WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ Андрей ПЛАТОНОВ СцЕНАРИИ ПРОИзВЕдЕНИЯ дЛЯ КИНО Im Werden Verlag Мюнхен 2007 Содержание МАШИНИСТ ...»

-- [ Страница 3 ] --

Федор стоит на коленях на крыше новостроящейся избушки, он работает молот ком, он не слышит ничего. Его окликает хозяйка с земли. Федор осматривается. Свис ток паровоза, дающего сигнал отправления, замирает вдали.

Филипп бежит от деда-старика к вокзалу.

Эшелон трогается. Танцевавшие демобилизованные вскакивают в вагон и пыта ются увлечь за собой девушек.

Федор стоит на крыше: большой человек на маленькой избушке. Он смотрит на убегающего Филиппа, на тронувшийся в ход поезд;

потом он смотрит на эту сиротс кую семью — женщину с троими детьми, — что стоит сейчас на земле около избы и которая глядит на него в ожидании.

Хозяйка-женщина придерживает лесенку с земли на крышу, она протягивает Федору руку.

Женщина. Бежи скорей. Ты еще успеешь. Тебя семейство твое ждет.

Федор бросает молоток.

дед-старик в одиночестве берет топор трясущимися руками и слабо вонзает его в бревно, так, что ничего не стесывает, и старается лишь топор выдернуть обратно из бревна, но и того по малосильности не может сделать.

Женщина (Федору). Бежи, поезд уходит.

Федор подымает молоток.

Федор. Управлюсь.

Женщина. Бежи, поезд уйдет.

Федор. Пешком пойду.

Женщина. А тебе близко, что ль, до дому-то?

Федор. далеко. Тысячу верст.

Федор добивает шляпку гвоздя.

Хозяйка медленно подымается по лестнице на крышу, всматривается в работа ющего Федора еще не верящими, но уже счастливыми глазами, блестящими от сдер живаемых слез. Слышно, как паровоз дышит все более часто и гудок его гудит вдалеке и замирает в пространстве.

Вечер. Горит костер;

над огнем висит котел с картошкой. Федор и дед-старик рас пиливают поперечной пилой бревно для колодезного сруба.

Светлый день. Перрон вокзала. На перроне и на привокзальной площади много людей — женщин, детей и подростков. Женщины одеты в свои лучшие платья;

неко торые из них держат детей на руках, у других букеты цветов. Это матери, жены, сестры и дети, встречающие демобилизованных красноармейцев. Торжественная обстановка.

Тишина. далекий протяжный гудок паровоза. Оркестр играет марш победы.

Среди встречающих стоит Арфа, жена Федора, с букетом цветов. Она счастлива, лицо ее выражает еле сдерживаемую радость — и она, не умея сдержать энергию свое го сердца, то возьмет себе на руки ребенка от соседней матери, поцелует его и возвра тит матери, то закружится на месте, то обнимет, сожмет сама себя руками, как будто уже чувствуя себя вдвоем, вместо одной, то воскликнет что-то в чистое пространство.

Нарастает шум движущегося поезда — появляются паровоз и вагоны воинского эше лона, того, в котором ехал и Федор.

Эшелон остановился. Из вагона выходят демобилизованные красноармейцы.

Встречающие люди обнимают прибывших воинов;

они целуют их в уста, в лоб, в ордена и медали на груди.

Одна старая мать ощупывает своего сына: все ли цело его тело. Она тщательно опробывает его плечи, рассматривает склоненную к ней голову и считает пальцы на руках сына;

она делает то же, что делают матери, когда к ним приносят впервые ново рожденных детей.

Поредел народ на вокзале, встречавший своих воинов. Каждая мать и жена спе шит увести сына или мужа к домашнему очагу. Лишь Арфа стоит одиноко.

Мимо Арфы проходит Филипп: он идет со своей счастливой матерью, встретив шей его.

И вот Арфа спешит с цветами в руках мимо опустевших вагонов;

она даже два раза поднимается по стремянкам и засматривает внутрь пустых вагонов — не остался ли там ее муж.

Пустой поезд с раскаченными настежь дверями товарных вагонов. Пустой вок зал. Одна Арфа стоит с цветами в руках.

...Едет товарный поезд. На платформах лежит металлический лом войны, на правляемый в переплавку.

На смятой броне немецкого танка (что он немецкий — видно по знаку на нем:

белый крест) сидит Федор со своим вещевым мешком. Поезд едет медленно.

Участок работ по линии. Идет работа по восстановлению вторых путей. Работает группа железнодорожников.

двое рабочих забивают костыли пневматическими молотками. По параллельно му пути идет поезд, на котором едет Федор.

Удары молотков ослабевают. Рабочие ищут причину неполадки. Слышен свист воздуха из шланга воздухопровода.

Более близким планом виден этот шланг-воздухопровод, лежащий на полотне, и видна струя сильно сжатого воздуха, выходящая из шланга в атмосферу.

Федор внимательно глядит с платформы на это явление. Рабочие с молотками пытаются наладить работу, но молотки еле вибрируют в их руках: давление воздуха недостаточно.

Федор прыгает с платформы на землю. Он подходит к воздушному шлангу и скручивает разошедшееся соединение, благодаря которому произошла неплотность и началась утечка воздуха.

Пневматические молотки в руках двух рабочих ожили и мощно заработали, вон зая ударами костыли в шпалы.

Федор все еще находится у соединения шланга, обеспечивая его работу, а послед ний вагон с ускорением проходит мимо — и поезд ушел.

Одинокий вещевой мешок Федора едет на платформе.

Федор подымается от шланга и глядит вослед поезду.

Федор подходит к путевому рабочему, действующему пневматическим молот ком (пришивающим рельсы к шпалам).

Федор (рабочему). закури! (И протягивает руку к молотку).

Рабочий. А сможешь? Гляди — вот как нужно!

Федор. Соображу!

Федор берет рукоятку пневматического молотка и действует им.

Рабочий (следя за Федором). Ничего. Постепенно научишься! (И закуривает, свертывая цигарку).

Слышен частый звон колокола.

Рабочий. Шабашить надо! Обедать пора!.. Ложка-то есть у тебя?

Федор. Нету. Моя ложка домой уехала.

Рабочий. Моей будешь кушать. Пойдем.

Они идут по полотну. Вдали виден пульмановский вагон — кухня и столовая.

Труба над вагоном дымит.

Возле вагона стоят столы, накрытые клеенками, на столах большие графины с квасом, на телеграфном столбе укреплен мощный репродуктор — оттуда играет музыка.

Четверо рабочих обедают за одним столом;

в их числе Федор и его товарищ.

Перрон вокзала. На перроне малолюдно;

лишь несколько людей проходят по своим делам. И только одна Арфа медленно гуляет по перрону в ожидании поезда.

Букет цветов в ее руках завернут для сохранности в бумагу.

Против перрона появляется и проходит поезд, на котором ехал в последний раз Федор.

Перед лицом Арфы медленно проходит платформа. На платформе — немецкий танк и вещевой мешок Федора, и платформа проходит мимо, не остановившись. Поет сирена удаляющегося паровоза.

Железнодорожная даль: прямой главный путь, хвостовой вагон уходящего, про валивающегося в сумрак поезда.

Тот же перрон вокзала. две одинокие ноги Арфы в туфлях, нижний край деше вого плаща.

Сор подлетает к этим ногам.

Швабра, метущая этот сор прямо на неподвижные, спокойные ноги.

Ноги неуверенно отступают.

Почтовый ящик на стене вокзала: фасадом к зрителю.

Со стороны зрителя — спиною к нему — к почтовому ящику подходит женщи на: Арфа.

Рука женщины гладит почтовый ящик.

две ноги ее.

Сор опять подбегает к этим ногам, и швабра останавливается невдалеке от ног.

Ноги женщины и швабра около них. за шваброй — сапоги уборщика. Несколь ко крупных капель слез падают в сухую мякоть пыли около швабры.

Мужской старый голос уборщика:

— Не сорите, гражданка!

Молодой женский голос (Арфа):

— Я не сорю.

Уборщик. Плачешь, что ль? Ну, плачь: мочить можно!

Одна женская нога быстро откидывает от себя сор и разметает его. Швабра от ступает.

Летний вечер. Прямая улица с домами, окрашенными в светлые тона. По белым стенам домов медленно шевелятся тени древесных листьев. (Следует попытаться дать ослепительную прозрачность летнего вечера, время накануне ночи, пустоту воздуха, всеобщую световую паузу). Посреди улицы, по дороге, удаляется одинокая фигура Арфы с букетом цветов.

...По железнодорожному пути идет пешком домой Федор. В одной его руке пал ка с привязанным к ней букетом полевых цветов.

Вдали слышна сначала частая, тяжкая отсечка паровоза;

эта отсечка, однако, де лается все более редкой и еще более резкой по звуку — паровоз берет в упор на подъ ем тяжеловесный состав и быстро теряет скорость.

Из-за закругления показывается тяжко работающий паровоз, идущий навстречу Федору.

Федор бежит навстречу паровозу. Паровоз (по звуку) вдруг забился в учащенной отсечке: машина буксует.

Отсечка на редком, тяжком ритме. Передняя часть паровоза, работающего в на пряженном режиме с дутьем во весь сифон. Впереди паровоза нешибко бежит по рельсовой колее Федор — в ту сторону, откуда он шел;

Федор пригибается, берет пе сок из балластового слоя и посыпает им рельсы.

Правое крыло машины. Из окна будки машиниста глядит Евстафьев. Впереди па ровоза по-прежнему трудится Федор. Паровоз работает на спокойном, тяжком ритме (это слышно по сифону, по отсечке, видно по работе паровой машины, по вздрагива нию отсвета пламени в поддувальных дверцах). Лицо Евстафьева спокойно и вдохно венно. Он вдруг исчезает из окна, тотчас же в окне появляется его помощник, а Евста фьев сбегает по трапу на землю, он у работающей правой машины, берется рукой за машущий узел дышлового сочленения и водит рукой вслед за движением механизма, спеша за ходом паровоза.

Евстафьев. Сыпь побольше, Федя, погуще, поровней...

Федор (не отрываясь от своей работы). А как там моя Арфа живет?

Евстафьев (щупая другие детали машины, например крейцкопф). Чего ей — жи вет и существует!

Федор забрасывает палку с привязанным к ней букетом цветов на передок парово за — на эстакаду под передней топкой. В этот момент он не сыплет песка на рельсы.

Бешеное, внезапное буксование машины. Евстафьев враз отскакивает от механиз ма и взбегает по трапу на паровоз.

Евстафьев снова на своем месте — в будке, у окна, за управлением. Машина пре кратила буксование.

Евстафьев (Федору). Песку давай, сопляк!

Федор (он опять сыплет песок на рельсы). Ты ездить не умеешь, старый сыч!

Евстафьев. Помалкивай там на песке!

Федор бросает работу, вскакивает по подвеске к передней топке паровоза, поды мает там свою палку с цветами. Сильное буксование паровоза.

Федор пробегает со своей палкой по боковой эстакаде паровоза, влезает по по ручням на тело котла, к песочнице.

Буксование прекратилось. Паровоз тяжко отсекает пар, идет медленно, еле-еле.

Федор помещается около песочницы, он устраивается около нее (садится верхом на котел либо на выступ котла), открывает песочницу, шурует в ней палкой.

Выходной конец песочной трубки — у головки рельса, около бандажа сцепного колеса. Из трубки пошла струйка песка.

Федор (Евстафьеву). давай полную отсечку!

Евстафьев увеличивает отсечку. Паровоз пошел несколько быстрее и уверенней.

Евстафьев, манипулирующий в будке, и Федор на котле, точно погоняющий паровоз палкой через песочницу, сразу видны зрителю оба. Вдруг Федор перестает работать в песочнице.

Конец песочной трубки. Песок не идет.

Буксование машины.

Федор быстро сходит с котла.

Евстафьев в окне будки, кричит:

— Ты что ж, сукин сын?

Федор (он на эстакаде у котла). Буксование прекратилось.

Паровоз опять ползет еле-еле, на полуоткрытом регуляторе.

Федор и Евстафьев в будке у окна.

Федор. У тебя песку нету, там глина одна!

Евстафьев (кротко). Состав, Федя, дюже велик.

Резкое буксование машины.

Федор манипулирует реверсом и регулятором. Буксование прекращается.

Федор. У тебя усы велики... Ступай на песок, я сам поведу.

Евстафьев. А ты же до войны всего помощником ездил!..

Федор. Я бронепоезда водил, Нефед Степанович. Я машинист первого класса.

Евстафьев. Тогда терпимо.

Евстафьев сбегает по трапу на землю.

Он впереди паровоза на балласте. Сыплет вручную песок на рельсы.

Федор в окне паровоза. Он манипулирует регулятором и реверсом. Тяга машины увеличивается, могучая отсечка ускоряется.

Федор. давай, давай, отец! Усы береги, не пачкай!

Евстафьев работает все более поспешно. Машина идет ему в затылок, Евстафьев посыпает песок на рельсы бегом.

Федор открывает регулятор больше и поворачивает реверс;

скорость паровоза резко увеличивается.

Евстафьев уже бегом сыплет песок на рельсы. Но машина уже почти вплотную настигает его. Евстафьев сбегает с колеи на сторону, кричит Федору:

— Федор Матвеич, давай как следует!

Федор (у окна). Не учи меня теперь, Нефед Степанович!

Евстафьев (он бежит параллельно паровозу). А кто ж тебя раньше ездить учил?

Федор. Ты. Спасибо. Садись.

Евстафьев вскакивает на трап машины.

Федор делает движение левой рукой для открытия регулятора на всю дугу.

С высшей частотой забилась отсечка пара в трубу. Машина паровоза уже на большой скорости. Полный и мощный ход.

Федор натягивает поводок сирены. Сигнал на проход — долгий, один короткий.

Около Федора — Евстафьев. Машину ведет Федор. Евстафьев ласкает свои усы:

— здравствуй, Федь. Марфушка твоя ничего: жива пока.

И Евстафьев подает руку Федору (снимать можно извне, тогда действие это на блюдается в окне паровоза или с тендера паровоза, изнутри).

Федор. здравствуй, отец! (целует его).

Машина извне на большом ходу проносится мимо переезда. В окне будки паро воза два человека глядят вперед — Федор и Евстафьев. Паровоз в этот момент прохо дит по переезду и исчезает.

На переезде стоит женщина, держа в вытянутой руке флажок. за ее юбку де ржится мальчик. Мимо них с воем и дрожью мчатся вагоны. Где-то, наверно в желез нодорожной путевой будке, играет гармоника.

Мальчик оставляет мать, приседает на корточки и смотрит бдительно на ходовые части вагонов. Поезд прошел.

Комната Арфы. Окно открыто в ночь. за окном темные спящие деревья. Какие то птицы напевают понемногу слабыми голосами дремлющие песни. Изредка тре щит кузнечик. Раз или два поет вдалеке сирена бегущего поездного паровоза — на расставание и удаление. Арфа стоит лицом к зрителю, спиною к окну, касаясь руками подоконника. По лицу ее текут крупные редкие слезы.

Играет детская губная гармоника наверху, над потолком, на следующем этаже — невинную, кроткую песенку младенчества. Арфа подымает лицо, глядит на потолок.

Гармоника вдруг умолкает. Арфа стоит одна, беспомощная и небольшая женщи на, ее освещенное лицо на фоне черной ночи за окном. Она ожидает музыку сверху.

Арфа. Играй еще! Что ж ты не играешь?

Быстро оборачивается лицом в ночь за окном.

Стук в дверь. Арфа оборачивается от окна:

— Кто там?

Голос. Это мы — почта!

Арфа бросается к двери.

Входит почтальон. Он глядит доброжелательно. Арфа хватает его за сумку.

Почтальон. да нету, дочка, ничего. Пришел тебе сказать, что нету — не пишут тебе... Я знаю — ты от мужа ждешь, а письма нету.

Арфа. А у вас пропадают письма?

Почтальон. да ведь сама знаешь... Не шумит ведь народ, что связь, дескать, дюже хороша, значит — пропадают!..

Арфа. Ну, ступай отсюда. Не прогуливай время!

Почтальон удаляется, Арфа смотрит на потолок, надевает шапочку, опять гля дит на потолок.

— Играй!

Молчание.

Входит Лида, одетая в ватник, обутая в сапоги, покрытая теплым платком, соб равшаяся на работу. Подруги целуются.

Лида. Из депо приходили комсомольцы. Они просят помочь. Пойдем, Арфа, сходим, им трудно там.

Арфа. Пойдем, Лида.

Лида. Федор все не приехал?

Арфа. Не приехал... Нету его, Лида, и письма нету. Он не любит меня!

Лида. Her, любит, я помню, как он любил тебя.

Арфа. А где же он? Все давно вернулись... Он другую полюбил, он красавицу встретил по дороге!

Лида. Ты сама красавица.

Арфа. Я? Нет! Я так себе... Лида, где же он? Из части ответили: он демобилизо вался и поехал домой... Ведь война кончилась уже, на войне он любил одну родину, а после войны пусть любит меня!

Лида. Ты глупая...

Арфа. Я от горя такая.

Лида. Я это знаю. Ну, пойдем, не надо тебе горевать вперед беды...

Арфа. А раз я не могу... Ишь ты какая!

здание железнодорожного клуба или дворца культуры извне, ночью. Разные афиши, рекламы. Одна из афиш: «Хор затейников из кондукторского резерва. Бой цветов. Вихрь конфетти и серпантин. Танцы и пляски».

