WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |

«У Н И В Е Р С И Т Е Т С К А Я Б И Б Л И О Т Е К А А Л Е К С А Н Д Р А П О Г О Р Е Л Ь С К О Г О СЕРИЯ Ф И Л О С О Ф И Я ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ИЗБРАННЫЕ РАБОТЫ «ЛОГИКО ФИЛОСОФСКИЙ ТРАКТАТ» перевод с ...»

-- [ Страница 8 ] --

т. е.: состоит ли продумывание предложения без его произнесения просто в сохранении того, что сопровождает слова, но при этом и в отбрасывании самих слов? Попробуй подумать о предло жении без самого предложения и понять, так ли это происходит.

Давайте суммируем: если мы тщательно исследуем употребление таких слов, как «мышление», «значение», «желание» и т. д., прохождение через этот процесс избавит нас от стремления искать специфический акт мыш ГОЛУБАЯ КНИГА ления, который прячется в некоем специфическом медиуме. Мы более не удерживаем себя посредством достигнутых форм выражения от осознания того, что опыт мышления может быть просто опытом говорения, или мо жет заключаться в этом опыте плюс некие другие переживания, которые его сопровождают. (Полезно также изучить следующий случай: предста вим себе, что умножение является частью предложения;

спросим себя, на что это будет похоже — произносить пример умножения 7 х 5 = 35, проду мывая его, и, с другой стороны, бездумно его проговаривая). Исследова ние грамматики слова ослабляет позицию определенных фиксированных стандартов нашего выражения, что удерживает нас от того, чтобы видеть факты скошенными глазами. Наше исследование пытается устранить эти раскосости, которые заставляют нас думать, что факты должны соотно ситься с определенными картинами, включенными в наш язык.

«Значение» — одно из тех слов, о которых можно сказать, что они до бавляют работы нашему языку. Это именно одно из таких слов, которые являются причиной большинства философских затруднений. Предста вим себе некоторое учреждение: большинство его сотрудников имеют определенные регулярные функции, которые с легкостью могут быть описаны, скажем, в уставе учреждения. Но, с другой стороны, есть нес колько сотрудников, которые работают на дополнительной работе и ко торая, тем не менее, может быть невероятно важной. — Если что обуслов ливает большинство неприятностей в философии, так это то, что мы стремимся описывать употребление важных слов («дополнительной ра боты»), как если бы они были словами, имеющими регулярные функции.

Причина, по которой я откладываю разговор об индивидуальном опыте, заключается в том, что обсуждение этой темы вызывает призрака философских затруднений, который угрожает перевернуть все наши обыденные понятия о том, что мы обычно называем объектами нашего опыта. И если нас задевают эти проблемы, то нам может показаться, что все, что мы говорим о знаках и различных объектах, которые мы анали зировали в наших примерах, можно выбросить в мусорную корзину.

Ситуация, в каком то смысле типичная для философского исследова ния;

и кто то как то описал ее, сказав, что ни одна философская пробле ма не может быть решена, пока не решены все философские проблемы;

что означает, что пока они все не решены, каждая новая трудность дела ет все предшествующие результаты проблематичными. На это утвержде ние мы можем дать лишь приблизительный ответ, если мы говорим о фи лософии в таких общих терминах, дело обстоит так, что каждая новая проблема, которая здесь возникает, может поставить под вопрос ту пози цию, в которой предстают наши предшествующие, имеющие частный ха рактер результаты в конечной картине всего исследования. Тогда гово ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН рят о том, что надо переинтерпретировать эти предыдущие результаты;

мы же сказали бы так: они должны быть помещены в другое окружение.

Представим себе, что мы должны расставить книги в библиотеке. Ког да мы начинаем это делать, книги в беспорядке валяются на полу. И вот су ществует много способов сортировки и раскладывания книг по местам.

Кто то будет брать одну книгу за другой и каждую ставить на полку на по добающее ей место. С другой стороны, мы можем взять несколько книг с пола и ставить их в ряд на полке только для того, чтобы показать, что эти книги должны идти вместе в таком порядке. В процессе организации библиотеки этот целостный ряд книг переменит свое место. Но было бы неверным говорить при этом, что ставить их рядом на полку не было ша гом по направлению к конечному результату. В этом случае, на самом де ле, совершенно очевидно, что поставить книги, принадлежащие темати чески друг другу, вместе было определенным достижением даже в том слу чае, если весь их ряд затем надо будет переместить. Однако некоторые из величайших философских достижений могут быть уподоблены лишь со биранию некоторых книг, которые кажутся имеющими отношение друг к другу и расстановкой их по разным полкам;

ничего более существенно го об их положении сказать нельзя, кроме того, что они больше не стоят рядом друг с другом. Наблюдатель, который не знает трудности задания, может подумать в подобном случае, что ничего вообще не достигнуто. — Самое трудное в философии сказать не больше того, что мы знаем. Нап ример, мы видим, что когда мы поставили две книги рядом в правильном порядке, мы тем самым еще не нашли их окончательного места.

Когда мы думаем о связи объектов, окружающих нас, с нашим индиви дуальным восприятием их, мы порой стремимся сказать, что эти индиви дуальные восприятия и есть тот материал, из которого состоит реаль ность. Как возникает это стремление, станет ясно позже.

Когда мы думаем таким образом, мы, как кажется, теряем твердый взгляд на окружающие нас объекты. И вместо этого мы остаемся с множест вом разрозненных индивидуальных восприятий различный людей. Эти ин дивидуальные восприятия вновь начинают казаться неясными, смутными и находящимися в процессе постоянного изменения. Наш язык, видимо, не приспособлен для того, чтобы описывать их. Мы склонны думать, что для того, чтобы прояснить философски подобные материи, наш обыденный язык слишком грубый инструмент, мы нуждаемся в более тонком языке.

Нам кажется, что мы совершили открытие — которое я могу описать, сказав, что земля, на которой мы стояли, и которая казалась твердой и надежной, оказалась рыхлой и ненадежной. — Вот это и происходит, ког да мы философствуем;

ибо как только мы возвращаемся к исходной точ ке здравого смысла, эта общая неопределенность исчезает.

ГОЛУБАЯ КНИГА Эта странная ситуация может быть прояснена неким примером;

факти чески это своего рода парабола, иллюстрирующая то затруднение, с кото рым мы столкнулись, а также показывающая тот путь, идя по которому, мы можем избежать данного затруднения: популярная наука говорит нам, что пол, на котором мы стоим, является надежным, твердым. С точки зрения здравого смысла мы как бы можем обнаруживать, что дерево состоит из частиц, заполняющих пространство столь тонко, что его можно назвать почти пустым. Это нас запутывает, поскольку на пути того курса, которого мы держимся, мы знаем, что пол является твердым. Или что, если он не твердый, то это только благодаря тому, что дерево, из которого он сделан, прогнило. Но не из за того, что оно состоит из электронов. На этом (пос леднем) основании сказать, что пол не является твердым, значит злоупот ребить языком. Поскольку даже если бы частицы были бы так же велики, как песчинки, и так же тесно прижимались друг к другу, как в груде песка, пол все равно не был бы твердым, если бы он состоял из них в том смысле, в каком груда песка состоит из песчинок. Эта путаница основывается на не понимании;

аналогия редко заполненного пространства была неверно применена. Ибо эта картина структуры материала в большей мере пред назначена для того, чтобы объяснить сам феномен твердости.

Так же, как в этом примере, слово «твердость» было употреблено невер но. И видилось, что мы показали, что в том случае ничто не является твер дым, точно так же, как, раскручивая, распутывая наши загадки общей смут ности переживаний и того, что касается процесса их постоянного движе ния, мы употребляли слова «движение» и «смутность» неверно, типично метафизическим способом, т. е. без антитезиса, в то время как их правиль ное употребление противопоставляет смутность ясности, а движение — стабильности, неточность — точности, а проблему — ее решению. Само слово «проблема», можно сказать, неверно применяется, когда оно употребляет ся применительно к нашим философским затруднениям. Эти затруднения, пока они видятся как проблемы, — мучительны и неразрешимы.

У меня есть склонность сказать, что только мое собственное восприятие является подлинным: «Я знаю, что я вижу, слышу, чувствую боль и т. д., но не кто то другой. Этого я не могу знать, потому что я — это я, а он — это он».

С другой стороны, я чувствую некое смущение перед тем, чтобы ска зать кому либо, что только мое восприятие является подлинным;

и я знаю, что мне ответит тот, к кому бы я обратился с этим утверждением:

что он может сказать в точности то же самое о своих восприятиях. Ка жется, что это ведет к глупой игре со словами. Мне также говорят: «Если ты сочувствуешь тому, кто испытывает боль, ты безусловно должен по меньшей мере верить, что он испытывает боль». Но как я могу даже ве рить в это? Каким образом эти слова приобретают смысл для меня? Ка ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ким образом я мог бы даже прийти к идее чужого восприятия, если нет возможности какого либо доказательства его существования?

Но надо ли задавать этот странный вопрос? Разве я не могу поверить, что кому то другому больно? Разве это так уж трудно — поверить в это? — Будет ли ответом — сказать, что вещи существуют постольку, поскольку они имеют место с точки зрения здравого смысла? — Опять таки, нет на добности говорить, что мы не чувствуем этих трудностей в обыденной жизни. Не будет также верным сказать, что мы чувствуем их, когда мы тщательно исследуем свое восприятие посредством интроспекции или когда подвергаем их научному исследованию? Но, так или иначе, когда мы смотрим на них определенным образом, наше выражение должно за ходить в тупик. Нам кажется, что то ли мы располагаем неправильными кусочками или недостаточным их количеством, чтобы сложить их вмес те в прозрачный пазл. Но они все существуют только в перемешанном виде;

и имеет смысл дальнейшая аналогия между прозрачным пазлом и нашим случаем: но не имеет смысла предпринимать усилия, чтобы сло жить все кусочки вместе. Все, что мы можем сделать, это внимательно смотреть на них и стараться упорядочивать их. Существуют высказыва ния, о которых мы можем сказать, что они описывают факты в матери альном мире. Грубо говоря, это высказывания о физических объектах: те лах, жидкостях и т. д. Я не думаю здесь именно о законах естественных наук, но о любых высказываниях вроде «Тюльпаны в нашем саду полны цветения» или «Смит явится в любой момент». Существуют, с другой сто роны, высказывания, описывающие индивидуальные переживания так, как субъект психологического эксперимента описывает свои ощущения;

скажем, свои визуальные восприятия, независимо от того, имеются ли перед его глазами в действительности какие либо тела, и независимо от любых процессов, которые можно наблюдать на его радужной оболочке, на его нервах, в его мозге или других частях тела. (То есть независимые ни от физических, ни от психологических факторов.) На первый взгляд может показаться (но почему — становится яснее лишь позже), что здесь мы обладаем двумя типами миров, мирами, построенными из различных материалов;

психический мир и физичес кий мир. Психический мир фактически должен быть как бы газообраз ным, эфирным. Но позвольте мне напомнить вам о роли, которую газ и эфир играют в философии — когда мы представляем, что существитель ные не употребляются тем способом, который мы в целом называем име нем объекта, и когда мы поэтому не можем помочь себе, сказав, что это имя эфирного объекта. Я имею в виду, что мы уже знаем идею «эфирных объектов» в качестве увертки, когда нас смущает грамматика определен ных слов, и когда все, что мы знаем, это то, что они не употребляются ГОЛУБАЯ КНИГА в качестве имен материальных объектов. Это проблема головоломка двух субстанций — сознания и материи — неразрешима. Порой нам кажет ся, что явления индивидуального опыта в каком то смысле суть феноме ны высших слоев атмосферы в противоположность материальным явле ниям, которые происходят на Земле. Существует точка зрения, в соотве тствии с которой эти явления возникают в высших слоях, когда материальные явления достигают определенной степени сложности.

Например, что психические явления, — ощущения, воля и т. д. выявляют ся, когда животное тело определенного типа и определенной сложности выделилось в животном мире. Кажется, что в таком взгляде есть очевид ное рациональное зерно, поскольку амеба определенно не разговарива ет, не пишет и не ведет дискуссий, — это делаем мы. С другой стороны, здесь возникает проблема, которую можно выразить посредством вопро са: «Может ли машина думать?» (конечно, действия этой машины могут быть описаны и предсказаны законами физики или, возможно, лишь за конами другого типа, применяемыми к поведению организмов). И зат руднение, которое выражено в этом вопросе, на самом деле не в том, что мы еще не знаем таких машин, которые могли бы выполнять эту работу.

Этот вопрос не является аналогичным вопросу, который кто то мог за дать сто лет назад: «Может ли машина превращать жидкость в газ?» Неп риятность, скорее, в том, что предложение «Машина думает (представля ет, желает)» кажется чем то бессмысленным. Как если бы нас спросили:

«Имеет ли число 3 цвет?» («Что за цвет это мог бы быть, если оно очевид но не имеет цветов, известных нам?») Ибо, с одной стороны, индивиду альный опыт, далекий от того, чтобы быть продуктом физических, хими ческих, физиологических процессов, кажется подлинным базисом всего прочего, что мы говорим о таких процессах. Посмотрев на дело с такой точки зрения, мы склонны употребить нашу идею строительного матери ала еще и на другом заводящем в тупик пути и сказать, что весь мир как психический, так и физический сделан из одного материала.

Когда мы смотрим на все, что знаем и можем сказать о мире, как на что то, что обволакивается индивидуальным опытом, тогда все, что мы знаем, кажется теряющим всю ценность, надежность и твердость. В этом случае мы склонны сказать, что это все «субъективно», и это слово упот ребляется пренебрежительно, как если бы мы говорили, что какое либо мнение является чисто субъективным, делом вкуса. И вот то, что этот ас пект, кажется, сотрясает основы нашего опыта и знания, указывает на тот факт, что здесь наш язык стремится вновь ввести нас в заблуждение.

Это напоминает нам случай, когда известный ученый пытался показать, что пол, на котором мы стоим, на самом деле не является твердым, пото му что он состоит из электронов.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Мы вновь оказываемся лицом к лицу с той неприятностью, которая обусловлена нашим способом выражения.

Другая такая неприятность, родственная первой, выражается в пред ложении: «Я могу знать только то, что я обладаю индивидуальным опы том, но никто другой». — Назовем ли мы тогда необходимой гипотезу, что кто то другой тоже обладает индивидуальным опытом? — Но являет ся ли это вообще гипотезой? Ибо как я могу даже выдвигать гипотезу, ес ли она трансцендентна всем возможным переживаниям? Как могла бы подобная гипотеза быть подкреплена значением? (Не похожа ли она на бумажные деньги, не подкрепленные золотом?) — Нам не поможет, если кто то скажет нам, что хотя мы не знаем, чувствуют ли другие люди боль, мы определенно верим в это, когда, например, сочувствуем им. Конечно, мы не могли бы сочувствовать им, если бы не верили в то, что им больно;

не является ли эта вера философской, метафизической? Разве материа лист сочувствует мне больше, чем идеалист или солипсист? — Фактичес ки солипсист спрашивает: «Как мы можем верить, что другим больно, что это значит — верить в это? Как может выдвижение подобной гипотезы иметь смысл?» А вот ответ философа, представителя здравого смысла (и, что не всегда то же самое, человека здравого смысла), одинаково далеко го и от материализма и от идеализма, состоит в том, что, конечно, нет никаких затруднений в идее веры, думания, представления, — что этими же переживаниями обладает кто то другой, кроме меня. С материалис том же затруднение состоит всегда в том, что он вообще не решает труд ностей, которые видят его соперники, хотя они тоже не преуспевают в решении их. Ответ материалиста просто выносит вопрос из рассмотре ния, ибо тот, кто рассуждает таким образом, просто игнорирует разли чия между разными употреблениями слов «иметь», «представлять».

