WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«У Н И В Е Р С И Т Е Т С К А Я Б И Б Л И О Т Е К А А Л Е К С А Н Д Р А П О Г О Р Е Л Ь С К О Г О СЕРИЯ Ф И Л О С О Ф И Я ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ИЗБРАННЫЕ РАБОТЫ «ЛОГИКО ФИЛОСОФСКИЙ ТРАКТАТ» перевод с ...»

-- [ Страница 6 ] --

И голубой и желтый всегда относятся к плебейским цветам, а красный и зеленый — к аристократическим. Если человека, принадлежащего к этому племени, спросить, что красный и зеленый цвета имеют общего, он, не ко леблясь, ответит, что оба они являются цветами аристократов.

Мы также могли бы с легкостью представить себе язык (и это подразу мевает опять таки и культуру), в котором не существует общего выраже ния для светло синего и темно синего, и первый, скажем, называется «Кембридж», а второй — «Оксфорд». Если вы спросите человека, принад КОРИЧНЕВАЯ КНИГА лежащего к этому племени, что общего имеют Кембридж и Оксфорд, он будет склонен ответить «Ничего».

Сравним эту игру с одной из приведенных выше: В показывают опреде ленные картинки, комбинации из цветовых пятен. Когда его спрашивают, что эти картинки имеют общего, он должен указать на образец красного в том случае, если на обеих картинках есть красный цвет, и на образец зеле ного, если там есть зеленый цвет, и т. д. Это показывает вам, какими раз ными способами может быть использован один и тот же ответ.

Рассмотрим такое объяснение, как: «Я подразумеваю под “синим” то, что эти два цвета имеют общим». — Разве невозможно, чтобы кто то по нял это объяснение? Например, если ему отдадут приказание принести другой синий предмет, он исполнит его вполне удовлетворительно. Но, предположим, он принесет красный предмет, и мы будем склонны ска зать: «Он, кажется, заметил какого то рода сходство между образцами, которые мы ему показывали, и этим красным предметом».

Заметьте: некоторые люди, когда их просят спеть ноту, которую мы иг раем для них на пианино, часто поют на квинту выше. Это позволяет с лег костью представить, что язык может иметь одно название для определен ной ноты и ее квинты. С другой стороны, мы бы смутились, отвечая на вопрос: «Что нота и ее квинта имеют общего?» Потому что, конечно, это не будет ответом, если мы скажем: «Они имеют определенное родство».

Эта одна из наших задач — дать картину грамматики (употребления) слова «определенный».

Сказать, что мы употребляем слово «синий», имея в виду «то, что все эти оттенки цвета имеют общего», само по себе значит не сказать ниче го кроме того, что мы употребляем слово «синий» во всех этих случаях.

И фраза «Он видит то, что все эти оттенки имеют общего» может отно ситься ко всем типам различных явлений, т. е. ко всем типам тех явлений, которые используются в качестве критерия для «его видения, что...». Или же все, что происходит, может быть таким, что если его просят принести другой оттенок синего, он выполнит наше приказание вполне удовлетвори тельно. Или пятно чистого синего цвета может появиться перед его мыслен ным взором, когда мы показываем ему различные образцы синего цвета;

или он может инстинктивно повернуть голову к какому то другому оттенку синего, который мы ему не показывали в качестве образца, и т. д. и т. д.

И вот скажем ли мы, что ментальное напряжение и телесное напряже ние суть «напряжения» в одном и том же смысле слова или в разных (или «слегка различных») смыслах? — Существуют случаи такого рода, в кото рых мы не будем сомневаться в том, какой ответ нам дать.

4. Рассмотрим такой случай: мы научили кого то употреблять слова «темнее» и «светлее». Он мог, например, выполнить такое приказание, ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН как «Изобрази мне пятно более темного цвета, чем то, которое я показал тебе». Предположим, теперь я говорю ему: «Прослушай пять гласных a, e, i, o, u и расположи их в порядке возрастания их темноты». Он может просто выглядеть озадаченным и не сделать ничего, но может (и некото рые люди так и сделают) расположить гласные в определенном порядке (наиболее часто это будет i, e, a, o, u). Теперь можно подумать, что распо ложение гласных в порядке увеличения их темноты предполагает, что когда гласный произносился, человеку в голову приходил определенный цвет, что он затем расположил эти цвета в порядке возрастания их темно ты и сообщил вам соответствующее расположение гласных. Но на самом деле не обязательно, чтобы дело обстояло именно так. Человек будет ис полнять приказ: «Распредели гласные в порядке возрастания их темно ты» и без того, чтобы видеть цвета перед своим мысленным взором.

Теперь, если такого человека спросить, «действительно» ли звук u тем нее, чем е, он скорее всего ответит нечто вроде: «Он не то чтобы на са мом деле темнее, но каким то образом производит на меня впечатление большей темноты».

Но что если мы спросим его: «Тогда что позволяет тебе вообще упот реблять слово “темнее” применительно к данному случаю?» Опять таки мы можем быть склонны сказать: «Он должен был видеть что то, что было общим в отношении между двумя цветами и в отношении между двумя гласными». Но если он не в состоянии определить, что это был за общий элемент, это оставляет нас с фактом, что он был склонен употреблять слова «темнее», «светлее» применительно к обоим случаям.

Ибо отметим слово «должен» в «Он должен был видеть что то...». Ког да вы сказали, что вы не имели в виду, что из прошлого опыта вы делае те заключения, что он, возможно, видел что либо и что вот почему то это предложение ничего не добавляет к тому, что мы знаем, а только предла гает новую форму слов для описания.

Если кто то сказал: «Я вижу определенное сходство, только я не могу опи сать его», я бы сказал на это: «Это уже характеризует твое переживание».

Предположим, вы смотрите на два лица и говорите: «Они похожи, но я не знаю, в чем состоит это сходство». И предположим, что некоторое вре мя спустя вы говорите: «Теперь я знаю;

их глаза имеют одинаковые очерта ния», на что я бы сказал: «Теперь ваше переживание их сходства отличает ся от того, когда вы видели сходство, но не знали, в чем оно состоит».

И вот на вопрос «Что позволило вам употреблять слово “темнее”...?», — от вет может быть таким: «Ничто не заставляло меня использовать слово «темнее», если вы спрашиваете меня о причине, по которой я употребляю его. Я просто употреблял его и, более того, я употреблял его с той же ин тонацией в голосе и, возможно, с той же мимикой и жестикуляцией, кото КОРИЧНЕВАЯ КНИГА рые я склонен употреблять в определенных случаях, когда применяется слово, обозначающее цвета». — Все это легче увидеть, когда мы говорим о глубокой печали, глубоком звуке, глубоком колодце. Некоторые люди способ ны различать толстые и худые дни недели. И их опыт, когда они рассмат ривают некий день как толстый, состоит в применении этого слова, воз можно, вместе с жестом, выражающим полноту и определенный комфорт.

Но вы можете быть склонны сказать: это употребление слова и жеста не является их первичным переживанием;

прежде всего он должен опре делить день как толстый и потом выразить это понятие посредством сло ва или жеста.

Но почему вы употребляете выражение «Он должен»? Знакомы ли вы с переживанием, которое вы применительно к данному случаю называете «понятие того то и т. д.»? Потому что, если вы не знакомы, не есть ли это то, что можно назвать лингвистическим предрассудком, что заставляет вас сказать: «Он должен был обладать понятием, прежде чем... и т. д.»?

Скорее из этого примера, как и из других, вы можете научиться тому, что существуют случаи, в которых мы можем назвать определенное пере живание «замечанием, определением того, что в данном случае дело об стоит так то и так то», прежде чем выразить это словом или жестом, и что существуют другие случаи, в которых, если мы вообще говорим об опыте обдумывания, мы должны применять это слово вместе с пережи ванием употребления определенных слов, жестов и т. д.

Когда человек сказал, что «u не то чтобы действительно темнее, чем е...», существенным было, что он имел в виду, что слово «темнее» ис пользовалось им в другом смысле, по сравнению с тем, как оно употребля ется, когда говорят, что один цвет является более темным, чем другой.

Рассмотрим такой пример. Предположим, что мы научили человека употреблять слова «зеленый», «красный», «синий», указывая на соответ ствующие цветовые пятна. Мы научили его приносить нам предметы оп ределенного цвета, давая задание типа «Принеси мне что нибудь крас ное!», сортировать объекты различных цветов, сваленные в кучу, и т. п.

Предположим, мы теперь показываем ему кучу листьев, некоторые из ко торых бледно красно коричневые, другие бледно зеленовато желтые, и отдаем ему приказание: «Разложи красные и зеленые листья по разным кучам». Весьма возможно, что он разделит желто зеленые листья и крас но коричневые. И вот следует ли нам сказать, что мы здесь употребляли слова «красный» и «зеленый» в некотором смысле, как в предыдущем слу чае, или мы употребляли их в другом, но сходном смысле? Какие причи ны можно предоставить для принятия последней точки зрения? Можно указать на то, что если попросить человека изобразить красное пятно, он определенно не станет изображать бледно красно коричневое пятно, ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН и поэтому можно сказать, что «красный» означает нечто различное в этих двух случаях. Но почему бы мне не сказать, что это было одно значе ние, но употреблялось оно, конечно, применительно к конкретным обс тоятельствам?