Освещенный вход в клуб. Из клуба сначала доносится невнятный шум, затем шум превращается в ясно различимую песенку хора затейников:

Ах ель, что за ель!

Ну что за шишечки на ней!..

Ту-ту-ту-ту: паровоз, Ру-ру-ру-ру: самолет, Пыр-пыр-пыр-пыр: ледокол! — и т. д.

Во время песенки хора затейников перед клубом появляются Арфа и Лида, иду щие на работу. Они останавливаются.

Песня в клубе кончается. С удара, враз оркестр начинает играть вальс. Арфа и Лида отходят в сторону, в тень, и, находясь в затемненном месте, они робко танцуют, обняв друг друга. Вдруг закричали паровозы невдалеке.

Арфа и Лида перестают танцевать, прислушиваются и убегают.

Кричат паровозы;

они кричат группами — по две, по три, по четыре машины сразу — во все свои сирены, просясь на экипировку. Паровозы то скулят в тонкую сирену, то ревут второй могучей сиреной-октавой, то один паровоз, то несколько — хором. Аппарат берет по очереди паровозы, с хвоста их очереди: первый, третий...

Паровозы стоят в затылок на одном пути;

ветер, скорость, напряжение долгого труда оставили следы на их теле в виде потоков грязи, переработанного масла и пр.

Последний паровоз;

он освещает своим прожекторным фонарем пустой уголь ный двор. Несколько платформ, груженных углем, стоят на угольном дворе. На одной платформе находится Арфа и быстро, поспешно сгружает уголь за борт платформы на площадку угольного двора.

Появляется Лида с лопатой на плече. Паровозы затихают.

Лида и Арфа работают вдвоем на разгрузке угля.

Паровозы закричали опять. Арфа и Лида работают, освещенные прожектором ближайшего к ним паровоза. Густой пот катится по их лицам.

Ночь. Путевое развитие большой узловой станции. Мерцающие сигналы стре лок.

Стоят огромные составы товарных вагонов. Три прожектора издали, с высоты темной башни, освещают станционную сеть путей.

Идут двое людей — Ефремов (начальник дороги) и Корчебоков (старший дис петчер).

Ефремов приостанавливается на стрелочном переводе, рассматривает его, наги бается, пробует что-то там рукой. Съемка ведется в ночном, неотчетливом свете. Но сеть путей должна быть велика и темны коридоры меж длинных бесконечных соста вов поездов.

Ефремов нагибается, пролезает к сцепным приборам между двумя вагонами — и выходит оттуда.

Тускло горит сигнальный фонарь на одном стрелочном переводе;

огня почти не видно — туманное пятно.

Силуэт начальника дороги подходит к фонарю. Ефремов вынимает платок, про тирает стекло фонаря: свет горит теперь ярко.

Сопровождающий Ефремова Корчебоков говорит ему:

— Сергей Сергеевич! Оставьте это дело стрелочнику.

Ефремов. Я бы оставил им, да стрелочники оставили его мне.

Большегрузный вагон. Ефремов наклоняется к буксе;

сидит перед ней на корточ ках, роется в ней рукой, выкидывает оттуда что-то на землю. Корчебоков не принима ет участия в этих делах. Ефремов подымается на ноги, вынимает из кармана шинели кусочек мела, пишет на вагоне над буксой, прячет мел обратно, уходит.

Поверхность вагона над буксой, на вагоне написано мелом: «В буксе грязь и пе сок. Промыть, сделать новую набивку. С. Ефремов».

И меловая нарисованная линия-стрела, идущая от надписи до самой буксы и кончающаяся на ней.

Под буксой — на земле — горка грязи, черного, переработанного трением песка, куски набивки — вся нечистота, изъятая из буксы Ефремовым.

То же время. Ночной сумрак. Разрушенное железнодорожное здание. Сохрани лась входная дверь с надписью: «Комнаты отдыха для паровозных бригад».

К зданию подходят Евстафьев и Федор, только что приведшие поезд. Евстафьев с железным сундучком в руках, какой обычно имеют в поездке машинисты.

Евстафьев. Тут не отдохнешь.

Федор. А где же?

Евстафьев. да найдем. Своя отчизна-то.

Евстафьев и Федор бредут мимо железнодорожных составов.

Вот тот вагон, на котором писал мелом начальник дороги Ефремов.

Около этого вагона Евстафьев и Федор останавливаются.

Федор. Надо сделать!

Евстафьев. Еще чего!.. А набивку где возьмем, а смазку?..

Федор. А я на паровоз обратно схожу и принесу.

Евстафьев. Ну ступай, только живо!

Федор уходит. Евстафьев садится на свой сундучок.

Евстафьев. Ишь ты, зять у меня какой! душа, что ль, у него есть или так — блажь!

Ефремов и Корчебоков стоят возле искалеченного на войне паровоза: в котле его видны пробоины от осколков, будка помята и т. п.

Корчебоков (продолжая разговор). А чем, чем я вывозку буду делать, Сергей Сер геевич? У меня полторы тысячи вагонов с грузом и пятьсот порожняка!.. Где у меня паровозы?.. день и ночь машины в работе — на промывку некогда ставить.

Ефремов. А я думаю, что если бы мы умели хорошо ездить, то нам бы хватило паровозов и лишние бы еще оказались.

Корчебоков. Вам хорошо жить, Сергей Сергеевич, вы человек возвышенный — вы хотите, чтоб паровозы шли человеческим духом, а я, чтоб они шли углем и паром и чтоб их было побольше. Я ведь материалист!

Ефремов. Вы не понимаете, Петр Иванович...

Корчебоков. Чего я не понимаю? Я все понимаю.

Ефремов. Нет, жизни нашей не понимаете, себя не понимаете и службу испол няете плохо.

Корчебоков. То есть — как плохо?

Ефремов. Вы постоянно стоите против трудностей и не знаете, как их решить.

Корчебоков. А как, Сергей Сергеевич: идеей и духом?

Ефремов. Человеком, Петр Иванович, человеком. Без него все трудности трудны и не под силу их решить никому.

Корчебоков. По идее-то это так, а я ведь думаю просто по-житейски — про уголь, про харчи, про жилища... Я такой же человек!

Они отходят в сторону. В это время у паровоза появляются Евстафьев и Федор.

Евстафьев. да вот мы тут и отдохнем маленько. В машине лучше, чем дома.

Евстафьев и Федор поднимаются по трапу в помятую кабину паровоза и скрыва ются в ней. Ефремов и Корчебоков наблюдают за машинистами со стороны.

затем они также следуют в кабину искалеченного паровоза.

На железном полу кабины холодного паровоза горит маленький костер из мел ких дровишек и обтирочных концов. Над огнем навешен котелок с картошками. Возле огня стоит большой чайник с кипятком. В кабине вокруг огня сидят четверо: Ефремов, Корчебоков, Евстафьев, Федор. Люди пьют чай из железных кружек. Сумрак. Арма тура на фронтоне котла (краны, манометр, регулятор и пр.— покалечены, искажены;

видно, что паровоз весь болен).

Ефремов (Евстафьеву). Что же, вот вы, Нефед Степанович, ездите хорошо, а дру гие похуже вас. Почему это?

Евстафьев (наливает из чайника кипяток в кружку начальника дороги, потом ласкает свои развитые усы). Потому что я, знаете ли, человек с усами.

Корчебоков. На усах, однако, не ездят. Или ездят редко, когда и на бровях уже нельзя идти.

Евстафьев. Усы — рисовка. Ездить надо на своем сердце, на машине и на совести.

Федор (тихо). Точно.

Ефремов. Ну что ж, Нефед Степанович, возьмете на крюк своей машины шесть тысяч тонн?

Евстафьев продолжительно сморкается, потом говорит:

— Подумаю...

Голос Арчапова из глубины тендера:

— Ни черта не выйдет, товарищ начальник...

Все обращаются в сторону невидимого человека. Из тендера выходит Арчапов, он снимает с пиджака сор и соломинки, оправляет фуражку, вытягивается по-военному и докладывает:

— Ничего не выйдет. Расшибете стрелки, искалечите путь, пожжете паровозы — и станете совсем навеки!

Ефремов. Так вы не поезжайте!..

Арчапов. Легко сказать — не поезжайте... Я ведь тоже человек, а не пробка в бу тылке. Ну скажите, пожалуйста: возьми сегодня шесть тысяч тонн, а возьмешь — так завтра прикажут взять семь, потом восемь и так далее, пока сталь не лопнет...

Федор. А можно не так — можно сразу взять пятнадцать тысяч тонн.

Ефремов (внимательно всматриваясь в лицо Федора). А можно так?» Федор. Можно и больше, если работать правильно.

Евстафьев. Вот еще мастер приехал! Чего ты зря болтаешь — возьми попробуй, машина хряпнет.

Федор. Могу взять, Нефед Степанович.

Арчапов. Это кто тут? Это ты, что ль, Федор?

Федор. Я, Иван Кузьмич.

Арчапов. Ага. Теперь я вижу, что это ты. Чего же ты домой не доехал? У тебя ведь там жена молодая...

Федор. да я вот еду;

я давно еду, а доехать все некогда, задержка бывает.

Арчапов. Ага. Тебе с войны домой некогда доехать, о нас тебе забота! Раньше ты поумней был.

Корчебоков. А может, он и теперь неглупый?

Ефремов. Чего вы все так говорите о человеке?

Федор. Ничего, слова — одни звуки, я их забуду, пусть говорят.

Ефремов. А вы серьезно можете взять больше десяти тысяч тонн?

Федор. Это правда, И больше могу, и всякий машинист может взять, и Нефед Степанович, и Иван Кузьмич, и другой, кто захочет.

Ефремов. А как?

Федор. Бояться не надо...

Корчебоков (хозяйствуя у костра). Картошка готова. А как насчет масла?

Арчапов. А у нас соль вместо масла.

Федор (он осмелел, пришел в воодушевление, идея овладела его сердцем, и он поднялся на ноги). Пусть картошка пока остынет, вы не трогайте ее.

Ефремов (Федору). Вы сказали — не надо бояться.

Федор. Не надо!.. Где сейчас три паровоза работают — одного хватит.

Евстафьев и Арчапов. Ишь ты, могучий какой! Ему не страшно — сломает маши ну, и ладно, другую дадут, а потом третью! Вот и будет — вместо одного паровоза три нужны!

Федор. Вы поймите меня и не обижайте сначала!. Сколько времени паровозу трудно бывает, когда он везет состав сто верст без остановки? Один раз ему труднее всего — тронуть состав с места. И еще ему трудно — на затяжных уклонах. А всего па ровоз проходит сто верст в три часа, а тяжело ему бывает в эти три часа не более как минут десять-пятнадцать...

Евстафьев. да не больше, это верно.

Арчапов. А что толку, что верно! Раз силы-мочи в машине не хватает, и одной минуты на ней не потянешь.

Федор. И не хватает машине в эти минуты совсем мало мощности!..

Евстафьев. да бывает, что совсем чуть-чуть!

Федор. Помогите мне тронуться с места, поддержите с ходу толчком на затяжных подъемах, и я вам повезу одним паровозом не десять тысяч тонн, а больше, может, и двадцать и тридцать!

Ефремов. Это надо подумать, это надо посчитать...

Федор. Я люблю паровоз, он будет со мной работать не трудно, а весело...

Корчебоков (тихо, Ефремову). А что, Сергей Сергеевич, ваше дело простое — не угашайте духа... (Ко всем). Как там насчет картошки с солью?

Арчапов. Поспела! Бери, харчись на здоровье.

Евстафьев. Садись, кушай, Федя!

Федор. Я не хочу, я домой поеду.

Евстафьев. Чего ты так? Марфа твоя жива-здорова, ждала тебя и еще подождет.

А завтра утром поедем вместе на моей машине.

Федор. Нет, я соскучился... Мне скорее нужно.

Ночь. Федор идет со своей палкой по станции мимо темных товарных вагонов.

Платформа — перрон вокзала (само вокзальное здание разрушено в руины).

На платформе люди — пассажиры;

они находятся возле своих вещей, в ожидании поезда.

Одна женщина носит на руках взад-вперед двоих одинаковых детей, видимо — двоешек. Из них один громко плачет, а второй молчит;

потом первый умолкает, и начинает другим голосом плакать второй;

затем умолкает второй, и начинает плакать первый и т. д.

Мать. Матушка моя родная, да когда ж вы умаетесь, когда вы уснете, хоть я бы отдохнула от вас...

Мимо этой матери-женщины проходит Федор;

он приостанавливается, прохо дит далее и снова возвращается...

Мать (про себя и как бы объясняя положение). Один накричится и засыпает, а другой просыпается от его крика и тоже начинает кричать... Баю-баюшки-баю, коло тушек надаю, колотушек двадцать пять, будет Ваня, будет Вася, будет мама крепко спать... Ну хватит, ну хватит вам, вы уж всю грудь мою иссосали, вы уж умаялись, ну спите, спите теперь...

И снова измученная женщина ходит взад-вперед и качает поочередно плачущих детей на своих руках.

Федор близко подходит к женщине.

Федор. дайте мне одного. Я его укачаю.

Мать. А умеете? Свои-то были?

Федор. Будут и свои.

Федор осторожно берет одного ребенка у матери и ходит с ним туда и обратно;

ребенок утихает на его руках, и второй ребенок, что у матери, также умолкает.

Федор. Сразу они родились, что ль? Они одинаковые.

Мать. Не сразу: один на полчаса старше. У вас-то старший.

Мать садится с ребенком на свои вещи и закрывает в усталости глаза.

Федор наблюдает ее;

затем садится на узел возле нее. Ребенок снова заплакал на руках у матери;

сонная мать баюкает его. Федор кладет своего ребенка в мякоть вещей и берет от матери плачущего ребенка к себе. Мать сейчас же прикладывается головой к узлу и засыпает.

Второй ребенок, что лежал на мягком узле, заплакал, отвечая первому. Федор берет на руки и второго ребенка и ходит с обоими, качая и успокаивая их. дети успо каиваются.

Федор садится с ними на узел. Мать сладко спит. Вдалеке слышен гудок паровоза на подходе к станции. Федор беспокоится. Он хочет побудить спящую женщину;

он склоняется к ней, дети спят у него на руках, он боится их пошевелить. Женщина на минуту открывает глаза, говорит Федору: «Ты побаюкай их, покачай, я сейчас встану, я сейчас» — и снова закрывает глаза и спит. Федор слегка качает детей на руках и бор мочет над ними песенку.

К платформе подходит пассажирский поезд. Федор склоняется к спящей и бу дит ее. Женщина пробуждается, говорит: «Нам в другую сторону;

побаюкай их, не ленись!» — и опять смежает глаза.

Федор. Вам в другую сторону, а мне в эту, куда поезд идет.

Мать. А нам в другую... (И женщина снова спит).

Поезд трогается. Федор сидит с чужими детьми возле спящей женщины.

Утро, светло. Та же платформа. Федор спит на мягких вещах женщины. Мать сидит бодрая возле него и кормит из обеих грудей своих двоешек.

Мимо платформы — по второму или третьему пути — проходит паровоз с то варным составом;

в окне паровоза на месте машиниста — Евстафьев.

Комната Арфы. Утро. Арфа спит на кровати. Выражение ее лица меняется, по нему плывут те чувства, которые она переживает в сновидении. Над нею, на верхнем этаже, заиграла детская губная гармония — ту же младенческую песенку, что играла она и прежде.

Арфа открывает глаза, смотрит вверх, где играет музыка.

Тихо, робко приотворяется дверь — показывается голова Евстафьева. Арфа смот рит на отца непонимающими глазами.

Евстафьев. А Федька тут?

Арфа. Какой Федька? f Евстафьев. Вот тебе раз — какой Федька? А супруг твой! Он вперед меня к тебе поехал...

Арфа привстает на постели.

Арфа. Где же он, папа? Ты видел его?

Отец входит в комнату, садится на край кровати, говорит с некоторым даже ужа сом:

— Правда, что ль, нету его?

Арфа. А ты видел его?

Евстафьев (размышляя). Он домой не доедет.

Арфа. Почему, папа, отчего?

Евстафьев. Суется повсюду, вмешивается во все, что его не касается, большая у него душа.

Арфа. Вмешивается?

Евстафьев. Ну конечно!

Арфа. значит, он меня больше не любит!..

Евстафьев. да пожалуй, что и так!

Арфа. А что так, ну что? Ты глупости мне говоришь! Не смей мне так про него говорить, он любит меня!

Евстафьев. А может, и любит, чума его знает. Он и паровоз любит, а тебя-то, что ж, тебя любить нетрудно, ты незлая...

Арфа. Папа, ступай к себе отдыхать... Ступай сейчас же!

Евстафьев. Рассерчала!

И он уходит из комнаты дочери.

Арфа ложится на подушку лицом вниз и плачет. На верхнем этаже губная гар мония играет несколько тактов.

Арфа подымается, садится на кровати, берет со столика у кровати гребешок, причесывается. Она приняла какое-то решение и повеселела.

Железнодорожный путь, уходящий на горизонт в светлом пространстве. Вдали видна железнодорожная путевая будка.

Будка ближе. Возле будки на рельсах видна фигура сидящего ребенка.

Еще ближе. Мальчик, знакомый нам по прежним кадрам, сидит верхом на рель се и с усилием забивает костыль большим молотком. Из будки слышатся голоса, пою щие протяжную русскую песню.

Издали движется моторная дрезина.

дрезина приостанавливает ход, немного не доезжая до работающего мальчика.

