WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ВОПРОСЫ ТЕОРИИ П. ОТМАХОВ кандидат экономических наук, доцент экономического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова РАЦИОНАЛИЗМ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКЕ:

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА На протяжении всей истории экономической науки отчетливо прослеживаются две методологические традиции, которые временами находят компромисс друг с другом, но чаще сталкиваются в противо речии – рационализм и эмпиризм. Согласно первой из них, путь к истине лежит через разум, в соответствии со второй источником под линного знания служит опыт.

Долгое время экономическая методология развивалась в русле рационализма. Д. Рикардо, Ж.-Б. Сэй, Д. Кернс, Н. Сениор, ранние мар жиналисты Л. Роббинс, Ф. Найт и др. больше полагались на доводы логики, чем на систематические наблюдения и эмпирические тесты.

Впрочем, и средств для опытной проверки теории в современном по нимании у них не было. Однако после второй мировой войны рациона лизм был практически полностью вытеснен эмпиризмом. С одной сто роны, это было связано с господством философской доктрины неопози тивизма и ее установкой на четкое разграничение между метафизикой и основанными на фактах выводами науки;

в соответствии с идеалом научности того периода назвать теорию умозрительной или спекуля тивной, значило автоматически отказать ей в содержательности. С дру гой стороны, появление эконометрики открыло перед экономистами возможность соотнести свои абстрактные построения с фактическими данными и наполнить их конкретным содержанием.

В 50–60-е годы эмпирический характер экономической науки стал предметом особой гордости ее представителей. Он воспринимал ся как показатель зрелости, выгодно отличающий экономическую тео рию от других общественных дисциплин и сближающий ее с самыми продвинутыми отраслями естествознания. Наиболее авторитетные лидеры научного сообщества несмотря на свои теоретические разногла сия сходились на том, что только опыт, а не умозрительные рассужде ния решает судьбу теории. Об этом в один голос говорили и П. Саму эльсон, и его оппонент М. Фридмен, а М. Алле как о чем-то само собой разумеющемся и не требующем пространного обоснования писал:

П. Отмахов “Теория, которая не может быть сопоставлена с фактами или не мо жет быть проверена количественно с помощью данных наблюдения, в действительности лишена всякой научной ценности”1.

Но с середины 70-х годов ситуация начинает меняться. Совпав шие по времени окончательное разложение неопозитивизма и кризис экономической науки, проявившийся в неспособности уберечь капи тализм от самых серьезных со времен Великой депрессии потрясе ний, заставили научное сообщество усомниться в возможности полу чения достоверного знания с помощью общепринятой эмпиристской методологии. Оказалось, что у эмпиристов нет адекватного аналити ческого инструментария не только для доказательства истинности теорий на основе фактов, но и для опровержения ложных концепций2.

Современное возрождение радикального рационализма ассоции руется в первую очередь с работами теоретиков неоавстрийской шко лы – Л. фон Мизеса и его более молодыми последователями, такими, как Ф. фон Хайек, М. Ротбард, И. Кирцнер, Д. О’Дрисколл, М. Риццо, и другими, всегда находившимися в оппозиции к эмпиризму. Однако сегодня их методология поддерживается представителями и других неортодоксальных направлений экономической науки, в частности, по сткейнсианцами и неомарксистами. Это позволяет говорить о форми ровании новой, альтернативной эмпиризму методологической доктри ны, которая требует осмысления. В настоящей статье мы рассмотрим, каким образом рационализм обосновывает свою методологию, а затем обратимся к ее воплощению в реальной исследовательской практике.

Рационализм: теория Тупик, в который зашел эмпиризм, стал исходным пунктом для современного возрождения рационализма (или априоризма)3. Безус пешные попытки создания работоспособного механизма реализации принципов эмпиризма в экономической науке заставили многих уче ных в поисках альтернативы обратиться к рационалистской концеп ции метода. Ее наиболее радикальная версия была изложена Л. фон Мизесом в его работах “Эпистемологические проблемы экономичес кой науки” (1933), “Человеческое действие” (1949), “Конечные осно вания экономической науки” (1962)4.

Мизес и его последователи убеждены, что эмпиризм – ущерб ная доктрина. Не желая принимать в расчет ничего, кроме данных чувственного опыта, эмпирист добровольно отказывается от такого мощного инструмента познания, как собственный разум. Ведь и жи вотные обладают способностью к ощущению – часто более совершен Алле М. Экономика как наука. М., 1995, с. 67.

Более подробно см.: Отмахов П. Эмпиризм в экономической науке: теория и практика. – Вопросы экономики, 1989, № 4, с. 58–72.

От лат. a priori – до опыта.

Von Mises L. Epistemological Problems of Economics. N.Y., 1981.;

Von Mises L.

Human Action: A Treatise on Economics, 3rd ed., Chicago, 1963;

Von Mises L. The Ultimate Foundation of Economic Science, 2nd ed., Kansas City, 1978.

Рационализм в экономической науке: теория и практика ной, чем люди – однако они не строят философских концепций и не выдвигают научных теорий, поскольку лишены того, чем наделен чело век, а именно разума. Значит, именно благодаря специфической для человека способности мыслить перед ним открывается правда о внеш нем мире. Поэтому, утверждают радикальные рационалисты, путь к истине лежит не через чувственный опыт, находящий отражение в эмпирической проверке, а через разум, воплощающийся в логике теории.

Отсюда следует, что вся кропотливая разработка утонченных спо собов проверки теории, которой эмпиристы занимались на протяже нии полувека, была заведомо напрасной тратой времени и сил. В эмпири ческой проверке теория не нуждается. Связь между теорией и опытом, разумеется, существует, но вовсе не такая, какой ее представляют эмпи ристы. Подобно логике и математике экономическая наука базируется на нескольких аксиомах (в частности, наличие причинно-следственных связей и рациональность поведения хозяйственного субъекта), из кото рых дедуктивным путем выводятся все ее “теоремы”. Конкретные дан ные не только не в силах опровергнуть теорию, коль скоро ее истин ность гарантирована логикой выведения из априорно истинных поло жений (аксиом);

но сами факты подлежат интерпретации на основе теории. Мизес пишет: “Если обнаруживается противоречие между те орией и опытом, мы всегда должны предполагать, что не выполнены условия, принятые теорией, или в наши наблюдения вкралась какая-то ошибка”. Следовательно, “никакой опыт никогда не может заставить нас опровергнуть или модифицировать априорные теоремы”5. И более того: “Экономист строит свои концепции не на исторических исследо ваниях... Напротив, экономическая история нуждается в интерпрета ции посредством теорий, разрабатываемых экономической наукой”6.

Противники априоризма охотно цитируют подобные высказыва ния Мизеса, считая их очень удобными для критики и наглядно демонстрирующими, до какого абсурда может дойти радикальный рационализм. Так, М. Блауг, не снисходя до дискуссии по существу, замечает мимоходом: “В 1920-х годах Мизес внес огромный вклад в теорию денег, теорию циклов и, конечно же, в экономическую теорию социализма, но его последующие писания об основаниях экономичес кой науки настолько чудны и идиосинкразичны, что можно только удивляться как хотя бы кто-то воспринимает их всерьез”7.