Вопрос состоит в том, дополняем ли мы наше утверждение о том, что слово имеет два значения, утверждением, говорящим, что в одном случае оно имеет одно значение, а в другом — другое. В качестве критерия того, что слово имеет два значения, мы можем использовать тот факт, что сло ву были даны два объяснения. Так, мы скажем, что слово «bank» имеет два значения;

поскольку в первом случае оно обозначает вещь такого ро да (указываем, допустим, на берег (bank) реки), в другом же случае это вещь такого рода (указываем на Английский Банк). И вот то, на что я ука зываю, суть парадигмы для употребления слов. Нельзя сказать: «Слово “красный” имеет два значения, потому что в одном случае оно означает это (указываем на светло красный), а в другом случае то (указываем на темно красный)», если, так сказать, в нашей игре использовалась только одна остенсивная дефиниция слова «красный». Можно, с другой сторо ны, представить языковую игру, в которой два слова, скажем, «красный» и «красноватый», объяснялись бы посредством двух остенсивных дефи ниций, первая показывала темно красный объект, а вторая — светло крас ный. То, сколько объяснений дается, два или только одно, зависит от ес тественных реакций людей, употребляющих язык. Мы могли бы обнару жить, что человек, которому мы дали остенсивное определение «Это называется “красным”» (указывая на некий красный предмет), вслед ствие этого принесет нам любой красный предмет любого размера и от тенка, если ему скажут: «Принеси мне что нибудь красное!» Другой чело век не сделает этого, но принесет предметы определенного размера и только того оттенка, который находится по соседству от указанного ему.

Мы можем сказать, что этот человек «не видит того, что общего между различными оттенками красного цвета». Но помните, пожалуйста, что наш единственный критерий, это поведение, которое мы описываем.

Рассмотрим следующий случай: В обучили употреблению слов «свет лее» и «темнее». Ему показывали предметы различных цветов и говори ли, что этот цвет темнее, чем этот, тренируя его на то, чтоб он мог при носить предмет по приказу: «Принеси мне что нибудь более темное, чем это», а также описывать цвет предмета, говоря, что этот темнее, а этот светлее определенного образца и т. д. и т. д. И вот ему дают задание взять ряд объектов и расположить их в порядке возрастания темноты. Он де лает это, разложив определенным образом ряд книг, а также написав пять гласных в таком порядке — u, o, a, e, i. Мы спрашиваем его, почему он расположил буквы в таком порядке, и он говорит: «Ну, о светлее, чем КОРИЧНЕВАЯ КНИГА u, а е светлее, чем о». — Мы удивляемся его установке, но в то же время до пускаем, что что то есть в том, что он говорит. Возможно, мы скажем:

«Но посмотри, конечно же е не светлее, чем о в том смысле, что одно выг лядит светлее, чем другое» — Но он может пожать плечами и сказать: «Не знаю не знаю, но е точно светлее, чем о, разве не так?» Мы можем быть склонны исследовать этот случай как некоего рода ано малию и сказать: «В должен употреблять эти слова в другом смысле, с по мощью которого он распределяет и цветные предметы, и гласные». А если мы попытаемся придать этой нашей идее ясность и эксплицитность, то мы придем к следующему: «Нормальный человек регистрирует степень свет лоты и темноты визуальных объектов при помощи одного инструмента, а то, что называют светлотой и темнотой гласных — при помощи другого, в том смысле, что мы можем воспринимать лучи определенной волны наши ми глазами и лучи другой волновой частоты нашим ощущением температу ры. В, с другой стороны, хотим мы сказать, организует и звуки, и цвета при помощи лишь одного инструмента (органа чувств) (в том смысле, в кото ром фотоаппарат может воспринимать лучи такого уровня, которого мы можем достигнуть только при помощи двух органов чувств).

Такова приблизительно картина, стоящая за нашей идеей, что В должен «понимать» слово «темнее» по другому, чем нормальный человек. С другой стороны, давайте рассмотрим вместе с этой картиной тот факт, что в на шем случае нет доказательства для «другого ощущения». — И фактически то, как мы употребляем слово «должен», когда говорим «В должен пони мать это слово по другому», уже показывает нам, что это предложение (в действительности) выражает нашу склонность смотреть на явления, ко торые мы наблюдаем, в свете картины, нарисованной в этом предложении.

«Но, безусловно, он употребил “светлее” в другом смысле, когда он сказал, что е светлее, чем u». — Что это означает? Различаете ли вы смысл, в котором он употребил слово, и употребление этого слова? То есть хотите ли вы сказать, что если кто то употребляет слово подобно В, то вместе с различием в употреблении должно иметь место какое то дру гое различие, коренящееся, скажем, в его сознании? Или все, что вы хо тите сказать, это то, что безусловно употребление слова «светлее» было другим, когда оно использовалось применительно к гласным?

Теперь, тот ли факт, что употребления различаются тем или иным об разом, и есть то, что вы описываете, когда указываете на определенные различия?

Что, если кто либо сказал, указывая на два пятна, которые я назвал красными: «Вы, конечно, употребляете слово “красный” двумя различны ми способами»? — Я бы сказал на это: «Это светло красный, а это темно красный, — но почему я должен говорить о различных употреблениях?» ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Конечно, легко указать на различия между той частью игры, в кото рой мы применяем «светлее» и «темнее» к цветным предметам, и той ее частью, в которой мы применяем эти слова к гласным. В первой части мы сравнивали два предмета, положив их друг перед другом и поглядывая то на один, то на другой, там было изображение более темного и более свет лого оттенков, чем определенный данный образец;

во второй части не было сравнения для глаза, не было изображения и т. д. Но когда эти раз личия отмечены, мы все еще вольны говорить о двух частях одной и той же игры (как мы только что делали) или же о двух разных играх.

«Но разве я не предполагаю, что отношение между более светлым и бо лее темным кусочками материи отличается от отношения между гласны ми е и u, — подобно тому, как, с другой стороны, я полагаю, что отношение между u и е является идентичным отношению между е и i?» — При опреде ленных обстоятельствах в этих случаях мы будем склонны говорить о раз личных отношениях, а при других обстоятельствах — об одних и тех же отношениях. Можно сказать: «Это зависит от того, как их сравнивать».

Зададим такой вопрос: «Скажем ли мы, что стрелки и указывают на одно и то же направление или на разные?» — На первый взгляд, вы мо жете быть склонны сказать: «Конечно, на разные». Но посмотрите на это следующим образом: «Если я смотрю в зеркало и вижу отражение своего лица, я могу взять это за критерий того, что я вижу свою собственную го лову. Если с другой стороны, я вижу свое лицо на обратной стороне голо вы, я могу сказать: «Это не может быть моя голова, то, что я вижу, это го лова, которая смотрит в противоположном направлении». И вот это мо жет привести меня к тому, чтобы я сказал, что стрелка и отражение стрелки в зеркале имеют одно и то же направление, если наконечник од ной указывает на хвост другой. Представим случай, в котором человека обучили обычному употреблению слова «одинаковый» (один и тот же) в случаях «один и тот же цвет», «один и тот же размер», «одна и та же длина». Он также обучен употреблять слово «указывать на» в таких кон текстах, как «Стрелка указывает на дерево». И вот мы показываем ему две стрелки, направленные «лицом» друг к другу, и две стрелки, наконечник одной из которых смотрит в хвост другой, и спрашиваем его, к какому из этих случаев он применил бы выражение «Стрелки указывают одно нап равление». Не правда ли, легко представить, что если в его сознании пре валируют определенные установки, он будет склонен сказать, что стрел ки указывают «одно направление»?

Когда мы слышим диатоническую гамму, мы склонны сказать, что после того, как пройдут семь нот, повторится та же нота, что идет вначале, и ес ли нас спросят, почему мы называем ее той же самой нотой, мы можем от ветить: «Ну, потому что это тоже “до”». Но это не то объяснение, которого КОРИЧНЕВАЯ КНИГА бы я хотел, поскольку я могу спросить: «Что заставляет вновь называть эту ноту “до”?» И ответ на мой вопрос, кажется, будет таким: «Хорошо, разве ты не слышишь, что это тот же самый звук, только октавой выше?» — Здесь мы также можем представить, что человека обучили употреблять слово «один и тот же» применительно к цветообозначениям, длине, направлению и т. д., и что вот мы играем диатоническую гамму для него и спрашиваем его, слышит ли он вновь те же ноты с определенными интервалами, и мы мо жем с легкостью представить различные ответы, например такой, — что он слышит одну и ту же ноту через каждые четыре или три ноты (т. е. он назы вает одной и той же нотой тонику, доминанту и октаву).