К дрезине прицеплены две обыкновенные вагонетки, груженные шпалами и рельса ми. На одной вагонетке поверх шпал сидит Федор.

заметив трудящегося ребенка, Федор сразу, не размышляя, прыгает с вагонетки.

У мальчика криво идет костыль. Федор берет у него молоток. Мальчик сходит с рельса. Поезд из дрезины и двух вагонеток трогает и уходит. Федор поправляет кос тыль ударами, чтоб он стоял правильно, и доколачивает его затем до конца.

Федор. Ты что ж, сам маленький еще, а работаешь по-большому! Тебе еще не время. А где отец с матерью?

Мальчик (указывая). Там!

Из железнодорожной будки слышны музыка гармоники и буйные голоса весе лящихся людей.

Федор. Там отец с матерью твои?

Мальчик. Они. дядя с фронта вернулся, теперь гуляют. Сорок дней уж гуляют.

Ночью гуляют, а днем похмеляются.

Федор. дай воды напиться.

Мальчик. Пойдем, я тебе квасу вынесу. Мы квас пьем.

Мальчик берет на плечо большой молоток и направляется к дому, а Федор идет следом за ним.

Федор стоит один у палисадника железнодорожной путевой будки.

Мальчик выносит ему корчажку с квасом. Федор берет корчажку и пьет квас.

Но тут из избы выходят веселый пожилой демобилизованный солдат и просто волосая счастливая женщина — мать мальчика-работника. Они обнимают Федора, целуют его и волокут за руки в дом.

Веселый солдат. Иди к нам! здравия желаю от старого солдата! А ты кто такой? А ты знаешь, кто я? Ты знаешь? Я тебя на месте расшибу! дай я тебя поцелую пока!..

В доме весело играет гармоника. Веселый солдат и женщина уводят туда Федо ра.

По тропинке возле железнодорожного пути идет Арфа. Она в ватнике, в теплом платке, и мешочек с пищей у нее за плечами. Она идет в плане одного ландшафта:

лес.

Она идет в плане другого ландшафта: чистое поле.

Она идет среди мелкого кустарника, слегка прихрамывая, и останавливается: она слышит гармонику и веселое пение из путевой будки.

Железнодорожная будка. Против нее останавливается Арфа: сначала она слуша ет звуки веселья из этого путевого одинокого жилища. Потом садится на землю, разу вает один башмак и гладит потертую ногу.

Маленькая горница внутри путевого домика. Накрыт стол с закуской, сидят хозя ин, хозяйка и бывший солдат. Федор и мальчик стоят.

Бывший солдат. Ну выпей, я тебе говорю! Что ты за непутевый такой, ты дезер тиром, что ль, был? Покажь документ!

Федор. Не буду я пить!

Мальчик. Не надо! Они дурные.

Бывший солдат. А что ж тогда надо?

Федор. Как что? А зачем пить-то? Выпить — значит, тебя вино побеждает, а не выпьешь — значит, ты победил вино. А какой же ты солдат, когда тебя побеждают!

Бывший солдат. да ну? Нюжли правда твоя? А я думал, вся правда моя!

Стук в окно. В окне показывается лицо Арфы.

Арфа. Хозяйка!.. Хозяйка есть?

Хозяйка. Чего тебе там?

Арфа. У вас лаптей старых нету?.. Продайте мне, я ногу потерла, башмак тес ный.

Хозяйка. А далеко идешь-то?

Арфа. Сама не знаю. Я мужа иду встречать. Мне один лапоть нужен.

Федор стоит неподвижно. Он видит Арфу. Теперь и Арфа различила его: ее лицо светлеет и меняется;

она близко прижимается лицом к оконному стеклу, слезы идут по ее лицу, слезы стушевывают ее образ, и он делается почти невидимым.

Хозяйка. Чего ты там, молодая, хорошая?.. Иди, я тебе даром лапоть-то дам!

Федор. Не нужен ей лапоть.

Бывший солдат (Федору). Иди выйди к ней. Посватай ее за меня! Это терпимая женщина!

Федор уходит, и мальчик за ним, остальные остаются. Арфа исчезает за окном.

Федор и Арфа уходят вдаль, взявшись за руки;

они идут по обочине железной дороги. Мальчик, находящийся в близком плане к зрителю, смотрит им вслед. Арфа немного хромает, опираясь одной рукой на палку Федора, а другой держась за мужа.

Федор подымает Арфу на руки и несет ее как маленькую. Лицо Арфы обращено теперь в сторону мальчика. Она машет ему рукой в знак прощания — и мальчик от вечает ей тем же.

Вечер. Комната Арфы. Горит настольная лампа. На кровати сладко спит Федор.

Арфа сидит возле кровати и не сводит глаз с лица мужа.

дверь приоткрывается. Показывается голова Евстафьева.

Евстафьев. Не проснулся еще?

Арфа. Нет... Уходи, уходи!

Евстафьев скрывается. Арфа сгоняет муху с лица Федора.

Арфа (тихо). Ну просыпайся скорее, а то мне скучно... Ты уже выспался!

Федор всхрапывает и бормочет что-то невнятное в глубоком сне.

Арфа. Ну спи! Не надо просыпаться. Ты устал. Спи!

Арфа беззвучно движется по комнате в одних чулках, не переставая наблюдать за Федором и отгоняя мух с его лица.

Арфа. Я тебе музыку сейчас заведу, хорошую — тихую, чтобы тебе приснился сладкий, сладкий сон...

Арфа включает радиоприемник. Радио говорит: «Гражданин Подсекайло Иван Артамонович спрашивает нас, где приобрести куб для кипяченой воды. Отвечаем ему...» Арфа. Ты не то играешь.

И переключает радио. Радио: «Кенаф, клещевина, соя, кендырь, куян-суюк...» Арфа переключает радио. Радио: «А сейчас оркестр деревянных инструментов исполнит симфонию на дровах» — и раздается несколько глухих звуков вступления в эту симфонию. И сейчас же, почти одновременно с этими звуками, над головою Арфы, на верхнем этаже, детская губная гармония заиграла трогательную младенчес кую песнь. Арфа выключает радио.

Арфа стоит одна посреди комнаты — счастливая и словно недоумевающая. Она садится по-детски на пол. Трещит кузнечик за открытым окном. Губная гармония иг рает наверху.

Приотворяется дверь. Появляется голова Евстафьева. Музыка наверху умолкает.

Евстафьев. Буди Федьку! Товарищ начальник дороги генерал-директор тяги това рищ Ефремов Сергей Сергеевич его ожидает.

Арфа. Не буду будить!

Евстафьев. Как так не будешь! Тут государственное дело, а ты что?

Арфа. А я сама тоже государственное дело. Федор будет со мной, я по нему соску чилась, а ты, папа, не шуми здесь, ты ступай.

Евстафьев. Рано я тебя пороть перестал!

И Евстафьев скрывается обратно за дверью.

Федор открывает глаза, сразу вскакивает, садится на кровати, пробует рукою сте ну, спинку кровати, не понимая, где он находится. Он озирается с удивлением, видит Арфу и улыбается ей.

Федор. А это правда?

Арфа. Что — правда?

Федор. Ты — правда?

Арфа. А кто же я? Конечно, я правда.

Федор. А я думал — я сплю на войне.

Арфа подходит к Федору, гладит ему голову.

Стук в дверь. дверь сразу отворяется, и входит Евстафьев, а за ним Ефремов.

Но, увидев счастье супругов, они оба враз в смущении уходят обратно.

Федор. Нефед Степанович, идите к нам.

Арфа. Не надо. Ты никуда не поедешь, ты будешь теперь долго отдыхать.

Федор не вполне ее понимает. Но Арфа уже надевает ватник и покрывает голову теплым платком.

затемнение.

Федор один в той же комнате. Арфы нет. Федор обходит комнату вокруг, ведет рукою по стенам и попутным предметам и говорит всем вещам: «здравствуйте, я по вас соскучился, и вы тоже!» В комнату входит Евстафьев.

Евстафьев. Ушла Марфушка-то?.. Идем, Федя, за мной. У нас дело великое.

Федор уходит вслед Евстафьеву.

Ночь. две платформы с углем. На разгрузке их быстро работают Арфа, Лида и еще две девушки.

Тут же углеподъемник забирает сгруженный уголь и подымает его на тендер па ровоза. далее — в очереди — покрикивает гудком еще один паровоз, торопясь эки пироваться.

На платформу, где работает Арфа, влезает Федор.

Он появляется около Арфы, и берет у нее лопату.

Федор. Отдохни, я к работе привычней тебя.

Арфа. Ты зачем сюда явился?

Федор. По тебе соскучился.

Арфа. Правда?.. Ну тогда пусть Лида отдыхает, а я не могу, я хочу с тобой рабо тать...

Арфа отбирает у Лиды лопату и работает.

Лида. А мне неловко так быть.

Арфа. Чего тебе неловко? Ты молодая еще — ступай в клуб танцевать, а мы се мейные...

Лида неохотно, медленно сходит с платформы и исчезает. Арфа и Федор быстро работают.

Во время работы.

Арфа. А к отцу начальник дороги приходил!

Федор. Я с ним говорил.

Арфа. А зачем? Я тебе сказала — ты не поступай работать!

Федор. Я сказал им — не буду.

Арфа. А они что?

Федор. Они ничего. Они сказали, отец твой сказал, что я дурак. Тебя, говорит, на честь, на подвиг призывают, ты знатным станешь, а ты трус и лодырь.

Арфа. А ты что?

Федор. Я ничего.

Арфа. Чего же ты — ничего?.. А жить нам дальше как? Может, у нас дети будут!

Федор. Ты же сама не велела!

Арфа. Чего я не велела? Хорошим человеком я быть тебе не велела? А ты чего мо лодую бабу слушаешь? Может, я от тоски по тебе совсем дурой стала!.. Эх ты, воин!

Федор втыкает лопату в уголь, останавливается работать и смеется.

Арфа. Чего ты?

Федор. Я тебя люблю.

Арфа. Ну и что ж! Люби, пожалуйста, да любовь-то твоя беззаботная...

Федор (улыбаясь). А я завтра новый паровоз принимаю.

Арфа. А зачем скоро так? Ты бы отдохнул еще, я бы в кино с тобой каждый вечер ходила и в клуб танцевать. А то без тебя какая жизнь!.. Пойдем сегодня в клуб! Сгру жай скорее!..

Федор. Сейчас. Я сейчас. Я один без тебя справлюсь.

И оба они снова быстро работают лопатами.

затемнение.

Комната Арфы и Федора. Арфа спит на кровати. Вторая подушка рядом с ее го ловой свободна. за небольшим столом сидят Федор и Нефед Степанович Евстафьев.

Между ними — тарелка с вареной картошкой, вареное мясо, соль, хлеб. Они кушают и беседуют, они стараются говорить тихо, но забываются и кричат от вдохновения громко — особенно Евстафьев.

Евстафьев (громко). Понятно тебе?

Федор (тихо). Понятно.

Евстафьев. Вот. Все тебе ясно?

Федор (тихо). Ничего.

Евстафьев (громко). Ну тогда ты глупый!

Арфа, проснувшись на мгновение, берет подушку Федора и бросает ее в говоря щих, чтобы они не мешали ей спать. Евстафьев равнодушно подхватывает подушку, попавшую ему в голову, и швыряет ее прочь, в сторону.

Евстафьев. И вот я тебе говорю: оторви мне усы, если так будет! О чем мы с тобой говорим?

Федор. Не знаю. Это вы говорите.

Евстафьев. Ага. Это я говорю. Ну ты научно-то можешь соображать?

Федор. Нет. Я же неученый человек.

Евстафьев. А кто же ты?.. Ведь во мне все кипит сейчас. Вот как кипит в груди!

(Показывает жестами, как у него в груди). Ты веришь?

Федор. Нет. А чего врать? Я молчу.

Евстафьев (кричит). А чего я шумлю тогда? зря, что ль?

Арфа, пробудившись опять, швыряет в говорящих второй подушкой и остается спать без подушки. Отец отбрасывает упавшую подушку ногой.

Федор (тихо). Не зря, отец. Я ведь от вас научился, что машина имеет бесконеч ную силу...

Евстафьев. Конечно, от меня. А то от кого же! Так ты слушай меня! Ты гляди, как четыреста восьмой километр пройдешь, так давай вот что...

Евстафьев встает на ноги и показывает жестами-игрой, что должен делать Федор на паровозе, поворачивает реверс, доводит регулятор на весь сектор, открывает и за крывает кран продувки цилиндров.

Евстафьев. давай всю отсечку, весь пар, продуй цилиндры, но коротко! И разго няй, разгоняй машину, не жалей ее — перед тобой горизонтальная площадка в два с четвертью километра, только всего, а потом подъем на четыреста одиннадцатом, тебе надо прямо на стену там лезть! Но ничего: дай в топку газового угля, не буксуй — пе сок имей наготове, бойся растяжки, загодя накопи инерцию и не рви, не рви состава, тяни его на перевале как струну — и слушай сердцем машину, чтоб она дышала у тебя, а не задыхалась!..

Арфа (садится на кровати, открывает глаза и закрывает их). да когда ж вы уйме тесь!..

Евстафьев (дочери). замолкнь ты, агрессивка!.. (Федору). А на подъеме четыреста сорокового километра тебя толкач будет ждать на подходе. Там ты...

Арфа. Это все вам с Федькой слава будет! А мне? Я тоже хочу.

Евстафьев. Ишь ты, карьеристка какая!

Арфа (сонно и равнодушно). Я карьеристка.

В дверь кто-то несмело, негромко постукивает. Этот звук слышался и раньше, но на него никто не обращал внимания.

Евстафьев (к двери). Кто там карябается? Входи иль исчезни!

Входит Филипп;

он одет в форму железнодорожного кондуктора.

Филипп (несколько застенчиво). здравствуйте... здравствуй, Федор Матвеич! за были меня? Мы вместе с фронта ехали, колодезь еще чинили по дороге...

Федор. здравствуй, Филипп. Иди сюда, садись на мое место. Ты что?

Филипп. завтра я поеду за главного кондуктора вместе с вами… Не надо мне си деть, я постою.

Федор. Спасибо тебе, что пришел, Филипп. Садись, кушай с нами.

Арфа протягивает руку к Филиппу, приветливо тянет его к себе, и Филипп са дится на край кровати.

Арфа. Папа, я на всех буду ужин варить. Вам надо мясные котлеты есть и спать пораньше ложиться, вам завтра трудно будет.

Евстафьев. Аль поумнела? Вари побольше, погуще, пожирней...

Арфа. Потушите свет, я оденусь.

Федор тушит свет. Тьма.

Светлый день. Станция. На пути стоит передняя часть состава — несколько боль шегрузных четырехосных вагонов. здесь находятся сейчас Ефремов, Корчебоков;

к ним подходит Евстафьев, вытирая руки сухими обтирочными концами. Слышится медленное приближение паровоза;

слышно клокотание пламени в его топке.

Мощный паровоз (желательно Фд) подходит тендером к составу. В окне паро воза на месте машиниста — Федор. Все люди несколько торжественны. Евстафьев в галстуке. Один Федор прост и обыкновенен.

Место сцепления. Паровоз нежно надавливает — и челюсть автосцепа щелкает.

К автосцепу подлезает Евстафьев и лично обследует надежность сцепления.

Съемка несколько издали. Видны весь паровоз, передний вагон, группа людей у паровоза.

Федор сходит с паровоза. Евстафьев впереди паровоза посыпает рельсы песком, беря его из балластного слоя.

Съемка ближе. Федор ощупывает руками узлы машины. затем подымается по трапу в кабину.

Евстафьев (он также подходит к правой машине паровоза, ощупывает для про верки узлы ее после Федора и обращается к Федору). Федя! Нажми состав — он тебе отдаст потом свою силу.

Федор поворачивает штурвал реверса, трогает регулятор: колеса паровоза дела ют пол-оборота, приостанавливаются, затем делают полный оборот, еще один-два оборота, еще оборот, ход назад — и замирают в покое. Федор манипулирует ревер сом, регулятором и тормозом.

Евстафьев. достаточно. Ну, Федя, я по твоему сигналу нажму!

Федор. давай, отец. Враз только толкай, не жалей меня.

Евстафьев уходит. Паровоз Федора сильно засифонил. Ефремов и Корчебоков подымаются на паровоз. Ефремов пожимает руку Федора и целует его в лоб Кор чебоков обнимает Федора. Ефремов пожимает руки помощнику Федора и кочегару.

Кочегар — Лида.

Ефремов и Корчебоков сходят с паровоза.

Перрон вокзала. У перрона свободный путь. Группа железнодорожников на пер роне. Впереди группы — дежурный по станции и Корчебоков. В группе железнодо рожников находится и Арфа.

Шум идущей моторной дрезины;

мимо платформы быстро проезжает открытая дрезина;

на ней фигура начальника дороги Ефремова и еще один человек — мото рист.

дежурный подымает сигнал отправления: диск в руке.

Главный кондуктор Филипп (он у состава) дает сигнал отправления свистком трелью.

Корчебоков от волнения снимает фуражку;

опомнившись, надевает ее снова и берет под козырек и вдруг уходит в сторону.

Кабина паровоза. Окно. Федор. Он дает долгий сигнал отправления, затем дает два коротких гудка, прислушивается. Издали эти (точно такие же) сигналы повторяет второй паровоз.

Играет нестройная, неумелая музыка. Вокзальный садик за низкой изгородью у перрона. В этом садике самодеятельный оркестр, кондукторы, уборщицы и другие.