«У меня есть золотой зуб (Я имею золотой зуб)» означает, что зуб нахо дится во рту А. Это можно считать фактом, что я не в состоянии его ви деть. А вот случай с зубной болью, о которой я говорю, что я не в состо янии ее чувствовать, потому что она расположена у него во рту, этот слу чай не является аналогичным случаю с золотым зубом. Подходящая аналогия — и опять таки — потеря аналогии для случаев, которые обус ловливают наше затруднение! И это та же самая неприятная особенность грамматики, которую материалист не замечает. Можно предположить, что я чувствую зубную боль во рту другого человека;

и человек, который говорит, что он не может чувствовать зубную боль другого человека, от рицает не это. Грамматическая трудность, с которой мы столкнулись, мо жет быть рассмотрена ясно, только если мы сблизились с идеей боли в теле другого человека. Ибо иначе в загадочности этой проблемы мы бу дем должны смешивать наше метафизическое высказывание «Я не могу ГОЛУБАЯ КНИГА чувствовать его боль» и экспериментальное высказывание «Мы не мо жем обладать болью в зубе другого человека». В этом высказывании сло во «не можем» употреблено тем же способом, как и в высказывании «Же лезный гвоздь не может разрезать стекло» (мы могли бы записать его в форме «опыт учит, что железный гвоздь не режет стекло», обойдясь, та ким образом, без «не может»). Для того, чтобы понять, что возможно предположение о том, что один человек мог бы обладать болью другого человека, нужно изучить, какого рода факты мы называем критериями того, что боль локализована в определенном месте. Легко представить следующий случай: когда я вижу свои руки, я не всегда осознаю их связь с остальным телом. Так сказать, я часто вижу свою кисть движущейся, но не вижу всей руки, которая связана с моим торсом. Но я ведь не обяза тельно в этот момент проверяю существование своей руки каким то дру гим способом. Поэтому моя рука — почем я знаю? — может быть, связана с телом стоящего рядом человека (или вовсе не принадлежит никакому человеческому телу). Предположим, что я чувствую боль, доказатель ством чего является сама боль, — например, с закрытыми глазами, и я на зову ее болью в своей левой руке. Я делаю это и, оглянувшись, обнаружи ваю, что держу руку своего соседа (подразумевается, что рука связана с торсом соседа).

Спросите себя: Откуда мы знаем, куда указать, когда нас просят указать больное место? Можно ли указание этого типа сравнить с указанием на черное пятно на листе бумаги, когда кто то говорит: «Укажи на черное пятно на этом листе». Предположим, кто то сказал: «Ты указал на это мес то, потому что ты знал до того, как ты указал на него, что у тебя болит именно здесь»;

спросите себя: «Что это значит — знать, что у вас здесь бо лит? Слово «здесь» относится к локализации;

— но в каком пространстве?

и локализация в каком смысле? Знаем ли мы место, которое боль занима ет к Евклидовом пространстве, так что, когда мы знаем, где у нас болит, мы тем самым знаем, на каком расстоянии боль находится от стен комна ты и от пола? Когда у меня болит кончик пальца и я прикасаюсь им к сво ему зубу, является ли теперь моя боль болью и в пальце, и в зубе? Опреде ленно, в каком то смысле можно сказать, что она локализуется в зубе. Яв ляется ли причиной, по которой в этом случае неверно говорить, что у меня зубная боль, тот факт, что для того, чтобы быть зубной болью, боль должна быть удаленной на шестнадцать дюймов от кончика моего пальца?

Вспомним, что слово «где» может относиться к локализации в множестве других смыслов (множество различных грамматических игр, более или ме нее родственных друг другу, играется с этим словом, подумай о различных употреблениях числа «1»). Я могу знать, где находится некий предмет и указать на него вследствие этого знания. Знание говорит мне, куда я дол ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН жен указать. Мы здесь рассматриваем это знание как условие для предна меренного указания на объект. Так, кто то может сказать: «Я могу указать на пятно, которое ты имеешь в виду, потому что я вижу его», «Я могу нап равить тебя к этому месту, потому что я знаю, где оно находится;

сначала повернуть направо и т. д.». И вот кто то склонен сказать: «Я должен знать, где находится предмет еще прежде, чем я могу указать на него». Возмож но, вы почувствуете себя счастливым, сказав: «Я должен знать, где нахо дится предмет прежде, чем я могу посмотреть на него». Иногда, конечно, так можно сказать. Но мы склонны думать, что существует некое специ фическое психическое состояние или событие, знание места, которое должно предшествовать каждому преднамеренному акту указания, движе ния по направлению к нему и т. д. Подумаем об аналогичном случае: «Под чиниться приказу можно только после того, как ты понял его».

Если я указываю больное место на своей руке, то в каком смысле я мо гу сказать, что я знал, где локализуется боль, до того, как указал на это место? Прежде, чем указать, я должен был бы сказать: «Боль — в моей ле вой руке». Допустим, моя рука была покрыта сетью линий, пронумеро ванных таким образом, чтобы я мог указать любое место на ее поверхнос ти. Было бы ли это необходимо, чтобы я был в состоянии описать боль ной участок посредством этих координат прежде, чем я мог указать на них? Я хочу сказать этим, что действие указания определяет место боли.

Это действие указания, кстати, не надо путать с определением больного участка посредством зондирования. На самом деле, эти два пути ведут к различным результатам.

Можно придумать бесчисленное число случаев, о которых мы можем сказать, что кто то чувствует боль в теле другого человека;

или, скажем, в кусочке мебели, или в любом пустом участке пространства. Конечно, мы не должны забывать о том, что боль в любой отдельной части нашего тела, например, в верхнем зубе, имеет специфическое тактильно синес тетическое соседство. Подняв руку вверх на небольшое расстояние, мы коснемся своего глаза;

и словосочетание «небольшое расстояние» здесь указывает на тактильное расстояние или на синестетическое расстоя ние, или на оба сразу. (Легко представить тактильное и синестетическое расстояние, соотнесенные способом, отличным от обычного. Расстоя ние от нашего рта до нашего глаза может казаться «мышце нашей руки» очень большим, когда мы передвигаем палец от рта к глазу. Подумайте, насколько большим вы представляете дупло в вашем зубе, когда дантист сверлит и зондирует его.) Когда я сказал, что, если мы передвигаем свою руку немного вверх, мы касаемся своего глаза, я имел в виду лишь тактильное доказательство. То есть для моего пальца, прикасающегося к моему глазу, критерий заключа ГОЛУБАЯ КНИГА ется только в том, что у меня возникает определенное ощущение, которое побуждает меня сказать, что я прикоснулся к своему глазу, даже, если у ме ня нет визуальных доказательств этого и даже если, глядя в зеркало, я ви жу, что мой палец касается не глаза, а, скажем, лба. Точно так же, как «не большие расстояния», которые я имел в виду, относились к тактильному и синестетическому, так же и места, о которых я сказал бы: «не лежали на некотором расстоянии поодаль», — были тактильного свойства. Сказать, что мой палец в тактильном и синестетическом пространстве движется от моего зуба к моему глазу, означало бы тогда, что у меня были те тактиль ные и синестетические ощущения, которыми мы обладаем в нормальных случаях, когда говорим, что «мой палец движется от моего зуба к моему глазу». Но то, что мы считаем доказательством этих последних высказы ваний, как мы все знаем, без сомнения, лишь явления тактильного и си нестетического порядка. Фактически, если я имел в виду тактильные и си нестетические ощущения, то я мог бы отрицать истинность высказыва ния «мой палец движется... и т. д.» на основании визуальных данных. Это высказывание является высказыванием о физических объектах. (Но не думайте, что выражение «физические объекты» разграничивает объекты одного типа от других) Грамматика высказываний, которые мы называем высказываниями о физических объектах, ограничивает число доказа тельств для каждого такого высказывания. Грамматику высказывания «мой палец движется и т. д.» характеризует тот факт, что я рассматриваю высказывания «Я вижу, как он движется», «Я чувствую, как он движется», «Он видит, как он движется», «Он говорит мне, что этот предмет движет ся» и т. д. как доказательства истинности этого высказывания. Теперь, ес ли я говорю: «Я вижу, что моя рука движется» — то это, на первый взгляд, кажется, должно предполагать, что я согласен с высказыванием «Моя ру ка движется», но если я рассматриваю высказывание «Я вижу, что моя ру ка движется» как одно из доказательств истинности высказывания «Моя рука движется», то истинность последнего, конечно, не предполагает ис тинности первого. Можно поэтому заменить высказывание «Я вижу, что моя рука движется» на высказывание «Это выглядит так, как будто моя ру ка движется». Но этому выражению несмотря на то, что оно показывает, что моя рука может казаться движущейся, а на самом деле не двигаться, должна еще соответствовать предпосылка, что в конце концов надо, что бы была сама рука, дабы могло казаться, что она движется;

в то время как мы с легкостью могли бы представить случаи, в которых высказывание, описывающее визуальное доказательство, побудит нас сказать, что у меня нет руки. Наш повседневный способ выражения затемняет все это. Нам препятствует в обыденном языке то, что мы должны описывать, скажем, тактильные ощущения посредством физических терминов таких, как ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН «глаз», «палец» и т. д.;

в то время как то, что мы хотели сказать, не предпо лагает существования глаза, пальца и т. д., мы должны поэтому употреб лять окольные описания наших ощущений. Это, конечно, не означает, что обыденный язык недостаточен для наших специальных целей, но, скорее, что он немного слишком громоздкий и порой заводит в тупик.

Причина этой особенности языка, конечно, состоит в регулярном совпа дении определенных выражений ощущения. Так, когда я чувствую, что моя рука движется, я в большинстве случаев также могу видеть, что она движется. И если я прикасаюсь к ней своей ладонью, ладонь также ощуща ет прикосновение и т. д. (Человек, у которого была ампутирована нога, может описать специфическую боль как боль в этой ноге.) В таких случа ях мы чувствуем сильную потребность выразиться следующим образом:

«Ощущение путешествует от моего тактильного препятствия к моему так тильному глазу». Я говорил все это потому, что, если вы сознаете тактиль ное и синестетическое окружение боли, вы можете обнаружить затрудне ние в том, чтобы представить, что у кого то может быть зубная боль где либо еще, кроме как в его собственных зубах. Но если мы представим этот случай, он просто будет означать, что мы представляем соотнесенность между визуальным, тактильным, синестетическим и т. д. ощущениями как совершенно другую по сравнению с обычной соотнесенностью. Так, мы можем представить человека, который чувствует зубную боль плюс те так тильные и синестетические ощущения, которые в нормальном случае гра ничат с лицезрением того, как его ладонь путешествует от зуба к носу гла зам и т. д., но соотнесенные с визуальными ощущениями его руки, движу щейся по этим местам лица другого человека. Или опять таки, мы можем представить себе человека, обладающего синестетическим ощущением движения его руки по поверхности лица, в то время как его и синестети ческие, и визуальные ощущения должны быть описаны как ощущения, ко торые испытывают его пальцы, движущиеся по поверхности его колена.

Если мы обладаем ощущением зубной боли плюс определенные тактиль ные и синестетические ощущения, которые обычно характеризуют при косновение к больному зубу и соседними частями лица, и если эти ощуще ния сопровождались тем, что мы видели, как моя рука касается и движет ся по кромке моего стола, мы почувствовали бы сомнение, назвать ли это ощущение ощущением зубной боли в столе или нет. Если, с другой сторо ны, описанные тактильные и синестетические ощущения соотносились с визуальными ощущениями лицезрения того, как моя рука прикасается к зубу и другим частям лица другого человека, то я назвал бы это ощуще ние ощущением «зубной боли в зубе другого человека».

Я сказал, что человек, который считает, что невозможно чувствовать боль другого человека, не хочет тем самым отрицать, что в принципе че ГОЛУБАЯ КНИГА ловек может чувствовать боль в теле другого человека. Фактически он сказал бы так: «Я могу ощущать боль в зубе другого человека, но это не его зубная боль».

Таким образом, высказывание «У А есть золотой зуб» и «У А болят зу бы» не употребляются аналогичным образом. Они отличаются по своей грамматике там, где на первый взгляд кажется, что они не отличаются.

Употребляя здесь слово «представлять», — можно сказать: «Безуслов но, существует совершенно определенное действие представления того, что другому человеку больно». Конечно, мы не отрицаем этого, как и лю бого другого утверждения о фактах. Но посмотрим: если мы создаем об раз боли другого человека, применяем ли мы его тем же способом, каким мы применяем образ, скажем, черного глаза, когда мы представляем, что у другого человека есть черный глаз? Давайте еще раз поменяем пред ставление в обыденном смысле на создание картин (это был бы вполне приемлемый способ для определенных существ отражать свои представ ления). Пусть тогда человек представляет этим способом, что у А черный глаз. Весьма важным применением этой картины будет сравнение ее с ре альным глазом для того, чтобы увидеть, правильно ли его изобразила картина. Когда мы живо представляем, что кто то страдает от боли, час то в наш образ входит то, что можно назвать тенью боли, ощущаемой в месте, соотнесенном с тем, в котором, как мы говорим, он чувствует боль. Но в том смысле, в котором образ есть образ, он является детерми нированным тем способом, при помощи которого он сравнивается с ре альностью. Это мы можем назвать методом проекции. Теперь подумаем о сравнении образа зубной боли А с его зубной болью. Как бы вы стали сравнивать их? Если вы скажете, что будете сравнивать их «опосредован но», через его телесное поведение, я отвечу, что это означает, что вы не сравниваете их в том смысле, в каком вы сравниваете картину его пове дения с его поведением.

Опять таки, когда вы говорите «Я гарантирую вам, что вы не можете знать, когда А испытывает зубную боль, вы можете лишь предполагать это», то вы видите трудность, которая заключается в различных употреб лениях слов «предположение» и «знание». Какого типа невозможность вы имеете в виду, когда говорите, что вы не могли бы этого знать? Не ду мали ли вы о случае, аналогичном тому, когда кто то не может знать, есть ли у другого человека во рту золотой зуб, потому что он держит свой рот закрытым? Здесь то, чего вы не знаете, вы ни за что не станете представ лять как то, что вы знаете;

имеет смысл сказать, что вы этого не видели или, скорее, имеет смысл сказать, что вы не видели его зуба, и поэтому также имеет смысл сказать, что вы его видели. Когда, с другой стороны, вы гарантируете мне, что человек не может знать испытывает ли боль ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН другой человек, вы все таки хотите сказать о том, что по сути дела люди не знают, но не имеет смысла говорить о том, что они знают (и поэтому не имеет смысла говорить, чего они не знают). Если по этой причине в данном случае вы употребляете термин «предполагать» или «полагать, верить», то вы не можете употреблять их как термины, противополож ные термину «знать». То есть вы не настаиваете на том, что знание — это цель, которой вы не можете достичь, и что вы должны поэтому удовлет вориться предположением, что, скорее, в этой игре вообще нет цели.

Как если бы кто то сказал: «Вы не можете сосчитать все ряды натураль ных чисел», то он настаивал бы при этом не на несовершенстве челове ческих навыков, но на той конвенции, которой мы придерживаемся. На ше утверждение не сопоставимо — хотя всегда ложно сопоставимо — с ут верждением «Для человеческого существа невозможно переплыть Атлантический океан», но аналогично утверждению вроде «В состяза нии на выносливость нет цели». И это одно из таких явлений, смутно ощущаемых человеком, который не удовлетворен тем положением дел, что он, хотя не может знать... может предполагать...