Если бы проделали этот эксперимент с двумя людьми А и В, и А при менил выражение «та же самая нота» только к октаве, а В — к доминанте и октаве, имели бы мы право сказать, что эти двое людей слышат разные звуки, когда мы проигрываем им диатоническую гамму? — Если мы ска жем, что это так, давайте проясним, хотим ли мы утверждать, что долж но быть некоторое другое различие между этими двумя случаями, кроме только что описанного, или мы не хотим делать такого утверждения.

5. Все вопросы, рассматриваемые здесь, объединены такой пробле мой: предположим, вы обучили кого то записывать ряд чисел, в соответ ствии с правилом формы: всегда записывай число n большее, чем преды дущее. (Сокращенно это правило звучит как «Прибавь n».) Числа в этой игре могут быть группами, состоящими из черточек |, ||, ||| и т. д. То, что я называю обучением этой игре, состоит, конечно, из предоставле ния общих объяснений и примеров. — Эти примеры берутся в диапазоне, скажем, от 1 до 85. И вот мы отдаем ученику приказ «Добавь 1». Через не которое время мы наблюдаем, что после того, как он прошел 100, он сде лал то, что мы бы назвали добавить 2;

пройдя 300, он делает то, что мы бы назвали добавить 3. Мы говорим ему: «Разве я не сказал тебе всегда до бавлять 1? Посмотри, что ты сделал, когда добрался до сотни!» — Предпо ложим, ученик отвечает, указывая на числа 102, 104 и т. д.: «Ну, разве я не сделал именно это? Я думал, вы от меня хотели именно этого». — Вы ви дите, что вряд ли имеет смысл опять говорить ему: «Но разве ты не ви дишь...?», вновь указывая ему на правила и примеры, которые вы ему да вали. Мы можем в этом случае сказать, что этот человек действительно понимает (интерпретирует) правило (и примеры), которые мы ему дали, подобно тому, как если бы мы поняли правило (и примеры), говорящее нам: «Добавьте 1 к 100, затем 2 к 200 и т. д.» (Это может быть сходным со случаем человека, который противоес тественно следует приказу, данному ему посредством указывающего жес та, движущегося в направлении от плеча к кисти, в противоположном направлении. Понимание здесь означает то же самое, что реагирование.) ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН «Я предполагаю, что то, что вы говорите, сводится к тому, что для того, чтобы корректно следовать правилу “Прибавь 1”, на каждом новом этапе требуется новый инсайт, новая интуиция». — Но что это значит — следовать правилу корректно? Как и когда это решается, какой шаг является коррект ным и применительно к какой точке? — «Корректный шаг в каждой точке — это тот шаг, который находится в согласии с установленным правилом». — Я полагаю, что идея такова: когда вы формулируете правило «Прибавь 1» и подразумеваете его, вы подразумеваете, что после 100 пишется 101, после 198 — 199, после 1040 — 1041 и т. д. Но как вы осуществили эти действия под разумевания (я предполагаю, что их бесконечно много), когда вы формули ровали правило? Или это неправильное представление правила? И скаже те ли вы, что имело место лишь одно действие подразумевания, от которо го, и тем самым из всех них, или некоторых из них, все и пошло? Но разве суть дела состоит не в этом: «Что следует из общего правила?» Вы можете сказать: «Безусловно я знал, когда формулировал правило, что я подразуме вал, что после 100 должно следовать 101». Но здесь вы введены в заблужде ние грамматикой слова «знать». Разве знание — это некий психический акт, посредством которого вы время от времени осуществляете переход от к 101, некоторое действие, похожее на то, чтобы сказать себе: «Я хочу, что бы он написал после 100 — 101»? В этом случае спросите себя, сколько таких действий вы совершали, когда вы формулировали ему правило. Или вы под разумеваете под знанием своего рода предрасположенность (disposition)? — тогда только опыт может научить нас, предрасположенностью к чему оно является. — «Но ведь безусловно, если меня спросят, какое число надо напи сать после 1568, я отвечу “1569”». — Осмелюсь сказать — если и так, то как вы можете быть уверены в этом? Ваша идея на самом деле заключается в том, что некоторым образом в таинственном акте подразумевания правила вы осуществляете переводы, в действительности не осуществляя их. Вы пе ресекли все мосты раньше, чем подошли к ним. — Эта странная идея связа на со специфическим употреблением слова «подразумевать». Предполо жим, наш испытуемый получил число 100 и написал после него 102. Вы бы тогда сказали: «Я подразумевал, что ты напишешь 101». И вот прошедшее время глагола «подразумевать» предполагает, что некий специфический акт подразумевания был произведен в то самое время, когда испытуемому давалось правило, хотя на самом деле это выражение не подразумевает та кого акта. Прошедшее время могло бы быть объяснено посредством пере вода предложения в форму «Если бы ты спросил меня, что я хочу, чтобы ты сделал на этой стадии, я бы сказал...». Но это лишь гипотеза, что вы действительно сказали это.

Чтобы прояснить все это, продумаем такой пример: некто говорит «На полеон короновался в 1804 году». Я спрашиваю его: «Ты подразумеваешь КОРИЧНЕВАЯ КНИГА человека, который победил при Аустерлице?» Он говорит: «Да, я имею в виду его». — Означает ли это, что когда он «подразумевал его», он некото рым образом думал о Наполеоновой победе в сражении при Аустерлице? — Выражение «Правило подразумевало, что он должен написать после 100» заставляет подумать, что это правило, так, как оно подразуме валось, предвещает все переходы, которые нужно сделать в соответствии с ним. Но предположение о предвещании перехода не приведет нас ни куда, потому что оно не наводит моста между ним и реальным переходом.

Если одни только слова правила не могут предугадать будущего перехода, этого не смогут и никакие ментальные акты, сопровождающие эти слова.

Мы вновь и вновь встречаемся с этим смешным суеверием, как кто то, может быть, склонен был бы его назвать, что ментальное действие способ но перейти через мост, прежде, чем мы доберемся до него. Эта трудность возникает всегда, когда бы мы ни пытались думать об идеях мышления, же лания, ожидания, веры или полагания, знания, пытаясь разрешить мате матическую задачу, при математической индукции и т. п. Не существует та кого акта инсайта, интуиции, который заставляет нас употреблять прави ло, как мы это делаем в особых точках ряда. Было бы менее ошибочно называть это действие решением, хотя и это не совсем правильно, потому что ничто, похожее на акт решения, не должно иметь здесь места, но, воз можно, просто акт написания или говорения. И ошибка, которую мы здесь, как и в тысяче подобных случаев, склонны совершать, означена сло вом «заставлять», как мы его употребляем в предложении «Нет никакого акта прозрения, который заставляет нас использовать правило так, как мы его используем», потому что здесь есть идея, что «нечто должно заставить нас» делать то, что мы делаем. И это вновь присоединяется к смешению между поводом и причиной. Мы не нуждаемся ни в какой причине, чтобы сле довать правилу так, как мы ему следуем. Цепь причин имеет конец.

Теперь сравним такие предложения: «Безусловно, если после 100 вы пи шете 102, 104, это является использованием правила “Прибавь единицу” совершенно другим образом» и «Безусловно, это является употреблением слова “темнее” совершенно другим образом, если после применения его к цветным пятнам мы применяем его к гласным». — Я бы сказал на это: «Это зависит от того, что вы называете “совершенно другим образом”».

Но я бы определенно сказал, что назвал бы применение слов «свет лее» и «темнее» по отношению к гласным «другим употреблением слов»;

и я бы также продолжил ряд «Добавь один», как 101, 102 и т. д. Но не для того или не обязательно для того, чтобы оправдать чье то чужое психи ческое действие.

6. Существует определенного рода общая болезнь мышления, которая всегда ищет (и находит) то, что может быть названо ментальным состоя ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН нием, из которого выскакивают все наши действия, как из резервуара.

Так, кто то говорит: «Мода меняется, потому что меняются вкусы лю дей». Вкусы — это ментальный резервуар. Но если портной сегодняшне го дня делает покрой платья, которое он шьет, иным, чем он был год на зад, можем ли мы сказать при этом, что мы имеем дело с полным или час тичным изменением его собственного вкуса, которое заставляет его поступать именно так?

И здесь мы скажем: «Но безусловно покрой нового платья не являет ся сам по себе изменением чьего то вкуса — так же, как говорение не есть автоматически подразумевание того, что ты говоришь, — так же, как про изнесение слов, что я во что то верю, не есть сама вера;

должны быть ощущения, ментальные акты, сопровождающие эти последовательности и эти слова». — А причина, по которой мы утверждаем, что человек зап росто мог бы придумать покрой нового платья, не изменив своего вкуса, говорит, что он полагает нечто, не полагая этого, и т. д. И очевидно, что это так. Но из этого не следует, что то, что разграничивает случай пере мены чьего то вкуса от случая, когда этого не происходит, при опреде ленных обстоятельствах просто не кроит того, что до него не кроили.

Так же из этого не следует, что в случае, в котором покрой нового платья не является критерием перемены вкуса, критерием должны быть измене ния в каких то других областях сознания.