Оркестр играет марш, и от неслаженности он звучит не столько торжественно, сколь ко наивно и трогательно, а Корчебоков дирижирует оркестром с вдохновением, с важ ным, серьезным выражением на лице.

Окно в кабине паровоза. Федор. Стонущий мелодический звук предохранитель ного клапана.

Возле паровоза появляется Арфа;

она мгновенно подымается по трапу на паро воз и исчезает там. Федор ее, видимо, не замечает.

Машина паровоза. дышла делают четверть оборота и приостанавливаются в растяжке. Стонущий, мелодический звук клапана усиливается.

Кабина. Федор. Он дает два коротких сигнала. Краткая пауза. далекий паровоз отвечает ему такой же парой сигналов.

Федор плавно и далеко открывает регулятор.

Машина. дышла медленно трогаются и проворачивают колеса.

Мгновение — и бешеное буксование машины, дышел почти не видно, из-под бандажей ведущих сцепных колес летят искры и пламя огня, вырабатываемое могу щественным усилием машины.

Кабина. Федор. Он манипулирует реверсом. Слышится пара жалобных сигналов далекого паровоза.

Машина. Буксования нет. дышла медленно проворачивают колеса. Слышится мелодичное пение самого усилия гармонично работающей машины, слагающееся из звуков напряженных, динамических деталей.

У кабины по земле бежит Корчебоков. Он встревоженными глазами смотрит вверх на Федора, он хватается рукой за поручень трапа.

Машина несколько издали. Колеса проворачиваются все более быстро, тяговое усилие и скорость нарастают каждое мгновение, почти толчками, это видно по ходу дышлового механизма.

Корчебоков бежит, упираясь в поручень трапа, точно помогая паровозу.

Лицо Федора в окне кабины. Оно в поту и в напряжении внимания.

Продувка: из кранов цилиндра вихри пара.

Корчебоков стоит на месте. Перед ним с могучим ускорением — все быстрее и быстрее — бегут вагоны состава.

По игре и по звуку стыков слышна и видна их скорость. Вагоны (среди них много платформ) нагружены самым разнообразным богатством: уголь, автомобили, огром ные ящики — контейнеры, фермы мостов, рельсы, балки, чудовищное оборудование для металлургических заводов на специальных многоосных платформах и т. д. и т. п.

Этой мизансценой можно сразу и мощно охарактеризовать могучее, быстрое творчес тво страны после войны.

Корчебоков веселится на земле, он почти танцует, что-то кричит, спотыкается, падает и подымается вновь.

Мимо с нарастающей скоростью бегут и бегут вагоны, и число их не кончается:

нужно пропустить 100 —120 вагонов, не менее.

На тормозной площадке одного вагона — Филипп. Наконец проносится с пол ной отсечкой пара паровоз-толкач.

Кабина толкача (извне). Из окна глядит Евстафьев.

Место толкания паровоза-толкача: диски буферов толкающего паровоза начина ют отставать от дисков буферов заднего вагона.

Кабина толкача. Евстафьев. далекое пение сирены ведущего паровоза Федора — на удаление. Евстафьев бдительно прислушивается. Евстафьев манипулирует ревер сом и регулятором.

Место толкания. Паровоз-толкач уже отстал от заднего вагона примерно на один метр.

Он приближается на полметра и остается на этой дистанции — то есть толкач работает вхолостую.

Евстафьев утирает глаза большим платком:

— Прощай, Федька!

И потягивает поводок сирены на три коротких сигнала, закрывает пар, машина сокращает ход, останавливается. далекое однократное ответное пение сирены веду щего паровоза.

Паровоз Федора. Плечи и голова Федора, смотрящего вперед, — и за его плеча ми, поверх них, видно светлое пространство русских хлебных полей — бесконечная родина, и в полях работают люди, машины и животные. Тракторы и лошади пашут, на автомашинах и на коровах везут солому, зерно в мешках, воду в бочках.

Переезд. На переезде стоит мальчик, который известен нам;

он стоит теперь возле матери, которая держит свернутый флажок. Гром и гул приближающегося поезда.

Паровоз Федора входит в экран. Федор заметил знакомого мальчика, улыбнулся ему и махнул рукой.

Поезд Федора издали — так, как его видно с полей, где работают крестьяне: мощ ная машина извергает, как вулкан, огнедышащий пар из низкой трубы, дышла маши ны быстро вращают колеса, состав бесконечной длины тянет за собой работающая на пряженная машина, сверкая пламенем, видным даже при свете дня, из поддувальных дверец.

Пахотное поле. Трактор тянет за собой раму с плугами. Женщины сгружают с воза мешки с семенным зерном. И все они — тракторист, плугарь, крестьянки — обо рачиваются лицами к великому поезду Федора и смотрят на него удивленно и радос тно: они видят, понимают и ценят великую работу человека и машины. Они даже приостанавливают на минуту свою работу, кричат приветствие в сторону паровоза и машут руками машинисту.

Поезд издали: виден лишь трепещущий столб пара, извергаемый быстро удаля ющимся паровозом, и череда вагонов, у которой нет конца.

Железнодорожная линия на крутом затяжном подъеме. Линия идет на горизонт, подымающийся к небу. Слышно по звуку, как сюда все ближе и ближе подходит па ровоз Федора, и слышно по звуку, как все более и более замедляется дыхание парово за, делается редким и тяжким.

Паровоз вступает в экран. Виден Федор в окне, манипулирующий реверсом, кра ном продувки цилиндров, краном подачи песка. Видна работа паровоза по работе правой его машины (со стороны Федора). Лицо Федора в поту от напряжения. Он непрерывно и точно регулирует машину.

Вот машина срывается в буксование. Федор укрощает ее регулятором, затем пус кает песок под колеса (видно, как из трубок на рельсы пошли струйки песка), пере ставляет реверс, снова отдает регулятор на всю дугу, закрывает песок. Машина пре кращает буксование и снова вращает колеса в тяжком усилии.

Медленно идут вагоны.

И ход их еще более замедляется, скорость их приближается к нулю.

Федор в окне паровоза. Он закрывает регулятор — паровоз на мгновение утихает, почти останавливается, — и сразу на всю дугу Федор открывает регулятор: машина резко рвет вперед, движение продолжается.

Проезжает вагон с тормозной площадкой, на которой находится Филипп, взяв шись за поручни, бдительно оглядывает поезд вперед и назад.

Маленькая станция;

на станции стоит сифонящий небольшой паровоз (серии О);

в будке паровоза — Арчапов.

Последний вагон поезда Федора медленно проползает мимо паровоза Арчапова;

паровоз Арчапова стоит на параллельном пути.

Последний вагон на некотором удалении;

он почти останавливается.

Арчапов дает свисток, трогает регулятор — и паровоз его ходко пошел вослед поезду Федора.

Тормозная площадка с Филиппом;

он следит за ходом поезда.

Последний вагон поезда. Он еле-еле движется — и вдруг вздергивается немного вперед.

Место сцепления двух вагонов. Мгновенное пламя вырывается из механизма сцепления. Раздается гулкий звук, как удар молота по металлу.

Передний вагон чуть удаляется от заднего: обрыв, лопнула челюсть автосцепа.

Филипп слышит этот звук;

в тревоге он прыгает с подножки вагона на землю и бежит мимо очень медленно движущегося состава.

Филипп видит разрыв поезда — разъединение вагонов.

Он хватается за буфер, влезает на него, садится, хватает висящую серьгу старой винтовой стяжки, хочет набросить ее на крюк соседнего вагона и не может — сосед ний, то есть задний, вагон все более отстает. Филипп сидит на поврежденном автосце пе, держа в руках серьгу винтовой стяжки.

Последний вагон поезда. Тарелочные буфера вагона.

К этим буферам вплотную подходят буфера паровоза-толкача Арчапова, паро воз приходит в соприкосновение с буферами вагона — твердый и мощный нажим, паровоз Арчапова работает со всей мощностью, Арчапов открывает регулятор на весь сектор, дает реверсом полную отсечку.

Буксование колес, песок под колеса из трубок, буксование прекращается, паро воз жмет состав всею силой.

Арчапов (в окне паровоза). Вперед, Федька! Не горюй! Мы все с тобою!

И дает сигнал свистком. Вдалеке ему отзывается свистком же паровоз Федора.

Филипп сидит на поврежденном, оборванном автосцепе и держит в руках серьгу винтовой стяжки.

задний вагон, отстав на метр, отстает постепенно больше — на полтора, на два, на три метра.

затем эта дистанция — три метра — сохраняется секунду-две, затем эта дистан ция сокращается: два с половиной, два, полтора метра, полметра — и Филипп набра сывает серьгу переднего вагона на крюк заднего вагона и серьгу заднего вагона на крюк переднего, стяжка натягивается, вагоны сцеплены вновь;

через буфер вагона Филипп выходит из зазора вагонов, прыгает на землю, бежит по земле параллельно ходу поез да, хватается за поручень тормозной площадки и подымается на тормозную площад ку, где он находился и прежде.

Поезд идет вперед более живо, чем только что шел до того.

Извне. Перевал подъема. Паровоз подъема. Машина Федора забилась в резком буксовании. Федор (в окне паровоза) манипулирует управлением и успокаивает ма шину.

С могущественным усилием работает машина паровоза — и бандажи сцепных ведущих колес выбивают пламя с поверхности рельс.

Изнутри кабины. Машина работает на высшем темпе. Несмотря на работу сток кера (если машина Фд), открыта и шуровка — в топке видно напряженное сияние пламени. Арфа сидит на ящике ближе к тендеру. Лида загружает топку углем через шуровочное отверстие. Вдруг возникает — в глубине машины — вопящий звук. Он прерывается, вновь возникает, вновь прерывается, вновь возникает — однако паузы тишины сокращаются, а периоды вопля увеличиваются, и вот вопль звучит почти не прерывно, и тон его возрастает.

Федор отбрасывается из окна внутрь кабины.

Он глядит отвлеченными глазами.

Бросается на сторону помощника (левую), напряжение вопящего звука усилива ется.

Федор рядом с помощником.

Помощник. Останавливай! запорем машину!

Левая галерея машины (около котла). Из кабины выскакивает на эту галерею Фе дор. (Вопящий звук происходит все время).

Федор добегает до передней топки.

Он становится на колени, ложится, свешивается (примерно над цилиндром или над бегающим крейцкопфом, где у паровоза закреплена приводная штанга к пресс масленке).

Штанга разъединилась. Один ее конец бегает вместе с крейцкопфом. другой ко нец, ведущий к самосмазу, висит в воздухе. Федор хватает погнутый, отъединившийся конец приводной штанги (что висит беспомощно в воздухе), склоняется ниже к рабо тающей пульсирующей машине, висит над машиной, натягивает свободный конец штанги, но приладить ее на ходу машины нельзя.

Федор обращается к самосмазывающему аппарату (он виден зрителю).

Федор начинает качать вручную приводную рукоятку самосмаза. Сразу приути хает мучительное, раздраженное пение в теле машины.

Федор бешено качает ручку самосмаза: звук немного уменьшается, делается не столь вопящим.

Федор кричит, обернувшись к кабине:

— Арфа!

Открывается дверь из кабины, оттуда выбегает Арфа. Она пробегает по боковой галерее к Федору. звук к этому моменту уменьшился еще более.

Федор (Арфе). Качай масло!

Арфа склоняется к самосмазу и начинает качать рукоятку изо всех сил.

Федор спешит обратно в кабину.

Кабина изнутри. Появляется Федор. Оглядывает приборы. Шуровка закрыта.

Федор (помощнику и кочегару). Пар садится!.. Освободить зольник автоматом!

дай газового угля! Грузи вдобавок топку в две руки — давай весь форс!

Помощник срабатывает топку автоматом, открывает всю подачу стоккера, от крывает весь вентиль сифона. Лида открывает шуровку с бушующим пламенем.

Помощник берет шуровочный инструмент (вроде длинной кочерги), кочегар — Лида — вручную грузит в топку уголь лопатой.

Арфа согнулась на коленях у самосмаза и интенсивно качает рукоятку. Вопящего звука теперь нет.

Съемка с места машиниста (скажем, из-за плеч Федора). Виден путь впереди.

Слышен сигнал паровоза Арчапова. Федор потягивает поводок сирены — долгий тор жественный сигнал.

Арфа — грязная, черная, небольшая — качает самосмаз изо всех сил на левой галерее паровоза.

Буфера заднего вагона поезда. К ним прижаты буфера толкающего паровоза, работающего впереди со всей энергией, что слышно по звуку отсечки пара в трубу.

Напряжение буферов ослабевает. задний вагон поезда получает ускорение и от ходит от буферов толкающего паровоза.

Паровоз Арчапова. Арчапов тянет поводок сирены и слушает. Издалека, спере ди, слышен голос паровоза Федора.

Арчапов закрывает регулятор, он отстает от поезда, это видно по буферам: они разъединились, толкание прекратилось.

Арчапов. Уехал Федька!.. Эх, если б ты был моим сыном!.. да, уходит жизнь впе ред!

Арчапов вынимает большой платок и утирает им глаза.

затемнение.

На большой скорости входит в экран паровоз Федора. На левой галерее паровоза Арфа качает самосмаз (пресс-масленку).

Паровоз резко сокращает ход.

Паровоз останавливается у низкой платформы. На платформе стоит дежурный.

дежурный глядит на свои карманные часы.

С паровоза спускается Федор. Он вытирает пот с лица мягкой шапкой.

дежурный. Вовремя. А сколько осей у тебя? Я знаю, но ты скажи!

Федор говорит, сколько осей у него, но неслышно.

дежурный. Не может быть! Этого не бывает!

Федор повторяет свои неслышные для зрителя слова.

дежурный. Точнее прошу! Этого не бывает!

Федор улыбается и машет рукой:

— Бывает!

Подходит Филипп. Он вынимает свои часы, глядит на них. Федор показывает ему циферблат своих часов: они сверяют время и видят, что прибыли вовремя.

дежурный пожимает руку Федору, поздравляя его.

С паровоза сходят вниз чумазые, утомленные Арфа и Лида.

Федор пожимает руку Филиппу, затем обнимает его и целует. Филипп застенчи во улыбается.

Арфа наблюдает это;

ей не нравится, что Федор поцеловал Филиппа, и она в от мщение внезапно обнимает и целует Лиду — и, поняв нелепость своего действия, сме ется в смущении.

Филипп. Она любит тебя.

Федор. Что?

Филипп. Я говорю — она любит тебя...

Арфа. Люблю, а вас никого не люблю!

Филипп (застенчиво). Нас нет, нас не надо.

Лида. Надо! Почему нет?

И Лида трогает рукой грудь Филиппа, а затем, опомнившись и смутившись, на чинает вытирать пыль с его одежды.

затемнение.

Комната Арфы и Федора. Вечер. Сумерки. Светит настольная лампа. Арфа, праз днично одетая в хорошее летнее платье, веселая, счастливая, напевает и накрывает стол.

Наверху заиграла детская губная гармония.

Арфа, подняв голову, слушает простую нежную музыку.

Тихо входит празднично одетый Федор. В руках у него большой букет цветов.

Музыка наверху перестала играть.

Арфа оборачивается к Федору и протягивает к нему руки.

Федор делает движение в сторону Арфы, чтобы обнять ее. В этот момент сверху раздается долгий, страшный крик ребенка.

Федор роняет букет цветов на пол, невольно отводит от себя руки Арфы и броса ется вон из комнаты.

Арфа стоит одна — в недоумении и в печали.

Арфа. Всегда его зовет кто-то к себе, а я остаюсь одна...

Арфа поднимает с пола букет цветов и прижимает его к своей груди.

Отворяется дверь. Входит Федор с мальчиком лет пяти на руках. У мальчика за плаканное лицо. В одной его руке зажата губная гармония, а другая его рука беспо мощно висит. Федор сразу сажает ребенка на кровать.

Федор. Арфа, скорее давай!.. Сделай ему компресс на ручку. Его мать ушла за хлебом, а он рукой огонь в печке попробовал...

Арфа (равнодушно). заживет!

Федор (сурово). Скорее! делай — и не говори!

Федор и Арфа стоят, склонившись над ребенком, лежащим на кровати.

Арфа бинтует мальчику больную руку, а Федор утирает ему лицо от слез краем праздничной кофты Арфы.

Арфа. Возьми полотенце!

Федор. Ничего, я тебе другую кофту куплю. (К мальчику). Тебе больно?

Мальчик. Нет, я терплю.

Арфа. А на гармонии будешь играть?

Мальчик подносит к губам здоровой рукой гармонию и играет несколько про стых и нежных тактов детской блаженной песни.

Федор. Все!

СЕМЬЯ ИВАНОВА Сценарий дЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИцА:

ИВАНОВ Алексей Алексеевич, 35 лет.

ОЛЬГА ВАСИЛЬЕВНА, его жена, 32 лет.

СТЕПАН, 13 лет.

ПЕТР, 10 лет. их дети.

} НАСТЯ, 6 лет.

МАРФА НИКИТИШНА — БАБУШКА — мать Иванова, 65 лет.

ПАШКОВ СЕМЕН ГАВРИЛОВИЧ, работник отдела кадров электростанции, лет 45.

СОФЬЯ ИВАНОВНА, лет 40, работница электростанции, обмотчица.

ГАБРИЭЛЬ, европейская девушка, 24 лет.

ИСАЕВ МОРГУНОВ офицеры, товарищи Иванова.

} БЕЛОЯРцЕВ СЕСТРА ИНВАЛИд БЕзРУКИЙ ИНВАЛИд САНИТАРКА Ж.-д. МАШИНИСТ СТАРИК С РЕБЕНКОМ КРАСНОАРМЕЙцЫ АМЕРИКАНСКИЕ СОЛдАТЫ.