Возможно, столь пренебрежительное отношение к позиции оппонен тов и было бы до определенной степени оправдано, если бы эмпиристы могли предоставить весомые доказательства логической безупречности и практической работоспособности собственной методологии. Но поскольку их нет, имеет смысл прислушаться к доводам Мизеса, с помощью которых он аргументирует свою позицию. Особенно здесь важны четыре момента.

Характер экономической теории как научной дисциплины и ее место в ряду других наук. Трактовка природы экономической науки, Von Mises L. Epistemological Problems of Economics, p. 30.

Фон Мизес Л. О некоторых распространенных заблуждениях по поводу пред мета и метода экономической науки. – THESIS, 1994, № 4, с. 205.

Blaug M. The Methodology of Economics. Cambridge, 1990, p. 93.

П. Отмахов предлагаемая рационалистами, в корне отличается от той, которую дают эмпиристы. Скажем, по мнению М. Алле, основная задача экономиста сводится к опытной проверке исходных гипотез и конечных выводов теории, а цепь умозаключений, связывающая эти части научной кон цепции, сама по себе “не имеет какой-либо ценности”8. Однако, соглас но Мизесу, именно в процессе логической дедукции и состоит вся суть работы экономиста, который получает свои выводы не из непос редственного наблюдения, а из “теоретического мышления, сходного с логическим или математическим”9, и поэтому он “может, невзирая на ухмылки недоброжелателей, успешно трудиться за письменным сто лом, как это делают логики и математики”10.

Такой взгляд на характер экономической теории как научной дисциплины достаточно обоснован. Ученый, если он претендует на со здание теорий и открытие законов, а не ограничивается простым описа нием явлений, обязан вскрыть причинно-следственные связи между ними. Но эмпирические наблюдения их не улавливают, поскольку опыт обладает сложной природой и является результатом одновременного действия различных сил. “Мы можем “наблюдать”, – пишет Мизес – лишь сложные и комплексные явления. Экономическая история, опыт или наблюдения могут сообщить нам только такие факты, как: “В те чение определенного периода в прошлом шахтер Джон, работавший в шахте компании C в рабочем поселке U, зарабатывал р долларов за рабочий день продолжительностью n часов. Не существует пути, кото рый мог бы привести от сбора подобных данных к созданию теории, рассматривающей, скажем, факторы, определяющие величину ставок заработной платы”11. Действительно, что лежит в основе зарплаты шах тера Джона и всех других рабочих – минимум средств существования, как считали классики, стоимость товара рабочая сила, как полагают марксисты, или предельная производительность труда, как утвержда ют маржиналисты? Опыт не дает ответа. Следовательно, экономиче ский закон невозможно получить путем индуктивного обобщения кон кретных данных, его необходимо вывести дедуктивным способом.

Именно так поступают логики и математики. Когда математик ут верждает, что сумма квадратов катетов прямоугольного треугольника равна квадрату гипотенузы, он не проводит измерения всех существующих на Земле прямоугольных треугольников, а выводит свое заключение по средством логической дедукции. По той же схеме должны действовать и экономисты. Тезис о том, что прибыль максимизируется в случае равен ства предельного дохода, предельных издержек, средних издержек и цены (МR=MC=AC=P), обосновывается не эмпирическим наблюдением за бесконечным множеством конкретных фирм, а логикой выведения из условия свободной конкуренции. Так как закон конкурентного ценооб разования получен без непосредственного обращения к наблюдению, он в подлинном смысле слова носит априорно-истинный характер.

Алле М. Экономика как наука. с. 94.

Фон Мизес Л. О некоторых распространенных заблуждениях по поводу пред мета и метода экономической науки, с. 205.

Там же, с. 209.

Там же, с. 206.

Рационализм в экономической науке: теория и практика Значение и смысл эмпирической проверки. Если указанная точка зрения на природу экономической теории верна, то совершенно ясно, что ее судьба не может решаться на основе опыта. Когда историки или естествоиспытатели, сформировавшие свои концепции путем обобще ния эмпирического материала, обнаруживают конфликт между теори ей и опытом, они должны изменить теорию. Однако логикам, математи кам и экономистам, оказавшимся в сходной ситуации, надлежит искать ошибку в фактах. И действительно, если мы к двум яблокам прибавим еще два и в результате вдруг получим три, то надо выяснить, где зате рялось четвертое яблоко, а не подвергать сомнению, что дважды два – четыре. Подобным же образом, тот факт, что цена продукции конкретной фирмы (нескольких фирм или даже всех фирм) превысила предель ные издержки, указывает на высокую степень монополизации экономи ки в момент наблюдения, однако логического вывода о равенстве цены предельным издержкам в условиях свободной конкуренции никак не затрагивает. Это и имеет в виду Мизес, заявляя, что опыт не в силах опровергнуть “априорные теоремы”. Следовательно, смысл и значение эмпирической проверки состоят не более, чем в определении границ применимости абстрактной теории к конкретной ситуации, но ни в коем случае не во внесении корректив в сами “априорные теоремы”.

С тем, что теоретические положения аналогично категориям ло гики и математическим теоремам не подлежат подтверждению или опровержению конкретными данными, эмпиристы обычно не спорят, но задают рационалистам вопрос: а какой смысл в логических вык ладках, если они отгорожены от фактов “китайской стеной”? Созда ется впечатление, что доктрина Мизеса способна оправдать самое не вероятное умозрительное построение с помощью простой ссылки на невыполнение принятых им допущений в момент наблюдения. Выхо дит, “если факты противоречат теории, тем хуже для фактов”. Но тогда “априорные теоремы” экономической науки утрачивают вся кую связь с действительностью и превращаются в чистую игру ума, практическое значение которых непонятно.

Методологический статус “априорных теорем” экономики и их соотношение с реальной действительностью. Часть ответа на по ставленный вопрос состоит в том, что, согласно позитивистской тради ции в философии, которой и сегодня придерживаются многие уче ные, все научные положения распадаются на два класса – аналитичес кие и синтетические. Первые имеют формальную природу и сами по себе не несут информации о мире, поэтому установление их истинно сти возможно без обращения к непосредственному наблюдению. Вто рые являются содержательными утверждениями, характеризующи ми действительность, и должны сопоставляться с конкретными дан ными. Если принять это деление, то мизесовы “априорные теоремы” следует без колебаний отнести к разряду аналитических, что, однако, не делает их ни бессмысленными, ни бесполезными.

Мизес пишет: “Априорный способ мышления является чисто умоз рительным и дедуктивным. Он не может дать ничего иного, кроме тавто логий и аналитических заключений. Все его следствия логически выво дятся из предпосылок и изначально заключены в них. Значит, согласно П. Отмахов расхожему аргументу против него, он не способен ничего добавить к нашему знанию. Все геометрические теоремы изначально заключены в аксиомах. Понятие прямоугольного треугольника уже заключает в себе теорему Пифагора. Эта теорема представляет собой тавтологию, ее де дуктивное выведение завершается утверждением аналитического харак тера. Тем не менее никто не станет утверждать, будто геометрия вообще и теорема Пифагора в частности не обогащают наших знаний”12.