То есть мы не употребляем слово «вкус» как имя ощущения. Думать, что мы так делаем, значит представлять языковую практику чрезвычайно упрощенно. Это, конечно, и есть путь, на котором возникают философ ские загадки;

и наш случай вполне аналогичен тому, при котором думают, что когда бы мы ни делали предикативного суждения, мы утверждаем, что предмет имеет определенный ингредиент (что мы в действительности де лаем в случае «Пиво содержит алкоголь»).

Для исследования нашей проблемы выгодно рассмотреть параллели между ощущением или ощущениями, характерными для обладания опре деленным вкусом, перемены чьего то вкуса, подразумевания того, что го ворится, и т. д. и т. д., и выражением лица (жестами или тоном голоса), характерным для тех же состояний или событий. Если кто то возразит, сказав, что ощущения и выражения лица нельзя сравнивать, так как пер вые суть переживания, а вторые — нет, то пусть он рассмотрит мускуль ные, синестетические и тактильные переживания и сравнит их с жеста ми и выражениями лица.

7. Рассмотрим пропозицию: «Вера во что то не просто заключается в произнесении слов, что ты веришь в это, вы должны произнести их с осо бым выражением лица, жестом и голосовой интонацией». Теперь несом ненно, что мы рассматриваем определенные выражения лица, жесты и т. д.

КОРИЧНЕВАЯ КНИГА как характеризующие выражение веры. Мы можем говорить об «интона ции осуждения». И ясно при этом, что эта интонация осуждения не всегда имеет место, когда мы говорим с осуждением. «Вот именно, — можете вы сказать, — это показывает, что существует нечто другое, нечто, сопровожда ющееся нашими жестами и т. д., что является подлинной верой, в противо поставлении просто выражению веры». — «Вовсе нет, — возражу я, — много различных критериев разграничивают при определенных обстоятельствах случаи веры в то, что вы говорите, от тех случаев, когда вы не верите в то, что говорите». Могут быть случаи, когда присутствие ощущения, не связан ного с жестами, интонацией и т. д., разграничивает тот факт, что вы подра зумеваете то, что говорите, от того факта, что вы этого не подразумеваете.

Но порой то, что разграничивает эти два случая, не является ничем, что происходит, пока мы говорим, но является многообразием действий и пе реживаний различных типов, совершающихся до или после говорения.

Чтобы понять это семейство случаев, будет опять таки полезно рас смотреть аналогичный случай лиц, имеющих определенные выражения.

Существует семейство дружелюбных выражений лица. Предположим, нас спросили: «Какая особенность характеризует дружелюбное выраже ние лица?» Вначале можно подумать, что существуют определенные чер ты, которые можно назвать дружелюбными чертами, каждая из которых заставляет лицо выглядеть до определенной степени дружелюбно и кото рые, представленные в огромном количестве, формируют дружелюбное выражение. Эта идея кажется порожденной обыденной речью, разгово рами о «дружелюбных глазах», «дружелюбном взгляде» и т. д. Но легко видеть, что одни и те же глаза, о которых мы скажем, что они позволяют лицу выглядеть дружелюбным, не будут выглядеть дружелюбно или даже наоборот — будут выглядеть недружелюбно — в сочетании с морщинами на лбу, черточками вокруг рта и т. д. Почему мы вообще говорим, что именно эти глаза выглядят дружелюбно? Разве это не ошибка — говорить, что они характеризуют лицо как дружелюбное, поскольку, если мы гово рим, что они характеризуют его «при определенных обстоятельствах» (эти обстоятельства сами по себе являются особенностями, характеризу ющими лицо), почему мы выделяем одну особенность из других? Ответ состоит в том, что в обширном семействе дружелюбных лиц существует то, что можно назвать главной ветвью, одна из которых может характе ризоваться определенным типом глаз, другая — определенным типом рта и т. д.;

хотя в огромном семействе недружелюбных лиц мы встретим те же самые глаза, и они отнюдь не будут смягчать недружелюбность выра жения лица. — Более того, существует факт, что, когда мы замечаем дру желюбное выражение лица, наше внимание, наш пристальный взгляд направлен на определенные особенности лица, «дружелюбные глаза» ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН или «дружелюбные губы», и т. д., и что мы не останавливаемся на других особенностях, хотя они тоже отвечают за дружелюбное выражение.

«Но разве нет никакой разницы между тем, чтобы сказать нечто и под разумевать это, и между тем, чтобы сказать это, не подразумевая того же?» — Это различие не является необходимым, когда он говорит это, если же оно имеет место, различие это может быть всех видов и различных типов в соответствии с окружающими обстоятельствами. Из того факта, что су ществует то, что мы называем дружелюбным и недружелюбным выраже нием глаза, никак не следует, что должно быть различие между глазом дру желюбного и глазом недружелюбного лица.

Кто то может быть склонен сказать: «Об этой черте нельзя сказать, что она придает лицу дружелюбное выражение, так как этому противоре чит другая черта». Это все равно что сказать: «Произнесение чего то с интонацией осуждения не является характеристикой осуждения, так как это может противоречить переживанию, которое сопровождает этот акт». Но ни одно из этих предложений не является правильным. Верно, что другие черты этого лица могут не соответствовать дружелюбному ха рактеру этого глаза, но на этом лице есть еще один глаз, который являет ся безупречно дружелюбным.

Существуют такие выражения, как «Он сказал это и подразумевал это», которые в наибольшей степени приспособлены к тому, чтобы заво дить нас в тупик.

Сравним значение предложения «Я буду счастлив видеть вас» со зна чением предложения «Поезд приходит в 3.30». Предположим, что вы сказали первую фразу кому либо и вас спросили после этого: «И вы под разумевали это?», тогда вы, вероятно, задумаетесь о своих чувствах, пере живаниях, которыми вы обладали, когда произносили фразу «Я буду счастлив видеть вас». И соответственно вы бы в этом случае склонны бы ли сказать: «Разве вы не видели, что я действительно подразумевал то, что говорю?» Предположим, что, с другой стороны, после того, как вы предоставили кому либо информацию о том, что «поезд приходит в 3.30», он спросил вас: «Вы действительно подразумевали то, что вы го ворили?», на это вы были бы склонны ответить: «Конечно. Почему бы мне не подразумевать этого?» В первом случае мы будем склонны говорить о чувственной характерис тике значения того, что мы сказали, но не во втором. Сравним также свое образие того, что было бы ложью в обоих этих случаях. В первом случае мы были бы склонны сказать, что ложь состояла в том, что вы говорили не ис пытывая соответствующих чувств или даже с противоположными чувства ми. Если бы мы лгали, давая информацию о поезде, мы должны были бы об ладать другими переживаниями, чем те, которые мы испытывали, давая КОРИЧНЕВАЯ КНИГА правдивую информацию, но различие здесь не состояло бы в отсутствии ха рактерного чувства, но, возможно, просто в наличии чувства дискомфорта.

Возможно даже, что лгущий обладает достаточно сильным пережива нием того, что может быть названо характерным для подразумевания то го, что он говорит — а также, при определенных обстоятельствах, а воз можно, и при нормальных обстоятельствах, он соотнесется с этим пере живанием посредством слов «Я подразумевал то, что говорил», потому что случаи, в которых нечто может придавать ложь этому переживанию, не входят в наше рассмотрение. Во многих случаях поэтому мы склонны сказать: «подразумевание того, что я сказал» означает обладание такими то и такими то переживаниями в то время, когда я говорил это.

Если под «полаганием» (верой) мы подразумеваем действие, процесс, имеющий место, когда мы говорим, что мы полагаем (верим), мы можем сказать, что полагание есть нечто похожее или тождественное выраже нию полагания.

8. Интересно рассмотреть возражение на это: что, если я сказал «Я по лагаю, что пойдет дождь» (подразумевая то, что я сказал), а кто то захо тел объяснить французу, не понимающему по английски, что это такое, что я полагаю. Тогда, можете вы сказать, если все, что произошло, когда я полагал, заключалось в том, что я произнес предложение, то этот фран цуз должен будет узнать в чем суть того, что я полагаю, если вы в точнос ти передадите ему мои слова, которые я употребил, или скажете «Il croit “Будет дождь”». Но ясно же, что это не скажет ему, что я полагал, и следо вательно, можете вы сказать, мы потерпели неудачу в том, чтобы пере дать ему, в чем заключалась суть подлинного акта моего полагания.— Но ответ состоит в том, что даже если мои слова сопровождались всеми воз можными переживаниями, и если бы мы могли перевести эти пережива ния на французский язык, все равно француз не узнал бы, в чем заклю чался феномен того, что я полагал, что будет дождь. Ибо «знание того, что я полагал», не просто означает: чувствовать то, что я делал, говоря это;

так же, как знание того, что я намеревался сделать этот ход в шахмат ной игре, не означает знания точного состояния моего сознания в тот момент, когда я начинаю делать ход. Хотя в то же время в определенных случаях знание этого состояния сознания может снабдить вас весьма точ ной информацией относительно моего намерения.