Если мы раздосадованы на кого то за то, что он вышел в холодную по году без головного убора, мы скажем: «Я не могу представить, как тебе должно быть холодно». И это может означать: «Я не страдаю от того, что тебе холодно». Это — высказывание, которому обучаются на опыте. Ибо мы можем представить, так сказать, беспроволочную связь между двумя телами, которая делает возможным, чтобы один человек чувствовал боль в голове, когда другой подставляет свою голову холодному ветру. Из это го случая кто то может заключить, что боль принадлежит мне, потому что он чувствует ее в моей голове, но, допустим, я и кто то другой имеют часть тела общей, скажем, руку. Представим нервы и сухожилия моей ру ки и руки А, связанные с его рукой. Теперь представим, что руку ужалила оса. Оба мы начинаем кричать, искажая лица, давать определенные опи сания боли и т. д. И вот теперь должны ли мы сказать, что мы обладаем одной и той же болью или разными? Если в обычном случае вы говорите:

«Мы ощущаем боль в одном и том же месте, в одном и том же теле, наши описания совпадают, но все же моя боль не может быть его болью», то я допущу, что вы также будете склонны сказать: «Потому что моя боль — это моя боль, а его боль — это его боль». И здесь вы делаете грамматичес кое утверждение об употреблении такой фразы, как «одна и та же боль».

Вы говорите, что не хотели бы применить фразу «у него моя боль» или «у нас обоих одна общая боль», а вместо этого, возможно, примените такую фразу, как «его боль — точно такая же, как моя?» (И здесь не найдется ар гумента, чтобы сказать, что они оба не могли бы иметь одну и ту же боль, потому что кто то, может быть, подверг анестезии или убил одного из ГОЛУБАЯ КНИГА них, в то время как другой продолжал чувствовать боль.) Конечно, если мы исключим фразу «У меня была зубная боль» из нашего языка, мы тем самым исключим и фразу «У меня болят зубы» (или «я чувствую зубную боль»). Другая форма нашего метафизического утверждения может быть такой: «Чувственные данные человека являются сугубо индивидуальны ми». И этот способ выражения является более тупиковым, потому что он выглядит в еще большей степени похожим на высказывание об ощущени ях;

философ, который говорит так, может со спокойной совестью ду мать, что он выражает этим научную истину.

Мы употребляем фразу «две книги одинакового цвета», но мы могли бы с тем же успехом сказать: «Они не могут быть одного и того же цвета, по тому что в конце концов эта книга имеет свой собственный цвет, а та — свой». И это также было бы утверждением грамматического правила — правила, случайно не находящегося в соответствии с нашим обыденным употреблением. Причина, по которой кто то вообще может думать об этих двух различных употреблениях, такая. Мы сравниваем случай чувственных данных со случаем физических тел, в котором мы произво дим разграничение между «Это тот же самый стул, который я видел час назад» и «Это не тот же самый стул, но другой, в точности такой же, как тот». Здесь имеет смысл сказать — и это будет высказыванием об ощуще ниях: «А и В не могли бы видеть один и тот же стул, потому что А был в Лондоне, а В — в Кембридже;

они видели два в точности одинаковых сту ла». (Здесь будет полезным, если вы рассмотрите различные критерии то го, что мы называем «тождеством объектов». Как мы применяем утверж дения «Это тот же самый день...» или «Это то же самое слово...» и т. д.?) То, что мы делали в этих рассуждениях, было тем, что мы делаем всег да, когда встречаем слово «может» в метафизическом высказывании. Мы показали, что это высказывание скрывает грамматическое правило. То есть мы, так сказать, разрушаем внешнее сходство между метафизичес ким высказыванием и высказыванием об ощущениях, а также пытаемся найти форму выражения, которая удовлетворила бы специфическую страстную борьбу метафизика, коего не удовлетворяет наш обыденный язык и который до тех пор, пока он не удовлетворен, занимается тем, что продуцирует метафизические загадки. И опять таки, когда в метафизи ческом смысле я говорю «Я всегда должен знать, когда мне больно», это просто делает слово «знать» лишним;

и вместо «Я знаю, что мне больно», я могу сказать просто «Мне больно». Другое дело, конечно, если мы при дадим смысл фразе «бессознательная боль», зафиксировав эксперимен тальные критерии для этого случая, когда человеку больно, но он не зна ет этого. И если тогда мы скажем (будет ли это правильным или нет), что, по сути дела, никто никогда не испытывал боли, не зная об этом?

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Когда мы говорим «Я не могу чувствовать его боль», идея непреодоли мого барьера предполагается сама собой. Подумаем о сходном случае:

«Зеленый и голубой цвета не могут быть одновременно в одном и том же месте». Здесь картина физической невозможности, которая предполага ется сама собой, не является, может быть, барьером, скорее, мы чувству ем, что два цвета идут каждый своим путем. Каково происхождение этой идеи? — Мы говорим, что три человека не могут поместиться на этой ска мейке;

для этого у них нет достаточного пространства. И вот случай с цветами не является аналогичным последнему;

но он аналогичен тому, как если мы скажем: «Если 3 дюйма помножить на 18 дюймов, не может получиться 3 фута». Это — грамматическое правило, и оно утверждает ло гическую невозможность;

высказывание: «Три человека не могут сидеть на одной скамейке длиной в один ярд» утверждает физическую невоз можность: и этот пример ясно показывает, почему смешиваются два ти па невозможности. (Сравним высказывание: «Он на 6 дюймов выше ме ня» с высказыванием «6 футов на 6 дюймов длиннее, чем 5 футов на 6 дюймов». Эти высказывания принадлежат к совершенно различным типам, но выглядят как в точности одинаковые.) Причина, по которой в подобных случаях идея физической невозможности предполагается са ма собой, заключается в том, что, с одной стороны, мы высказываемся против употребления определенной формы выражения, а, с другой, мы в большой степени склонны употребить их, поскольку (а) по английски или по немецки и т. д. они звучат нормально, и (b) потому что они явля ются близко родственными формам выражения, употребляемым нами в других сферах нашего языка. Мы высказываемся против употребления фразы «Они занимают одно и то же место»;

с другой стороны, эта фраза в большой степени рекомендует сама себя посредством аналогии с други ми фразами, так что в определенном смысле мы должны с некоторыми усилиями отбросить эту форму выражения. Вот почему нам самим кажет ся, что следует отвергнуть универсальное ложное высказывание. Мы соз даем картину, подобную картине с двумя цветами, возникающую всякий раз, или того барьера, который не позволяет одному человеку подойти поближе к ощущению другого человека, нежели к точке наблюдения его поведения;

но, взглянув на все это внимательнее, мы обнаруживаем, что можем применить ту картину, которую мы создали. Наше метание между логической и физической невозможностью заставляет нас делать такие утверждения, как следующее: «Если то, что я ощущаю, есть всегда лишь моя боль, чтo может подразумевать утверждение, что кто то еще испыты вает боль?» В таких случаях надо всегда смотреть, как слова, в которых мы сомневаемся, в действительности употребляются в нашем языке. Во всех подобных случаях мы думаем об употреблении отличном от того, ко ГОЛУБАЯ КНИГА торое наш обыденный язык производит со словами. Об употреблении, которое, с одной стороны, просто по определенной причине в большой степени подразумевает само себя. Когда нечто в грамматике наших слов кажется странным, то это потому, что мы поочередно стремимся упот реблять слова несколькими различными способами. И особенно трудно обнаружить, что некое суждение, которое высказывает метафизик, выра жает несогласованность с нашей грамматикой, когда слова, принадлежа щие этому суждению, могут быть также употреблены для утверждения некоего факта моих ощущений. Так, когда он говорит «Только моя боль является реальной», это предложение может означать, что другие люди могут только предполагать. А когда он говорит: «Это дерево не существу ет, когда его никто не видит», это может означать: «Это дерево исчезает, когда мы поворачиваемся к нему спиной». Человек, который говорит:

«Только моя боль является реальной», не подразумевает, что он опериру ет обычными критериями, которые придают нашим словам их обычный смысл, — а другие жульничают, когда говорят, что они испытывают боль.

Но что его возмущает, так это употребление данного выражения в связи с данными критериями. То есть он возражает против того, чтобы исполь зовали это слово определенным способом, при помощи которого оно обычно и употребляется. С другой стороны, он не осознает, что возража ет против этой конвенции. Он видит, так сказать, способ подразделения государства, отличный от того, который используется на обычной гео графической карте. Он чувствует стремление, скажем, употребить слово «Девоншир» не применительно к графству с его условными границами, но применительно к области, где границы расставлены совершенно по другому. Он мог бы выразить это, сказав: «Не абсурдно ли создавать это графство, очерчивать эти границы?» Но то, что он говорит, есть не что иное как: «Настоящий Девоншир — этот». Мы бы на это могли ответить:

«То, чего вы добиваетесь, это лишь новая система обозначений, а посред ством новой системы обозначений ни один географический факт не мо жет измениться». Тем не менее, верно, что мы можем непреодолимо прельщаться или отталкиваться от некой системы обозначений. (Мы с легкостью забываем, как много система обозначений, форма выраже ния значит для нас и что изменение ее не всегда просто, как это часто бы вает в математике или в естественных науках. Перемена одежды или име ни может изменить очень мало, а может иметь огромное значение.) Я попытаюсь прояснить проблему, обсуждающуюся материалистами, идеалистами и солипсистами, продемонстрировав вам проблему, тесно связанную с первой. Вот она: «Можем ли мы бессознательно думать, бес сознательно чувствовать и т.д.?» Идея наличия бессознательного мышле ния вызывает протест у многих людей. Другие вновь и вновь говорят, что ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН это невероятное допущение, что мышление может быть только созна тельным и что психоанализ открыл «бессознательные мысли». Против ники бессознательного мышления не видят, что они возражают против новых открытий психологических реакций, а путь, на котором они сто ят, уже пройден. Психоаналитики, с другой стороны, введены в заблуж дение собственной системой выражения в том, как они думают, что отк рыли гораздо больше, чем новые психологические реакции, что они в определенном смысле открыли сознательные мысли, которые были бессознательными. Противники психоанализа могли бы настаивать на своем, говоря: «Мы не хотим употреблять выражение “бессознательные мысли”. Мы хотим оставить слово “мысль” за тем выражением, которое обозначает “сознательные мысли”». Но они некорректно настаивают на своих возражениях, когда говорят: «Могут существовать лишь сознатель ные мысли, а не бессознательные». Потому что если они не хотят гово рить о «бессознательных мыслях», то они не должны употреблять выра жение «сознательные мысли».

Но разве неверно было бы говорить, что в любом случае человек, ко торый толкует и о сознательных, и о бессознательных мыслях, тем самым употребляет слово «мысли» двумя различными способами? — Используем ли мы молоток двумя различными способами, когда забиваем гвоздь и ког да забиваем колышек в отверстие? И используем ли мы его двумя различ ными способами или одним и тем же, когда забиваем этот колышек в это отверстие, а тот колышек в то. Или назвали ли бы мы это разными упот реблениями, когда в одном случае мы забиваем нечто в нечто, а в другом, скажем, разбиваем что нибудь? Или все это использование молотка одним способом, и можно назвать другим способом только тот, при котором мы используем молоток как пресс папье? В каких случаях мы должны сказать, что слово употреблено двумя различными способами, а в каких, что од ним? Сказать, что слово употреблено двумя способами (или более) раз личными способами само по себе еще не значит дать какую либо идею, связанную с его употреблением. Это только определяет способ взгляда на это употребление, обеспечивая схему его описания с двумя или более под разделениями. Было бы правильным сказать: «Этим молотком я произво жу два действия: я забиваю гвоздь в эту доску и в ту доску». Но я также мог бы сказать: «Я произвожу при помощи этого молотка лишь одно действие:

забиваю гвоздь в эту доску и в ту доску». Здесь могут возникнуть два рода вопросов, в связи с тем, используется ли слово одним способом или дву мя: (а) два человека могут обсуждать употребляется ли английское слово «cleave» (разрубать) лишь для разрубания чего либо или также для соеди нения предметов;

это обсуждение фактов определенного действительно го употребления;

(b) они могут обсуждать, используется ли слово «altus», ГОЛУБАЯ КНИГА обозначающее одновременно «глубокий» и «высокий» двумя различными способами. Этот вопрос аналогичен вопросу, употребляется ли слово «мысль» двумя или одним способом, когда мы говорим о сознательной и бессознательной мысли. Человек, который говорит: «разумеется, что это два различных употребления», уже решил употреблять схему двух спосо бов, и то, что он сказал, выражает его решение.

Теперь, когда солипсист говорит, что только его собственные ощуще ния реальны, бесполезно отвечать ему: «Зачем же ты говоришь об этом нам, если ты не веришь, что мы реально слышим тебя?» Или, другими словами, если мы отвечаем ему таким способом, мы не должны верить в то, что мы ответили на его затруднения. Но не существует здравомыс лящих ответов на философские вопросы. Защитить здравый смысл от атак философов можно, лишь сперва разгадав их загадки, т. е. вылечив их от стремления напасть на здравый смысл;

но не оставаясь на точке зрения здравого смысла. Философ — это не человек без своих ощущений, человек, который не видит то, что видит каждый;

с другой стороны, его несогласие со здравым смыслом не является несогласием научного пла на, примерно как ученый не согласен с мнением человека с улицы. То есть его несогласие не основано на более тонком знании фактов. Поэто му мы должны всмотреться в источник его замешательства. И мы обнару жим, что замешательство и ментальная неудовлетворенность существу ют не только тогда, когда наша любознательность по поводу определен ных фактов не удовлетворена или когда мы не можем обнаружить закон природы, согласующийся со всем нашим опытом, но также и тогда, когда нас не удовлетворяет система обозначений — возможно, из за тех разно образных ассоциаций, с которыми она связана. Наш обыденный язык, который из всех возможных систем записи является одной из тех, кото рая проходит через всю нашу жизнь, жестко держит наше сознание в од ном положении и в этом положении порой чувствуется судорожность и иные помехи. Так, мы порой хотим такой системы обозначения, которая подчеркивала бы различия более строго, делала бы их более очевидны ми, чем это делает обыденный язык или тот язык, который в определен ных случаях используется при помощи более адекватных форм выраже ния, чем наш обыденный язык. Наша ментальная судорога ослабевает, когда нам показывают систему обозначений, которая удовлетворяет этим требованиям. Эти требования могут быть самыми разнообразными.

И вот человек, которого мы называем солипсистом и который говорит, что только его собственные ощущения являются реальными, тем самым не выражает несогласия с нами в любом практическим вопросе, касающемся фактов;

он не говорит, что мы симулируем, когда жалуемся на то, что у нас что то болит, он сочувствует нам так же, как и любому другому, и, в то же ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН время, он хочет ограничить употребление эпитета «реальный» в тех пре делах, где мы называем его ощущения;

может быть, он вообще не хочет на зывать наши ощущения «ощущениями» (опять таки будучи во всем согла сен с нами в том, что касается фактов). Поскольку он сказал бы, что это бы ло бы невероятно, чтобы ощущения другого человека были реальными, а не его ощущения. Поэтому он должен употреблять такую систему обозна чений, в которой высказывание вроде «У А действительно болят зубы (кем бы этот А ни был)», лишенное значения, попадало бы в такую систему обозначений, которая исключала бы его из множества высказываний, по добно тому, как в шахматных правилах исключено, чтобы слон ходил, как конь. Предпосылка солипсиста исходит из того, чтобы употреблять такую фразу как «это реальная зубная боль» вместо «У Смита (солипсиста) болят зубы». И почему бы нам не предоставить ему его систему обозначений?

Нет надобности говорить о том, что для того, чтобы избежать путаницы, он в этом случае не должен вообще употреблять слово «реальный» в его противопоставлении слову «симулятивный»;

это лишь означает, что мы должны будем обеспечить разграничение этим двум понятиям «реаль ный/симулятивный» каким то другим способом. Солипсист, который го ворит, что «реально только я чувствую боль», «только я на самом деле ви жу (слышу)», не настаивает на чьем либо мнении;

вот почему он так уверен в том, что говорит. Он непреодолимо стремится употреблять определен ную форму выражения, но мы еще должны понять, почему он это делает.