И другие — по ходу действия.

Ночная тьма. затем вдалеке, — вначале очень далеко, — можно разглядеть точку света.

Свет приближается и приобретает более конкретный образ — сперва однако фантастический, словно дело происходит в другом мире, а не на привычной земле;

веет метель-поземка, иногда она прекращается, и тогда видно звездное небо и окру жающий ландшафт.

Свет вблизи: несколько сильных электрических светильников или два-три про жектора освещают небольшую территорию. На этой территории находится недо строенная, но уже действующая мощная электростанция, напоминающая организм без одежды и без покровов, у которого внутренние органы работают снаружи и на виду. Станция состоит из двух главных частей, соединенных меж собой: котельной и силовой установки;

котельная представляет здание со стенами, далеко не доведенны ми под крышу, проемы окон закрыты матами, четыре низких дымовых трубы, выхо дящих из скелетообразного здания котельной, работают с дутьем;

силовая установка имеет законченным только фундамент — сам турбогенератор закрыт комбинацией матов, щитов и прочих временных материалов, сквозь которые в яркие просветы ча стично видно туловище могучей машины. На территории станции много временных устройств, некие дебри обнаженной техники. На всех устройствах — следы стужи, ве тров и мороза: огромные ледяные сосульки, полосы в мерзлом снегу, как роспись ве тров. Слышен напряженный, высокий, непрерывный звук работающей станции, ино гда заглушаемый шумом метели и затем вновь возникающий.

В краткий перерыв метели, когда делаются видными звезды на небе, виден также и окружающий ландшафт: силуэты гор справа и необозримая даль равнины, мер цающей снегом, прямо вперед и слева. Это Урал или Предуралье. Фантастичность и мощность пейзажа находится во внутреннем родстве с фантастичностью самой элект ростанции, работающей почти «голой» на открытом месте, как в таком же родстве на ходятся и звуковые элементы: завывающая поземка и высокая мелодия работающих машин станции.

Железнодорожная станция возле электрической станции. С мощным усилием паровоз везет состав с углем, пробивая грудью и светом метель, бьющую машине в лоб.

На станции меж путями и за ними — горы машин и механизмов, сваленных на землю, прикрытых брезентами и ничем не прикрытых. Горят костры, у костров греются рабочие, охраняющие машины;

над огнем висят котелки, в которых варится пища.

Внутренность одного товарного вагона: посреди вагона раскаленная почти до красна железная печь. К потолку вагона подвешены две детские колыбели — люльки.

На нарах вагона спят люди;

на полу их вещи и домашнее имущество;

даже коза нахо дится здесь, привязанная к железной скобе вагона;

коза спит.

Нары этого же вагона. Спит женщина — Ольга Васильевна Иванова, справа и слева от нее спят ее дети: Степан, Петр и Настя, укрытые с головой. Ольга Васильевна и во сне продолжает обнимать меньших своих детей, Настю и Петрушку. Подле них сидит, согнувшись, бабушка;

она в очках и штопает чулки или зашивает одежду.

В КОНцЕ 1941 ГОдА Та же внутренность вагона. Слышно завывание метели за стенами вагона. затем метель стихает на время, и слышно бормотанье беспокойно спящих детей, кашель взрослых и отдельные фразы сонных бредящих детей: «Мама, я домой хочу», «А где наша корова, ее немцы съедят», «дай-дай-дай-дай!» — Голос женщины: «Чего тебе дать? Спи-спи!» — Голос ребенка: «дай! сиську дай с хлебцем!» — Вне вагона разда ется песня, поют два голоса: «Широка страна моя родная»;

голоса приближаются к вагону;

голос пожилой женщины в вагоне: «Была широка, а теперь поужела!» дверь вагона раскрывается. В вагон влезает Пашков, за ним клубы морозного воздуха. На Пашкова шумят женщины: «дверь закрой, полуночник!» — «детей за студишь, куда лезешь, чертопхай!» — «дров принеси, тогда и в гости ходи!» — И он прыгает обратно из вагона, закрывая дверь за собой.

Ольга сходит с нар, выходит на середину вагона, где топится печь, и подкладыва ет дрова в огонь.

дверь вагона вновь раскрывается, появляется Пашков с охапкой дров, он бросает дрова в вагон и сам влезает в него.

ПАШКОВ. здравствуй, старшая? Получай дрова на ночь! Недостанет — еще при несу, спите в тепле... Сами-то дальние?..

ОЛЬГА. дальние... Из-за самой Москвы!

ПАШКОВ. Вон — как! Из-за самой Москвы: ишь где жили! И что же теперь де лать будете? Сами-то семейные или нет? Квалификацию имеете или так: жили при муже?

ОЛЬГА. Троих детей ростила, при муже жила...

ПАШКОВ. Так-так-так. Квалификации, стало быть, нету, одно материнство... А как здоровье? И детей сколько — душ-едоков?

ОЛЬГА. А зачем вам нужно все знать?

ПАШКОВ. значит, нужно. Видите, я ночью по морозу в темноте хожу: значит — нужно!

Бабушка, Марфа Никитишна, показывается, садясь на краю нар.

БАБУШКА. А зачем тебе нужно: сколько детей у бабы, да сколько ей лет, да отку да едешь и какая квалификация? Ты кто: шпион, что ль?

ПАШКОВ (нисколько не обидевшись). здравствуйте, дорогая моя, спасибо, что голос подали, а я думал — вас тут нету, а вы здесь!

БАБУШКА. А где же мне быть-то?

ПАШКОВ. Квалификация у вас есть? И какой состав семьи: сколько вам нужно жилплощади? У нас возможности тут ограничены, но мы учитываем и идем навстре чу.

БАБУШКА. Чего вы тут учитываете? знаю я ваш учет: записал, пообещал и не сделал. зачем мне тут жилплощадь — не останусь я тут нипочем, я дальше поеду!..

ПАШКОВ. А дальше ехать некуда, дорогая, здесь скоро Ледовитый океан бу дет — и все: конец света! (К Ольге Васильевне). А вы как думаете быть?

ОЛЬГА. Я сейчас ни о чем не думаю... А когда подумаю, я сама тогда разберусь, как мне быть.

ПАШКОВ. Не думайте, не надо думать, я уже подумал за вас! Оставайтесь у нас — мы на руках вас будем носить: работа предоставляется по вкусу на любую профессию и без профессии, с дальнейшим повышением квалификации, обеспечивается жил площадь, паек, усиленное питание, клуб, культобслуживание, библиотека-читальня, хор самодеятельности... У нас так и только так!

БАБУШКА. Эка, брешет, как наемный человек! Премию, наверно, получает за каждую нашу душу.

ПАШКОВ. А то как же, а то как же! за вас вот только премии не полагается: у вас души нет!.. Пойдемте со мной, вы поглядите, что делается. здесь электрическая станция голая, как скелет, стоит, а работает. Она пять заводов на оборону тянет, а на станции силы не хватает, народу нет. А вы говорите — я обманываю вас, я премию получаю!

ОЛЬГА. Не шумите: дети спят. Мы сами понимаем, мы останемся.

БАБУШКА. Ты за себя говори, а не за всех.

ПАШКОВ. Хотите я дров вам еще принесу — в запас? Теплей будет.

ОЛЬГА. Не надо, нам хватит. зима долгая идет, паровозы потом топить нечем будет.

ПАШКОВ. Это правильно, это точно. Я чувствую, что у вас есть душа. Благодарю вас!

БАБУШКА. А где жить она будет, ведь у нее семейство! Ты думаешь — что гово ришь?

ПАШКОВ. Обеспечим, обеспечим!..

ОЛЬГА. Не надо так говорить!.. Кто нас теперь обеспечит? Мы сами всех должны обеспечить.

ПАШКОВ. Вот это справедливо, это по-рабочему... А разрешите узнать — ни у кого тут супругов-мужчин нету?

ОЛЬГА. Нету. Мой муж на войне, у других — тоже.

ПАШКОВ. Сожалею, сожалею... дорог нам сейчас работник — мужичок!

БАБУШКА. Ишь, чего захотел! Мужик и нам нынче дорог, да где ж его возьмешь...

(К Ольге). Ты бы взглянула пошла, как у них люди тут живут — может, квартиры теп лые есть, иль хоть общежитие...

Ольга подходит к нарам вагона, где спят подряд трое ее детей. Она склоняется к ним и укрывает всех потеплее одеялом, а на себя надевает ватник и покрывает голову теплым платком, собираясь уйти из вагона с Пашковым.

ПАШКОВ (к Бабушке). Одумались теперь?

БАБУШКА. Молчи уж, демон!.. Иль я век, что ль, в вагоне несвоей жизнью буду жить!

ПАШКОВ. Приветствую вас! Квалификации никакой нету?

БАБУШКА. Как так нету! Я письмоносцем два года была, каждую зиму шубу и валенки получала!

ПАШКОВ (записывает ее в свою книжку). Письмоносцы нам необходимы. Су ществуй!

Пашков замечает, что из-под одеяла высунулась пухлая детская рука Насти.

Грусть проходит по лицу Пашкова. Он склоняется к Настиной ручке и осторожно гла дит и ласкает руку ребенку;

затем покрывает руку одеялом, чтобы она не зябла.

ОЛЬГА. У вас тоже были дети?

ПАШКОВ. Были... У меня тоже были дети. целая семья была.

Он раскатывает дверь вагона, прыгает из вагона наружу — в ночь и поземку, осве щаемые дальними огнями электростанции, — подает руку, чтобы помочь сойти Оль ге, — и оба они оставляют вагон.

Они идут сквозь поземку к электростанции.

Угол строения рабочего деревянного жилища — барака, построенного начерно:

необкоренные бревна, фундамент выложен из земляного грунта, крыша из досок-ше левок.

На углу жилища горит электрическая лампа, вывешенная наружу, и ветер рас качивает ее. Лампа освещает небольшое место, а вокруг ночь и смутная поземка. На жилище надпись — черной краской по доске: «Ново-Уральский проспект, дом 7/А».

Сюда появляются Ольга и Пашков, запорошенные снегом.

Они останавливаются под светом, продолжая говорить о том, что их волнует бо лее всего.

ОЛЬГА. Я писем от него давно не получала. Я всего получила два письма, и боль ше не было...

ПАШКОВ. У вас есть надежда, вы можете получить письмо, а я никогда.

ОЛЬГА. А вы верно знаете, что случилось с вашей семьей? Может — ошибка и все живы будут!

ПАШКОВ. Нет, все они мертвые, дорогая вы моя душа. Я это верно знаю, я сам видел их смерть.

ОЛЬГА. Отчего же они умерли, как же вы смерть их видели и не спасли их?

ПАШКОВ. Мы ехали в поезде, нас эвакуировали и прилетели немцы... Сорок пять душ тогда погибло. Моих было пятеро — четверо детей и жена.

ОЛЬГА. Они не мучились? Хорошо бы — не мучились.

ПАШКОВ. Нет, они сразу скончались. Мы их зарыли всех в одну могилу, нельзя было везти мертвых и живых, это запрещается.

ОЛЬГА. Вы семью свою любили?

ПАШКОВ. И сейчас люблю, и еще сильнее люблю, чем раньше. Раньше все не когда было их любить, и я думал, что они подождут. Работы много было...

Пашков прислоняется к обледенелой стене жилища;

редкие слезы текут по его лицу, но он старается совладать со своим горем и смотрит на Ольгу с доброй улыб кой.

Ольга приближается к Пашкову;

сняв варежку со своей руки, она утирает ладо нью лицо Пашкова и затем целует его в щеку, как сестра.

ОЛЬГА. Вы привыкли жить в семье...

ПАШКОВ. Я привык и трудно мне жить одному для себя. Я не могу и не умею, дорогая моя...

Ольга берет его под руку, они уходят в ночную тьму. Вспыхивает свет, освещается комната: в дверях стоят вошедшие в эту комнату Пашков и Ольга. Комната чисто уб рана, будто здесь живет одинокая девушка, — но особенно заметны следующие дета ли комнатной обстановки: скамья, на скамье стоят четыре пары детских поношенных башмаков на возраст от пяти до пятнадцати лет, а на стене, за скамьею, аккуратно развешены двое штанов, рубашка, куртка для тех же детей;

под скамьею — несколь ко игрушек: автомобиль, кукла, коробочка. затем кровать, убранная словно для но вобрачных;

возле кровати стул, на стул повешено красивое женское платье, на стуле лежит дамская сумочка, под столом стоят стоптанные женские башмаки. А на полу у кровати лежит ковер-подстилка, на нем простое одеяло и смятая подушка, — это постель.

ОЛЬГА (оглядывая убранство комнаты и замечая постель на полу, в то время как на кровати, очевидно, никто никогда не спит). Это нам квартира?.. А кто здесь спит?

ПАШКОВ. Это я здесь сплю... А там нарочно живут мои дети, а там постель жены.

Я сохранил их вещи, которые остались, и берегу их целыми. Так мне лучше.

Ольга берет со стула женское платье, рассматривает его.

ОЛЬГА. Оно старое уже. здесь оно пылится висит и портится... Чего вам так жить — не надо!

Ольга осторожно складывает платье и ищет, куда его нужно спрятать.

ПАШКОВ. Пусть оно висит, как висело, пусть ветхое станет... Оно никому больше не нужно, никому не потребуется.

ОЛЬГА. Платье же — вещь, а вещь всегда может понадобиться...

Пашков открывает чемодан, стоящий на полу. Ольга укладывает туда платье, а затем сумку и башмаки покойной жены Пашкова.

ПАШКОВ. А может, и правда, понадобится! Жизнь дело такое... Нет, на что ж понадобится?

ОЛЬГА. Может — не понадобится, а может — и годится!..

Ольга открыла крышку фанерного ящика или сундука и бережно складывает туда одежду детей Пашкова, их обувь и их игрушки.

ПАШКОВ. зачем беречь игрушки?.. Мои дети играть не придут.

ОЛЬГА. дети другие родятся. Им тоже нужно играть, а не в чего будет, им тоже нужны будут и штаны и башмаки...

ПАШКОВ. Разве что так!

Ольга, убрав вещи умерших, собирает кустарную одинокую постель Пашкова, что была на полу, сложив ее на скамью, и, отвернув одеяло на девственной кровати, где никто не спал, берет подушку с кровати и взбивает ее, показывая тем, что Пашков должен спать теперь на кровати, что приготовленное в память о мертвых должно быть обжито живыми.

затем Ольга берет тряпку и вытирает пыль с вещей;

берет веник и подметает пол. Пашков с удивлением и счастьем наблюдает, как Ольга приводит в обыкновен ный, жилой порядок его комнату.

ПАШКОВ. дорогая моя, задушевная... Обождите работать — вы жить будете не здесь...

ОЛЬГА. Я знаю. Я отвыкла от своего дома, так я хоть чужой приберу, и то мне легче.

И Ольга вешает на горящую голую электрическую лампочку лоскут материи, взятый ею здесь же в хозяйстве Пашкова, отчего вся комната меняется, словно из об наженной и циничной превращается в одетую и застенчивую.

ПАШКОВ. Хотите чаю?

ОЛЬГА. Не хочу. Я уже согрелась... А где я буду жить с семейством?

ПАШКОВ. Площадь вы получите немедленно... давайте чай пить! У нас круглые сутки есть кипяток, у нас это культурно. Крыша еще недостроена, а кипяток — круг лые сутки и открыт заочный университет!..

Ольга одевает свой теплый платок на голову. Пашков быстро берет со стола свер ток — очевидно с каким-то пищевым продуктом — и пытается вложить сверток Ольге под мышку. Ольга кладет сверток обратно на стол. Пашков берет сверток к себе — за пазуху полушубка.

Общежитие. дощатый коридор, плохо освещенный. В конце коридора — там бур, ведущий наружу. Легкие двери тамбура содрогаются от ветра и отдельные сне жинки влетают в коридор.

Входят Пашков и Ольга. Пашков отворяет одну из дощатых дверей в коридоре.

Подобие маленькой комнатки. Одна стена имеет окно;

на подоконнике засохший цветок в глиняной плошке;

три остальные стены построены из необработанных досок.

Скамья, два табурета, железная печка для обогрева и приготовления пищи. Слабый свет проникает из коридора через стекло над дверью.

В комнате появляются Пашков и Ольга. Пашков включает свет в комнате. При этом ярком свете дощатая комната совсем уныла и жалка. Ольга садится на табурет.

Пашков стоит. Краткое молчание.

ОЛЬГА. Это нам?.. Это нам здесь жить?

ПАШКОВ. Конечно, а что же! здесь вполне прилично, а при вас будет еще луч ше — вы здесь начнете свою новую жизнь!

ОЛЬГА (задумываясь). А я не хочу новой, я хочу жить старой жизнью. Я хочу, чтобы муж мой жив был и ко мне вернулся!

ПАШКОВ (берет Ольгу за руку и осторожно гладит рукав ее пальто) Я тоже вам этого хочу, ну, а вдруг... вдруг так не выйдет!

ОЛЬГА (с горестным ожесточением). Выйдет! Вот увидите, что выйдет!

Ольга протягивает свои руки на холодную печь и кладет на них голову.

ПАШКОВ. Я тоже думаю, что выйдет, — я уверен, что выйдет! Это у меня не вый дет — ко мне никто не вернется. А у вас выйдет!.. Устраивайтесь пока, я завтра к вам наведаюсь. Я буду вам помогать жить в будущем — это моя должность, я из отдела кадров... Мне еще нужно двух кочегаров и одного химика по водоочистке отыскать.