Аналогичным образом дело обстоит и в экономической науке. Например, Е. Слуцкий и Д. Хикс пришли к ординалистскому варианту теории предельной полезности путем чисто формальных преобразований с помощью аппарата кривых безразличия ее первоначальной, кардиналистской версии. Новый вариант не содер жит в себе никакой новой эмпирической информации, однако воспроизводится в лю бом учебнике микроэкономики и считается значительным шагом вперед в развитии маржиналистской системы, поскольку по своим логическим характеристикам орди нализм превосходит кардинализм13. Значит, аналитические положения столь же нуж ны экономической науке, как и синтетические.

Поставь Мизес здесь точку, согласившись с аналитическим стату сом “априорных теорем”, его концепция не вызвала бы такой бури негодования со стороны эмпиристов. Путь к компромиссу с оппонента ми был бы открыт: истинность априорных утверждений, аналитичес ких по своей природе, определяется их логической непротиворечивос тью;

но наличие в них конкретного содержания обусловливается кон тактом с данными наблюдения, придающими теории синтетический характер. При такой постановке вопроса функции аналитических схем и синтетических теорий были бы четко разграничены, что позволило бы им успешно взаимодействовать. Допустим, математически разрабо танная Л. Вальрасом абстрактная концепция общего равновесия предо ставляет “теоретический каркас” для анализа взаимосвязей секторов экономики любой страны, а проведенное В. Леонтьевым эмпирическое исследование народнохозяйственных пропорций в США по методу “зат раты–выпуск” наполняет его конкретным содержанием.

Однако радикальные рационалисты идут гораздо дальше, наста ивая не только на неспособности опыта опровергнуть теорию, но и на необходимости интерпретации фактов с помощью умозрительных концепций. Тем самым они декларируют истинность “априорных тео рем” как в формальном, так и в содержательном смысле. Этот шокиру ющий любого эмпириста тезис рационалисты обосновывают тем, что истинность и содержательность их построений гарантированы логикой выведения из ряда лежащих в фундаменте экономической науки посту латов, сомневаться в которых нет оснований. Такое объяснение имело бы смысл, если бы априористам удалось показать, как предшествующие опыту утверждения могут соответствовать конкретным фактам. Но где гарантия истинности априорных постулатов? Ведь в свете анали тико-синтетической дихотомии сама мысль о существовании априор ных и одновременно эмпирически значимых положений – полней Von Mises L. Human Action, p. 38.

См. Пезенти А. Очерки политической экономии капитализма. М., 1976, т. II, с. 399–408.

Рационализм в экономической науке: теория и практика шая бессмыслица. Всякое утверждение либо априорно и в таком слу чае носит аналитический характер, а, значит, не содержит информа ции о мире, либо имеет синтетическую природу и несет эмпирическую нагрузку, но тогда оно никак не может предшествовать опыту.

Механизм установления истинности априорных постулатов, лежа щих в основе экономической науки. Осознавая кардинальное значение этого вопроса, Мизес попытался дать на него ответ в духе учения Канта.

Кант проводит различие между чисто эмпирическими и научно-теоретически ми обобщениями. С помощью первых можно получить лишь такие утверждения, над которыми постоянно висит “дамоклов меч” опровержения будущим опытом. Выска зывание типа “все лебеди белые” сохраняет верность только до попадания в поле зрения лебедя другого цвета. Обобщения второго рода позволяют включить в тезис как прошлый, так и будущий (по терминологии Канта, “всякий возможный”) опыт.

Например, мы можем быть совершенно уверены, что, какие бы факты не открылись нам в будущем, они не опровергнут утверждения “все тела протяженны”.

Такого рода положения истинны a priori, причем не только в формальном, но и в содержательном смысле. С одной стороны, они устанавливаются вне контакта с непос редственным наблюдателем. Уверенность в неопровержимости тезиса о протяженнос ти всех тел основана вовсе не на том, что протяженных тел “не может быть, потому что этого не может быть никогда”, а на том, что непротяженные предметы заведомо недо ступны для человеческого восприятия. Даже если некие непротяженные предметы и есть где-то во Вселенной, они все равно будут нами либо восприняты как протяжен ные, либо вообще никак не будут восприняты. Таково уж свойство человеческого созна ния, что вещи для него существуют исключительно в форме пространства.

С другой стороны, априорные истины несут в себе содержательную информацию о мире, так как включают “всякий возможный опыт”. В плане формы суждения “все лебеди белые” и “все тела протяженны” совершенно идентичны. Разница в заклю ченном в них содержании. Следовательно, последний тезис носит не просто априор ный, а априорно-синтетический характер14.

На эти доводы Канта и опирается Мизес при обосновании эмпи рической содержательности априорных постулатов экономической на уки. Он пишет: “Если мы определяем понятие или утверждение как априорное, то имеем в виду следующее: во-первых, отрицание его содер жания немыслимо для человеческого разума и воспринимается им как нонсенс;

во-вторых, в процессе мышления априорное понятие или ут верждение с необходимостью приложимо ко всем рассматриваемым про блемам...”15. Иначе говоря, априорные постулаты должны формулиро ваться таким образом, чтобы любая попытка опровергнуть их содержала логическое противоречие и вела к абсурдным заключениям. Тогда на них можно смело полагаться и с помощью выведенных из них “теорем” интерпретировать все события, происходящие в реальной жизни.

Среди априорных постулатов, истинность которых доподлинно установлена, Мизес и его последователи, принадлежащие к “неоавст рийской” школе, особо выделяют тезис о рациональности поведения.

После маржиналистской революции он прочно укоренился в науке, но с его методологическим обоснованием у экономистов постоянно возникали проблемы. Мизес видит, что сужение сферы влияния принци па рациональности грозит разрушить всю систему маржинализма и Ильенков Э.В. Диалектическая логика. М., 1984, с. 63–64.

Von Mises, L. Human Action, p. 18.

П. Отмахов предлагает совершенно иной способ его обоснования. Вместо ограниче ния и уточнения допущений о рациональности (типа введения Г. Сай моном понятия “ограниченной рациональности”) Мизес, наоборот, стре мится сформулировать его максимально широко, дабы заведомо исклю чить конфликт с опытом. По Мизесу, рациональным признается всякое целенаправленное поведение: “Независимо от того, в какой степени индивид сосредоточен на накоплении богатства, он всегда стремится использовать все имеющиеся средства таким образом, чтобы добиться целей, достижение которых удовлетворит его наилучшим образом”16.

В такой трактовке принцип рациональности носит абсолютно необходимый характер. Он сохраняет силу и в условиях неопреде ленности, под него подпадают и действия альтруиста, покупающего товар для передачи благотворительному фонду, ему соответствует и поведение одержимого ненавистью мстителя. “Конечно, – отмечает Мизес, – совершая те или иные поступки, люди преследуют множе ство разнообразных и постоянно меняющихся целей. Однако всякое действие неизменно направляется одним мотивом – стремлением до стичь ситуации, которая устраивает агента больше, чем исходная, су ществовавшая до его действий”17.