Фраза «только я реально вижу» тесно связана с идеей, выраженной в суждении «Мы никогда не знаем, чтo реально видит другой человек, когда он смотрит на какой либо предмет» или: «Мы никогда не знаем на зывает ли он “голубым” тот же предмет, который мы называем “голу бым”». Фактически мы можем заключить из этого следующее: «Я никогда не могу знать, что он видит и видит ли вообще, ибо все, чем я распола гаю, — это знаки различных видов, которые он мне предоставляет;

поэто му гипотеза, в соответствии с которой можно сказать «Он либо видит, ли бо нет», является необязательной;

то, что видится, я знаю только из то го, что вижу сам;

я могу выучить слово “видение” лишь применительно к себе». Конечно, это не вся правда, потому что я определенным способом выучил другое и гораздо более сложное употребление слова «видеть», чем то, которым я здесь занимаюсь. Давайте проясним ту тенденцию, ко торая руководит мной, когда я это делаю, примером совершенно из дру гой области. Рассмотрим такой аргумент: «Как мы можем хотеть, чтобы этот лист был красным или не был красным? Не означает ли это, что я хо чу того, что вообще не существует? Поэтому мое желание может содер жать лишь нечто сходное с существованием красного листа. Не должны ли мы тем самым употреблять другое слово вместо “красный”, когда мы го ГОЛУБАЯ КНИГА ворим о желании того, чтобы что то было красным? Образ желания ясно показывает нам нечто менее определенное, нечто более смутное, чем ре альное существование красного листа. Поэтому я бы сказал вместо «Я хо чу, чтобы этот лист был красным» нечто вроде «Я хочу, чтобы этот лист был бледно красным». Но если в обычной речи он сказал «Я хочу, чтобы этот лист был бледно красным», мы, чтобы удовлетворить его желание, должны будем выкрасить лист в бледно красный цвет — а это не то, чего он хотел. С другой стороны, здесь не возникает возражения против при нятия формы выражения, которую он предлагает, до тех пор пока мы знаем, что он употребляет фразу: «Я хочу, чтобы этот лист был бледно х», всегда подразумевая при этом то, что мы обычно выражаем фразой «Я хочу, чтобы этот лист был цвета х». То, что он сказал, на самом деле го ворит в пользу его системы обозначения в том смысле, в котором обозна чение может говорить в чью либо пользу. Но он не сказал нам ничего но вого и не показал нам, что то, что мы говорили ранее, было ложно. (Все это связывает нашу теперешнюю проблему с проблемой отрицания.

Я могу лишь дать вам намек, сказав, что то обозначение будет возмож ным, которое, образно говоря, дает всегда два имени — одно для случая, когда нечто сказано о том, что есть, а другое, когда нечто сказано о том, чего нет. Отрицанием фразы «Этот лист — красный» могла бы быть фра за «Этот лист — не ветка». Такое обозначение действительно удовлетво рило бы некоторые желания, которые нами отрицаются посредством на шего обыденного языка и которые порой продуцируют судорогу филосо фского замешательства в связи с идеей отрицания.) Трудность, которую мы выражаем, говоря: «Я не могу знать, что он ви дит, когда он (правдиво) говорит, что видит голубое пятно», возникает благодаря идее, что «знание того, что он видит» подразумевает «видение того, что он видит»;

но не в том смысле, в котором мы делаем это, когда у нас у обоих перед глазами один и тот же объект;

но в том смысле, в ко тором этот видимый объект был бы объектом, расположенным, скажем, в его голове, или в нем. Идея состоит в том, что один и тот же объект мо жет возникать перед моими и перед его глазами, но что я не могу засунуть свою голову в его (или свое сознание в его) так, чтобы реальный и непос редственный объект его видения стал реальным и непосредственным объ ектом и моего видения тоже. Под «Я не знаю, что он видит» мы на самом деле подразумеваем «Я не знаю, на что он смотрит», где выражение «на что он смотрит» скрыто и он не может показать его мне;

оно расположе но перед его внутренним взором. Поэтому для того, чтобы разгадать эту за гадку, исследуем грамматические различия между утверждениями «Я не знаю, что он видит» и «Я не знаю, на что он смотрит», — как они реально употребляются в нашем языке.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Иногда наиболее удовлетворительным выражением нашего солипсиз ма кажется нечто вроде: «Когда что то видно (на самом деле видно), оно всегда видно мной».

Что нас смущает в этом выражении, так это фраза «всегда мной». Всегда кем? — Ибо это достаточно странно, но я не имею в виду «всегда Л. В.» Пос ледний пункт ведет нас к тому, чтобы рассмотреть критерии тождества лич ности. При каких обстоятельствах мы говорим: «Это тот же самый человек, которого я видел час назад?» Наше реальное употребление фразы «тот же самый человек», а также употребление имени этого человека основывается на том, что многие характеристики, которые мы используем в качестве критериев тождества, в большинстве случаев совпадают. Я, как правило, сознаю наличие своего тела. Мое тело меняет свое обличье лишь постепен но и сравнительно медленно, так же, как и мой голос, характерные привыч ки и т. д. меняются медленно и в узких пределах. Мы склонны употреблять личные имена, так как мы это делаем, только вследствие этих фактов. Луч ше всего это видно, если представить нереальные случаи, которые покажут нам, насколько различные «геометрии» мы были бы склонны использо вать, если бы сами факты были бы различны. Представим себе, например, что все человеческие тела, которые существуют, похожи друг на друга, что, с одной стороны, различные множества характеристик как бы меняют об лик этих тел. Множество характеристик, — скажем, мягкость характера, вы сокий голос, медленные движения, или холерический темперамент, низ кий голос, порывистые движения и т. п. При таких обстоятельствах хотя и возможно было бы дать этим телам имена, мы, может быть, отчасти были бы склонны делать это так, как будто мы должны давать имена стульям в на шей гостиной. С другой стороны, возможно, полезно давать имена множе ствам характеристик, и тогда употребление этих имен приблизительно соот ветствовало бы личным именам в нашем настоящем языке.

Или представим себе, что для человеческого существа обычным явля ется иметь две характеристики: очертания человека, его рост и характе ристики его поведения, периодически претерпевающие полное измене ние. Для человека, обладающего двумя такими состояниями, было бы обычным, если бы он переворачивался неожиданно из одного состояния в другое. Похоже, в таком случае в этом обществе пришлось бы крестить каждого человека двумя именами, а возможно, и говорить о двух личнос тях в одном его теле. А вот, например, доктор Джекил и мистер Хайд бы ли двумя личностями, или это была одна личность, которая совершенно изменялась? Мы можем сказать, что нас ничто не может заставить гово рить о двойной личности.

Существует много употреблений слова «личность», которые мы мо жем быть склонны принять как более или менее родственные. То же са ГОЛУБАЯ КНИГА мое, когда мы определяем тождество человека по его воспоминаниям.

Представим себе человека, у которого воспоминания каждого дня его жизни воспроизводят полностью те события, которые происходили с ним, в большой полноте, но при этом он помнит только то, что прои зошло в предыдущие четные дни, и затем его память перескакивает на очередной четный день, не ощущая разрывов. Если нам нравится, мы мо жем даже предположить, что он имеет альтернативные обличья и даже характеристики в четные и нечетные дни. Готовы ли мы сказать, что в данном случае два человека обитают в одном теле? То есть было ли бы правильно сказать, что это так, и было ли бы неправильно сказать, что это не так? Ни в коем случае. Ибо обыденное употребление слова «лич ность» является тем, что можно назвать сложным употреблением, кото рое удобно в обычных обстоятельствах. Если я предполагаю, что эти об стоятельства меняются, то применение к ним термина «личность» или «индивид» также должно меняться. А если я хочу сохранить этот термин и дать ему употребление, аналогичное его бывшему употреблению, я сво боден выбирать между многими употреблениями, т. е. между большим числом различных аналогий. В таком случае кто то может сказать, что термин «личность» не имеет одного законного наследника. (Рассужде ния такого рода важны для математики. Рассмотрим употребление таких слов, как «доказательство», «формула» и т. д. Исследуем вопрос: «Почему то, что мы здесь делаем, называется “философией”? Почему бы не рас сматривать эти занятия лишь как законных наследников различных ти пов деятельности, имевших это имя в прошлом?») Теперь давайте спросим себя, какого это типа тождество личности, если мы говорим: «Когда что то видно, это всегда видно только мной». Что это такое, что я хочу иметь все эти случаи видения как обладающие общим свойством? В качестве ответа я должен признаться себе, что это не мой те лесный облик. Я не всегда вижу все свое тело, когда смотрю на него. И не су щественно, выглядит ли мое тело, которое видно среди других предметов, которые я вижу, всегда одним и тем же. На самом деле я не обращаю внима ния на то, насколько оно меняется. И то же самое я ощущаю применитель но ко всем свойствам моего тела, характеристикам моего поведения и даже по отношению к своим воспоминаниям. Когда я думаю об этом несколько дольше, я понимаю, что я хотел сказать примерно следующее: «Каждый раз, когда некто виден, нечто видно». То есть то, что я сказал о том, что про должается в течение всего переживания видения, не является некой специ фической сущностью «Я», но является ощущением видения себя. Послед нее может быть прояснено, если мы представим себе человека, делающего солипсисткое утверждение, указывая на свои глаза, в то время как он гово рит «Я». (Вероятно, потому, что он хочет быть точным и хочет выразить, ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН что его глаза принадлежат его рту, который говорит «Я», и руке, указываю щей на его тело.) Но на что он указывает? На эти определенные глаза, отож дествляющие физические объекты? (Чтобы понять это предложение, вы должны помнить, что грамматика слов, о которых мы говорим, что они обозначают физические объекты, характеризуется таким же способом, ко торым мы употребляем фразу «то же самое то то и то то», где «то то и то то» обозначает физический объект.) Мы говорили ранее, что он вовсе не хочет указывать на определенный физический объект. Идея, что он сделал ос мысленное утверждение возникает от смешения, соответствующего смеше нию того, что мы называем «геометрический глаз», и того, что мы называ ем «физический глаз». Я сейчас выявлю употребление этих терминов.

Если человек пытается выполнить приказ: «Укажи на свой глаз», то он может производить много различных действий, и существует много раз личных критериев, которые он принимает, чтобы указать на свой глаз. Ес ли эти критерии, как это обычно бывает, совпадают, я могу употребить их альтернативно, в других комбинациях, чтобы показать себе, что я прикос нулся к своему глазу. Если они не совпадают, я не должен буду делать разгра ничений между смыслами фраз «Я прикасаюсь к своему глазу» или «Я приб лижаю свой палец к своему глазу». Если, например, мои глаза закрыты, я мо гу еще обладать характерными синестетическими ощущениями в своей руке, которые я бы назвал синестетическими ощущениями прикосновения своей руки к своему глазу. То, что мне удалось сделать это, я осознаю посред ством особого тактильного ощущения прикосновения к своему глазу. Но ес ли бы к моему глазу были прикреплены стеклянные линзы так, чтобы это препятствовало давлению на глаз моими пальцами, оставался бы еще кри терий мускульного ощущения, который позволил бы мне сказать, что сей час мой палец находится перед моим глазом. Что касается визуальных кри териев, то я могу принять два из них. Существует обычное ощущение виде ния того, как моя рука поднимается и движется по направлению к глазу, и это ощущение, конечно, отличается от ощущения видения того, как встре чаются два предмета, скажем два кончика пальцев. С другой стороны, я мо гу использовать в качестве критерия для своего пальца, движущегося по направлению к глазу, то, что я вижу, когда смотрю в зеркало и вижу там свой палец возле своего глаза. Если то место моего тела, которое, как мы гово рим, — «видно», определяется посредством движения моего пальца по нап равлению к моему глазу (согласно второму критерию), тогда можно предпо ложить, что я могу видеть то, что соответствует первому критерию — это кончик моего носа или определенные части лба;

или таким же образом я могу указать на место, находящееся вне моего тела.

Если я хочу, чтобы человек указал на свой глаз (или глаза) в соответствии с одним только вторым критерием, я выражу свое желание, сказав: «Укажи ГОЛУБАЯ КНИГА на свой геометрический глаз (или глаза)». Грамматика слова «геометричес кий глаз» находится в таком же отношении к грамматике выражения «физи ческий глаз», в каком грамматика выражения «визуальные чувственные дан ные дерева» — к грамматике выражения «физическое дерево». В любом слу чае все путаются, говоря: «Это — объект другого типа, чем то»;

поскольку те, кто говорит, что чувственное данное есть объект другого типа по сравнению с физическим объектом, не понимают грамматики слова «тип», точно так же, как те, кто говорит, что число — это объект другого типа по сравнению с цифрой. Они думают, что делают утверждение типа: «Железнодорожный вагон, железнодорожная станция и железнодорожный локомотив — это объекты разных типов», в то время как их утверждение аналогично утверж дению: «Железнодорожный вагон, железнодорожная катастрофа и желез нодорожное право — это объекты различных типов».

Почему я стремлюсь сказать: «Если что то видно, то это видно всегда мной», ведь я мог бы также сказать: «Что бы ни было видно, это то, что видно», сопроводив слово «то» жестом, включающим мое визуальное по ле (но не подразумевая под «тем» определенного объекта, который мне случилось увидеть в этот момент). Можно сказать: «Я указываю на визу альное поле так, как будто там ничего нет». И это только служит подтвер ждением бессмысленности предыдущего выражения.

Давайте тогда отбросим «всегда» в нашем выражении. В этом случае я все же смогу выразить свой солипсизм, сказав: «Только то, что Я вижу (или вижу сейчас), реально видно». И здесь я склонен сказать: «Хотя под словом «Я» я не имел в виду Л. В., это будет так, если другие поймут «Я», как подра зумевающее Л. В., если только я сейчас — действительно Л. В.» Я также мог бы выразить свое утверждение, говоря: «Я есмь сосуд скудельной жизни»;

но заметьте: существенно, что каждый, кому я буду говорить это, не будет в состоянии понять меня. Существенно, что другой не будет в состоянии по нять то, «что я на самом деле имею в виду», хотя практически он может сде лать то, что я хочу, если допустит, что я занимаю исключительное положе ние в его способе обозначения. Но я хочу, чтобы было логически невозмож но, чтобы он мог понять меня, т. е., так сказать, было бы бессмысленно, а не ложно, говорить, что он меня понимает. Таким образом, мое выражение — это одно из многих, которые употребляются в различных случаях филосо фами, предполагающими передать посредством их нечто человеку, кото рый говорит это, хотя, в сущности, они вообще не способны передать что либо кому либо. И вот если выражение, призванное передавать значение, подразумевает сопровождение или продуцирование определенных ощуще ний, то наше выражение может иметь все виды значений, и я ничего не хо чу говорить о них. Но мы по сути дела заводим себя в тупик, когда думаем, что наше выражение обладает значением в том смысле, в котором облада ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ют значением не метафизические выражения;

ибо мы некорректно сравни ваем наш случай с тем случаем, в котором другой человек не может понять то, что мы говорим, потому что он не располагает определенной информа цией. (Это замечание может стать ясным, только если мы поймем связь между грамматикой, смыслом и бессмыслицей.) Значение фразы для нас характеризуется ее употреблением. Значе ние не является ментальным сопровождением выражения. Поэтому фра за «Я думаю, что подразумеваю под этим нечто» или «Я уверен, что я под этим нечто подразумеваю», которые мы так часто слышим в философ ских дискуссиях в целях оправдания употребления какого либо выраже ния, для нас вообще не имеет никакого оправдания. Мы спрашиваем:

«Что вы имеете в виду?», т. е. «Как вы употребляете это выражение?» Ес ли кто то обучал меня слову «скамейка» и сказал, что он иногда или всег да проводит линию под ним: «скамейка», и это для него имеет какое то значение, то я бы сказал: «Я не знаю, какого рода идею вы ассоциируете с этой линией, но она меня не интересует до тех пор, пока вы не покаже те, что имеется некое употребление для этой линии в том множестве, в котором вы употребляете слово “скамейка”». — Я хочу играть в шахма ты, и какой то человек дает мне белого короля с бумажной короной, ос тавляя употребление этой фигуры неизменной, но говоря мне, что эта корона имеет значение для него в игре, которое он не может объяснить при помощи правил. Я говорю: «Пока значение фигуры не изменится, она не обладает тем, что я называю значением».