Мы сказали, что сообщили бы французу о том, в чем заключается мое по лагание, если бы перевели мои слова на французский язык. И может быть, что тем не менее мы не сообщили бы ему ничего даже косвенно о том, что происходило «во мне», когда я утверждал, что полагаю, что пойдет дождь.

Скорее, мы указали бы ему на предложение, которое в его языке занимает то же место, что мое предложение в английском языке. — Опять таки мож ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН но сказать, что, по крайней мере в определенных случаях, мы могли бы ска зать ему гораздо более точно, в чем заключалось мое полагание, если бы он свободно владел английским языком, потому что тогда он знал бы точно, что происходило внутри меня, когда я произносил эту фразу.

Мы употребляем слова «подразумевание», «полагание», «намерение» та ким образом, что они соотносятся с определенными действиями, состоя ниями сознания, характерными при определенных обстоятельствах;

так же, как посредством выражения «объявить кому либо шах и мат» мы соот носимся с актом нанесения угрозы его королю. Если, с другой стороны, кто либо, скажем, ребенок, играя с шахматистом, расположит несколько фигур на шахматной доске, не обращая никакого внимания на угрозу королю сво его противника, то мы бы не сказали, что ребенок объявил кому то шах и мат. — И здесь также можно подумать, что то, что разграничивает этот слу чай и реальное объявление шаха и мата, происходит в сознании ребенка.

Предположим, я сделал ход в шахматах и кто то спросил меня: «Ты хо тел поставить ему мат?», и я отвечаю: «Хотел», и тогда он спрашивает меня:

«Откуда ты знаешь, что ты действительно этого хотел, если все, что ты зна ешь, это то, что происходило внутри тебя, когда ты делал ход?», и я могу от ветить: «В этих обстоятельствах это было намерением поставить ему мат».

9. То, что имеет силу для «подразумевания», сохраняет ее и для «дума ния». — Мы очень часто находим невозможным думать без того, чтобы половину не проговаривать вслух — и никто из тех, кого попросят опи сать, что произошло в этом случае, никогда не скажет, что нечто — мыш ление — сопровождало говорение, и что отнюдь не пара глаголов «гово рение» / «думание» привела его к тому, что произошло, а также не те многие наши обычные фразы, в которых их употребления идут парал лельно. Рассмотрим такие примеры: «Подумай прежде, чем сказать!», «Он говорит, не думая», «То, что я сказал, не в полной мере выражает мою мысль», «Он сказал одно, а подумал как раз противоположное», «Я не подразумевал ни одного слова из того, что я сказал», «Во французс ком языке слова следуют в том же порядке, что и мысли».

Если о чем то в этом случае и можно сказать, что оно сопровождает го ворение, то это будет нечто вроде модуляции голоса, изменений в темб ре, акцентуация, и т. п., — все, что можно назвать способами выразитель ности. Некоторые из этих способов, такие как интонация голоса и ударе ние, никто по очевидным причинам не назовет сопроводителями речи;

а такие способы выразительности, как игра выражениями лица или жеста ми, о которых можно сказать, что они сопровождают речь, никто и не подумает назвать элементами мышления.

10. Давайте возвратимся к нашему примеру употребления слов «свет лее» и «темнее» применительно к цветным предметам и гласным. Причи КОРИЧНЕВАЯ КНИГА на, по которой мы склонны были сказать, что здесь имеются два разных употребления, а не одно, состояла в следующем: «Мы не думаем, что сло ва “темнее” и “светлее” действительно выражают отношения между глас ными, мы лишь чувствуем сходство между отношением звуков и более темными и более светлыми цветами». И вот, если вы хотите понять, ка кого рода это ощущение, попытайтесь без всякого предварительного предисловия спросить кого то: «Произнеси гласные a, e, i, o, u в порядке увеличения их темноты». Если я спрашиваю это, я определенно говорю с другой интонацией, чем та, с которой я скажу: «Распредели эти книги в порядке увеличения темноты их обложек»;

а именно, я сказал бы это, за пинаясь, с интонацией, похожей на нечто вроде: «Хотелось бы, чтобы ты понял меня», и возможно, хитро улыбаясь, произнося эту фразу. И ес ли что то и будет описывать мои ощущения, так только это.

И это приводит меня к следующему пункту: когда кто то спрашивает ме ня: «Какого цвета вон та книга?», я говорю «Красная», тогда он спрашива ет: «Что заставляет тебя назвать этот цвет “красным”?», и я в большинстве случаев отвечу: «Да ничего меня не заставляет. Здесь нет никакой причины.

Просто я посмотрел на нее и сказал: “Она красная”». Тогда кто то будет склонен сказать: «Безусловно, это не все, что произошло;

потому что я мог мы смотреть на предмет какого то цвета и произнести какое то слово и тем не менее не назвать имя этого цвета». И потом он может быть склонен про должить и сказать: «Слово “красный”, когда мы произносим его, называя цвет, на который мы смотрим, приходит к нам специфическим образом. Но, в то же время, если кого то спросить: «Можешь ли ты описать тот способ, который ты имеешь в виду?» — никто не будет готов дать какое либо описа ние. Предположим, теперь мы спросим: «Ты вообще помнишь, что назва ние цвета приходило к тебе тем специфическим образом, когда ты называл цвета в предшествующих случаях?» — он должен будет согласиться с тем, что не помнит того специфического способа, при помощи которого все это происходило. На самом то деле его можно легко побудить увидеть, что называние цвета могло сопровождаться всеми возможными видами раз личных переживаний. Сравним это с такими случаями: а) Я кладу железо на огонь, чтобы оно накалилось докрасна. Я прошу вас наблюдать за желе зом и хочу, чтобы вы сообщали мне время от времени какой степени нака ливания оно достигло. Вы смотрите и говорите: «Оно начинает быть свет ло красным». b) Мы стоим на уличном перекрестке, и я говорю: «Наблю дайте за зеленым светом. Когда он появится, скажите мне, и я перебегу улицу». Задайте себе такой вопрос: если в одном из подобных случаев вы закричали: «Зеленый!», а в другом случае — «Беги!», приходят ли к вам эти слова одним и тем же способом или разными? Можно ли что либо сказать об этом в общем и целом? с) Я спрашиваю вас: «Какого цвета лоскут мате ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН рии, который вы держите в руках?» (я не могу его видеть). Вы думаете:

«Как же он называется? “Берлинская лазурь” или “индиго”?» И вот очень важно, что когда в философской беседе мы говорим: «Назва ние цвета приходит к нам специфическим образом», мы не заботимся о том, чтобы подумать о многих различных случаях и способах, при помощи кото рых приходит это название. — И наш главный аргумент на самом деле заклю чается в том, что называние цвета — это нечто другое, чем просто произне сение слова в некотором другом случае, когда смотришь на цвет. Так, можно сказать: «Предположим, мы считаем предметы, лежащие на столе — синий, красный, белый и черный — и, глядя на каждый, говорим: “Один, два, три, четыре”. Не правда ли, легко видеть, что здесь происходит нечто другое по сравнению со случаем, когда мы произносим просто слова и когда мы назы ваем кому то цвета предметов? И разве мы не можем с тем же правом, что в предшествующем случае, сказать: «Разве ничего больше не происходит, ког да мы называем числа, а не просто произносим их, глядя на предметы»?

И вот на этот вопрос можно дать два ответа. Первый: без сомнения, по край ней мере, в большинстве случаев, подсчитывание предметов будет сопро вождаться переживаниями, отличными от тех, которые сопровождают на зывание цветов этих предметов. Легко приблизительно описать, в чем сос тоит различие. Счет сопровождается определенной жестикуляцией — загибанием пальцев или киванием головой. Существует, с другой стороны, переживание, которое можно назвать «концентрацией чьего то внимания на цвете», достигая полного впечатления от этого. И это такого рода вещи, которые вспоминают, когда говорят: «Легко видеть, что происходит нечто разное, когда мы считаем предметы и когда называем их цвета». Но не явля ется никоим образом необходимым, что определенные особые пережива ния в большей или меньшей степени характерны для того, что имеет место при счете, когда мы считаем, а не для того, что имеет место при присталь ном рассматривании цвета, когда мы смотрим на предметы и называем их цвета. Верно, что процесс счета четырех предметов и процесс называния их цветов будут в целом, по крайней мере в большинстве случаев, различны ми, — это то нас и поражает;

но это вовсе не означает, что мы знаем, что в этих двух случаях каждый раз происходит нечто различное, когда мы произ носим число, с одной стороны, и называем цвет с другой.

Когда мы философствуем о такого рода вещах, мы почти без вариан тов проделываем нечто вроде следующего: мы повторяем для себя опре деленное переживание, скажем, глядя пристально на определенный предмет и пытаясь «прочитать» его, как если бы это было название цве та. И вполне естественно, что, проделывая это снова и снова, мы были бы склонны сказать: «Когда мы говорим слово “синий”, происходит неч то особое». Поскольку мы сознаем, что проходим вновь и вновь через КОРИЧНЕВАЯ КНИГА один и тот же процесс. Но спросим себя: является ли это тем же процес сом, через который мы обычно проходим, когда в различных случаях — не философствуя — мы называем цвет предмета?