Спокойной ночи!

Пашков незаметно для Ольги оставляет сверток с продуктами на скамье, но свер ток падает на пол, Ольга оглядывается, Пашков поднимает сверток, прячет его к себе обратно за пазуху и уходит.

Ольга одна. Она идет в сторону барака.

В окно видна работающая электрическая станция — тот же вид ее, что в первых кадрах, и пелена поземки постепенно застилает свет огней электростанции — темно за окном. Ольга глядит в темное окно.

ОЛЬГА. Алеша, где ты сейчас? Отчего ты не пишешь нам — что с тобой случи лось? Алеша, ответь, что ты жив, а мы будем ждать тебя!

Ольга берет плошку с засохшим цветком и приближает его к своему лицу.

ОЛЬГА (цветку). Скажи мне, где Алеша... Ты в земле живешь — тебе видно: в могиле он, или живет еще на свете?.. Ты не знаешь, ты сам умер и молчишь. Ничего:

будешь с нами теперь — может, отогреешься еще... Кто же знает, кто мне ответит, я больше уже не могу!

Ольга приникает лицом вплотную к холодному оконному стеклу, за которым виден лишь мрак — и из глубины мрака возникает картина, в которую вглядывается Ольга: ночь, зим нее поле, освещенное ракетами;

почти на открытой позиции стоит тяжелый пулемет, возле него находится расчет;

у пулемета лежит командир взвода Алексей Иванов;

противник ведет обстрел артиллерией наших позиций: разрыв снаряда, еще раз рыв — ближе предыдущего;

Иванов дает в свисток два коротких свистка: пулеметный расчет увозит пулемет (он на санках), меняя позицию;

на другой позиции — пулемет установлен за елью;

у пулемета расчет и Алексей Иванов.

Вдали — по снежной дороге мчатся грузовики с немцами, снег метет из-под ко лес грузовиков и гусениц транспортеров. И дает один продолжительный свисток — струя огня бьет из пулемета, и еще видны две-три струи долгих очередей из дру гих наших пулеметов;

бьет наша артиллерия через голову Иванова и его пулеметчи ков;

горят две машины противника немцы бегут по снегу в свете своих горящих ма шин;

Иванов снова дает сигнал свистком — и три наших пулемета снова работают ог нем.

Разрыв снаряда на экране — нет ели, изувеченный пулемет молчит;

из расчета подымается один боец и под ходит к лежащему ничком Иванову. Красноармеец шевелит Иванова;

Иванов бес помощным движением руки пытается передать пулеметчику свисток, привязанный цепочкой в глубине одежды. Боец дает сигнал — свистом, вложив два пальца в рот — в ответ на эту команду лишь два наших пулемета открывают огонь.

Хромающая санитарка ведет по глубокому снегу Иванова, у Иванова перевязана голова;

повязка темнеет кровью, Иванов слаб;

Иванов садится в снег и говорит санитарке:

— Ступай, дочка, одна, а то пропадешь. Я отдохну, потом приду.

— Нет, — говорит санитарка и садится в снег рядом с Ивановым. — Нога пере станет болеть, я тебя тогда понесу.

Иванов всматривается в санитарку почти бессознательными глазами:

— Покажи, что у тебя.

Санитарка снимает валенок;

у нее перевязка на ноге под коленной чашечкой. По звукам — слышен близкий бой.

ИВАНОВ. Болит?

САНИТАРКА. Я стерплю. Отдыхай, потом я тебя понесу. Ты только не усни здесь... Ты живи!

ИВАНОВ. Одевай валенок! Пойдем!

САНИТАРКА. Сейчас! (С трудом одевает валенок, подымается и сейчас же са дится обратно в снег). Я сейчас! Там у меня осколок, он ворочается...

Иванов встает, берет санитарку под мышки, поднимает ее — она обхватывает ему шею руками, а Иванов устраивает ее у себя за спиной. И он несет ее по снежной целине, как носят детей, усадив позади за спиной.

ИВАНОВ (спрашивая санитарку). Как нога — хуже или лучше?

САНИТАРКА. Теперь болит мало, совсем мало. Скоро я тебя понесу.

Иванов просветляется лицом от улыбки.

Слышен звук приближающегося, низко мчащегося самолета.

САНИТАРКА. Самолет!

Иванов терпеливо, как машина продолжает нести санитарку.

Свист пуль от пулеметных очередей самолета.

Иванов и санитарка падают сраженные.

Тьма за окном комнаты рабочего жилища. На подоконнике стоит прежняя плош ка с комнатным засохшим цветком. Ольга поднимает плошку к своему лицу.

ОЛЬГА. Что же ты молчишь, и ничего мне не скажешь?.. Ничего мы не знаем с тобой!

Снежное поле. Едут сани, на них два красноармейца-санитара. Сани останавли ваются.

В снегу лежат Иванов и рядом с ним санитарка. К ним подходит один санитар красноармеец, что ехал на санях.

САНИТАР-КРАСНОАРМЕЕц (зовя другого). давай сюда, Фома!

Красноармеец осматривает Иванова и санитарку, пробует пульс Иванова и пульс санитарки.

КРАСНОАРМЕЕц. Один еще теплый, а другая совсем остыла... Подворачивай сюда, Фома!

Палата в армейском госпитале.

На одной кровати лежит еле живой Иванов с закрытыми глазами.

К нему подходит сестра.

ИВАНОВ (открывает глаза и спрашивает сестру). Что такое сегодня, какое число и год?

СЕСТРА. Сегодня четырнадцатое декабря, а год старый еще идет — сорок пер вый. Как ваше самочувствие?

ИВАНОВ. У меня нет самочувствия, я без памяти был. давно я у вас?

СЕСТРА. Недавно, месяц всего. Может быть, вы хотите письмо семье написать?

Я вам помогу.

ИВАНОВ. Не надо. Чего писать? Если не умру — тогда напишу. А сейчас напи шешь, что живой, а завтра умрешь — семья сначала понадеется, а потом что с ней будет! Жена от горя умрет... Пусть уж лучше привыкают, что меня нет, — на всякий случай.

СЕСТРА. Что вы говорите, родной! Разве можно так думать?

ИВАНОВ. Я знаю, что я плох. Выздоровлю, тогда напишу из части. А где та де вушка-санитарка, которую я нес, у нее нога была подранена?..

СЕСТРА. Она скончалась, у нее полостное ранение и перебит позвоночник.

Молчание.

ИВАНОВ. А все боялась, что я засну в снегу и все хотела нести меня на своих тон ких ручках... А теперь сама уснула, моя добрая дочка.

СЕСТРА. Не волнуйтесь... Вы скоро поправитесь, вам опять будет хорошо.

ИВАНОВ. Я поправлюсь, чтобы опять воевать, а хорошо жить, хорошо жить мне не нужно, я не хочу... Я буду жить с Олей и детьми на берегу озера. (У Иванова закры ваются глаза и остаются полуоткрытыми, у него начинается бред). дом на берегу озе ра, я буду там жить, в доме растет трава, вы не рвите ее...

Сестра склоняется к голове Иванова, оправляет ему подушку и гладит ему лоб.

Ольга сидит у окна пустой дощатой комнаты — в прежнем положении. На подо коннике цветок. Ольга трогает рукой сухие стебли цветка.

ОЛЬГА. Как бы я хотела быть сейчас возле него — хоть недолго, хоть дотронуться только до его руки, до его лица... Что с ним сейчас, живой он или мертвый?.. Может быть, один холодный ветер касается его лица!

Ольга встает, полная ужаснувшего ее воображение образа мертвого мужа. Раз дается протяжный гудок электростанции, и с краткими паузами он повторяется не сколько раз. Ольга в тревоге прислушивается и выходит из жилища.

дорога из поселка к электростанции. Слышен напряженный гул работающих котлов и турбогенераторов. По дороге идут люди, в полусумраке видны их силуэты — человек пять-шесть, все женщины, закутанные в шали и платки. Еще раз звучит про тяжный, прерывающийся гудок электростанции.

На дорогу выходит Ольга. Она спрашивает у одной женщины, — Софьи Иванов ны, — идущей к станции: — Отчего гудит гудок? На фронте что-нибудь случилось?

СОФЬЯ ИВАНОВНА. А ты откуда сама-то? Только приехала, что ль?

ОЛЬГА. Приехала... А что случилось?

СОФЬЯ ИВАНОВНА. Если все будем только ездить взад-назад, да без дела мо таться, так оно всякое может случиться...

Ольга идет рядом с женщиной.

ОЛЬГА. Чего вы сердитесь, я только из вагона вышла...

СОФЬЯ ИВАНОВНА. А мужика-то при вещах, что ль, оставила? Где он у тебя, чего одна ходишь?

ОЛЬГА. А твой где — на печке лежит или в колхозе дояркой служит?

СОФЬЯ ИВАНОВНА. Эка, вострая!.. Мой — на фронте!

ОЛЬГА. Пишет чего?

СОФЬЯ ИВАНОВНА. Нету, перестал чего-то, давно писем уже не получали.

ОЛЬГА. И мой не пишет.

Ольга приостанавливается. Софья Ивановна, также приостановившись, берет Ольгу за руку и увлекает ее за собой.

СОФЬЯ ИВАНОВНА. Пойдем-пойдем. Уголь разгружать пойдем, слыхала — станция гудком народ звала.

ОЛЬГА. Слыхала... Я потом приду, я к детям сначала схожу.

СОФЬЯ ИВАНОВНА. Эва, откуда дура такая неладная к нам прибыла!..

ОЛЬГА. Сама ты неладная!..

СОФЬЯ ИВАНОВНА. Машины-то встанут на станции, тебя ждать не будут! А от них и заводы встанут, а на заводах пушки, танки и пули делают, а ты письма ждешь!..

Нету тебе письма, и мне через тебя не будет! Побьют немцы наших мужиков, и нечем им оборониться!.. Иди теперь к семейству, сиди при нем сиднем, пока дети через тебя сиротами не станут!..

Софья Ивановна уходит прочь вперед и Ольга остается одна на ночной дороге.

Протяжный гудок электростанции.

Ольга уходит в обратную сторону к своим детям. Внутренность товарного вагона, теплушки. У горячей печки сидит Бабушка. Вагон спит, дети бормочут во сне.

БАБУШКА. Ушла — и нету. Ушла — и нету... Эх, беззаботная головушка!

Из глубины вагонных нар выходит Степан и появляется возле Бабушки, потяги ваясь, гримасничая, делая те нелепые, наивные, очаровательные жесты и движения, которые свойственны его переломному возрасту, меж детством и юностью, — то есть, отдельные члены его тела — руки, ноги, голова, туловище — действуют и двигаются как бы не согласованно, а каждый сам по себе.

СТЕПАН. Бабушка, а где мама?

БАБУШКА. А демон ее знает — где мама твоя!

СТЕПАН. А демон где??? дай пожевать чего-нибудь! Скоро там утро-то будет?..

БАБУШКА. Вот утро будет, тогда и пожуешь... Ты вчера весь день жевал!

СТЕПАН. А ты вчера целый пузырь витаминов выпила!

БАБУШКА. Ну что ж — это лекарство такое... Ступай на станцию — посмотри, где мать заблудилась.

СТЕПАН. Ну — дай!

БАБУШКА. Я тебе дам вот, дам!!

Петрушка и Настя выползают из яруса нар.

ПЕТРУШКА. Бабушка, ты чего ему даешь?

НАСТЯ. И нам кушать давай, мы тоже захотели... Бабушка, а где наш дом, я до мой хочу!

БАБУШКА. Ну, идите, идите все сюда... Иди, Настенька!..

Бабушка ласкает Настю.

БАБУШКА (Степану). Открой, что ль, банку с овощными консервами, пожуйте маленько.

СТЕПАН. Чего ее открывать — там витаминов нету. Лучше я сала отрежу.

Степан достает из-под нар чемодан, открывает его и начинает там орудовать, а Петр и Настя склоняются над чемоданом в детской алчности.

Раскрывается дверь вагона, и в вагон по стремянке поднимается мать — Ольга.

БАБУШКА. дали квартиру-то?

ОЛЬГА. дали, мамаша. Квартира хорошая. (Сыну). Степушка, пойдем со мной, ты мне поможешь. Одевайся потеплее и меховые рукавицы возьми.

СТЕПАН. А куда? Я есть захотел...

ОЛЬГА (сурово). Скорее, я говорю! Потом поешь. (К Бабушке). Мама, уложи де тей...

Степан стаскивает с нар свою куртку, недовольно бормоча на мать.

Мощный паровоз толкает сзади в упор состав с платформами, груженными углем.

Этот же состав стоит на подъездном пути возле котельной электростанции. На род — женщины, подростки и старики подымаются с лопатами на платформы.

На одну платформу залезает Ольга и ее сын, Степан. Виден фронт работ (или часть его), подсвечиваемый прожектором или сильными лампами, — пелена поземки то застилает фронт работ, то проходит и тогда ясно видны люди на платформах, быс тро разгружающие уголь лопатами.

Платформа, на которой работают Ольга и Степан. Ольга работает неумело, ей непривычно, но трудится она со всем усердием и на лице ее печать удовлетворения.

Степан же работает лениво, он зевает, ежится.

На соседней платформе работает Софья Ивановна. Она поглядела в сторону Оль ги и узнала ее.

СОФЬЯ ИВАНОВНА. А я думала — ты не придешь!

ОЛЬГА. Почему не приду?.. Одними слезами мужа не сбережешь.

СОФЬЯ ИВАНОВНА. Вот это ты правду сказала!..

Платформа, где работают Ольга и Степан. Со Степаном происходит следующее:

он работает, как мать, только медленнее ее;

затем он закрывает глаза и работает как слепой;

затем пробует скидывать уголь одной правой рукой, зажав ручку лопаты под мышку, а левая рука у него повисла.

СТЕПАН. Мать, у меня одна рука не действует.

ОЛЬГА. Отчего?

СТЕПАН. Она не хочет. И глаза сами спят.

ОЛЬГА. Ну, отца немцы убьют.

Степан открывает глаза и начинает быстро работать.

СТЕПАН. Ну да, убьют — я им убью!

Пелена поземки застилает платформы и людей на них.

Электростанция. Напряженный мелодичный гул работающих котлов и машин.

Форсированное дутье низких дымовых труб. зарево света на темном небе над элект ростанцией.

Еле видно другое зарево света вдалеке, на большом расстоянии отсюда, в самой глубине ночного мрака — и опять такое же зарево у подножья мощного силуэта черной горы, и еще одно зарево — уже столь далекое, словно само предприятие, излучающее свет, находится на небе, и еще далее — созвездие электрических огней, рассеянных по всему кругу тем ной ночной земли.

Пелена поземки медленно затягивает эти далекие электрические огни.

Темно на экране.

На очень большом удалении — быстрые отсветы огня на небе: отражение артил лерийской стрельбы.

Отсветы затухают. Пауза. заглушительный гул канонады. деревянный коридор рабочего общежития (барака). дверь в комнату семьи Ивановых. за дверью шум голо сов членов семьи, больших и малых.

Из комнаты в коридор выбегает Петрушка. Он оглядывается по коридору, ис чезает в его глубине и появляется оттуда, волоча одной рукой табуретку, а в другой доску. В коридор входит Пашков и видит Петрушку.

ПАШКОВ. А доску зачем?

ПЕТРУШКА. На всякий случай. Она не ваша!

ПАШКОВ. Правильно, тащи ее ко двору.

Комната, куда вселились Ивановы. Все члены семьи, кроме Петрушки, здесь. На подоконнике прежний цветок в плошке, но комната уже преобразилась в жилой вид:

в ней кое-какая утварь и вещи прибывшего семейства. На окне есть занавеска;

на стене картинки из журналов;

на столе скатерть, печь накрыта простыней, а на полу под стилка. Ольга привешивает к оголенной электрической лампочке ночной чепчик — и получается абажур. На Ольгу — мать печально смотрит ее дочка — Настя.

Маленькая дочка Ольги — Настя. Ольга проводит по ее лицу мокрым полотен цем — раз и два. И Настя из зачучканной, чумазой девочки превращается в чистого, прелестного ребенка, улыбающегося матери словно в руках Ольги есть одухотворен ная сила — то, чего касаются е руки, превращается в другое, в более истинное и соот ветствующее свое природе.

Входят Петрушка с табуреткой и доской и Пашков.

ПАШКОВ. Ну — как жизнь?

ОЛЬГА. здравствуйте. Мы живем, Семен Гаврилович.

ПАШКОВ. Ну а как же! Так и должно быть! Святое дело...

Пашков вынимает из карманов бутылку вина, сверток с закусками — и устраива ет их на стол.

БАБУШКА. Погано тут! Разве мы так жили? У нас ведь квартира из трех комнат была, и ванна при ней...

Стук в дверь — входит Софья Ивановна. Она приносит горшок с цветком.

СОФЬЯ ИВАНОВНА. Разобрались, что ль!.. Веник-то есть у вас, а то я принесу...

А детей-то где же спать укладывать будете? Может, одного я к себе возьму, у нас место есть...

СТЕПАН. Не надо, без вас обойдемся...

Софья Ивановна подает цветок Ольге.

ОЛЬГА (Берет свою плошку с цветком). Спасибо. У нас есть цветы.

СОФЬЯ ИВАНОВНА (щупая цветок Ольги). А он усохший — какой это цветок, выкинь его!

ОЛЬГА. Нет, нельзя. Он у нас оживет. Мы его водой польем и теплом отогреем.