Некто однажды слышит, что такое выражение, как «Это здесь», кото рое в то время, когда я его произношу, указывая на часть своего визуаль ного поля, обладает для меня неким типом примитивного значения, хо тя оно не может сообщить информацию кому либо еще.

«Когда я говорю: “Видно только это”, я забываю о том, что предложе ние может казаться естественным для нас, не имея никакого употребле ния в нашим исчислении языка».

Подумаем об исчислении тождества «а = а» и о том, как мы порой пы таемся понять его смысл, визуализировать его, глядя на объект и повто ряя про себя предложение вроде: «Это дерево — тот же самый предмет, что это дерево». Жесты и образы, посредством которых я явным обра зом придаю этому предложению смысл, очень похожи на те, которые я использую в случае «Только это можно реально видеть». (Чтобы прояс нять философские проблемы, полезно явным образом осознавать несу щественные детали определенной ситуации, в которой мы делаем опре деленное метафизическое суждение.

Так, мы можем стремиться сказать: «Только это можно реально ви деть», когда пристально смотрим на быстро меняющиеся обстоятель ГОЛУБАЯ КНИГА ства, в то время как мы, может быть, вовсе не склонны говорить это, ког да смотрим вокруг во время прогулки).

Не существует, как мы сказали, возражений против того, чтобы при нять символику, в которой определенный человек всегда или по временам занимает исключительное место. И поэтому, если я употребляю предложе ние «Только я реально вижу», это совпадает с тем, что мой приятель на ос новании этого организует свою систему понятий таким образом, чтобы она соответствовала моей, говоря «то то и то то реально видно» вместо «Л. В. видит то то и то то» и т. д. и т. п., что, тем не менее, неверно думать, что я могу оправдать этот выбор системы понятий. Когда я искренне ска зал, что только я вижу, я был также склонен сказать, что под «я» я не под разумеваю реального Л. В., хотя для пользы своего приятеля я могу ска зать: «Это Л. В. — тот, кто сейчас видит», хотя это не то, что я на самом де ле имею в виду. Я почти мог бы сказать, что под «я» я подразумеваю нечто, что именно сейчас обитает в теле Л. В., нечто, что другие не могут видеть.

(Я подразумевал свое сознание, но мог указать только на свое тело.) Нет ничего неверного в предположении, что другие предоставляют мне исклю чительное место в их системе понятий;

но оправдание, которое я хочу дать этому — что это тело сейчас занимает место того, что реально живет, — бес смысленно. Ибо, по общему признанию, это не то, что утверждать что ли бо в обыденном смысле, — это дело эксперимента. (И не думайте, что это — экспериментальное высказывание, которое только я могу знать, потому что только я нахожусь в положении человека, обладающего определенным переживанием.) И вот идея, в соответствии с которой реальное «я» живет в моем теле, связана с особенностями грамматики слова «я» и с тем непо ниманием, которое эта грамматика склонна продуцировать. Существует два различных случая употребления слова «я» (или «мой»), которые я мог бы назвать «употреблением в качестве объекта» и «употреблением в каче стве субъекта». Примеры первого типа следующие: «Моя рука сломана», «Я вырос на шесть дюймов», «У меня на лбу шишка», «Ветер растрепал мои во лосы». Примеры второго типа следующие: «Я вижу того то и того то», «Я слышу того то и того то», «Я пытаюсь дотронуться до своей руки», «Я ду маю, будет дождь», «У меня болят зубы». Можно заметить различия между двумя этими категориями примеров, сказав: «Случаи первой категории включают осознание чего либо определенным человеком, и в этих случаях существенна возможность ошибки, или, скажем так, возможность ошибки обеспечена». Возможность провалиться — не добиться успеха, не набрать очки обеспечена в игре в кегли. С другой стороны, это не из тех азартных игр, где мяч появляется на поверхности автомата, когда я кладу в него пен ни. Возможно, например, я чувствую боль в руке, вижу свою оторванную руку рядом с собой и думаю, что это моя рука, в то время как она принадле ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН жит моему соседу. Я мог бы, глядя в зеркало, перепутать шишку на его лбу с шишкой на моем. С другой стороны, не встает никаких вопросов осозна ния чего либо человеком, когда он говорит, что у него болят зубы. Спро сить: «Ты уверен, что это именно у тебя болят зубы?» — было бы бессмыс лицей. И вот если в этом случае никакая ошибка невозможна, то это проис ходит благодаря тому, что движение, о котором мы склонны думать как об ошибочном, как о «дурном движении», в этой игре вообще не присутству ет (так, в шахматах мы разграничиваем хорошие и плохие ходы, и мы на зываем это ошибкой, когда подставляем ферзя слону, но продвинуть пешку в короли не будет ошибочным действием). И вот этот способ утверждения предполагает сам себя: «Что оно также невозможно, как невозможно то, что, делая утверждение «У меня болят зубы», я перепутал бы себя с другим человеком, это все равно, что по ошибке стонать, приняв себя за кого то другого. Сказать «Мне больно» значит сделать не более, чем частное утве рждение о частном человеке, чем стонать. «Но безусловно слово “я” в устах человека относится к человеку, который произносит его;

он указывает на себя;

и очень часто человек, который произносит это, действительно ука зывает на самого себя пальцем». Но этого было бы совершенно достаточ но — указать на себя пальцем. С тем же успехом он может просто поднять руку. Было бы неверно говорить, что, когда кто то указывает на солнце ру кой, он указывает одновременно и на солнце, и на себя, поскольку, де, это он указывает;

с другой стороны, он может, указывая, обратить внимание и на солнце, и на себя.

Слово «Я» не подразумевает того же самого, что Л. В., даже если я — это Л. В., и не подразумевает того же, что выражение «человек, который сейчас говорит». Все это означает, что слова — это разные инструменты в нашем языке.

Подумай о словах как об инструментах, характеризующихся их ис пользованием. Как используют молоток, зубило, квадратную форму для клея в клееварении? (Также все, что мы говорим здесь, может быть поня то, если человек понимает, что с предложениями нашего языка играется множество игр: отдание и выполнение приказов;

рассказывание вымыш ленных историй, рассказывание анекдотов (остроумие);

описание не посредственных ощущений;

прогнозы на будущее в физическом мире;

на учные гипотезы и теории;

приветствия и т. д. и т. д.) Уста, произносящие «я», или рука, поднимающаяся с тем, чтобы показать, что я хочу слова, и Я, у которого болят зубы, тем не менее ни на что не указывают. Если, с другой стороны, я хочу указать на то место, где у меня болит, я указываю на него. И здесь опять таки вспомним различие между указанием на боль ное место без участия зрения и, с другой стороны, указание на шрам на моем теле после его осмотра («В этом месте мне делали прививку»). — Че ГОЛУБАЯ КНИГА ловек, который кричит от боли, или говорит, что ему больно, не выбира ет тех уст, которые произносят его слова.

Все это позволяет сказать, что человек, о котором мы говорим «ему больно», это — в соответствии с правилами игры — такой человек, кото рый кричит от боли, искажает свое лицо и т. д. Локализация боли — как мы уже говорили — может иметь место в другом человеческом теле. Если, говоря «Я», я указываю на свое собственное тело, я моделирую употреб ление слова «я», как демонстрирующего значение «этот человек» или «он». (Этот способ высказывания двух выражений похож на нечто анало гичное тому, что иногда принимается в математике, скажем, при доказа тельстве того, что сумма углов треугольника равна 180°. ) Мы говорим, что «a равно a”, b = b” и = ». Первые два равенства со вершенно отличны от третьего).

В выражении «Мне больно» «я» не является указательным местои мением.

Сравним два случая: 1) «Откуда вы знаете, что ему больно?» — «Я слы шу его стоны». 2) «Откуда вы знаете, что вам больно?» — «Я чувствую боль». Но «Я чувствую боль» подразумевает то же самое, что «Мне боль но». Поэтому это вообще не объяснение. То, что, тем не менее, в своем ответе я склонен подчеркнуть слово «чувствую», а не слово «я», показы вает, что я не по «я» склонен вычленять какого то определенного челове ка (среди различных людей).

Различие между пропозициями «Мне больно» и «Ему больно» не такое же самое, как различие между «Л. В. больно» и «Смиту больно». Скорее, это соответствует различию между стоном и говорением, произнесением того, что кто то стонет — «Но, конечно, слово “я” в “Мне больно” служит отграничению меня от других людей, потому что именно посредством зна ка “я” я разграничиваю говорение о том, что мне больно, от говорения о том, что больно кому то другому». Представим себе язык, в котором вмес то «Я никого не нахожу в этой комнате» кто то скажет «Я нашел мистера Никто в комнате». Представим, какие философские проблемы возникнут в этой ситуации. Некоторые философы, помещенные в такой язык, воз можно, почувствуют, что им не нравится сходство выражений «Мистер Никто» и «Мистер Смит». Когда мы чувствуем, что хотим отменить «Я» в ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН «Мне больно», то можно сказать, что мы стремимся сделать вербальные выражения боли сходными с выражением стона. — Мы склонны забывать, что именно специфическое употребление слова придает слову значение.

Подумаем о нашем старом примере употребления слов: человека послали к зеленщику с листком бумаги, на котором написано «пять яблок». Упот ребление слова на практике и есть его значение. Представим, что это бы ло бы обычным делом, если бы объекты вокруг нас имели ярлыки со сло вами на них, посредством которых наша речь соотносилась бы с объекта ми. Некоторые из этих слов — собственные имена объектов, другие — общие имена (вроде стола, стула и т. д.), названия цветов, размеров и т. д.

То есть, так сказать, только ярлык имел бы значение для нас, поскольку мы определенным способом употребляли бы его. И вот мы можем с легкостью представить себе, что мы видим только ярлык на предмете и забыли то, что делает эти ярлыки значимыми — их употребление. В этом случае мы порой думали бы, что мы назвали нечто, сделав указательный жест и упот ребив слово вроде «это...» (формула остенсивного определения). Мы гово рим, что называем нечто «зубной болью» и думаем, что слово получает оп ределенную функцию после того действия, которое мы осуществили с язы ком, когда при определенных обстоятельствах указали на свою щеку и сказали «Зубы болят!» (Наша идея заключается в том, что когда мы указы ваем, а другой лишь знает то, на что мы указываем, он тем самым знает употребление слова. И здесь мы приведем особый случай, когда «то, на что мы указываем», является, скажем, человеком, а «знать, на что я указываю» подразумевает видеть, на кого из присутствующих я указываю).

Тогда мы чувствуем, что в тех случаях, в которых «я» употребляется как субъект, мы не употребляем его потому, что опознаем определенного чело века посредством его телесных характеристик;

и это создает иллюзию, что мы употребляем это слово, чтобы обозначить нечто бестелесное, что, тем не менее, имеет свое место в нашем теле. Фактически это кажется реаль ным ego, одно из которых сказало: «Cogito ergo sum». «Что же, сознания нет, есть только тело?» Ответ: «Слово “сознание” имеет значение, т. е. оно имеет употребления в нашем языке;

но сказать так, не значит сказать, ка кого типа употребление мы создали для этого слова».

Фактически можно сказать, что мы в этом исследовании сконцентриро ваны на грамматике тех слов, которые описывают то, что обычно называ ется психической деятельностью: видение, слышание, ощущение и т. д.

И это, в сущности, то же самое, что мы сконцентрированы на грамматике выражений, описывающих чувственные данные.

Философы утверждают в качестве философского суждения или мне ния, что чувственные данные существуют. Но сказать, что я верю в то, что существуют чувственные данные, — почти то же самое, что сказать, что я ГОЛУБАЯ КНИГА верю в то, что объект может предстать перед моими глазами, даже если его нет. И вот когда кто то использует словосочетание «чувственные данные», он должен иметь ясность относительно особенностей грамматики этого словосочетания. Поскольку идея введения этого выражения состояла в мо делировании «реальности». Было уже сказано, что, например, если два предмета кажутся одинаковыми, то должно быть два чего либо одинаковых;

что конечно, означает не что иное как, что мы решили использовать такое выражение, как «эти два предмета — одинаковы» синонимично выраже нию «эти две вещи кажутся одинаковыми». Достаточно странно, что вве дение этой новой фразеологии подбивало людей на то, чтобы думать, что они открыли какие то новые сущности, новые элементы структуры мира, как если бы кто то сказал: «Я верю, что существуют чувственные данные» аналогично высказыванию «Я верю, что материя состоит из электронов».

Когда мы говорим о равенстве объектов чувственных данных, мы тем са мым вводим новое употребление слова «равный». Возможно, что длины А и В кажутся нам равными, а А и С не кажутся равными. И в новой систе ме обозначений мы должны будем сказать, что мысль о том, что объект (чувственных данных) А равен объекту В и объект В равен С, но объект А не равен С;

и тут будет все в порядке, если вы не подразумеваете непере ходного употребления слова «равно».

И вот опасность, которая нам угрожает, когда мы принимаем понятие чувственных данных, — это забвение различия между грамматикой утвер ждения о чувственных данных и грамматикой внешне похожего утверж дения о физических объектах. (С этой точки зрения можно продолжать говорить о взаимопонимании, которое мы находим, употребляя это вы ражение в таких предложениях, как: «Мы никогда не можем увидеть точ но очерченного круга», «Все наши чувственные данные являются весьма нечеткими». Это также приводит к сравнению грамматики «положения» «движения» и «размера» в Евклидовом и в визуальном пространстве. Су ществует, например, абсолютное положение, абсолютное движение и аб солютный размер в визуальном пространстве.) И вот мы можем сконструировать употребление таких выражений, как «указание на видимость тела» или «указание на визуальное чувствен ное данное». Образно говоря, указания этого вида становятся тем же са мым, что прицеливание из ружья. Так, мы можем указать на что то и ска зать: «Это направление, в котором я вижу твое отражение в зеркале».

Можно также использовать такое выражение, как «видимость, или чувственное данное моего пальца указывает на чувственное данное дере ва» и т. п. От таких случаев указания мы должны, тем не менее, отличать указания на то, откуда, как нам кажется, идет звук или указание на свой лоб с закрытыми глазами и т. д.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН И вот, когда я говорю в духе солипсизма: «Это то, что реально видно», я указываю перед собой, и при этом существенно, что я указываю визуально.

Если бы я указывал рядом с собой или позади себя — как бы на предметы, которых я не вижу, — в этом случае указание было бы для меня бессмыслен ным;

это не было бы указанием в том смысле, в котором я хочу указывать.

Но это означает, что когда я указываю на то, что находится передо мной, го воря «Это то, что реально видно», я хотя и делаю жест указания, все же я не указываю на один предмет в противоположность другому. Это подобно то му, как когда ты едешь в машине и чувствуешь, что едешь слишком быстро.

Я интуитивно давлю на что то впереди меня, как будто я мог бы вытолкнуть машину изнутри.