11. Проблема, над которой мы размышляем, также возникает при встрече думания с волением, преднамеренного и невольного действий.

Подумаем над следующими примерами: я намереваюсь поднять опреде ленный, довольно тяжелый вес, решаюсь сделать это, затем прикладываю к нему свою силу и поднимаю его. Здесь, вы можете сказать, мы имеем вполне законченный случай волевого и намеренного действия. Сравним его с таким случаем, когда человек, зажегший спичку и давший прикурить другому человеку, видит теперь, что хочет прикурить сам;

или опять таки случай движения руки при письме, или движения губ, гортани и т. д. во время говорения. — И вот когда я назвал первый случай вполне закончен ным случаем воления, я намеренно использовал это заводящее в тупик вы ражение. Ибо это выражение указывает на то, что кое кто склонен думать о волении, рассматривая такого рода случай как наиболее ясно представ ляющий типичные характеристики воления. Берут свои идеи и свой язык, связанный с волением, из этого примера и думают, что могут приме нить — пусть и не таким очевидным образом — ко всем случаям, которые можно назвать случаями воления. — Это тот же случай, который мы встре чаем снова и снова: формы выражения нашего обыденного языка запол няют наиболее очевидно определенные, весьма специфические примене ния слов «воление», «мышление», «значение», «чтение» и т. д. и т. д.

И, таким образом, мы можем назвать случай, в котором человек «снача ла думает, а потом говорит», наиболее законченным случаем мышления, а случай, в котором человек произносит вслух слова, которые он читает, наи более законченным случаем чтения. Мы говорим об «акте воления» как от личном от действия, которое совершается посредством воли, и в нашем первом примере много различных актов, ясно отграничивающих этот слу чай от того случая, в котором все, что происходит, это то, что рука подни мает вес: там есть приготовления к намерению и решению, там есть усилия поднятия, но где мы найдем аналогии к этим процессам в наших других примерах и в тех бесконечных примерах, которые мы можем дать?

И вот, с другой стороны, говорилось, что, когда человек, скажем, вста ет с кровати поутру, все, что происходит, может быть следующим: он раз мышляет: «Не пора ли вставать», пытается привести в порядок свое соз нание и затем вдруг он обнаруживает, что он уже встает. Описывая его действия таким образом, мы подчеркиваем отсутствие акта воления.

И вот, во первых: где мы найдем прототип этого, т. е. как мы приходим к идее такого акта? Я думаю, что прототип акта воления — это пережива ние мускульного усилия. — И вот существует нечто в вышеприведенном ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН описании, что пытается противостоять этому;

мы говорим: «Мы не прос то “находим” нечто, что пытается противостоять этому;

мы говорим:

“Мы не просто “находим”, наблюдаем себя встающими, как если бы мы наблюдали со стороны что то еще! Это не похоже, скажем, на наблюде ние за действием рефлекса. Если, например, я сажусь боком к стене, моя рука, которая расположена со стороны стены, тыльной стороной кисти прикасается к стене, и если теперь я, держа свою руку жестко, нажимаю тыльной стороной ладони на стену, делая это с приложением всех усилий своей дельтовидной мышцы, и если затем я быстро отступлю от стены, оставляя свою руку висеть свободно, то рука без всякого усилия с моей стороны начнет подниматься;

это тот случай, когда будет уместным ска зать: “Я обнаруживаю свою руку поднимающейся”».

И вот здесь вновь ясно, что существует много поразительных разли чий между случаем наблюдения, как поднимается моя рука в этом экспе рименте, или наблюдением за кем то, кто встает с постели, и случаем об наружения того, что я встаю. Например, в этом случае совершенно отсут ствует то, что можно назвать неожиданностью, я не смотрю на свои собственные движения, как я могу смотреть на кого то, кто ворочается в постели, например, и говорю себе: «Он что, собирается вставать?» Суще ствует различие между волевым актом вставания с постели и невольным поднятием моей руки. Но это не обычное различие между так называе мыми волевыми и неволевыми актами, где определяющим является при сутствие или отсутствие одного элемента, «акта воления».

Описание вставания с постели, при котором человек говорит: «Я прос то обнаруживаю себя встающим», предполагает, что он хочет сказать, что он наблюдает себя встающим. А мы можем с определенностью сказать, что установка на наблюдение отсутствует в этом случае. Но установка на наблю дение опять таки не является неким продолжающимся состоянием созна ния или чего то другого, в чем мы пребываем все время, пока наблюдаем.

Скорее, существует семейство групп действий и переживаний, которые мы называем установками на наблюдение. Грубо говоря, можно сказать, что элементы наблюдения существуют в любопытстве, наблюдательном ожида нии, неожиданности, и при этом можно сказать, что существуют выраже ния лица и жесты, выражающие любопытство, ожидание и неожидан ность;

и если вы согласны с тем, что существует более чем одно выражение лица, характерное для каждого из этих случаев, и что могут существовать случаи, в которых нет никаких характерных выражений лица, вы признае те, что каждому из этих трех слов соответствует семейство явлений.

12. Если я сказал: «Когда я сказал ему, что поезд отходит в 3.30, пола гая, что так оно и есть, ничего не произошло сверх того, что я употребил предложение», и если кто либо возразит мне, говоря: «Но, конечно, это КОРИЧНЕВАЯ КНИГА не может быть всем, что произошло, как если бы ты мог “просто произ нести предложение”, не веря в то, что говоришь», мой ответ будет: «Я не хотел говорить, что нет разницы между тем, когда говоришь, полагая ис тинность того, что ты говоришь, и когда говоришь, не веря в то, что ты говоришь;

но пара «полагание/отсутствие полагания» относится к раз нообразным различиям в различных случаях (различия формируют семью), а не к одному различию между присутствием и отсутствием опре деленного ментального состояния».

13. Рассмотрим разнообразные характеристики волевых и не волевых действий. В случае поднятия тяжестей наиболее характерными являют ся разнообразные переживания усилия, которые очевидны, когда вы поднимаете тяжесть посредством волеизъявления. С другой стороны, сравним это со случаем письма также посредством волеизъявления, где в большинстве обычных случаев не будет никакого усилия;

и даже если вы чувствуете, что от письма утомляются руки и напрягаются мускулы, это не является переживанием «толкания» и «сжимания», которые мы назвали бы типичными волевыми действиями. Сравним далее поднятие руки, когда вы вместе с ее поднятием поднимаете тяжесть или когда вы показываете на какой то предмет, расположенный сверху по отношению к вам, — все это определенно надо рассматривать как волевое действие, хотя элемент усилия в нем почти отсутствует;

на самом деле, это подня тие руки, показывающей на объект, чрезвычайно похоже на поднятие глаза, смотрящего на объект, и здесь мы с трудом можем усмотреть какое либо усилие. — Теперь давайте опишем неволевой акт поднятия вашей ру ки. Существует такой случай в нашем эксперименте, характеризующийся полным отсутствием мускульного напряжения, но при этом наличием наблюдательной установки по отношению к поднятию руки. Но мы прос то видели случай, в котором мускульное напряжение отсутствовало, а су ществуют случаи, применительно к которым мы назвали бы действие во левым, хотя мы сохраняем наблюдательную установку по отношению к нему. Но в огромном классе случаев просто невозможно занять наблю дающую позицию по отношению к определенному действию, которое ха рактеризует волевой акт. Попытайтесь, например, понаблюдать за своей рукой, которая поднимается, когда вы посредством волеизъявления под нимаете ее. Конечно, вы видите, как она поднимается;

но вы не можете каким либо образом следовать за ней посредством своего глаза. Это мож но прояснить, если вы сравните два разных случая следования линии на листе бумаги посредством глаза;

а) некая хаотическая кривая вроде этой:

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН b) написанное предложение. Вы обнаружите, что в случае а) глаз как бы попеременно скользит и увязает, в то время как, читая предложение, он плавно пробегает по его поверхности.

Теперь рассмотрим случай, в котором мы действительно имеем дело с наблюдательной установкой, я имею в виду весьма поучительный слу чай попытки нарисовать квадрат с диагоналями, расположив на бумаге зеркало и направляя свою руку на то, что вы видите, глядя в зеркало.