Но даже если представить некоего индивидуума, который не жела ет максимизировать собственную, только ему известную функцию полез ности и действует нецеленаправленно, это все равно не опровергает по стулата рациональности. Подобно тому как непротяженные предметы не воспринимаются человеческим сознанием, нецеленаправленное поведе ние не поддается разумному осмыслению и выходит за рамки науки.

Итак, по сравнению с эмпиризмом рационалистская методология выглядит вполне конкурентоспособной. Львиная доля эмпиристской кри тики в ее адрес сводится к воспроизведению ряда расхожих утвержде ний позитивистской философии, которые на поверку вовсе не очевидны.

Главная претензия к рационализму со стороны эмпиризма состоит в том, что он отказывается проверять теорию фактами, обрекая тем самым науку на вырождение в бессодержательную спекуляцию, никак не свя занную с реальной жизнью. Но априористы приводят простой контрдо вод: коль скоро надежных методов подтверждения или хотя бы опро вержения теории создать так и не удалось, то предотвратить отрыв от действительности эмпирическая проверка не в силах. А раз так, то един ственной гарантией достоверности теории остается логика ее выведения из бесспорных постулатов, сходных с теми, из которых вытекают мате матические теоремы, но наделенных при этом конкретным содержани ем. На утверждение эмпиристов, что априорно истинных в содержа тельном смысле постулатов не бывает (оно базируется на аналитико синтетической дихотомии), Мизес отвечает, попросту отвергая деление научных положений на аналитические и синтетические как неправиль ную постановку вопроса. Вслед за Кантом он признает существование априорно истинных в содержательном отношении положений. Ведь из Фон Мизес Л. О некоторых распространенных заблуждениях по поводу пред мета и метода экономической науки, с. 207.

Там же, с. 208.

Рационализм в экономической науке: теория и практика опыта мы знаем то, что он дает нам знание, однако ни из какого опыта не следует, что только он дает знания. Поэтому сама аналитико-синте тическая дихотомия изначально “теоретически нагружена” тезисом об опыте как единственном источнике знания. Но рационалисты не жела ют вести дебаты с эмпиристами в эмпиристских терминах, и дискус сия на философско-методологическом уровне теряет всякий смысл.

В результате у эмпиристов остается единственный шанс опро вергнуть априоризм – показать его неработоспособность, то есть про демонстрировать на конкретных примерах из истории экономичес кой мысли, что в реальной исследовательской практике ученые при держиваются эмпиристской, а не рационалистской методологии.

Рационализм: практика Наиболее очевидным опровержением рационализма и ярким дово дом в пользу работоспособности собственной методологической концеп ции эмпиристы считают “кейнсианскую революцию”, несомненно, став шую центральным событием истории экономической мысли ХХ в. Их версия произошедшего выглядит приблизительно следующим образом18.

Со времен классической школы в науке соперничали два подхода к проблеме реализации продукции – Сэя-Рикардо и Мальтуса. Согласно первому из них, гиб кость цен гарантирует сбыт всей произведенной продукции;

в соответствии со вторым над капитализмом постоянно висит угроза кризисов перепроизводства, обусловленная ограниченностью спроса со стороны основной части населения, чья заработная плата устанавливается на уровне прожиточного минимума. Разрешить спор в стиле Мизеса чисто логическими средствами не представлялось возможным: обе точки зрения были достаточно хорошо обоснованы. Однако концепция Сэя-Рикардо лучше соответствова ла наблюдаемым данным (капиталистическая экономика еще не испытывала глобаль ных потрясений), поэтому она одержала победу. Говоря словами Кейнса, “Рикардо покорил Англию столь же полно, как святая инквизиция покорила Испанию. Не только его теория была принята Сити, государственными деятелями и академическим миром, но даже сам спор прекратился. Альтернативная точка зрения совершенно исчезла, ее просто перестали обсуждать. Великая загадка эффективного спроса, за решение кото рой столь рьяно взялся было Мальтус, улетучилась из экономической литературы”19.

И вдруг как гром среди ясного неба разразилась Великая депрессия. Невоору женным глазом стало видно, что закон Сэя не действует. Экономистам пришлось отказаться от общепринятого взгляда и вернуться к идее недостаточного спроса, сла бо подтверждавшейся до сих пор, но получившей мощную поддержку со стороны фактов в новых условиях. Отталкиваясь от нее, Кейнс разработал теорию, объясняю щую драматические события 1929–1933 гг., которые никак не вписывались в старые классические и неоклассические доктрины.

История “кейнсианской революции” действительно хорошо ил люстрирует значение социального контекста развития науки, под вли янием которого ученые переключаются с одних проблем на другие.

Однако о том, что рождение и смерть теорий всецело зависят от фак тов, она на самом деле не говорит ничего.

См. Stanfield R. Kuhnian Scientific Revolution and the Keynsian Revolution. – Journal of Economic Issues, March 1974, vol. VIII, No 1, p. 97–109.

Кейнс Дж. М. Избранные произведения. М., 1993, с. 246.

П. Отмахов Во-первых, как известно, “кейнсианская революция” завершилась формированием “неоклассического синтеза”, который восстановил в пра вах, хотя и с оговорками, тезис о саморегулируемости капитализма. При чем главным препятствием на пути к равновесию с полной занятостью была признана негибкость заработной платы, то есть ответственность за безработицу, как и в докейнсианские времена, возлагалась на самих ра бочих, не желающих продавать труд по рыночной цене20. Следовательно, даже суровому опыту Великой депрессии оказалось не по силам разру шить чисто спекулятивное построение, каковым является закон Сэя.

Во-вторых, концепция метода самого Кейнса была крайне проти воречивой и, если уж рассматривать ее в рамках дилеммы “эмпи ризм-рационализм”, то следует совершенно определенно признать, что в методологическом отношении точка зрения Кейнса была гораздо ближе ко второму, чем к первому.

В этом отношении чрезвычайно показателен способ, при помощи которого Кейнс обосновывает “основной психологический закон”, имеющий кардинальное значение для всех его последующих рассуждений. Закон гласит: “Люди склонны, как правило, уве личивать свое потребление с ростом дохода, но не в той же мере, в какой растет доход”21.

Отсюда следует, что с ростом богатства общества все большая часть дохода идет на накопление, все сильнее спрос отстает от предложения, все острее становится проблема реализации, а значит, и занятости. Центральный тезис “Общей теории” – тенденция капитализма к стагнации – напрямую обусловлен “основным психологическим зако ном”. Как же выведен сам закон? С помощью эмпирического обобщения конкретных данных за длительный период? Вовсе нет. В его существовании, утверждает Кейнс, мы можем быть вполне уверены не только из априорных соображений, но и на основании детального изучения прошлого опыта22, однако он не подкрепляет свои слова ни еди ной цифрой. Между тем после войны экономисты потратили массу сил, чтобы подтвер дить или опровергнуть “закон”, но не пришли к определенному результату23. Выходит, Кейнс был настолько убежден в правильности “основного психологического закона”, что придавал ему статус “очевидно правильного постулата”, который достаточно просто сформулировать, чтобы признать истинным. Следовательно, новая теория вынужденной безработицы обязана своим появлением старой методологии априоризма.