СТЕПАН. Мама, дай я на него дыхну.

ОЛЬГА (подавая цветок Степану). Подыши!

Степан берет цветок и дышит на него.

ПЕТРУШКА. И я хочу подышать!

НАСТЯ. И я!

Петрушка и Настя ухватывают руками плошку, которую держит Степан, склоня ются над цветком, приникают к нему и дышат на него.

НАСТЯ. Мама, а когда у нас папа будет? Его все нет и нет...

БАБУШКА. Нету его, Настенька, нету моего сыночка, и-их нету!

ОЛЬГА. дыши, дочка, дыши на цветок: когда он отогреется и зацветет тогда и отец вернется...

дети усиленно дуют, дышат на цветок, а Настя потягивает кверху его стебелек:

пусть он растет скорее.

Пашков ставит к столу табуретку, принесенную Петрушкой, и второй табурет, что был в комнате, а затем кладет Петрушкину доску на два табурета.

ПАШКОВ. Хорошо жить в семействе... Можно я печку затоплю?

БАБУШКА. Чего же — затапливай! Вот дров-то нету у нас...

ПАШКОВ. дрова доставим... дрова будут сейчас — я принесу.

Пашков живо уходит.

НАСТЯ. Мама, чей он папа?

ОЛЬГА. Ничей, дочка. Он один живет.

НАСТЯ. Он плачет?

ОЛЬГА. Плачет.

БАБУШКА (к Софье Ивановне). Овощ-то здесь растет у вас?

СОФЬЯ ИВАНОВНА. А то как же!

БАБУШКА. да то-то... А шафрану нету?

СОФЬЯ ИВАНОВНА. Шафрану нету, не слыхала...

БАБУШКА. В шафране самая польза организму, в нем самый витамин и на вкус он хорош.

СТЕПАН. Витамин-витамин! Все тебе витамин... А чем жевать будешь — новую челюсть дома забыли.

БАБУШКА. Я старой буду жевать, не твоя забота.

СТЕПАН. Старую-то давно об еду истерла.

Ольга составляет со стола на подоконник бутылку и сверток Пашкова, перевора чивает скатерть, отряхивает и стелет ее вновь, ставит на стол посуду и прочее.

ОЛЬГА. Садитесь, кушать будем.

Входит Пашков с охапкой дров.

ОЛЬГА. Семен Гаврилович, пожалуйста.

ПАШКОВ. Благодарю вас, Ольга Васильевна, я уже кушал. Разрешите, я буду только присутствовать, а кушать я не могу.

ОЛЬГА. Но почему же?.. Ну как вам угодно.

Вся семья садится за столом, и среди семьи так же гостья Софья Ивановна;

все ку шают в чинном порядке. Ольга сидит рядом с маленькой Настей. Один Пашков стоит отдельно от всех, прислонившись спиною к стене и молча наблюдает чужую семью;

на лице Пашкова выражение кроткой радости и затаенной грусти.

Настя оглядывается на Пашкова, берет что-то со стола, сходит со скамьи, подхо дит к Пашкову, и протягивает ему пирожок.

Пашков, низко склонившись к Насте, берет от нее пирожок и, взяв ее ручку, хо чет поцеловать руку ребенка, но Настя тащит Пашкова за собой к столу, Пашков движется за Настей к столу, Настя указывает Пашкову свое место за столом, хлопая по скамье ладонью сво бодной ручки;

Пашков стоит в смущении, Настя забирается к матери на колени, и тогда Пашков несмело садится на место Насти, стараясь не побеспокоить Оль гу.

И ЖИзНЬ ПРОдОЛЖАЛАСЬ — В ТРУдЕ, В ТЕРПЕНИИ И В НАдЕЖдЕ Обмоточный цех ремонтных мастерских электростанции. Ряд маленьких станков, похожих на токарные. за этими станками сидят, склонившись, женщины-обмотчицы, всего человек пять-шесть. И среди них Софья Ивановна и Ольга. Медленно вращают ся катушки и соленоиды в станках, работницы руками направляют провод, который сматывается с больших деревянных цилиндров, сделанных из планок, и наматывается на катушки;

работа эта точная, тщательная и, поскольку она производится здесь по лукустарно, требующая усилий от работниц, чтобы провод ложился в паз катушки плотно, ровно и столько витков, сколько требуется расчетом.

Ольга более близким планом. Руки ее стали черными, они в смоле от изоляции провода;

одной рукой она туго правит провод в катушку, а другой усиленно жмет оче редной виток в самой катушке, чтобы провод ложился плотно и прочно. Работает она с крайним напряжением, и на лице у нее выражение радости.

По соседству с Ольгой работает Софья Ивановна такую же работу.

Механический цех. У тисков работает напильником Степан. К нему подходит мастер-инструктор и смотрит на работу Степана.

МАСТЕР. Нежней надо! Ишь как нажал — больше расчета обдираешь, запорешь ты деталь. Нежней надо, это ведь металл, а не говядина. Это говядину — чем больше откусишь, тем лучше. Как я тебе показывал?

СТЕПАН. Я буду легче... А когда нам валенки дадут?

МАСТЕР. Когда всех красноармейцев обуют. У тебя где отец-то?

СТЕПАН. На войне.

МАСТЕР. Ты в цеху, а он в снегу...

Комната в почтовой конторе. Контора так же, как и все жилища и мастерские, помещается в строениях барачного типа, недоделанных и лишь кое-как приспособ ленных для своих целей. В этой комнате разбирается поступающая почтовая коррес понденция. за большим столом сидит в очках и в теплой шали на голове бабушка — Марфа Никитишна и раскладывает письма. Некоторые открытки она читает.

БАБУШКА. Все одно и то же пишут: жив-здоров, жив-здоров... Раз письмо напи сал, значит, жив, об этом и писать нечего. Вот мой Алеша ничего не пишет, должно и в живых его нету... А от этих, от живых, каждый день писем не оберешься! Ишь пи шут, ишь пишут, ишь пишут!

Марфа Никитишна резким сердитым движением руки разбрасывает письма по группам адресатов на столе.

Обмоточный цех. Ольга за работой.

И другие женщины, пять-шесть человек, также, как и Ольга, сосредоточенно тру дятся. Монотонно гудит маленький электромотор, вращающий через общий привод все станки. Женщины, самый характер их труда и обстановка обмоточного цеха похо жи и напоминают работу крестьянок за прялками в долгий зимний вечер в большой деревянной избе...

Софья Ивановна без слов напевает, сначала она лишь вторит монотонной песне мотора, а затем она поет «Песнь вдов и солдаток» — и все ее подруги подпевают ей, и Ольга сперва несмело, а потом уверенно и громко поет вместе с другими. Песня будет написана позднее;

слова ее могут быть те или другие, но тема, указанная в названии, должна быть сохранена, и в песне должно быть сказано, что эти женщины прядут по беду и жизнь.

Комната, где живут Ивановы. В комнате Настя и Петрушка. Настя чистит кар тошки своими детскими руками, а Петрушка стругает ножом щепки от полена на растопку печи.

НАСТЯ. А цветок ты поливал водой? — мама велела.

ПЕТРУШКА. Без тебя знаю.

НАСТЯ. А щепки надо тонкие, а то они не загорятся, а ты — толстые.

ПЕТРУШКА. Лучше молчи, жаба! Это полено сухое... занимайся делом, не гляди на меня.

НАСТЯ. Я не на тебя, я мимо гляжу.

Обмоточный цех. В безмолвии идет работа женщин, слышно лишь монотонное гудение электромотора как жужжание веретена.

Работающая Ольга. Она шепчет что-то, слышно, как она ведет счет виткам — обо ротам обмотки:

— сто сорок семь, сто сорок восемь, сто сорок девять, сто пятьдесят, сто пятьдесят один... сто шестьдесят два. Сбилась! Алеша, не мешай мне, обожди! Это для мото ров — они воздух в топки, в огонь подают... Сто пятьдесят четыре...

Но неотвязно работает воображение Ольги. Жужжит мотор, уста Ольги шепчут монотонный счет, а позади склоненной Ольги, в глубине экрана, дается картина ее воображения, причем Ольга одновременно находится на переднем плане в реальной обстановке, то есть за работой, и шепчет свой счет виткам провода. Соответственно картинам воображения лицо Ольги то печально, то счастливо, то по нему проходят слезы, то оно спокойно, а уста ее не перестают считать и руки напряженно работать.

Воображение осуществляется на экране в видениях и образах: стоит деревянный крест на холме над ракитой, снежная метель сгибает ракиту, трепещущие ветви ракиты об нимают, как человеческие руки, одинокий неподвижный деревянный крест;

идет взвод красноармейцев по дороге, впереди взвода идет командир Алексей Иванов, взвод поет боевую песню, и Алексей весело поет вместе со взводом;

Алексей в гражданской одеж де склоняется к Ольге и целует ее в висок;

Ольга, смеясь, говорит: «Обожди, Алеша, опять я со счета собьюсь, ведь мы для вас работаем здесь!» Алексей в красноармейской шинели уходит по прямой лесной дороге, он оглядывается, улыбается, прощается ру кой и уходит дальше, затем вновь оборачивается и снова улыбается, — на дорогу вы ходит с переднего плана Ольга, останавливается и зовет: Алеша! — но Алексей уходит и уходит не оборачиваясь, — Алеша! — вновь зовет Ольга, Алексей издали оборачи вается и говорит: «Береги детей!» Ольга (та, что в воображении, вторая Ольга) опять зовет: — Алеша! — но Алексей уже еле виден вдали. — «Алеша!» — громко кричит Ольга и вскакивает с рабочего места...

СОФЬЯ ИВАНОВНА. Что с тобой? Кого ты зовешь?

ОЛЬГА (еще не опомнившись). Алеша!

СОФЬЯ ИВАНОВНА. Успокойся, успокойся! Это тебе почудилось — здесь нико го нет!

То, что воображала Ольга, стушевывается.

Ольга вновь сидит на рабочем месте и считает: «его семьдесят семь, сто семьдесят восемь...».

ОЛЬГА (про себя). А что взаправду с ним — я не знаю!

Надпись: «Стоять насмерть! Огонь!» Глубокий снег на опушке соснового леса. В снежной яме лежит Алексей Иванов и рядом с ним телефонист с аппаратом;

Иванов и телефонист в полном зимнем об мундировании.

Иванов прикладывает свисток ко рту, дает сигнал и, улыбаясь, привстает над снежным укрытием.

Опушка леса. Молчание — и вдруг враз многие пулеметы бьют струями огня.

Котельная электростанции. Фронт котлов. Открываются одно за другим шуро вочные отверстия — в топках клокочет жесткое пламя.

Кочегары быстро загружают лопатами уголь в отверстие ревущей топки.

Комната Ивановых. В печке с треском горит огонь. дверца печки открыта. На печке стоит чугун с картошкой;

Настя с засученными рукавами стоит у печи и по ворачивает ложкой картошку в чугуне. А Петрушка сидит на корточках у открытой дверцы и кладет щепки в огонь.

ПЕТРУШКА. Варится картошка-то?.. А то мама придет, бабушка придет, Степка придет, они от работы есть захотят...

НАСТЯ. Мягкая стала... Ты дуй в огонь изо рта!

Петрушка, раздув щеки, дует ртом в огонь.

Алексей Иванов в прежней обстановке — в снегу. Он кричит: Огонь! — и дает сигнал свистком, надувая щеки, как Петрушка.

Опушка зимнего леса. Пулеметы бьют длинной очередью — струями огня.

зимний вечер;

бегут тучи над электростанцией — на тучах дрожит зарево пла мени.

Комната семьи. Петрушка и Настя у печки. Стук в дверь — входит Пашков.

ПАШКОВ. Сахар и вермишель дают по восьмому и двенадцатому талону — да вайте я вам получу! завтра селедку обещают выбросить.

Петрушка выдвигает ящичек из кухонного стола, вынимает оттуда сколотый бу лавкой пучок карточек и подает их Пашкову.

ПЕТРУШКА. Не потеряй их. Гляди!

ПАШКОВ. целы будут, я погляжу.

ПЕТРУШКА. А отчего ты не на войне? Наш отец на войне.

ПАШКОВ. А?.. да мне тут велят работать, не пускают.

ПЕТРУШКА. Тут мама работает и бабушка...

НАСТЯ. И Степушка!

ПЕТРУШКА. А ты трус!

ПАШКОВ. Я знаю, что трус... Подуй в огонь, а то потухнет! дай я подую!

Пашков становится на колени и раздувает пламя в печи.

Поздний вечер. Петрушка и Настя собирают на стол еду: картошку, хлеб, кон сервы.

Приходит с работы мать — Ольга и с нею Степан. Степан сразу устремляется к столу, предварительно берет горячую картошку и проглатывает ее.

Ольга целует Петрушку и Настю и рассматривает их — все в них в исправности, тело и одежда;

мать их целый день не видела и соскучилась.

Все трое детей уселись за стол и сидят в нетерпении перед пищей.

СТЕПАН. Мать, скоро есть-то будем?

ОЛЬГА. Когда бабушка придет, тогда и будем кушать.

Степан берет вилкой консервную рыбку и проглатывает ее, Петрушка хлопает Степана пустой ложкой по лбу.

ПЕТРУШКА. Не хватай! Мама не велела.

СТЕПАН (Петрушке). Ладно. Считай, что ты покойник!

Приходит с работы бабушка, Марфа Никитишна.

ОЛЬГА. Нету писем, мама?

БАБУШКА. А было б, так я тебе в цех принесла... Нет уж — видно, он нам не на пишет: покойники грамоты не знают!

ОЛЬГА. Мама, зачем вы при детях...

БАБУШКА. Пусть привыкают правду знать... Мне-то больней, чем им или тебе, я его рожала, а не ты.

ОЛЬГА. Садитесь кушать, мама.

БАБУШКА. Накапай мне витаминов в столовую ложку.

ОЛЬГА. Сейчас.

ПЕТРУШКА (подавая чайную ложку бабушке). Я накапал уже. Глотай!

Марфа Никитишна берет чашку и выпивает витамины, затем она садится за стол, берет вилку — и все дети враз, но вслед за бабушкой подымают вилки и берут ими хлеб, карто шку, консервы — все, что стоит на столе. Однако, каждый берет по-разному: Степан поспешно и все подряд, что стоит на столе;

Настя не спешит, а Петрушка скромно берет лишь одну картошку и мокает ее в соль.

Ночь. Спит бабушка, спят трое детей, тесно уложенные в комнате. Бабушка — на раскладной кровати;

дети на двух мягких матрасах, постеленных на полу. Ольга одна сидит за столом и пишет письмо под лампой, занавешенной платком.

Шаги за дверью, дверь приоткрывается и входит Пашков. Он приносит два не больших свертка и кладет их на стол. затем вынимает из-за пазухи продовольствен ные карточки и отдает их Ольге.

Ольга улыбается Пашкову, благодарит его и снова обращается к письму.

Пашков робко стоит у двери, в стеснении и неловкости, с печальным лицом.

Ольга поднимает к нему лицо от письма — в ожидании, что еще нужно Пашко ву.

Пашков делает ей жест рукой, означающий: вы пишите, пишите, — и одевает шапку на голову.

Ольга снова пишет, шепча слова про себя, то улыбаясь, то задумываясь, а Паш ков по-прежнему стоит в шапке у дверей и не уходит.

Ольга снова вопросительно глядит на Пашкова.

Пашков робеет и молчит.

Ольга приглашает его сесть на табуретку.

Пашков садится и снимает шапку.

ПАШКОВ. Я озяб, Ольга Васильевна.

ОЛЬГА. Грейтесь, отдыхайте. Хотя у нас тоже не очень тепло, у нас дрова сырые.

ПАШКОВ (помолчав). Ничего — у меня вся душа продрогла, я совсем один. Я хоть возле ваших детей посижу, и мне лучше будет.

Ольга перестает писать и обращается к Пашкову со всем вниманием.

ОЛЬГА. Трудно вам, Семен Гаврилович?

ПАШКОВ. Можно... Можно я буду к вам в гости ходить?

ОЛЬГА. Ходите, конечно. Покушайте чего-нибудь. Хотите сыру?

ПАШКОВ. Нет — зачем мне сыр!.. Я к вам и днем буду ходить, за детьми буду глядеть, когда они одни... У меня работа такая, я и днем могу прийти.

ОЛЬГА. Это хорошо. Приходите, пожалуйста... Обождите, я мужу письмо допи шу.

Ольга пишет — и лицо ее меняется в зависимости от того, что она пишет: то улы бается, то делается грустным, то задумчивым, то напрягается в воспоминании.

Пашков осторожно, но внимательно следит за Ольгой — и лицо его отдаленно повторяет те самые чувства, которые тенями проходят по лицу Ольги. Пашков тоже сначала улыбается, затем погружается в печаль и в воспоминания, затем делается за думчивым.

ПАШКОВ. Вы письмо от мужа получили?

ОЛЬГА. Нет, я ничего не получала.

Спящие дети. Настя разметалась, одеяло сползло с нее.

Пашков замечает это. Он подходит к Насте и укрывает ее.

Ольга целует листок письма, затем вкладывает его в конверт и пытается заклеить конверт, но конверт не заклеивается.

Пашков приходит на помощь Ольге: он вынимает из внутренности своей одежды иголку с ниткой и быстро, аккуратно прошивает конверт насквозь, тем самым прочно закрывая его. Ольга благодарит Пашкова.

Пашков прощается с Ольгой.