Если имеет смысл говорить «Я это вижу» или «Это видно», указывая на то, что я вижу, то также имеет смысл говорить «Я вижу это» или «Это вид но», указывая на нечто, чего я не вижу. Когда я высказываю свое солипсис тское утверждение, я указываю, но лишаю указание его смысла посредством неразрывной связи того, кто указывает и того, на что он указывает. Я скон струировал часы со всеми их колесиками и т. д. и в конце прикрепил цифер блат со стрелкой, которую заставил идти кругом вместе с ним. Таким же об разом солипсистское «Только это видно» напоминает нам тавтологию.

Конечно, одна из причин, по которой мы склонны высказывать наше псевдоутверждение, является его подобие утверждению «Я вижу только это» или «Это область, которую я вижу», где я указываю на определенные объекты вокруг себя в противоположность другим, и в определенном нап равлении в физическом пространстве (но не в визуальном пространстве) в противоположность другим направлениям в физическом пространстве.

И если, указывая в этом смысле, я говорю «Это то, что реально видно», мне могут ответить: «Это то, что ты, Л. В., видишь»;

но нет никаких возраже ний против того, чтобы принять систему понятий, в которой мы употреб ляем для названия предметов, которые видит Л. В.», — «предметы, которые реально видны». Если, тем не менее, я верю, что, указывая на то, что в мо ей грамматике не имеет аналогии, я могу утверждать нечто самому себе (ес ли и не другим), то я совершаю ошибку, подобную той, когда думают, что предложение «Я здесь» имеет смысл для меня (а между прочим, оно всегда истинно) при условиях, отличных от тех весьма специфических условий, при которых этот жест имеет смысл. Например, мой голос и направление, откуда я говорю, осознаются другим человеком. Опять таки важным явля ется случай, когда вы обучаете значению слова посредством его непосред ственного употребления. Подобно людям, которые думают, что кусочки де рева, очертания которых более или менее похожи на шахматные фигуры или шашки, если поставить их на шахматную доску, мы будем играть, даже если никто нам не объяснил, как эти фигуры используются.

ГОЛУБАЯ КНИГА Сказать «приближается к» имеет смысл даже тогда, когда это просто фи зическое говорение и ничто не приближается к моему телу;

и таким же об разом имеет смысл сказать «Это здесь» или «Он дотронулся до меня», когда ничто не дотрагивалось до моего тела. И, с другой стороны, «Я здесь» име ет смысл, если мой голос опознается и слышится из определенного места обыденного пространства. В предложении «Это здесь» «здесь» является здесь в визуальном пространстве. Образно говоря, это — геометрический глаз. Предложение «Я здесь», для того, чтобы иметь смысл, должно обра тить внимание на место в обыденном пространстве. (И существует несколь ко способов, при помощи которых это предложение может быть употреб лено.) Философ, который думает, что имеет смысл сказать себе «Я здесь», берет словесное выражение из предложения, в котором «здесь» является местом в обыденном пространстве, а думает при этом о здесь в визуальном пространстве. Поэтому он говорит нечто вроде «здесь это здесь».

Я мог бы тем не менее попытаться выразить свой солипсизм другим спо собом: я представляю, что я и другие люди рисуют картины или делают письменные описания того, что каждый из них видит. Эти описания лежат передо мной. Я указываю на одно из них, которое сделал я, и говорю: «Толь ко это (было) реально видно». То есть я стремлюсь сказать: «Только это опи сание имеет реальность (визуальную реальность) позади себя». Остальные описания я могу назвать «пустыми описаниями». Я также мог бы выразить себя, сказав: «Только это было образовано непосредственно от реальности;

только это описание было сравнено с реальностью». И вот имеется ясное значение, когда мы говорим, что эта картина или эта дескрипция является проекцией, скажем, этой группы объектов — деревьев, на которые я смот рю, — или что она была образована от этой группы объектов. Но мы долж ны посмотреть на грамматику такого выражения как на «дескрипцию, про изводную от чувственного данного». То, о чем мы говорим, связано с тем особым стремлением сказать: «Я никогда не знаю, что другие реально под разумевают под “коричневым” цветом или что он реально видит, когда он (правдиво) говорит, что он видит коричневый объект» — Мы можем пред ложить тому, кто говорит это, использовать два разных слова вместо одно го слова «коричневый»: одно — для его определенного впечатления, другое — то, которое обладает значением, которое другие люди помимо него в состоя нии понять. Если он подумает об этом предложении, он увидит, что есть нечто неверное в его концепции значения, функции слова «коричневый» и других слов. Он ищет оправдания там, где его нет. (Точно так же, как в слу чае, когда человек верит, что цепь причин должна быть бесконечной. По думайте об оправдании общей формулы для представления математичес ких операций;

и вот вопрос: заставляет ли эта форма употреблять ее в дан ном определенном случае, как мы ее и употребляем?) ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Высказывание «Я произвожу описание визуальной реальности» не мо жет подразумевать нечто аналогичное высказыванию: «Я произвожу опи сание, исходя из того, что я здесь вижу». Я могу, например, видеть схему, в которой цветной кружок соотнесен со словом «коричневый», а также с пятном того же цвета;

и я могу сказать: «Эта схема показывает мне, что я должен употребить слово “коричневый” для описания этого пятна». Вот как я могу производить слово, которое нуждается в моем описании. Но было бы бессмысленно говорить, что я произвожу слово «коричневый» из определенного цветового впечатления, которое я получаю.

Давайте теперь спросим: «Может ли человеческому телу быть боль но?» Кто то склонен сказать: «Как телу может быть больно? Тело само по себе — нечто мертвое;

тело — не сознание!» И здесь опять произойдет то, что как будто мы всматриваемся в природу боли и видим, что в ее приро де заключено, что материальный объект не может обладать ею. И это как если бы мы видели, что то, чему больно, должно быть сущностью иной природы, чем просто материальный объект;

что фактически оно должно быть ментальной природы. Но сказать, что есть нечто ментальное — это все равно, что сказать, что число «3» ментальной, или нематериальной природы, когда мы осознаем, что цифра «3» не употребляется как знак арифметического объекта.

С другой стороны, мы можем совершенно спокойно принять выраже ние «это тело чувствует боль» и затем, как обычно, посоветуем сказавше му это пойти к доктору, прилечь и, может быть, даже вспомнить, что, ког да у него последний раз что то болело, это закончилось в тот же день.

«Но не была ли бы эта форма выражения по меньшей мере неопределен ной?» — Используется ли неопределенное выражение, когда мы говорим «Напиши “3” вместо “х” в данной формуле» вместо «Замени х тройкой?» (Или, с другой стороны, является ли только первое из этих выражений определенным, как думают некоторые философы?) Одно выражение не более определенно, чем другое. Значение выражения зависит пол ностью от того, как мы собираемся употреблять его. Давайте не будем представлять значение как некую оккультную связь между сознанием, словом и предметом. И что эта связь содержит полное употребление сло ва, как, образно говоря, семя содержит дерево.

Зерно нашего высказывания в том, что то, что испытывает боль или видит, или слышит является лишь феноменом ментальной природы, что слово «я» в предложении «Мне больно» не обозначает определенного те ла, ибо мы не можем заменить «я» описанием тела.

ПРИЛОЖЕНИЕ ВАДИМ РУДНЕВ БОЖЕСТВЕННЫЙ ЛЮДВИГ (ЖИЗНЬ ВИТГЕНШТЕЙНА) Детство Витгенштейн родился 26 апреля 1889 года в Вене в семье одного из бо гатейших людей Австро Венгрии, сталелитейного магната Карла Витген штейна. Дом на Аллеегассе, где Людвиг провел детство, благоухал рос кошью, и ему покровительствовали музы. Витгенштейн впоследствии ут верждал, что в доме стояло 9 роялей, свидетельство, в которое при всем правдолюбии Витгенштейна трудно поверить. Карл был меценат, в его до ме бывали Густав Малер и Иоганнес Брамс. Младший брат Людвига, Па уль, был гениально одаренным пианистом. Когда на войне ему оторвало правую руку, Морис Равель специально для него написал знаменитый впос ледствии Концерт для фортепиано с оркестром ре минор для левой руки.

Участь остальных трех братьев Витгенштейна была печальна. Они все покончили с собой. Старший брат Ганс сбежал от авторитарного отца в Америку и там наложил на себя руки. Это было в 1902 году, а через год в Берлине отравился Рудольф. Курт Витгенштейн в 1918 году, будучи офи цером австро венгерской армии, попал в окружение и застрелился. В юные годы Людвига самоубийства близких людей буквально преследовали его.

Покончил с собой кумир его юности Отто Вайнингер, автор знаменитой книги «Секс и характер». Покончил с собой гениальный австрийский фи зик Людвиг Больцман, у которого Людвиг собирался учиться. Витгенштейн сам на протяжении многих лет страдал тяжелым депрессивным расстрой ством и все эти годы был на волосок от самоубийства.

Гораздо благополучнее были сестры Людвига — старшая Гермина (Ми нинг), бывшая его наставницей в детстве, средняя Маргарет (Гретль), для которой он в 1928 году построил замечательный дом на Кундмангассе, и младшая Хелена (Ленка), у которой было несметное количество детей.

В детстве Витгенштейна звали Люкерль. Люкерль, о котором впослед ствии будут написаны сотни книг и тысячи статей, был слабым, болезнен ным, ленивым и слабохарактерным. Но уже в детстве он был философом.

ВАДИМ РУДНЕВ Витгенштейн вспоминал: «Когда мне было 8 или 9 лет, я пережил опыт, который если и не был решающим в моей будущей жизни, то по крайней мере был в духе моего характера той поры. Как это произошло, я не пом ню. Вижу лишь себя стоящим у двери и размышляющим: “Зачем люди го ворят правду, когда врать гораздо выгоднее”. И я ничего не мог понять в этом».

Он учился в школе в Линце. Недавно возникла версия, согласно кото рой в это же время там учился и будущий Гитлер. В вышедшей в 1998 году книге «Еврей из Линца» австралийский историк доказывает, что Витген штейн и Гитлер учились в одном классе, демонстрируя школьную фотогра фию по принципу — пятый справа Гитлер. Но по фотографии начала века, где и тому, и другому 14–15 лет, трудно сказать что то определенное.

Закончив школу в Линце, Витгенштейн (для того чтобы иметь возмож ность поступить в университет) проучился еще два года в школе в Шар лоттенбурге, под Берлином. Оттуда он поехал в Англию, в высшую техни ческую школу в Манчестере, где весьма успешно занимался конструирова нием математической модели пропеллера. Весьма возможно, что в его лице мир потерял гениального конструктора. Но Витгенштейн увлекся математической логикой, прочитал труды Фреге и Рассела и в 1911 году отправился в Кембридж, где Рассел работал преподавателем.

Бертран Рассел 18 октября 1911 года лорд Бертран Рассел пил чай у себя на квартире в Кембридже, как вдруг неожиданно «появился какой то неизвестный не мец, очень плохо говорящий по английски, но отказывающийся говорить по немецки. Он представился как человек, изучавший инженерное дело в Шарлоттенбурге, но на протяжении своего обучения почувствовавший влечение к философии математики, и вот он теперь приехал в Кембридж исключительно с целью слушать мои лекции».

Витгенштейн так нервничал, что забыл сказать, что он приехал по ре комендации Фреге и что он уже учился в Манчестере, и что к Фреге ему посоветовал обратиться в Манчестере известный философ Сэмюэль Александер, автор книги «Пространство, время и божество».

Рассел поначалу отнесся к приезжему чрезвычайно легкомысленно.

Из ежедневных писем отчетов, которые он писал своей возлюбленной ле ди Оттолине Морель из Кембриджа в Лондон, хорошо видна динамика его отношения к Витгенштейну.

19 октября: Мой немецкий друг угрожает быть сущим наказанием.

25 октября: Мой немец, который кажется, скорее, хорошим парнем, — ужасный спорщик.

БОЖЕСТВЕННЫЙ ЛЮДВИГ 1 ноября: Мой немец ужасный спорщик и чрезвычайно утомителен.

Он не принимает допущения, что в этой комнате нет носорога.

2 ноября: Мой немецкий инженер, мне кажется, — просто дурак. Он ду мает, что ничто эмпирическое не может быть познано. — Я попросил его принять, что в этой комнате нет носорога, но он не принял.

8 марта 1912 года: Витгенштейн мне нравится все больше и больше.

У него прирожденная страсть к теоретизированию. Это редкая склон ность и всегда приятно обнаружить ее в ком либо. Он не хочет доказы вать то или это, он хочет обнаружить, как выглядят вещи на самом деле.

Так или иначе, но когда летом 1912 года в Кембридж навестить брата приехала Мининг, Рассел произнес знаменитую фразу: «Мы ожидаем, что следующий значительный шаг в философии будет сделан вашим братом».

Дэвид Пинсент Витгенштейн слушал лекции Рассела, которые продолжались дома у Рассела, принимая форму ожесточенных дискуссий. Он находился в пос тоянном напряжении. Ему нужен был верный друг, с которым он мог бы отдохнуть, не боясь непонимания и шквальной критики. Такого друга Витгенштейн в Кембридже нашел. Это был студент математического от деления Тринити Колледжа Дэвид Пинсент, с которым Витгенштейн поз накомился на одном из вечеров у Рассела.

Дэвид Юм Пинсент был по боковой линии потомком знаменитого анг лийского философа ХVIII века Дэвида Юма. В Кембридже он изучал матема тику, затем право и — под влиянием Витгенштейна — философию и логику.

Дэвид был простым, непринужденным, искренним и во всех отношениях привлекательным молодым человеком, обладавшим развитым музыкаль ным вкусом, что во многом способствовало сближению с Витгенштейном.

Друзья виделись каждый день, вместе ходили на концерты в универси тетский Музыкальный Клуб, вместе обедали и попеременно пили чай друг у друга. Исполняли дуэтом сонаты Шуберта: Пинсент играл на фор тепиано аккомпанемент, а Витгенштейн высвистывал мелодию — у него был дар виртуозного художественного свиста.

Между тем, чем более теплыми становились отношения между Витген штейном и Пинсентом, тем более напряженными они становились между Витгенштейном и Расселом. Первого июня 1913 года Рассел писал Отто лине: «Я провел ужасные часы с Витгенштейном вчера между чаем и обе дом. Он начал анализировать все, что было плохого между мной и им.

Я сказал, что, по моему мнению, с обеих сторон это все нервы, а на глуби не все в порядке. Тогда он сказал, что он никогда не знает, когда я говорю правду, а когда — просто из вежливости. Я разозлился и не отвечал ни ВАДИМ РУДНЕВ слова. А он продолжал и продолжал. Я сел за стол, взял ручку и стал смот реть в книгу, но он все продолжал. Наконец я сказал резко: “Все, что вам требуется, это немного самоконтроля”. Тогда он наконец ушел с трагичес ким выражением на лице. Перед этим он звал меня на концерт, но сам, ко нечно, не пришел, и я боялся, что он покончил собой. Так или иначе, я на шел его после концерта в его комнатах (я сразу ушел с концерта, но снача ла не мог его найти) и сказал ему, что я прошу прощения за жестокость и говорил с ним так, чтобы ему стало лучше».

Вообще все это последнее полугодие в Кембридже Витгенштейн чувствовал себя очень плохо и все время говорил о смерти.

Дневник Пинсента:

«Он болезненно боится умереть, прежде чем разрешит теорию типов (логическая теория Рассела, основной пункт их разногласий с Витген штейном) и прежде чем напишет всю свою работу так, чтобы она звучала внятно для мира и принесла некоторую пользу науке Логике. Он уже мно го написал и Рассел обещал опубликовать работу, если он умрет. Он всег да говорит, что он определенно умрет в течение четырех лет — но сегод ня речь шла уже о двух месяцах».