В-третьих, эмпирическая проверка концепции Кейнса не имела отношения к процессу принятия ее научным сообществом или по крайней мере не играла в нем решающей роли. Историки экономичес кой мысли часто забывают, что эконометрические тесты различных положений “Общей теории” начали проводиться уже после того, как они вошли в учебники. Ведь “кейнсианские воззрения не были сфор мулированы в виде статистических выкладок вплоть до начала 50-х годов, когда подавляющее большинство экономистов молодого поко ления уже считало их правильными. К началу 60-х годов модели ловушки ликвидности и акселератора, несмотря на неудачи в их статистическом подтверждении, преподносились экономистам-перво курсникам как общее место в науке”24.

См. Харрис Л. Денежная теория. М., 1990, с. 304–311.

Кейнс Дж. М. Избранные произведения, с. 298.

Там же.

См. Пезенти А. Очерки политической экономии капитализма, т. II, с. 713–719.

MacCloskey D. The Rhetoric of Economics. – Journal of Economic Literature, 1983, vol. XXI, No 1, p. 483.

Рационализм в экономической науке: теория и практика В результате оказывается, что даже такое яркое событие, как “кей нсианская революция”, вряд ли стоит серьезно воспринимать в каче стве подтверждения эффективности эмпиристской методологии.

В отличие от своих оппонентов рационалисты не испытывают затруднений с примерами, подтверждающими, как им представляется, плодотворность априоризма. Наиболее важным научным переворо том, осуществленным чисто спекулятивным образом без какого бы то ни было обращения к новым эмпирическим данным, они считают “маржиналистскую революцию” 70-х годов ХIХ в., от которой чаще всего ведется отсчет современной экономической мысли.

Как известно, еще при жизни Рикардо развитие экономической науки было приостановлено аномалиями, обнаруженными в его теоретической системе. Во-пер вых, было неясно, как совместить факт эксплуатации рабочего капиталистом, предпо лагающей неэквивалентность обмена между ними, с трудовой теорией стоимости, обя зательным условием которой является эквивалентность;

во-вторых, оставалось непо нятным, как совместить факт равной прибыли на равновеликие капиталы, имеющие разное органическое строение, с тезисом о труде как единственном источнике стоимо сти25. Противоречия Рикардо имели чисто теоретическое происхождение;

они выя вились в результате более последовательного по сравнению со Смитом анализа поли тэкономических проблем на основе единого принципа – трудовой теории стоимости;

следовательно, и разрешать их надо было исключительно теоретическими средства ми. Некоторое время эпигоны Рикардо пытались обойти выявленные им противоре чия, но их усилия лишь разрушали былую стройность системы. Классическая школа оказалась в тупике. Ее кризис был вялотекущим вплоть до 70-х годов XІX в., пока маржиналисты не указали наконец путь выхода из него.

Не пытаясь отрицать теоретический характер экономической науки в духе ис торической школы и не став, подобно Марксу, биться над головоломками Рикардо, маржиналисты сделали шаг назад от трудовой теории стоимости к теории полезно сти. Едва ли не в античные времена подобные теории, или их прообразы, вступили в соревнование за лучшее объяснение первоосновы цены. В классический период тру довая теория одержала верх, так как оппоненты ничего не могли поделать с извест ным “парадоксом брильянтов и воды”: если в основе цены лежит полезность, то почему менее полезные бриллианты ценятся выше более полезной воды? Теперь же, когда классическая школа сама столкнулась с вопросами, на которые не было ответов, разрешение указанного парадокса не просто обеспечивало бы конкурентоспособность теории полезности, но и предоставляло бы новую основу для анализа ценообразова ния, снимая тем самым вопросы, поставленные Рикардо.

Именно это и удалось осуществить родоначальникам маржинализма – К. Мен геру в Австрии, У.С. Джевонсу в Англии и Л. Вальрасу в Швейцарии. Практически одновременно и совершенно независимо друг от друга они выдвинули теорию пре дельной полезности, которая, поставив ценность блага в зависимость как от полезности, так и от редкости, разрешила “парадокс бриллиантов и воды”. Тем самым был открыт путь из затянувшегося кризиса. С течением времени маржиналистский анализ охваты вал все более и более широкий круг проблем и в итоге привел к созданию теоретичес кой системы, представляющей собой стержень современной экономической науки.

Весь ход “маржиналистской революции”, как подчеркивают ра ционалисты, убедительно показывает, что теория предельной полез ности добилась своего нынешнего положения в науке в процессе жесткого отбора идей, но на основе логики, а никак не наблюдения.

Аникин А. Юность науки: жизнь и идеи мыслителей–экономистов до Маркса.

М., 1979, с. 222–226.

9. "Вопросы экономики" №2 П. Отмахов Более того, факт ее одновременного и независимого зарождения в трех разных странах с очень несхожей культурой, политической об становкой, философскими традициями наводит на мысль о суще ствовании внутренней логики развития науки, независимой от пре вратностей наблюдения и совпадающей с законами человеческого мышления, а значит, как и предполагал Мизес, в принципе доступ ной для познания средствами чистого разума.

Перечень примеров, демонстрирующих умозрительный характер и спекулятивное происхождение экономических теорий, легко про должить. Причем их нетрудно почерпнуть из работ не только ранних маржиналистов или неоавстрийцев, открыто декларирующих априо ризм, но и из реальной исследовательской практики его противников, таких, как скажем, М. Фридмен26.

В итоге складывается довольно странная ситуация. Эмпиристы утверждают, что судьба любой идеи должна решаться на основе фак тов. Конкретные факты истории науки значительно убедительнее демонстрируют спекулятивное, чем фактологическое, происхождение наиболее значимых теорий. Не решаясь этого отрицать, эмпиристы все же никак не соглашаются с рационалистской концепцией метода. По чему? Ведь, казалось бы, признание правоты Мизеса означало бы про сто “легализацию” существующей исследовательской практики.

Дело в том, что легкость, с которой рационалисты готовы пре доставить любое количество примеров в пользу умозрительного ха рактера экономических теорий, говорит, как это ни парадоксально, не “за”, а “против” их концепции метода. С точки зрения рациона листов, неоспоримое преимущество их доктрины перед эмпиризмом зиждется на том, что в противоположность опытным данным, неиз бежно допускающим неоднозначную интерпретацию, разум с его ло гической структурой и априорными категориями способен четко указывать на истинные постулаты науки. Иначе говоря, фундамен тальный принцип (или набор постулатов) может быть только один.

Если же их оказывается два, три и более, то какой-то из них явно ошибочен. Чем больше априорных теорий направлено на объясне ние одного и того же явления, тем явственнее несостоятельность рационалистской методологии. Следовательно, невозможность опро вергнуть априорный постулат вопреки заявлениям Мизеса – еще не гарантия его истинности.