И здесь кто то будет склонен сказать, что наши подлинные действия, те, к которым непосредственно прилагается наша воля, это не движения на шей руки, но нечто, находящееся далеко позади, скажем, действия на ших мускулов. Мы склонны сравнить этот случай со следующим: предста вим, что перед нами находится ряд рычагов, при помощи которых пос редством скрытого механизма мы можем направлять карандаш, рисующий на листе бумаги. Мы можем тогда сомневаться, какие рычаги задействовать для того, чтобы достичь желаемого движения карандаша;

и мы могли бы сказать, что намеренно двинули этот конкретный рычаг, хотя мы не собирались намеренно достичь неверного результата, которого мы этим движением достигли. Но это сравнение, хотя его легко представить себе, заводит в тупик. Потому что в случае с рычагами, которые мы видим перед собой, была такая вещь, как решение, которое мы должны были принять, прежде чем толкать рычаг. Но разве наша воля есть как бы игра на клавиатуре мускулов, выбирающая, какой из них следует за другим? — Для некоторых действий, которые мы называем намеренными, харак терно, что мы в некотором смысле «знаем, что мы собираемся делать» прежде, чем делаем это. В этом смысле мы говорим, что знаем, на какой предмет мы собираемся указать, и то, что мы можем назвать «актом зна ния», может состоять в том, что мы смотрим на предмет прежде, чем ука зываем на него или описываем его местоположение при помощи слов или картинок. Теперь мы можем описать наше рисование квадрата через зеркало, сказав, что наши действия были преднамеренными до той сте пени, до какой они рассматривались в их двигательном аспекте, но не до той степени, до какой они рассматриваются в визуальном аспекте. Это может быть, например, продемонстрировано посредством нашей спо собности повторять движение руки, которая произвела неправильный результат, когда нам сказали сделать это. Но, очевидно, было бы абсурд но говорить, что этот двигательный характер волевого жеста состоит из нашего знания, предшествующего тому, что мы собирались делать, как если бы мы имели перед нашим мысленным взором картину синестети ческого ощущения и решили вызвать это ощущение. Вспомним экспери мент, в котором субъект переплетал пальцы;

если здесь вместо того, что бы указывать с определенного расстояния на палец, которым вы хотите, КОРИЧНЕВАЯ КНИГА чтобы он двигал, вы дотрагиваетесь до этого пальца, он всегда сможет пошевелить им без малейших трудностей. И здесь возникает соблазн ска зать: «Конечно, я могу им сейчас пошевелить, потому что сейчас я знаю, каким пальцем меня попросили пошевелить». Это как если бы я сейчас показал бы вам, какие мускулы надо сократить, чтобы вызвать ожидае мый результат. Слово «конечно» заставляет подумать, как будто, коснув шись вашего пальца, я дал вам единицу информации, говорящую вам, что делать. (Как если бы в нормальном случае, когда вы говорите человеку, чтобы он пошевелил таким то и таким то пальцем, он может последовать вашему приказу, потому что он знает, как вызвать это движение.) (Интересно подумать над случаем потягивания жидкости через тру бочку;

если спросить, какой частью вашего тела вы сосете, вы будете склонны ответить, что губами, хотя фактически это проделывается мус кулами, которые приводят в действие ваше дыхание.) Давайте теперь спросим себя, что бы мы назвали «невольным говорени ем». Сначала отметим, что, когда вы нормально говорите, волеизъявитель но, вы с трудом можете описать, что происходит, говоря, что актом воли вы приводите в движение свои губы, язык, гортань и т. д. как способ производ ства определенных звуков. Что бы ни происходило с вашими губами, гор танью и т. д. и какие бы ощущения вы ни наблюдали в этих органах, когда говорите, даже если они кажутся вторичными явлениями, сопровождаю щими производство звуков и волю, кто то все равно захочет сказать, что он оперирует со звуками самими по себе, без какого либо опосредующего ме ханизма. Это показывает, как утрачивается идея носителя воления.

Теперь о невольном говорении. Представьте, что вы должны описать подобный случай — что бы вы сделали? Существует, конечно, случай гово рения во сне;

он характеризуется действиями, которые не осознаются и не вспоминаются после того, как они имели место. Но это, очевидно, не то, что бы вы назвали характерным для невольного действия.

Более удачный пример невольного говорения, я думаю, это ряд не вольных восклицаний: «О!», «Помогите!» и т. п., и эти примеры подобны в чем то крикам от боли. (Это, между прочим, может побудить нас поду мать о «словах как выражениях ощущений».) Кто то может сказать: «Ко нечно, это прекрасные примеры невольной речи, потому что в этих слу чаях нет не только акта воления, посредством которого мы говорим, но во многих случаях мы произносим эти слова против своей воли». Я бы сказал: «Я безусловно назвал бы это невольным говорением;

и я согласен, что акт волеизъявления, подготавливающий или сопровождающий эти слова, отсутствует, — если под “актом волеизъявления” вы подразумевае те определенные действия намерения, преднамеренности или усилия.

Но тогда во многих случаях волевой речи я тоже не найду усилия, более ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН того, я скажу, что воля может быть непреднамеренной, и я не знаю каких либо актов намерения, предшествующих ей».

Крик боли, вырвавшийся против воли, можно было бы сравнить с поднятием руки против воли, когда кто то поднимает ее, когда мы борем ся с ним, но важно заметить, что воля — или, мы бы сказали, «желание» — не кричать побеждает не тем путем, каким побеждает наше сопротивле ние силу нашего противника. Когда мы кричим против воли, для нас са мих это как бы становится неожиданностью, как если бы кто то неожи данно приставил ружье к нашим ребрам и скомандовал «Руки вверх!» 14. Рассмотрим теперь следующий пример, которой окажет большую помощь всем нашим аналитическим усилиям: для того, чтобы понять, что происходит, когда некто понимает слова, мы играем в такую игру: у вас есть список слов, отчасти эти слова принадлежат родному языку, отчас ти — языкам, мне совершенно неизвестным (или, что то же самое, бес смысленные слова, изобретенные на ходу). Некоторые слова моего родно го языка являются словами обыденного ежедневного употребления — та кие, как «дом», «стол», «человек» — это то, что мы можем назвать примитивными словами, они находятся среди слов, которые первыми вы учивает ребенок, а другие — это слова специфической детской речи, такие, как «мама», «папа». Среди них также более или менее обычные техничес кие термины, такие как «карбюратор», «динамо», «запал», и т. д. и т. д. Все эти слова читаются мне и после каждого слова я должен сказать «да» или «нет» в соответствии с тем, понимаю ли я слово или нет. Тогда я стараюсь вспомнить, что происходило в моем сознании, когда я воспринимал те сло ва, которые я понял, и те, которые я не понял. И здесь вновь будет полез но рассмотреть специфическую интонацию голоса и выражение лица, с которым я говорю «да» и «нет» вместе с так называемыми ментальными событиями. — И вот нас может удивить, если мы обнаруживаем, что хотя этот эксперимент покажет нам множество различных характерных пере живаний, он не покажет нам какое либо переживание, которое мы были бы склонны назвать переживанием понимания. Там будут такие пережива ния, как: я слышу слово «дерево» и говорю «да» с интонацией и ощущени ем «конечно»;

или я слышу «подтверждение» — я говорю себе: «Дай ка по думаю», с трудом вспоминаю помогающий случай и говорю «да»;

я слышу «приспособление», я представляю человека, который всегда употреблял это слово, и говорю «да»;

я слышу «мама», оно поражает меня как забавное и детское — «да». Иностранное слово я очень часто буду переводить в уме на английский прежде, чем ответить. Я слышу «спинтарископ» и говорю себе: «Это должно быть какой нибудь технический инструмент», возмож но, пытаюсь понять его значение из его словообразовательной структуры, ничего не получается, и я говорю «нет». В другом случае я могу сказать се КОРИЧНЕВАЯ КНИГА бе: «Звуки, напоминающие китайский язык» — «нет», и т. д. С другой сторо ны, будет большой класс случаев, в которых я не отдаю себе отчета в том, что происходит кроме того, что я слышу слово и произношу ответ. И будут также случаи, в которых я вспоминаю переживания (ощущения, мысли), которые вообще не имеют никакого отношения к этому слову. Таким обра зом, среди переживаний, которые я могу описать, я могу назвать типич ные переживания понимания и некоторые типичные переживания непо нимания. Но в противоположность этому будет большой класс случаев, в которых я должен буду сказать: «Я не знаю вообще никакого специфичес кого переживания, я просто сказал «да» или «нет»».

Теперь, если кто то сказал: «Но ведь что то безусловно произошло, ког да ты понял слово “дерево”, несмотря на то, что ты был совершенно рассе ян, когда говорил “да”», то я склонен был бы поразмыслить и сказать себе:

“Не обладал ли я каким то простым чувством, когда вникал в смысл слова “дерево”?» Но тогда всегда ли я обладаю этим чувством, которое я сейчас от ношу к тому, что, когда я слышу слово, употребленное или употребляемое мной самим, я вспоминаю, что употреблял его раньше или вспоминаю, ска жем, множество из пяти ощущений, одним из которых я обладал каждый раз, когда я мог бы сказать, что понимаю слово? И далее, не является ли это «простое чувство», которое я отношу к этому переживанию, скорее харак терным для специфической ситуации, в которой я нахожусь в настоящем, т. е. когда философствую о «понимании»?