«Ночью он опять говорил о своей смерти, что он на самом деле боит ся не смерти, но панически беспокоится о том, чтобы не прожить остав шуюся часть жизни впустую. Все это покоится на его абсолютной уверен ности, что он скоро умрет — но я не вижу никаких очевидных причин, по чему бы ему не прожить еще долгое время».

Норвегия В конце августа 1913 года Людвиг и Дэвид поехали путешествовать в Норвегию. Витгенштейн всю дорогу был не в духе, был упрямым и кап ризным. И Дэвид даже отчасти жалел, что отправился с ним в эту поездку.

Каково же было его изумление, когда Витгенштейн объявил, что хочет ос таться в Норвегии один и надолго. Сказано — сделано. Ошарашенный Дэ вид был отправлен обратно в Англию. В Кембридже намерение Витген штейна расценили как очередное безумство.

Витгенштейн же считал время, проведенное в Норвегии, самым про дуктивным в своей жизни. Здесь он разработал многое из того, что впо следствии вошло в главный труд первой половины его жизни — «Логико философский трактат».

Между тем, в марте 1914 года между Витгенштейном и Расселом разыг ралась эпистолярная ссора. Рассел собирался ехать с лекциями в Америку, и Витгенштейн написал ему в письме следующее: «Лучшие пожелания к Ва шим лекциям в Америке! Возможно, это даст Вам по крайней мере более БОЖЕСТВЕННЫЙ ЛЮДВИГ благоприятную возможность рассказать им о своих мыслях, а не просто су хих результатах. ЭТО именно то, что было бы наибольшей ценностью для Вашей аудитории — узнать Ваши мысли, а не сухие результаты».

Очевидно, Расселу не понравился менторский тон этого письма. В пись ме к леди Оттолине Рассел написал, что ответил Витгенштейну «в резкой манере». Что именно он ответил, мы не знаем. Но Витгенштейн после это го написал Расселу письмо, в котором объявил, что порывает с ним.

Тем не менее, в своем уединении Витгенштейн давно ни с кем не об суждал своих идей, а он сам впоследствии говорил своему другу Морису Друри, что философ, который не вступает в дискуссию, все равно, что боксер, который не выходит на ринг. Тут то Витгенштейн вспомнил о Джордже Эдуарде Муре, также преподавателе Кембриджа, выдающемся английском мыслителе, одном из основателей аналитической филосо фии. Мур всегда с ним во всем соглашался, Мур не подведет, и вот Витген штейн подбил Мура, которому уже в ту пору перевалило за 40 лет, срочно приехать к нему в Норвегию для того, чтобы обсудить сокровенные логи ко философские проблемы, ибо только он, Мур, остался на всем белом свете, кто в состоянии понять его, Витгенштейна. В намерения Витген штейна входило написать работу и передать ее Муру с тем, чтобы ее зач ли как диссертацию на степень бакалавра. Мур поначалу отнекивался, но Витгенштейн был неумолим.

Первого апреля 1914 года Витгенштейн начал диктовать Муру работу под лапидарным названием «Логика», опубликованную лишь посмертно, в 1980 году, как «Заметки, продиктованные Муру».

Вернувшись в Кембридж, Мур, проинструктированный Витгенштей ном, представил «Логику» на соискание ученой степени бакалавра. Одна ко научное сообщество Тринити Колледжа отказалось признать эту рабо ту «диссертабельной» на том основании, что к работе не были приложе ны предисловие, обзор и список использованной литературы, на которой базируется подобное исследование.

Ничего не поделаешь, Муру пришлось в письме объяснять ситуацию Витгенштейну. Витгенштейн был взбешен, и, как в старые времена, когда гонцам, приносившим дурные вести, рубили головы, он разразился следую щим посланием: «Дорогой Мур, Ваше письмо раздражило меня. Когда я пи сал Логику, я не сообразовывался с Кембриджскими циркулярами, поэтому я полагаю, было бы справедливо, если бы вы присудили мне мою степень без всех этих бюрократических соответствий с циркулярами! Вроде Пре дисловия и Примечаний. Если я не могу рассчитывать, чтобы для меня сде лали исключение даже в таких ИДИОТСКИХ деталях, то я вообще могу отправляться прямо к ДЬЯВОЛУ;

если же я вправе рассчитывать на это, а Вы этого не сделали то — ради Бога — можете сами отправляться к нему».

ВАДИМ РУДНЕВ Через два месяца Витгенштейн опомнился и написал Муру спокойное письмо, в котором попросил нечто вроде извинения. Но все это уже было слишком — даже для Мура. «Думаю, мне не следует ему отвечать, — запи сал Мур в дневнике, — потому что я не хочу его больше видеть».

Так Витгенштейн поэтапно покончил с Пинсентом, Расселом, Муром и Кембриджем — с первым навсегда, с остальными — на долгие 15 лет.

Благотворительность В январе 1913 года Карл Витгенштейн умер. Людвиг совершенно неожи данно для себя оказался наследником огромного состояния. Вернувшись летом 1914 года из Норвегии в Вену, он совершил свое первое сугубо витге нштейновское деяние, пожертвовав огромную сумму деятелям австрийс кой культуры. Витгенштейн написал проживающему в Инсбруке издателю журнала «Der Brenner» Людвигу фон Фикеру письмо с предложением пос лать ему сто тысяч крон, чтобы тот распределил их между нуждающимися литераторами. Фикер в своем ответе поинтересовался, не шутка ли это предложение, — это были огромные деньги. В ответ Витгенштейн послал деньги.

С немецкой пунктуальностью Фикер начал распределять деньги, выс читывая, кому сколько полагается, исходя из культурной значимости ре ципиента и степени его потребности в деньгах. Наибольшие суммы (по тысяч крон) получили трое — Райнер Мария Рильке, Георг Тракль и фило софствующий писатель Карл Даллаго.

Оставшиеся 30 тысяч крон были поделены между 9 литераторами и ху дожниками (из них известность получил лишь Оскар Кокошка). Но Вит генштейн и сам ничего не знал о творчестве большинства тех деятелей австрийской культуры, кому он анонимно передавал деньги.

Война Пока Людвиг занимался благотворительностью, в Европе разгоралась Первая мировая война. С началом войны Витгенштейн совершил второе деяние, носящее на этот раз героический характер. Он решительно всту пил в австрийскую армию добровольцем. Правда, хотя Витгенштейн был безусловно патриот, его решение идти на войну было продиктовано не только естественным желанием защитить свою родину. Витгенштейн ус тал от постоянных депрессий и желал себе смерти. На войне это было сделать проще и почетнее. К тому же Витгенштейн хотел быть храбрым.

Перед первым своим боем в 1916 году он писал: «Теперь у меня есть шанс стать приличным человеком».

БОЖЕСТВЕННЫЙ ЛЮДВИГ В конце марта 1916 года Витгенштейн был отправлен в соответствии с его желанием в боевое подразделение — на Русский фронт. Витгенштейн готовил себя к тому, чтобы физиологически и духовно встретить смерть лицом к лицу. Незадолго до наступления командир предупредил его, что поскольку Витгенштейн нездоров, его могут отправить в тыл. «Если это произойдет, — писал Витгенштейн, — я убью себя». 15 апреля ему объяви ли, что он будет допущен к боевым действиям. Витгенштейн считал дни и молил Бога о ниспослании ему храбрости. Он выбрал себе самое опасное место — наблюдательный пост, чтобы уж непременно попасть под огонь русских. 4 мая, проведя ночь на наблюдательном посту под шквальным огнем противника, Витгенштейн написал следующее: «Только теперь вой на действительно начнется для меня. И — быть может — и жизнь тоже. Воз можно, близость к смерти принесет мне свет жизни».

В феврале 1917 года в России произошла революция, а Витгенштейн по лучил серебряную медаль за Доблесть. 1 февраля 1918 года он был произве ден в лейтенанты и награжден медалью за Военную Службу с Лентой и Ме чами. В конце октября итальянцы захватили у австрийцев 7 тысяч боевых орудий и взяли в плен 500 тысяч человек. Среди них был Витгенштейн. Анг лийские друзья пытались освободить его досрочно. Витгенштейн отказался от этого. Он был освобожден из плена вместе со всеми 21 августа 1919 года.

Когда Витгенштейн вернулся в Вену, его ожидало страшное известие — еще одна смерть. Его единственный и горячо любимый друг Дэвид Пин сент 8 мая 1919 года погиб в воздушном бою. Судьбе было угодно, чтобы друзья воевали по разные стороны линии фронта.

Витгенштейн безусловно принадлежал к тому типу людей, которых принято называть «потерянным поколением». После войны у него усили лись депрессии. Он не знал, что делать, куда себя девать. «Логико фило софский трактат» был закончен. Душа и ум были опустошены. Тогда он со вершил очередной витгенштейновский поступок. От отказался от наслед ства в пользу семьи. Кроме всего прочего — это, так сказать, предоставляло возможность умереть от голода. Витгенштейн жил отдельно от семьи. Но он не умер с голоду, а стал искать работу. Работа, которую он себе нашел, была одним из самых экстравагантных «витгенштейнизмов» в его жизни.

Но прежде необходимо хотя бы вкратце рассказать, что представляло со бой его главное философское произведение, которому было суждено стать одним из самых знаменитых философских текстов ХХ века.

«Логико философский трактат» Текст «Логико философского трактата» представляет собой примерно 80 страниц, больше всего напоминающих непомерно разросшиеся тези ВАДИМ РУДНЕВ сы чего то невероятно огромного — настолько сжато и концентрировано изложение мыслей в этом произведении.

В основе философской доктрины «Трактата» лежит представление об однозначном соответствии — изоморфизме — между языком и реаль ностью. Предложения языка суть картины (точные отображения) фак тов. Но при этом то, в чем состоит суть соответствия между предложени ем и фактом (логическая форма), не может быть высказано словами. Это мистическая сторона «Трактата», важность которой Витгенштейн мно гократно подчеркивал.

Все предложения языка можно редуцировать в одно инвариантное предложение, отражающее смысл всех предложений. На естественном языке оно звучит так: «Дело обстоит так то и так то». Логически вывод та кого предложения происходит путем операции последовательного отри цания всех предложений. Это, так сказать, «нигилистическая» сторона философии «Трактата».

Особую роль в доктрине «Трактата» играет интерпретация предложе ний логики, которые трактуются как тавтологии — возможности сказать одно и то же разными способами. Цель философии — вскрытие тавтоло гий, «логическое прояснение мысли». Поэтому метафизическая филосо фия бессмысленна — она производит противоположную работу: логичес ки затемняет мысли. Все, что может быть вообще сказано, должно быть сказано ясно. О том, что не может быть сказано ясно, — этика, эстетика, религия, — лучше не говорить вообще.

Витгенштейн закончил «Трактат» в 1919 году, незадолго до плена. Пер вое издание «Трактата» вышло в 1921 году и прошло незамеченным. Одна ко уже через год «Трактат» был переведен на английский язык и издан в Англии с восторженным предисловием Рассела. Это второе издание вскоре принесло Витгенштейну мировую известность.

Деревня Вернувшись из плена и подготовив «Трактат» к печати, Витгенштейн стал сельским учителем начальных классов в глухих деревушках, располо женных в Австрийских Альпах. Что толкнуло его на столь экстравагант ный поступок? Как и в случае ухода на фронт, причины были двух родов — объективные и субъективные. Объективно на решение Витгенштейна повлияла школьная реформа, проходившая в начале 1920 х годов. Субъек тивно Витгенштейн нуждался в новом психологическом испытании. И он его получил. Вначале он был на высоте блаженства. Но уже через год в письмах он отмечает пошлость крестьян, подлость учителей коллег, а также ничтожество всего рода человеческого в целом.

БОЖЕСТВЕННЫЙ ЛЮДВИГ Между тем, в деревушке Траттенбах Витгенштейн слыл загадочной фигу рой. Он, например, совершил так называемое «чудо», как это воcприняли местные жители. На фабрике остановилась паровая машина. Приглашен ные из Вены инженеры не смогли ее починить. Они посоветовали разоб рать ее и отправить на ремонт в столицу, чем повергли в уныние директора и рабочих. Тогда Витгенштейн попросил у фабричного мастера разрешение на осмотр машины. Мастер неохотно согласился. Витгенштейн обследовал машину со всех сторон и велел позвать на подмогу четырех рабочих. Следуя указаниям Витгенштейна, рабочие принялись ритмично постукивать по ма шине и, к удивлению присутствующих, она заработала.

Витгенштейн жил в убогой комнатенке, питался же он так скудно, что приводил односельчан в ужас. Он обедал в самой бедной семье, с которой его познакомил священник. Впоследствии этот аскетизм, которого Витген штейн придерживался до конца своих дней, многих приводил в изумление.

Причины, как всегда, — объективные и субъективные. Объективно у Витген штейна всегда было маленькое жалованье (или не было никакого). Субъек тивно — по видимому, Витгенштейн понимал это бессознательно, — жесткая диета помогает при депрессиях. К тому же, как и во всем остальном, боль шую роль играло толстовство Витгенштейна, которое началось еще во вре мя войны, когда он купил в Кракове толстовское переложение «Евангелий».

Но самое удивительное, что этот человек, логик, автор абстрактней ших и сложнейших теорий, оказался превосходным педагогом.

Витгенштейн устраивал для учеников экскурсии в Вену. На обратном пути в Траттенбах, пробираясь через лес, дети собирали известные им по школьным занятиям камни и растения. На улицах Вены Витгенштейн об рушивал на них лавину сведений и вопросов, показывал им архитектур ные стили и машины, объяснял им устройство различных приспособле ний: паровой машины, шкивов и т. д. В Траттенбахе Витгенштейн расска зывал ученикам о законах рычага, а на экскурсиях учил применять их в необычных ситуациях. Очутившись около собора Святого Стефана, они рассматривали зарисованные на уроках рельефы и архитектурные сти ли — готику, барокко. Во время прогулок по городу или посещения дворца Шенбрунн Витгенштейн указывал на колонны и просил детей опреде лить, к какому ордену они относятся.

Ученики, конечно, безгранично любили Витгенштейна и ходили за ним, как привязанные, чем, естественно, навлекли на него ненависть сво их родителей, которые считали, что он хочет отвадить их от будущей по мощи в земледельческих работах и переманить в город.

В ноябре 1922 года Витгенштейн переехал в Пухберг, богатую и процве тающую деревню, где ему было объективно лучше всего. Жители Пухбер га, состоятельные благодаря тому, что это было курортное место, радова ВАДИМ РУДНЕВ лись, что учитель занимается с их детьми. К тому же, во время пребывания в Пухберге вышел наконец «Трактат», и Витгенштейн познакомился с его переводчиком, юным гением математиком Фрэнком Рамсеем, который приехал к нему в гости из Англии. Разговоры с ним растормошили Витген штейна. На него пахнуло воздухом Кембриджа. Витгенштейн вновь почув ствовал вкус к философским дискуссиям. Он стал говорить, что доработа ет до конца года и уедет из деревни, будет работать садовником (как епис коп в фильме Бунюэля «Скромное очарование буржуазии») или поедет в Англию и найдет работу там (дворника, например, или извозчика).

В сентябре 1924 года Витгенштейн перебрался в последнюю из трех деревень — Оттерталь. Именно там он написал «Словарь для народных школ», где кодифицировал диалектную разновидность немецкого языка, на которой говорили в Австрийских Альпах. В отличие от «Трактата» эта вторая и последняя изданная при жизни Витгенштейна книга, вышла в свет очень быстро, в 1926 году.

Кончилась же учительская карьера Витгенштейна тем, что он просто был вынужден бежать из Оттерталя.