Это не особенно бросалось в глаза, пока в послевоенной эконо мической науке открыто исповедовать априоризм не решался никто, кроме неоавстрийской школы, однако стало совершенно очевидно после того, как ее методологию взяли на вооружение представители других направлений, окончательно разочаровавшиеся в эмпиризме.

Вновь обретенные методологические союзники оказали неоавстрий цам “медвежью услугу”, наглядно показав, что радикальный рацио нализм может продуцировать самые разные, в том числе взаимоиск лючающие, а значит, и ложные теории.

Подробнее см.: Отмахов П. Концепция метода Милтона Фридмена. – Вестник Московского Унивеситета. Серия 6 “Экономика”, 1992, № 4, с. 12–21.

Рационализм в экономической науке: теория и практика Одним из подтверждений тому служит работа М. Холлиса и Э. Нелла27. С их точки зрения, несостоятельность неоклассики обусловлена ее союзом с эмпиризмом в форме позитивизма, альтернативу которому авторы, как и Мизес, видят в радикаль ном рационализме. Однако в отличие от него Холлис и Нелл противопоставляют неоклассицизму не австрийскую ветвь маржинализма, а “классико-марксистскую тео рию”, под которой имеют в виду основанное на концепции П. Сраффы неорикардиан ство, претендующее на разрешение проблем ортодоксального марксизма.

Методологическая позиция Холлиса и Нелла практически неотличима от нео австрийской точки зрения: они также отвергают аналитико-синтетическую дихото мию, признают эмпирическую содержательность априорного знания, трактуют эконо мическую науку как систему логических категорий, не подлежащих опровержению фактами, и т.д. Но если для Мизеса “конечным основанием экономической науки служит прежде всего аксиома рациональности поведения, то для Холлиса и Нелла столь же очевидно и бесспорно, что все экономические категории должны выводить ся из постулата “способности экономической системы к воспроизводству”28. И неуди вительно, что на его основе неорикардианцы строят совершенно иную теоретическую конструкцию, нежели неоавстрийцы.

При этом Холлис и Нелл, с одной стороны, и Мизес с неоавстрийцами – с другой, в равной мере убеждены, что и истина бывает только одна и правда, разуме ется, на их стороне. Но о том, кто же прав на самом деле, их общая концепция ради кального рационализма умалчивает. Действительно, трудно не согласиться с выводом Мизеса, что никакая хозяйственная деятельность невозможна без целенаправленного поведения человека, и столь же бессмысленно оспаривать тезис Холлиса и Нелла о том, что не способных к воспроизводству систем не существует;

однако и примирить заключение неоавстрийцев об эффективности и справедливости капитализма с те зисом неорикардианцев о его неэффективности и несправедливости, оба из которых выведены в одинаковой степени логично, тоже нет никакой возможности.

Перед рационалистами встала проблема, решить которую они ока зались не готовы. Они долго и не без успеха боролись с единственным методологическим противником в лице эмпиризма, критика которого базировалась на убежденности в способности разума однозначно ука зывать на истинные постулаты науки. Теперь же, имея по крайней мере две (а в будущем, видимо, и больше) детально разработанные по всем канонам радикального рационализма, но взаимоисключающие теорети ческие системы, априористы вынуждены обратиться к созданию меха низма выбора между конкурирующими априорными концепциями.

Эмпиристам уже пришлось побывать в схожей ситуации. Когда все надежды на возможность перехода от отдельных фактов к истин ным теоретическим положениям рухнули, они нашли временный вы ход в определении истинности теории в целом по ее предсказатель ной силе29. Похожим путем вынуждены пойти и рационалисты. Видя, что на место “конечных оснований экономической науки” могут с рав ным правом претендовать одинаковые по убедительности, но разные по содержанию постулаты, из которых впоследствии вырастают взаи моисключающие концепции, они также предлагают оценивать теоре тические системы в целом, но не по предсказательной силе, а по логи Hollis M, Nell E. Rational Economic Man: a Philosophical Critique of Neo Classical Economics. Cambridge, 1975.

Ibid., p. 243.

Отмахов П. Эмпиризм в экономической науке: теория и практика. – Вопросы экономики, 1998, № 4, с. 58–72.

9* П. Отмахов ческой убедительности. В случае столкновения двух априорных тео рий истинной признается та, чья логическая цепь, ведущая от постула тов к выводам, оказывается убедительнее.

Конечно, противостояние логически безупречных и явно противоре чивых теорий в науке встречается нечасто. Поэтому вопрос о логическом преимуществе концепции решается с помощью ряда характеризующих ее форму и структуру параметров. К ним обычно относят простоту, элеган тность, связь с хорошо подтвержденным знанием и некоторые другие30.

В частности, один из подобных критериев послужил веским основанием для при нятия научным сообществом гипотезы рациональных ожиданий. Когда стало ясно, что она не доступна ни для прямой, ни для косвенной проверки фактами, ее обсуждение перешло во внеэмпирическую плоскость. Здесь у новых классиков имелся сильный аргумент, согласно которому в отличие от всех моделей ожиданий их гипотеза твердо опирается на микроэкономический фундамент, то есть пользуется поддержкой со сто роны общепризнанного знания. Кейнсианцы и монетаристы, как и вообще все маржи налисты, основывают свои построения на фундаментальном постулате микроэкономи ки об оптимальности поведения. Но когда с переходом на макроуровень речь заходит об ожиданиях, кейнсианцы обращаются к идее “денежной иллюзии”, предполагающей, что человек смешивает реальные и номинальные величины, а монетаристы используют гипотезу адаптивных ожиданий, в соответствии с которой люди бездумно экстраполи руют на будущее прошлый опыт, не используют своих теоретических познаний при построении прогнозов и учатся исключительно на собственных ошибках. И то, и дру гое, представляя собой формы нерационального поведения, противоречит постулату оптимальности. Поэтому между микро- и макроуровнями анализа одной и той же экономики образуется противоестественный разрыв, а кейнсианская и монетаристская модели ожиданий повисают в воздухе. В противоположность им гипотеза рациональ ных ожиданий исходя из того, что человек относится к информации точно так же, как к любому ограниченному ресурсу, то есть стремится использовать ее оптимально и поэтому не делает систематических ошибок, просто переносит на макроэкономический уровень основной постулат микроэкономики. В результате противоречие между двумя частями науки было преодолено и новая классическая теория получила неоспоримое преимущество перед конкурентами в плане логической связности.

Оценка теории по логической связности играет в рационализме роль, сходную с принципом фальсификации в эмпиризме. Она призвана отсеивать ложные концепции, ошибочность которых дает о себе знать через их противоречивость, если однозначно установить единственно истинный набор априорных постулатов не представляется возмож ным. И подобно фальсификационизму принцип логической непроти воречивости работает далеко не безупречно. В силу того же тезиса Дюэма–Куайна, говорящего о системном характере научного знания, ученый может при желании уберечь теорию не только от конфликта с опытом, но и от опровержения на внеэмприрической основе31.

