию теории классовой борьбы, отча сти являются результатом эффекта теории;

учитывая, что этот эффект отчас ти обязан своей символической действенностью тому, что теория классовой борьбы была объективно обоснована (в объективных и инкорпорированных признаках), и благодаря этому факту согласовывалась с диспозициями поли тического чувства. Категории, в соответствии с которыми группа себя осмыс ливает и представляет себе собственную реальность, вовлечены в [создание] реальности этой группы. Это означает, что всякая история рабочего движе ния и теории, посредством которых это движение сконструировало социаль ную реальность, присутствуют в реальности этого движения на данный мо мент времени. Именно в борьбе, где рождается история социального мира, конструируются категории восприятия социального мира — и в то же время, группы конструируются в соответствии с этими категориями14.

Даже наиболее фактуальное научное описание всегда расположено функ ционировать как предписание, способное участвовать в своей собственной проверке через эффект теории, который благоприятствует осуществлению того, о чем она сообщает. Именно это делает внутренне неразрешимыми любые политические постулаты, которые, подобно утверждению или отри цанию существования классов, регионов или наций, обозначают взгляд на реальность различных представлений о реальности, или на их способность [pouvoir] создавать реальность. Наука, которая может соблазниться реше нием подобных споров, объективно измеряя степень реалистичности заяв ленных позиций, в лучшем случае способна лишь описать пространство борьбы, ставкой которой, среди прочего, является представление о вовле ченных в борьбу силах и их шансах на успех;

и это учитывая, что любая «объ ективная» оценка таких аспектов реальности, которые в реальности не вполне ясны, способна порождать абсолютно реальные эффекты. Как не за метить, что предвидение может срабатывать не только в намерении его ав тора, но и в реальности его социального будущего, выступая либо в качест Напряжение, всегда присутствующее в работах марксистских теоретиков — между социоло гистским сциентизмом и спонтанеистским волюнтаризмом — вытекает, несомненно, из то го, что, в зависимости от их позиции в [системе] разделения труда культурного производ ства, а также в зависимости от способа самопредставления классов, теоретики делают ак цент либо на классе как условии, либо на классе как воле.

Именно это делает историю (и в частности, историю категорий мышления) одним из усло вий овладения политическим мышлением самим собой.

Л ОГОС 4–5( 39) 2003 ве self fulfilling prophecy15, перформативного представления, способного произвести собственно политический эффект освящения заведенного по рядка (и эффект тем более мощный, чем более признанным будет это пред ставление), либо в качестве заклинания злых духов, способного вызвать дейст вия, опровергающие это предвидение?16 Наиболее нейтральная наука по рождает эффекты, которые вовсе к ней не сводятся. Так, одним только фак том установления и публикации значения, которое принимает вероятност ная функция некоторого события, или, как это называет Поппер, силы есте ственной предрасположенности, с которой событие должно происходить — объективного свойства, присущего природе вещей — можно способствовать усилению «стремления к существованию» (по выражению Лейбница17) это го события, заставив агентов к нему подготовиться и ему подчиниться или, наоборот, побудить их мобилизоваться с целью ему противодействовать, тем самым пользуясь знанием вероятности, чтобы затруднить, если не сде лать невозможным, его появление.

При этом недостаточно заменить школьную оппозицию между двумя спо собами понимания социальной дифференциации — как совокупности ие рархизированных страт или как совокупности антагонистических классов — решающим для любой революционной стратегии вопросом: образуют ли в данный момент подвластные классы антагонистическую власть, способ ную определять собственные цели — говоря кратко, мобилизованный класс — или, напротив, они образуют страту, расположенную в самом низу иерархизированного пространства и определяемую своей удаленностью от господствующих ценностей? Иными словами, является ли борьба между классами революционной, направленной на низвержение заведенного по рядка, или конкурентной борьбой, своеобразной гонкой, когда подвласт ные стремятся присвоить себе свойства господствующих? Ничто так не рас полагает к отрицанию реальности, т. е. к ненаучности, как ответ на этот во прос, который, основываясь исключительно на практиках и диспозициях агентов текущего момента, не позволяет учесть существование или несуще ствование агентов или организаций, способных работать на подтверждение или опровержение того или иного видения на основе более или менее реа листичных пред видений в отношении объективных шансов на осуществле ние той или иной возможности — предвидений и шансов, которые сами под вержены воздействию научного знания о реальности18. Наука о социальных Самоосуществляющееся пророчество (англ.). — Прим. перев.

Как хорошо показал Г. Мердал, ключевые слова экономического лексикона: не только терми ны, вроде «принцип», «равновесие», «продуктивность», «регулирование», «функция» и т. д., но и сами центральные, неустранимые понятия, вроде «польза», «ценность», «реаль ные цены» и «субъективные цены» и т. п., не говоря уже о таких понятиях, как «экономиче ский», «естественный», «беспристрастный» (к этому следовало бы добавить «рациональ ный»), — всегда одновременно описывают и предписывают (Myrdal G. The political Element in the Development of Economic Theory. New York: Simon and Schuster, 1964. P. 10—21).

См., напр.: Лейбниц Г. В. Порядок есть в природе /Пер. с лат. Я. М. Боровского // Лейбниц Г. В.

Сочинения в 4 тт. М.: Мысль, 1982. Т. 1. С. 234—235. — Прим. перев.

Все склоняет к предположению, что эффект теории, который может быть вызван в самой ре альности агентами и организациями, способными навязать принцип деления [di vision] или, если угодно, произвести или символически усилить систематическую естественную 40 Пьер Бурдье механизмах, которые, как механизмы культурной наследственности, связан ные с функционированием школьной системы, или, как механизмы симво лического господства, связанные с унификацией рынка экономических и культурных благ, стремятся обеспечить воспроизводство заведенного по рядка, может оказаться на службе у оппортунистского невмешательства, призванного рационализировать (в обоих смыслах19) функционирование этих механизмов. Но точно так же она может послужить и основанием для политики, направленной на прямо противоположные цели: разрывая как с волюнтаризмом неведения или безнадежности, так и с невмешательством, такая политика могла бы вооружаться знанием механизмов, чтобы пытаться их нейтрализовать, а также обнаруживала бы в знании вероятного не повод к фаталистской капитуляции или безответственному утопизму, но основу для опровержения вероятного, укрепленную научным владением законами производства опровергнутой случайности.

Перевод с франц. Александра Бикбова предрасположенность, состоящую в том, чтобы отдавать предпочтение одним аспектам ре альности и игнорировать другие, настолько мощнее и продолжительнее, насколько явное определение и объективация лучше укоренены в реальности и насколько точнее мыслимые деления соответствуют делениям реальным. Иначе говоря, потенциальная сила, мобилизо ванная [актом] символического учреждения, значительна настолько, насколько полно клас сификационные признаки, посредством которых группа явным образом себя характеризует и в которых она себя признает, покрывают признаки, которыми объективно наделены ее ключевые агенты (и которые определяют их позицию в распределении инструментов при своения совокупного социального продукта).

Т. е. в инструментальном (оптимизировать) и в психоаналитическом (придать приемлемую форму). — Прим. перев.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.