— Я согрелся у вас, мне стало теплей, — говорит он и уходит.

Раннее утро в жилище Ивановых. Всякий занимается своим делом: мать заметает пол;

Марфа Никитишна вытирает кухонную утварь возле печи;

Петрушка сидит на корточках у печной дверцы и разжигает огонь в очаге;

Настя сидит за столом и что-то рисует на бумаге;

Степан медленно одевается, потягивается, зевает, глаза его полу закрыты, он подымает себе веки пальцами, чтобы глаза глядели, но глаза его опять закрываются сами собой.

НАСТЯ. Мама, а тут солнце будет? У нас дома солнце было!

ОЛЬГА. Будет, будет... Время придет — и солнце будет!

НАСТЯ. А когда время придет?

МАРФА НИКИТИШНА. да уж какое тут солнце — разве как у нас, что ли! Тут и солнце — на луну похоже, оно мерзлое...

ПЕТРУШКА. Мерзлое, я видел его!

Настя сходит со стула, берет большой жестяной чайник, идет с этим чайником к подоконнику, на котором стоит бедный, засохший цветок в плошке, нюхает цветок и поливает его из горлышка чайника.

Петрушка заглядывает в тетрадь Насти, в которой она рисовала.

Настя возвращается с чайником к столу.

ПЕТРУШКА (Насте). Ты чего рисуешь, солнце или цветочки? Мама тебе что гово рила и я говорю — ты палочки пиши, ты в школу будешь ходить!

Настя садится за стол и пишет палочку в тетради.

НАСТЯ. Я одну палочку написала, больше не надо!

ПЕТРУШКА. Тыщу палок пиши!

Настя старается и пишет.

ОЛЬГА (склоняясь над Настей). И солнышко можно. Нарисуй солнышко — оно вот такое! (Рисует в Настиной тетради). Ты забыла его?

НАСТЯ. забыла и вспомнила.

Она берет у матери карандаш, высовывает язык и шевелит им, помогая языком движению карандаша.

затемнение.

Подоконник в жилище Ивановых. На подоконнике цветок в плошке. Солнечный зайчик светит на подоконнике возле плошки. зайчик движется — он перемещается на сухой поникший стебелек цветка и светит в него в упор.

К подоконнику подходит Настя и осторожно трогает пальцем солнечный свет.

НАСТЯ. Петрушка, смотри — время пришло, это солнце!

Петрушка выходит из сумрачной глубины комнаты к светлому подоконнику;

на Петрушке одет материн и бабушкин фартук, в одной руке его полуочищенная кар тошка, а в другой — нож. Петрушка трогает солнечный свет концом ножа.

ПЕТРУШКА. Тепла-то нету — какое это солнце? Это луна!

Солнце играет в небе над мрачными горами. Как бывает весною — на лике солн ца меняется видимое световое напряжение (обусловленное потоками взволнованного воздуха в атмосфере), и солнце как бы «играет».

Потоки ручьев мчатся со взгорий. В природе шум весны.

Подоконник в комнате. У подоконника одна Настя. Световой зайчик сошел с цветка и светит на подоконнике. Настя кладет пальчик на световое пятно и нюхает цветок.

НАСТЯ. Петрушка! Он пахнет, он живой!

Петрушка появляется в фартуке, со сковородкой в руке. Он нюхает цветок.

ПЕТРУШКА. Не пахнет — он сохлый!

В комнату входит мать — Ольга. В комнате горит очаг.

ОЛЬГА. Ну, как вы тут?..

НАСТЯ. У нас солнце было!

ПЕТРУШКА. Суп готов, картошку жарить надо.

ОЛЬГА. давай я сама пожарю, и сразу обедать будем. Я вам колбасы принесла.

Приходит Степан. Раздевшись, он осмотрел, что варится на очаге.

СТЕПАН (Петрушке). Чего же ты? А второе где? У, сопляк!

ОЛЬГА. На второе колбаса будет...

СТЕПАН. Чего колбаса!.. Колбаса — сухомятка!

Входит Марфа Никитишна и сразу подает письмо Ольге, которое она несла в руке не пряча.

Ольга быстро читает письмо и, прочтя его, остается с закаменевшим лицом.

Марфа Никитишна садится и вытирает глаза концом головного платка.

СТЕПАН (весь изменившись, почти в слезах). Отца убили?

Марфа Никитишна машет на него рукой.

БАБУШКА. Нету, нету, не убили пока... У него раны большие были, его из госпи таля в тыл увезли, и теперь справляются — неизвестно, где он.

Настя вытирает ладонью оконное стекло и глядит в окно.

В окно видны горы, весенние леса, свет солнца, освещающий природу.

НАСТЯ (обращаясь туда, куда смотрит). Папа, где ты?

ПЕТРУШКА. Отца не убьют!.. Мама, давай мне хлебные карточки на завтра и талоны давай на прикрепление. И еще талоны на керосин давай — завтра последний день, и уголь древесный надо взять, а ты мешок потеряла, а там отпускают в нашу тару потребителя, ищи теперь мешок, где хочешь, иль из тряпок новый шей, нам жить без мешка нельзя!

БАБУШКА. Уймись ты, неладный!

ОЛЬГА. Чем он неладный? Чего вы, мама? Он, может, сирота уже и он о нас за ботится, завтра ведь нам тоже жить надо.

ПЕТРУШКА (сурово). Нам жить надо!

Семья за столом. Ольга наливает последнюю тарелку супа и ставит ее перед со бой. Никто еще не кушает, ожидая хозяйку. Все молчат.

НАСТЯ. Мама, у нас солнце на цветочек светило.

Крупные слезы текут по лицу Степана;

он поднял было ложку и кладет ее об ратно на стол.

СТЕПАН. Не хочу я кушать!

ОЛЬГА. Как не хочешь кушать? Ешь, за отца ешь! Сегодня вечером субботник — как ты будешь работать?

Вечер. Железнодорожная линия. Быстро мчатся на зрителя горящие фонари па ровоза.

Купе вагона. В купе вагона четверо пассажиров, все военные командиры. Трое иг рают в домино, — Исаев, Моргунов и Белоярцев, — четвертый глядит в окно — Алек сей Иванов;

но сейчас Иванов стоит спиной к зрителю.

Играющие колотят шашками домино и беседуют.

ИСАЕВ. значит, мы все четверо из одного госпиталя и на один фронт?

МОРГУНОВ. Стало быть, так.

БЕЛОЯРцЕВ. Может быть, все в одну часть еще попадем?..

ИСАЕВ. Все может быть — это как начальство.

Пауза.

ИСАЕВ. А как у тебя с семьей, Алексей Алексеевич? Так и нет следов?

ИВАНОВ (не оборачиваясь). Так и нет... Писал туда, где мы жили. А там немцы теперь, погибли, наверно, — и жена и дети...

ИСАЕВ. А может, уехали?

ИВАНОВ. Может быть... А где я их отыщу — у нас страна-то, ты погляди, велика, как небо! Но я их найду — живых или мертвых...

Вдалеке видно зарево над электрической станцией — и зарево приближается навстречу мчащемуся поезду. Иванов садится, оборачивается к своим товарищам и вновь пристально глядит в окно.

Электростанция вблизи. Идет субботник — строительные работы по окончанию здания станции. Работает подъемник. Идет разгрузка стройматериалов с вагонеток на подъемник. Ольга, Степан, Марфа Никитишна, Софья Ивановна, еще двое-трое людей разгружают кирпич и доски с вагонеток, укладывают их в подъемник. Слышен долгий свисток паровоза. Ольга и Степан оборачиваются в сторону звука и глядят туда.

Огни паровоза приближаются издали.

Ольга, Степан и все другие глядят на приближающийся поезд. Купе вагона. В окно пристально глядит Иванов — и перед ним проходит картина строящейся, но уже работающей электростанции;

перед ним проходит фронт работ, освещенный прожекторами, где трудятся сотни людей, — и на то место, где работают его жена, мать и сын, — но это место, как и вся электростанция, не столь близко от Иванова, что бы можно было разглядеть и узнать каждого человека в отдельности, — видны только фигуры людей и лица, обращенные к поезду, с неразличимыми чертами.

Иванов встает у окна и вглядывается, следя за зрелищем, которое поезд уже ми новал.

Место, где работают Ольга и другие. Степан глядит во след поезду.

Хвостовые огни быстро удаляющегося поезда. замирающий свисток паровоза.

Степан все глядит на ушедший поезд, потом неуверенно машет рукой на про щанье.

Купе вагона. Иванов глядит в оконное стекло назад — и машет в ответ рукой у стекла.

МОРГУНОВ. Кого ты там приветствуешь, Алексей Алексеевич? Кто ж тебя ви дит?

ИВАНОВ. Там человек был какой-то... Бросьте вы играть в эту чертову игру!

МОРГУНОВ. А что делать? О родных скучать? Ночь-то ведь долгая еще!

ИВАНОВ. делать что... делать есть что! Не знаю, что делать!

Иванов положил голову на столик под вагонным оконцем и умолк.

МОРГУНОВ. Опять, что ль, о семействе горюешь? (И сильно машет шашкой до мино).

ИВАНОВ. Опять горюю.

МОРГУНОВ. В сердце жарко стало?

ИВАНОВ. Помалкивай!

МОРГУНОВ. Я молчу... А все любовь-стерва! (Хлопает шашкой).

БЕЛОЯРцЕВ. Она! (Хлопает шашкой).

ИСАЕВ. А то кто же! (Также усиленно бьет плашкой домино).

ИВАНОВ. А вы что — безо всего, без сердца и без памяти живете?

МОРГУНОВ. Без. Мы холостые негодяи.

Иванов, быстро склонившись, дует на сложенную фигуру игры, и плашки доми но беспорядочно рассеиваются по вагонной лавке.

Комната семьи Ивановых. Поздний вечер. Босой Петрушка моет пол, окуная тряпку в ведро и растирая ей на полу. Настя сидит на табуретке, поджав под себя ноги, и смотрит в книгу, читая: «мо-мо-мо...».

ПЕТРУШКА. Чего ты мокаешь? Ты буквы читай, буквы разные, а ты «мо» гово ришь, одну букву!

НАСТЯ. А ты сам букв ни одной сам не знаешь!

ПЕТРУШКА. Мне их знать некогда, а то бы я знал.

Входит Пашков с мешочком в руках.

ПАШКОВ. Пшено у меня осталось. Боюсь мыши съедят. Куда его положить?

Петрушка показывает, куда положить: за печку. Пашков кладет туда мешочек.

затем он отходит к двери, садится там на лавку и робко сидит.

ПЕТРУШКА. В гости пришел?

ПАШКОВ. Нет, я так.

ПЕТРУШКА. Скоро мать придет, надо печку топить — ужин греть и чай кипя тить.

ПАШКОВ. А ты растапливай печку-то!

ПЕТРУШКА. А пол кто будет мыть?

ПАШКОВ. А я!

Пашков разувает сапоги.

Петрушка разводит огонь в очаге, а босой Пашков моет пол. Пашков, наклонив шись над ведром, выжимает тряпку и кашляет. Во время кашля у него выскакивает изо рта искусственная челюсть и падает в ведро.

Петрушка враз сует руку в ведро и вытаскивает оттуда челюсть.

ПАШКОВ (шепелявя). Отдай, пожалуйста!

Петрушка рассматривает челюсть;

Настя также рассматривает и трогает че люсть.

НАСТЯ. Что это?

ПЕТРУШКА. Жевалка такая — сама жует.

ПАШКОВ (шепелявя). Ну, давай же, отдай мою жевалку...

Приходят с работы Ольга, Марфа Никитишна и Степан;

все они устали после долгого труда.

Ольга берет из рук Петрушки челюсть Пашкова, обмывает ее из чайника над по мойным ведром, затем подает Пашкову челюсть и чистое полотенце.

Пашков вытирает полотенцем челюсть, мгновенно глотает ее в рот, давится.

Петрушка и Настя с интересом наблюдают Пашкова. Петрушка глядит на рот Пашкова, а когда Пашков подавился, переводит взгляд куда-то вниз, под него.

ПЕТРУШКА. А я думал, ты проглотил ее — и она выскочила из тебя!

ОЛЬГА. Обуйтесь, Семен Гаврилович, и оставайтесь ужинать с нами!

ПАШКОВ. А пол? Я полы сначала домою...

ОЛЬГА. Нет, что вы? Я сама...

Ольга быстро снимает с себя платок и ватник.

Ночь. Спит семейство Ивановых. за столом под занавешенной лампой сидят Ольга и Пашков. В глазах у Ольги стоят неподвижные слезы. Пашков внимательно глядит на Ольгу и слушает ее.

Ольга беззвучно шепчет устами.

Пашков вслушивается, приоткрыв рот.

ОЛЬГА. Он любил гулять со всеми детьми в свободное время;

они уходили в поле, на луга, в траву и цветы... Он любил ложиться на пол и чтобы дети лазали по нем, ходили по нем ногами, садились на него и он возил их на четвереньках... Он любил, чтобы за обедом самый маленький сидел у него на коленях, а я сидела напротив, и он всегда глядел на меня и улыбался. И я понимала, что мы с ним и с детьми, что мы со всеми людьми живем на свете и лучше нам ничего не надо, лучше нет жизни и не бы вает... Он любил кушать жареный картофель с подсолнечным маслом, лук, гречневую кашу и кисель клюквенный. Я всегда сама стряпала обед, он любил, чтобы кушанье готовили мои руки...

ПАШКОВ. А вас он сильно любил, Ольга Васильевна? Он говорил, как вас лю бит?

ОЛЬГА. Он не говорил, он любил. Он добрый был ко всем и сильный, другие были рядом с ним как маленькие, а он не понимал и считал всех важными и умными, он боялся, что я встречу кого-нибудь лучше его и уйду от него... Ах, какой он странный и простой, — если бы он узнал тогда всю тайну моего сердца, но я стеснялась ему го ворить о своей любви, я молчала... Теперь бы я сказала!

Ольга улыбается, веселеет, воображение минувшего счастья проходит по ее лицу.

Она встает.

ОЛЬГА (положив свои руки на невидимые плечи любимого человека, слегка тан цует возле стола). Мы с ним часто танцевали, когда детей укладывали спать...

ПАШКОВ. А музыку кто играл — радио?

ОЛЬГА. Нет, мы без музыки, на что нам музыка!.. Мы слушали свое сердце.

В то время как повеселевшая Ольга танцует, глаза Пашкова наполняются непод вижными слезами. Он молча следит за Ольгой.

Ольга проводит рукой по волосам невидимого человека и целует его в невиди мое лицо.

Пашков и Ольга по-прежнему сидят за столом, друг напротив друга.

ОЛЬГА. Что с вами?.. Вы о детях, о жене вспомнили? Вы сильно любили свою жену?

ПАШКОВ. Как мог, Ольга Васильевна... Как мог, так и любил.

ОЛЬГА. Расскажите мне о своей жене, а я о муже вам расскажу.

ПАШКОВ (после молчания). Моя жена была на вас похожа...

Пашков делает робкое движение рукой, лежащей на столе, в сторону Ольги.

Ольга берет его руку и осторожно откладывает ее от себя.

ОЛЬГА. А мой муж на вас непохож.

Пашков подымается, он осторожно берет свою куртку, которой были укрыты ноги спящего Петрушки, и одевает шапку.

Ольга достала из стола ломоть хлеба, намазывает его слоем варенья или повидло, накрывает сверху другим ломтем и подает бутерброд, завернутый в бумагу, Пашкову.

Пашков берет, печальный и восхищенный.

затемнение.

Яркий весенний день. двор общежития, где живут Ивановы. Во дворе Петрушка копает большой лопатой землю под огород. Недалеко от Петрушки сидит на моло дой траве Настя с книжкой на коленях, но смотрит она на него, на плывущие облака, на летящих птиц, около Насти стоит знакомая нам плошка с цветком, на котором заметно, что вырос один листик. Поодаль видна электростанция;

теперь здание ее до строено, фасад на три четверти уже выкрашен в светлую краску, сияющую на солнце, и сейчас фасад докрашивают маляры — видны их маленькие фигурки с большими кистями;

со стороны станции доносится приглушенное расстоянием монотонное пе ние машин;

изредка, на очень краткое время, из труб станции с большой скоростью вырывается черный дым, но сейчас же переходит в серый, в светлый и вновь делается невидимым.

ПЕТРУШКА (не отрываясь от работы он следит за Настей). Читай, читай буквы вслух — куда на небо глядишь, там нет ничего!

НАСТЯ (читает по книге). А-ба, ба-ба, ба-ня...

ПЕТРУШКА. А два да три — сколько?

НАСТЯ. два да три? Раз, два, три потом четыре и пять. Пять!

ПЕТРУШКА. А три да еще семь!

НАСТЯ. Три да семь?.. Три да семь — девять!

ПЕТРУШКА. Это гривенник, дурочка... дважды семь — сколько?

НАСТЯ. дважды семь?.. дважды семь — двадцать семь, вот сколько.

ПЕТРУШКА (довольный). Ну, правильно.

НАСТЯ. Нет — это еще сколько-то? Ты сам не знаешь.

ПЕТРУШКА (сердито). знать ты должна, а не я. А я тебя проверяю.

НАСТЯ (отгоняя мух от цветка). Его мухи кусают. Ему больно?

ПЕТРУШКА (усердно копая землю). Пускай кусают, не помрет.

Появляется безногий инвалид, передвигается он, однако, самостоятельно, за спи ной у него полный вещевой мешок. Инвалид останавливается возле детей;

он широко лиц, упитан и внешне добродушен.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.