Представление об этом дает продолжение начатой новыми классиками дискус сии. Казалось бы, четко выводимая из микроэкономического постулата оптимальнос ти, разделяемого всеми маржиналистами, концепция рациональных ожиданий не ос тавит камня на камне от кейнсианства, кардинальные выводы которого покоятся на См. Calldwell B. Beyond Positivism: Economic Methodology in Twentieth Century.

L. 1982, p. 231–235.

См. Отмахов П. Эмпиризм в экономической науке: теория и практика. – Воп росы экономики, 1998, № 4, с. 58–72.

Рационализм в экономической науке: теория и практика допущении о негибкости цен и заработной платы. Ведь если только экономика не полностью монополизирована, что трудно представить в условиях рынка, то не сни жать цену в ответ на сокращение спроса или требовать заработной платы, превыша ющей рыночную цену труда, при наличии безработицы, значит, вести себя абсолютно нерационально, какой бы смысл не вкладывался в это слово. Однако не успела новая классическая теория по-настоящему укрепиться в академическом мире, как незамед лительно последовал ответ со стороны кейнсианства. Так называемые “новые кейнси анцы” Д. Акерлоф, О. Бланшар, Г. Менкью, Дж. Стиглиц и др. предложили несколько способов, объясняющих совместимость обычных макроэкономических допущений кей нсианства с принципом оптимальности. Наиболее известные из них – концепции эффективной заработной платы и низких издержек меню (small menu costs)32.

Согласно теории эффективной заработной платы, в бедных странах даже в условиях большой безработицы понижать оплату труда невыгодно. Зарплата и так находится на уровне прожиточного минимума или близка к нему, поэтому ее сокра щение ставит под вопрос физическую способность работников выполнять поставлен ные перед ними задачи и тем самым угрожает понижением прибыли. В развитых странах положение, разумеется, иное. Но и здесь предприятия часто предпочитают устанавливать ставки заработной платы выше уровня, выравнивающего спрос и пред ложение на рынке труда, дабы привлечь наиболее квалифицированных работников и стимулировать производительность труда.

В соответствии с идеей низких издержек меню при отрыве спроса от предложе ния наиболее привычная реакция фирмы состоит в изменении цен, но вполне воз можна и другая тактика, состоящая в приспособлении предложения к спросу при неизменных ценах. Если первый путь чреват хотя бы незначительными издержками типа оплаты заказа в типографии новых ценников и работы по смене старых табли чек на новые, а второй может быть осуществлен с меньшими затратами, то более выгодным оказывается приспособление к новому равновесию посредством сокраще ния или расширения выпуска продукции, которая реализуется по прежней цене. По этому жесткость цен и негибкость заработной платы оказываются вполне совмести мыми с микроэкономическим постулатом оптимальности.

Стало быть, в рационализме, как и в эмпиризме, нет “решающего эксперимента” или (в данном случае) последнего логического дово да, способного раз и навсегда опровергнуть теорию. Однако это дале ко не самая большая трудность на пути оценки теории по ее логи ческой связности. Есть и более сложные проблемы.

Обычно рационалисты используют термин “логика” так, как буд то его смысл всем хорошо известен. Между тем – это крайне неопре деленное понятие. Существуют аристотелевская логика, диалектичес кая логика Гегеля и Маркса, логика Рассела и Уайтхеда, интуитивис тская логика, есть даже логика буддизма. Все они существенно отли чаются друг от друга.

При обсуждении гипотезы рациональных ожиданий никто из уча стников не вышел за рамки формальной логики и стороны по крайней мере услышали аргументы друг друга. Но если в спор вступят, допус тим, ортодоксальный марксист–диалектик и столь же правоверный нео классик–позитивист, то надежд на взаимопонимание очень мало. Для вос питанного в марксистской традиции ученого переход от стоимости к цене производства – естественный процесс восхождения от абстрактно го к конкретному, но для неоклассика концепции I и III томов “Капита ла” находятся в вопиющем противоречии: в основе цены может лежать См. Дорнбуш Р., Фишер С. Макроэкономика. М., 1997, с. 680–682.

П. Отмахов либо стоимость, либо цена производства, но не то и другое одновременно.

В то же время неоклассики не испытывают особого теоретического дис комфорта, утверждая, что цена определяется пересечением графиков спроса и предложения, а стоимость является ее “ненужным удвоением”, тогда как марксист увидит здесь отказ от анализа глубинной сущности капи тализма и, скорее всего, обвинит своего собеседника в злонамеренном сокрытии природы буржуазной эксплуатации. В итоге совместный по иск истины путем обмена логическими доводами станет невозможным.

В истории экономической мысли неоднократно предпринима лись попытки изложить суть теоретических разногласий на языке одной и той же логики. Например, поклонница Маркса и особенно Рикардо Дж. Робинсон хорошо знакома с диалектическим методом, однако никогда не прибегает к нему в полемике с неоклассиками. Я не хочу, говорит она, “чтобы Гегель совал свой нос между нами и Ри кардо”33. Однако и в этом случае оценка теории по ее логической связности очень затруднена, а иногда и просто невозможна.

История науки свидетельствует, что ученые, пусть даже самые ве ликие, гораздо менее щепетильны в отношении логического совершен ства своих теорий, чем обычно принято думать. В частности, И. Ньютон не мог объяснить стабильность солнечной системы и утверждал, будучи человеком глубоко верующим, что отклонения в движении планет ис правляются Богом. Хотя такое объяснение не удовлетворяло никого, физики мирились с ним и небесная механика продолжала развиваться.

Вера, преклонение перед авторитетами, трансформировавшаяся в убежденность привычка, наконец, просто боязнь утратить “человечес кий капитал” в виде созданных на протяжении всей академической карьеры теорий играют в реальной науке неизмеримо большую роль, чем в ее рафинированном теоретическом отображении. Поэтому уче ные, как правило, мало чувствительны к логической критике и всегда находят множество способов отвести ее, вплоть до прямого игнориро вания. И неудивительно, что сплошь и рядом серьезнейшие логичес кие аргументы не наносят ущерба логически противоречивой концеп ции и не меняют отношения к ней со стороны ее приверженцев.

Классический пример – “спор двух Кембриджей” по поводу теории распре деления, развернувшийся между посткейнсианцами и неоклассиками34. Как извес тно, со времен Д. Б. Кларка распределение в неоклассической системе объясняется на основе теории предельной производительности. Предполагается, что в процессе производства на равных участвуют два фактора – труд и капитал, вознаграждение которых соответствует их вкладу в создание дохода. При заданных объемах факто ров предельная производительность труда определяет ставку заработной платы, а предельная производительность капитала – норму процента, отождествляемую в условиях равновесия с нормой прибыли.

Robinson J. What are the Questions? and Other Essays Further Contribution to Modern Economics. Armonk, 1981, p. 168.