Завидовавшие ему учителя подали на него в суд за то, что он, якобы, из бивает учеников, что на его уроках дети падают в обморок и истекают кровью. На самом деле Витгенштейн, хотя и действительно прибегал к роз гам, но делал это не чаще других учителей. Чаще всего он наказывал за ложь.

Скандал разразился в апреле 1926 года. Учитель Пирибауэр, по харак теру склочник, ненавидевший Витгенштейна, случайно оказался свидете лем очередного «истязания» ребенка и отправился на станцию за полици ей. Витгенштейн, узнав об этом, быстро собрал вещи и уехал. Однако су дебное преследование против него все же было возбуждено. Затем последовал судебный процесс с унизительным психиатрическим обследо ванием. Витгенштейн был оправдан, но с него уже было довольно. Учи тельская карьера действительно на этом закончилась.

Дом для Гретль И тогда Витгенштейн решил стать монахом. К счастью, настоятель мо настыря, к которому он обратился, был настолько умен, что отговорил его от этого шага. Тогда Витгенштейн устроился садовником в монастыре не подалеку от Вены. Когда же летом 1926 года Витгенштейн наконец вернул ся в Вену, сестра Маргарет предложила ему принять участие в постройке нового дома на Кундмангассе. Архитектором дома был Пауль Энгельман, близкий друг Витгенштейна, с которым он познакомился во время войны.

Роль Витгенштейна в оформлении дома сводилась по большей части к декорированию окон, дверей, оконных ручек и радиаторов. Но это были БОЖЕСТВЕННЫЙ ЛЮДВИГ не такие мелкие детали, как может показаться на первый взгляд, посколь ку именно они придавали дому его неповторимую прелесть. В сущности, любой дом состоит из деталей, и Витгенштейн руководил их построени ем почти с фанатической скрупулезностью.

Маргарет могла въехать в новый дом в конце 1928 года. По мнению Гермины, Гретль вошла в новый дом, как рука входит в перчатку. Дом был продолжением ее личности — и в этом, конечно, была заслуга Людвига.

Несмотря на все эти качества, или благодаря им, дом на Кундман гассе имел несчастливую судьбу. Менее чем через год после того, как Гретль въехала в него, началась Великая Депрессия, и хозяйка вскоре была вынуждена принимать гостей не в величественном зале, а на кух не. В 1938 году, после Аншлюса Австрии, она уехала в Нью Йорк, оста вив дом пустым (за ним присматривал единственный слуга). В 1945 го ду, когда в Австрию пришли русские, дом использовался как бараки для солдат. Гретль вернулась в 1947 году и жила в доме вплоть до своей смерти в 1958 году. В 1971 году дом был признан национальным памят ником;

ныне в нем располагается департамент культуры Болгарского посольства.

Маргарита После постройки дома на Кундмангассе Витгенштейн был втянут своей сестрой Гретль в Венское общество. Ее старший сын Томас только что вер нулся из Кембриджа и работал над диссертацией на степень доктора фило софии, которую он собирался получить в Венском университете. В Кем бридже он встретил девушку из Швеции — Маргариту Респингер — и приг ласил ее в Вену. По видимому, это была единственная женщина, в которую Витгенштейн был влюблен, с которой у него был серьезный роман, длив шийся до 1931 года, и на которой он даже собирался жениться.

Маргарита была живая, артистичная молодая леди из богатой семьи, не имеющая ни интереса к философии, ни той набожной серьезности, ко торую Витгенштейн считал необходимой предпосылкой всякой дружбы.

Первоначально их отношения подбадривала Гретль, несмотря на то, что другие знакомые и родственники были, скорее, озадачены.

Маргарита впервые увидела Витгенштейна, когда он, повредив себе ногу на постройке дома для Гретль, лежал, выздоравливая у нее в семье.

Она входила в группу молодых людей, которая включала Томаса, кузенов Витгенштейна братьев Сёгренов, Талле и Арвида, собиравшихся вокруг витгенштейновой кровати послушать, что он читал вслух. В тот вечер он читал что то из шведского писателя Хебеля, и она сказала: «Благодаря ва шему чтению я вновь почувствовала себя дома».

ВАДИМ РУДНЕВ После этого Витгенштейн и Маргарита начали видеться почти еже дневно. Будучи в Вене Маргарита посещала художественную школу, а пос ле уроков шла на Кундмангассе, туда, где строился новый дом для Гретль, чтобы встретиться там с Витгенштейном. Они шли вместе в кино, смотре ли вестерн и заходили в кафе закусить — яйца, бутерброды и стакан моло ка. Эта была, по правде сказать, не та еда, к которой она привыкла. И для нее, респектабельной молодой дамы, требовалась определенная доля му жества, чтобы постоянно находиться в обществе Витгенштейна, одетого в шерстяной жакет, рубаху с открытым воротом, пузырящиеся брюки и тяжелые ботинки.

В это время Витгенштейн работал в мастерской скульптора Дробиля (с которым он познакомился в итальянском плену). Он слепил бюст моло дой женщины, моделью которого была Маргарита. Но это был не ее порт рет, как утверждал и сам Витгенштейн, и не произведение искусства в полном смысле слова, это было «прояснение» для Витгенштейна того, что делал Дробиль, стиля его работы. Эта скульптура была как бы вопло щением цитаты из книги Вайнингера: «Любовь к женщине возможна только тогда, когда она не касается ее реальных качеств, и тогда становит ся возможным заменить подлинную физическую реальность другой, вооб ражаемой реальностью».

В конце 1929 года отношения между Маргаритой и Витгенштейном стали менее ровными. Когда он первый раз приехал из Кембриджа в Вену провести Рождество в своей семье, она даже не захотела поцеловать его.

Однако отношения на этом не закончились. Их заключительный аккорд звучит в чисто витгенштейновской тональности. В начале лета 1931 года Витгенштейн пригласил Маргариту в Норвегию, чтобы подготовить ее, как он полагал, для будущей совместной жизни. В его намерения входило, чтобы они проводили время по отдельности, размышляя над тем серьез ным шагом, который им предстоит, чтобы подготовить, так сказать, ду ховную почву для совместной жизни.

Соответственно Витгенштейн жил в своем доме, который был построен для него еще в 1914 году, а Маргарита — в соседнем. На протяжении двух не дель Маргарита видела Витгенштейна очень мало. Распаковав свои вещи, она обнаружила там Библию и письмо, в котором особо подчеркивалось значение рассуждений апостола Павла в Первом послании к коринфянам о природе и ценности любви. Но вместо медитаций, молитв и чтения Биб лии, — в которых несомненно проводил время Витгенштейн, — она гуляла по окрестностям, купалась во фьорде, понемногу знакомилась с крестьяна ми и учила норвежский язык. Через две недели она попросту уехала к под руге в Рим. Не только она не хотела жить той жизнью, которую предлагал ей Витгенштейн, но и он не согласился бы жить той жизнью, которую мог БОЖЕСТВЕННЫЙ ЛЮДВИГ ла бы предложить ему она. К тому же Витгенштейн не хотел иметь детей, считая, что это означает приносить еще одно существо в мир страданий и несчастий. Визит в Норвегию положил конец идее женитьбы, но не друж бы, которая продолжалась еще два года, пока Маргарита не влюбилась в Талле Сегрена и не вышла за него замуж в 1933 году.

Венский кружок Пока Витгенштейн учил в деревнях крестьянских детишек арифмети ке и чистописанию, идеи его «Трактата» потихоньку распространялись в обществе. В 1920 е годы в Вене образовался так называемый Венский ло гический кружок, куда входили философы, математики и физики. Имен но Венский кружок окончательно и наиболее последовательно сформули ровал доктрину логического позитивизма. «Трактат» Витгенштейна стал для них чем то вроде Библии, что отчасти было основано на недоразуме нии. Витгенштейн не был логическим позитивистом, хотя в «Трактате» и содержалось несколько параграфов логико позитивистского толка.

Председатель кружка Мориц Шлик решил познакомиться с Витген штейном. Летом 1924 года Шлик написал Витгенштейну в Пухберг боль шое письмо, в котором подчеркивал, какое впечатление произвел «Трак тат» на него и на его коллег. В заключение Шлик просил аудиенции у Вит генштейна в Пухберге. Витгенштейн милостиво согласился.

Можно представить себе абсурд ситуации, когда университетский про фессор со своими самыми избранными студентами прибыл в резиденцию великого философа, зарабатывающего на хлеб уроками в начальной шко ле, и им сообщили, что господина учителя нет дома, ибо он в эти часы на ходится в школе, где исполняет свой служебный долг.

Шлик был в восторге, когда в феврале 1927 года Гретль пригласила его на ужин, где будет присутствовать сам Людвиг Витгенштейн! Правда, тут было очень печальное для Шлика условие. Витгенштейн отказывался об суждать философские проблемы. Тем не менее, после встречи с Витген штейном, как вспоминает жена Шлика, «он возвратился в состоянии экс таза, говорил мало, и я чувствовала, что не надо задавать вопросов».

Вскоре после этого Шлик и Витгенштейн стали встречаться для дис куссий регулярно. Летом 1927 года Витгенштейн посещал группу, которая встречалась по понедельникам и составляла тщательно препарирован ную Шликом избранную часть кружка. Сюда входили Фридрих Вайсманн, Герберт Фейгль и Рудольф Карнап. Успех этих встреч был обусловлен тем, что Шлик тщательно контролировал ситуацию. Карнап впоследствии вспоминал: «Перед первой встречей Шлик настоятельно просил нас не затевать дискуссии того типа, которые приняты в Кружке, потому что ВАДИМ РУДНЕВ Витгенштейн в таких обстоятельствах этого не захочет. Мы должны были быть так же осторожны, задавая вопросы, потому что Витгенштейн очень чувствителен и его легко можно вывести из себя прямым вопросом. Луч ше всего было бы дать Витгенштейну говорить, о чем он хочет, а потом с осторожностью задать вопросы, необходимые для дальнейшего прояс нения проблемы».

Шлик уговорил Витгенштейна посещать эти встречи, сказав, что дис куссии не будут носить сугубо философский характер, что он может гово рить, о чем угодно. Витгенштейн, воспользовавшись этой carte blanche, порой позволял себе просто издеваться над ними. Так он мог повернуться спиной к собранию и начать читать стихи, подчеркивая этим — при об суждении «Трактата», — что гораздо важнее то, что не высказано. Так, он читал им мистические стихи Робиндраната Тагора, популярного тогда в Вене. Вскоре членам Кружка стало ясно, что Витгенштейн ни в коей ме ре не является логическим позитивистом, что его установки во многом противоположны их установкам.

Отношения с Кружком закончились, как водится, ссорой и скандалом.

Карнап летом 1932 года опубликовал статью «Физикалистский язык как универсальный язык науки». Витгенштейн обвинил Карнапа в том, что тот использовал его идеи, о которых он рассказывал в беседах с членами кружка. В дальнейшем Витгенштейн обвинял в плагиате и Шлика.

Так или иначе, Венский кружок вместе с Фрэнком Рамсеем разбудил в Витгенштейне философа. А философией он мог заниматься только в Анг лии. И Витгенштейн на 40 м году жизни вновь отправился в Кембридж.

Кембридж: 1930 е годы Витгенштейн приехал в Кембридж 18 января 1929 года. Приехал не так, как первый раз в 1911 году, — «плохо говорящим по английски немцем».

В этот раз его ждали, в честь него устраивали обеды, он был не просто из вестным на весь мир мыслителем, он стал, выражаясь современным язы ком, «культовой фигурой». Но Витгенштейну все это было безразлично — Фрэнк Рамсей был для него единственным человеком, с кем можно всерьез обсуждать философские проблемы.

Первые два триместра Витгенштейн числился «продвинутым студен том» (что то вроде аспиранта), пишущим диссертацию, которую он дол жен был представить на соискание степени доктора философии. Офици альным научным руководителем ему назначили Фрэнка Рамсея, который был на 17 лет моложе своего подопечного. Экзаменаторами же (так ска зать, оппонентами) были назначены Рассел и Мур. Защита состоялась 18 июня 1929 года. Когда Рассел вошел в экзаменационную комнату вмес БОЖЕСТВЕННЫЙ ЛЮДВИГ те с Муром, он улыбнулся и сказал: «Никогда в моей жизни не было ниче го более абсурдного». Экзамен начался беседой между старыми друзьями.

Затем Рассел, смакуя абсурдность ситуации, сказал Муру: «Продолжай, ты должен задавать ему какие то вопросы — ты же профессор». Затем после довала короткая дискуссия между Расселом и Витгенштейном по поводу витгенштейновской теории невыразимости логической формы. Разуме ется, Рассел не убедил Витгенштейна ни в чем, и кончилось это сугубо торжественное заседание тем, что Витгенштейн поднялся, похлопал каж дого из экзаменаторов по плечу и покровительственно заметил: «Да не волнуйтесь вы: я знаю, что вы этого никогда не поймете».

Однако удачи чередовались с потерями. В начале 1930 года Витген штейн узнал, что Фрэнк Рамсей неизлечимо болен. У него был тяжелый вирусный гепатит (болезнь Боткина). 19 февраля в возрасте 26 лет Рам сей умер. Смерть как будто ходила за Витгенштейном по пятам, отнимая у него самых близких друзей.

На следующий день после смерти Фрэнка Витгенштейн должен был читать свою первую лекцию в Кембриджском университете — он читал их с несколькими перерывами в общей сложности почти 20 лет.

Манера, в которой Витгенштейн читал лекции, описывалась много раз вплоть до самых невероятных легенд, рассказывавших, что Витгенштейн лежал на полу и, глядя в потолок, бормотал что то неразборчивое. Лучшее описание его лекций дал ученик Витгенштейна, американский философ Норман Малкольм: «Читая лекцию или же просто беседуя с кем то, Витге нштейн всегда говорил отчетливо и очень выразительно. Он говорил на отличном английском языке — так, как говорят образованные англичане, но с вкраплением отдельных германизмов. Витгенштейн сидел в центре комнаты на простом деревянном стуле. Он часто чувствовал, что зашел в тупик. Нередко у него вырывались такие выражения, как “Я дурак”, “У вас ужасный учитель”, “Сегодня я очень глуп”. Иногда он выражал сом нение в том, сможет ли продолжать лекцию. Он был очень нетерпелив и легко раздражался. Если кто нибудь чувствовал несогласие с тем, что он го ворил, Витгенштейн настойчиво требовал от оппонента, чтобы тот четко сформулировал свое возражение. Однажды, когда Йорик Смидис, старый друг Витгенштейна, не смог облечь свое возражение в слова, Витгенштейн грубо сказал ему: “С таким же успехом я мог бы говорить с этой печью!” Жестокость Витгенштейна была, как мне кажется, связана с его страстной любовью к истине. Он постоянно бился над разрешением сложнейших фи лософских проблем. Решение одной проблемы влекло за собой другую.

Витгенштейн был бескомпромиссен: он должен был достичь полного пони мания. Он был в неистовстве. Все его существо находилось в величайшем напряжении. Ни от чьего взгляда не могло укрыться, что эта работа требо ВАДИМ РУДНЕВ вала предельной концентрации воли и интеллекта. Это было одним из проявлений его абсолютной, беспредельной честности, которая распро странялась как на него самого, так и на окружающих, и была причиной то го, что он действовал на людей устрашающе и часто был просто невыно сим и как учитель, и в личных отношениях с людьми».

Самым близким и верным учеником Витгенштейна на протяжении всей его кембриджской жизни был ирландец Морис Друри. Будучи препо давателем философии, Витгенштейн отговаривал всех без исключения своих учеников от профессиональной философской деятельности, так как считал ее бессмысленной и вредной. Друри сразу проникся идеями Витгенштейна. Он покинул философский факультет и нашел свое призва ние, став врачом психиатром.

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.