Неоклассическую теорию распределения критиковали профессора Кембрид жского университета в Англии (Дж.Робинсон, П.Сраффа), тогда как наиболее изве стные защитники неоклассической концепции (П.Самуэльсон, Р.Солоу) работали в Массачусетском технологическом институте, расположенном в городе Кембридж, штат Массачусетс (США).

Рационализм в экономической науке: теория и практика В 1928 г. теорию предельной производительности удалось подвергнуть эмпи рической проверке, инструментом которой послужила известная функция Кобба-Дуг ласа. Статистические данные показали, что с 1893 по 1922 г. фактические доли зара ботной платы и прибыли (процента) в национальном доходе США были постоян ными и соответствовали коэффициентам эластичности по труду ( = 3/4) и капита лу ( = 1/4). Функция Кобба-Дугласа давала хорошие результаты и в последующем.

Неоклассики воспринимали это как однозначное подтверждение своей правоты. Почти спустя пятьдесят лет П. Дуглас провел аналогичное исследование на статистическом материале Австралии и, получив результаты, сходные с анализом 1928 г., счел воз можным заключить: “приблизительное совпадение полученных коэффициентов с фактическими долями усиливает конкурентную теорию распределения и опроверга ет марксистскую. Очевидно, бездоказательный тезис Маркса о том, что “капиталом является мертвый труд, который подобно вампиру живет высасыванием живого и живет тем больше, чем больше его поглощает”, не может быть воспринят. Наоборот, капитал сам по себе является производительным, но не эксплуататорским”35.

Однако, с точки зрения посткейсианцев, приблизительное совпадение долей распределения с коэффициентами эластичности, сколь часто бы оно ни повторя лось, ни слова не говорит в пользу теории предельной производительности. Про изводственная функция просто описывает действительность, но не улавливает при чинных связей. В самом деле, неоклассики заработную плату и процент (при быль) определили предельной производительностью факторов;

но предельная про изводительность факторов зависит от технологии производства: чем более трудо емким способом выполняется работа, тем ниже предельная производительность труда и выше предельная производительность капитала, и наоборот. Выбор тех нологии предприниматель осуществляет на основе принципа оптимальности, в за висимости от относительных цен факторов. А что такое цены труда и капитала?

Это – заработная плата и процент. Выходит, соотношение между процентом (при былью) и заработной платой нельзя определить, не зная технологии производ ства, а ее, в свою очередь, невозможно установить, пока не заданы пропорции рас пределения. Выходит, распределение определяется распределением, теория предель ной производительности безнадежно замыкается в порочном кругу и неокласси ческая интерпретация функции Кобба–Дугласа носит совершенно произвольный характер. Успешную работу функции Кобба–Дугласа можно объяснить в неоклас сическом духе: заданная технология обусловливает производительность факторов и, следовательно, их вознаграждение. Но не менее логично и другое объяснение, в соответствии с которым соотношение сил на арене классовой борьбы само задает технологию (при сильных профсоюзах выгоднее использовать капиталоемкие ме тоды производства) а, значит, и предельные продукты факторов.

Неоклассики могли бы разорвать порочный круг и показать, что именно производительность факторов определяет вознаграждение, а не наоборот, если бы решили проблему измерения капитала. Тогда бы он действительно стал самостоя тельным фактором производства, не зависимым от категорий распределения, а опре деляющим их. Но, как показала Дж. Робинсон, сделать этого нельзя. Достаточно открыть любой учебник по микроэкономике, чтобы убедиться в том, что ничего не изменилось: “Студента–экономиста учат формуле Q = f(L,C), где L – количество труда, С – количество капитала. Ему советуют предположить, что все рабочие оди наковы, и измерять L в человеко-часах труда;

ему что-то рассказывают о проблеме индексов, связанной с выбором единицы объема производства, а затем торопят пе рейти к другому вопросу в надежде, что он забудет спросить, в каких единицах измеряется С. И прежде чем он все-таки спросит, он уже станет профессором...”36.

Практически все неоклассики признали разумность ее аргументов и за неимением контрдоводов сочли за благо просто проигнорировать их.

Цит. по: Калашников А.П. Современный маржинализм (критика теории и практики). Киев, 1982, с. 64.

П. Отмахов Упорное нежелание реагировать на рациональную аргументацию, справедливость которой не отрицается, трудно объяснить чем-либо иным, кроме веры, что в итоге и признали некоторые участники дискуссии со стороны неоклассиков37. Против веры логика бессильна и, видимо, прав Макс Планк, с грустью говоривший, что “новая научная истина прокла дывает себе дорогу к триумфу не посредством убеждения оппонентов..., но скорее потому что ее оппоненты рано или поздно умирают...”38.

* * * Не исключено, что умудренный знакомством с подобного рода материалами читатель уже ждет традиционного вывода, которым обыч но завершаются методологические статьи, например: опыт и разум в одинаковой степени являются источниками знания, попытки эмпи ризма или рационализма абсолютизировать какой-либо из методов заведомо обречены на провал, поэтому в задачу научной методологии входит нахождение путей плодотворного сочетания (диалектического взаимодействия) опытных исследований и теоретического анализа.

Такое заключение, наверное, было бы уместно, если бы имелись хотя бы основные наметки алгоритма реализации на практике данного поже лания. Но пока мы имеем лишь негативный опыт эклектических союзов между рационализмом и эмпиризмом. Бесперспективность поисков ком промисса между эмпиризмом и рационализмом обусловлена тем, что между обеими доктринами (по крайней мере в тех формах, в которых они представлены сегодня) существует больше сходства, чем различия.

И дело даже не в том, что ни одна из них не знает, как установить истинные исходные положения теории или проверить концепцию либо опытным путем, либо на основе внеэмпирических критериев, а в том, что, и эмпиристы, и рационалисты отрицают принцип субъективности зна ния. Крупнейший физик Г. Герц писал: “Невозможно избавиться от ощу щения, что эти математические формулы существуют независимо от нас и обладают собственным разумом, что они мудрее нас, мудрее тех, кто их открыл...”39. То же самое думают об экономических теориях эмпиристы и рационалисты, исключая тем самым субъект из теории познания.

Но науки без активно действующего в определенном социально культурном контексте субъекта на самом деле не бывает. Ученый не только открывает знание, но и сам создает его. Может быть, имея это в виду, удается преодолеть ложную дилемму: “эмпиризм–рационализм” и перейти к методологическим исследованиям, в которых большую роль станут играть психология, культура, сравнительный анализ идеа лов научности, исторической трансформации понятия рациональности.

Цит. по: Backhouse R. A History of Modern Economic Analysis. Oxford, 1985, p. 325.

Ferguson C. E. The Neo Classical Theory of Production and Distribution. Cambridge.

1969;

см. также: Dow S. Methodological Morality in the Cambridge Controversies. – Journal of Post-Keynesian Economics, 1980, vol. II, No 3, p. 368–379.

Цит. по: Кун Т. Структура научных революций. М., 1975, с.151–192.

Цит. по: Папин А. В. Диалектический материализм и постпозитивизм (практи ческий анализ некоторых современных буржуазных концепций науки). М., 1981, с. 111.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.