Конечно, в нашем эксперименте мы можем называть произнесение «да» или «нет» характерными переживаниями понимания или непонима ния, но что, если мы просто слышим слово в предложении, когда даже не встает вопрос о подобной реакции на него? — Мы тогда попадаем в забав ное затруднительное положение: с одной стороны, кажется, что у нас нет причин говорить, что во всех случаях, в которых мы понимаем слово, при сутствует одно или даже множество специфических переживаний. С дру гой стороны, мы можем почувствовать, что совершенно неправильно го ворить, что все, что происходит в подобном случае, это то, что я слышу или произношу слово. Поскольку это равносильно тому, чтобы сказать, что мы какое то время действуем, как автоматы. Ответ заключается в том, что в определенном смысле это так и есть, а в определенном смысле — нет.

Если кто то говорил со мной с добрым выражением лица, следует ли из этого, что каждый короткий интервал времени его лицо выглядело так, что, видя его при любых других обстоятельствах, я должен был бы назвать его выражение добрым? А если нет, означает ли это, что его «доб рое выражение лица» прерывалось периодами отсутствием какого либо выражения? — Мы определенно не сказали бы этого применительно к обстоятельствам, которые я упомянул, и мы не чувствуем, что взгляд в ка ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН кой то момент перестает быть выразительным, хотя взятый сам по себе мы назовем его невыразительным.

Именно таким способом мы относим фразу «понимание слова» не непременно к тому, что происходит, когда мы произносим или слышим его, но ко всему окружению события его произнесения. И это также при менимо к тому, когда мы скажем, что кто то говорит, как автомат или как попугай. Говорение с пониманием определенно отличается от говоре ния, как автомат, но это не означает, что говорение в первом случае на протяжении всего времени сопровождается чем то, что пропадает во втором случае. Примерно так, как когда мы говорим, что два человека вращаются в различных кругах, это не означает, что они не могут ходить по улице в одном и том же окружении.

Таким же образом действия волевые и неволевые во многих случаях характеризуются как таковые посредством большого количества пере живаний, которые мы назовем переживаниями, характеризующими во левые акты. И в этом смысле правильным будет сказать, что то, что про исходило, когда я вставал с постели — при том, что я определенно не на зову это вставание невольным — заключалось в том, что я обнаружил себя встающим. Или, скорее, это просто один из возможных случаев;

потому что ведь каждый день все происходит по разному.

15. Затруднения, с которыми мы разбирались вплоть до §7, были тес но связаны с употреблением слова «особый» (particular). Мы были склон ны говорить, что когда мы видим знакомые объекты, у нас возникает осо бое чувство, что слово «красный» пришло особым образом, когда мы осознали, что данный цвет является красным, что мы обладали особым переживанием, когда действовали волевым образом.

И вот употребление слова «особый» склонно производить род заблуж дения и, грубо говоря, это заблуждение производится посредством двой ного употребления этого слова. С одной стороны, мы можем сказать, что в первую очередь оно употребляется в качестве уточнения, описания, сравнения;

с другой стороны как то, что можно описать как подчеркива ние (ударение). Первое употребление я буду называть транзитивным, вто рое — нетранзитивным. Итак, с одной стороны, я говорю: «У этого лица особое выражение, которое я не могу описать». Следующее предложение может означать нечто вроде: «У этого лица чрезвычайно строгое выраже ние». Эти примеры показались бы более интересными, если бы мы заме нили слово «особый» словом «своеобразный» (peculiar). Если я говорю:

«У этого супа своеобразный запах: примерно такой суп мы ели в детстве», слово «своеобразный» может быть употреблено просто как интродукция к сравнению, которое за ним следует, как если бы я сказал: «Я скажу вам, как этот суп пахнет...». Если, с другой стороны, я говорю: «У этого супа сво КОРИЧНЕВАЯ КНИГА еобразный запах!», то «своеобразный» здесь означает «необычный», «не такой, как всегда», «поразительный».

Мы можем спросить: «Вы сказали, что он имел своеобразный запах в противоположность не своеобразному запаху или что он имел этот запах в противоположность какому то другому запаху, или вы сказали и то и дру гое?» — Теперь на что бы это было похоже, если, философствуя, я сказал бы, что слово «красный» приходит особым образом, когда я описываю нечто, что я вижу как красное? То, что я собираюсь описать как тот особый путь, которым приходит слово «красный», было бы похоже на следующее:

«Оно приходит всегда быстрее, чем слово “два”, когда я считаю цветные предметы», или «оно всегда причиняет своего рода шок» и т. д.? — Или то, что я хотел сказать, заключалось в том, что «красное» всегда приходит ка ким то поразительным образом? — Не вполне так. Но скорее второе, чем первое. Чтобы прояснить это, рассмотрим другой пример. Вы безусловно постоянно на протяжении дня изменяете положение своего тела;

задержи те себя в любой такой позе (когда пишете, читаете, говорите и т. д.) и ска жите себе так, как вы говорите, что «“Красное” приходит особым обра зом...»: «Я сейчас нахожусь в особой позе». Вы обнаружите, что можете сказать это вполне естественно. Но разве вы не всегда находитесь в какой то особой позе? И, конечно, это не означает, что именно тогда вы были в особой поразительной позе. Что же тогда произошло? Вы сконцентри ровались на своих ощущениях, как бы пристально уставились на них.

И это именно то, что вы сделали, когда вы сказали, что «красное» прихо дит особым образом.

«Но разве я не имел в виду, что “красное” приходит другим путем, чем “два”?» — Может, вы это и имели в виду, но фраза «Они приходят разными путями» сама по себе порождает мешанину. Предположим, я сказал:

«Смит и Джонс всегда входят в мою комнату по разному»;

я могу продол жить и сказать: «Смит входит быстро, а Джонс медленно», — так я уточ няю, как именно по разному. С другой стороны, я могу сказать: «Я не знаю, в чем разница», подразумевая, что я пытаюсь определить разницу и, возможно, позже я скажу: «Теперь я знаю в чем она состоит;

она состо ит...». — С другой стороны, я мог бы сказать вам, что они приходят по раз ному, и вы не знали бы, что делать с этим утверждением и, возможно, от ветили бы: «Конечно, они приходят по разному;

просто по разному и все». — Мы могли бы описать наше затруднение, сказав, что мы чувству ем, как будто мы могли бы дать этому переживанию имя, не производя в то же самое время его употребления, а фактически без всякого намерения вообще его употреблять. Так, когда я говорю, что «красное приходит осо бым образом...», я чувствую, что могу дать этому особому способу имя, ес ли оно уже не получило одно имя, скажем, «А». Но, в то же время, я вовсе ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН не готов сказать, что я осознаю, что это именно тот самый способ, при по мощи которого в подобных случаях приходит «красное», и даже не готов сказать, что существует, скажем, четыре способа — A, B, C, D, — посред ством одного из которых оно всегда приходит. Вы можете сказать, что два способа, при помощи которых приходят «красное» и «два», можно иден тифицировать, скажем, поменяв значения двух этих слов, употребляя «красное» как второе натуральное число «два», а «два» — как название цве та. Так, если меня спрашивают, сколько у меня глаз, я отвечаю «красное», а на вопрос «Какого цвета кровь?», — я отвечаю «два». Но тогда возникает вопрос, идентифицировали ли вы «способ, при помощи которого прихо дят эти слова», независимо от тех способов, при помощи которых они ис пользуются, — я имею в виду только что описанные способы. Хотели ли вы сказать, что слово, когда оно употреблялось этим способом, всегда приходит при помощи способа А, но может в следующий раз прийти при помощи того способа, при помощи которого обычно приходит слово «два»? Вы увидите, что не имели в виду ничего такого.

Что является особым, что можно сказать о том способе, при помощи которого приходит слово «красное», когда оно приходит в случае наше го философствования о нем, и что является особым в положении вашего тела, когда вы концентрируетесь на том, что такое концентрация. Кажет ся, что мы находимся на грани того, чтобы описать этот способ, в то вре мя как на самом деле мы реально не можем противопоставить его какому либо еще способу. Мы подчеркиваем, а не сравниваем, но выражаем себя так, как будто это подчеркивание было сравнением предмета с самим со бой: это нечто кажущееся рефлексивным сравнением. Позвольте мне объясниться следующим образом: «Предположим, я говорю о том спосо бе, при помощи которого А входит в комнату», а когда мне говорят: «Я за метил способ, при помощи которого А входит в комнату», я могу отве тить: «Он всегда заглядывает (сует голову) в комнату, прежде чем войти в нее». Здесь я указываю на определенную особенность, и я мог бы ска зать, что В поступает так же, или что А больше так не делает. Рассмотрим, с другой стороны, утверждение: «Я сейчас понаблюдал за способом, при помощи которого А сидит и курит». Я хочу обрисовать его примерно так.

В этом случае я не нуждаюсь в том, чтобы давать какое либо описание специфической особенности его поведения (установки) и мое утвержде ние может означать просто: «Я пронаблюдал, как А сел и закурил». — Спо соб в этом случае не может быть отделен от него самого. И вот я, если бы я захотел нарисовать его так, как он сидит, и для этого созерцал и изучал его поведение, то для того, чтобы сделать это, я был бы склонен сказать и повторить про себя: «Он сидит каким то особым образом». Но ответ на вопрос: «Каким же именно образом?» был бы: «Ну, вот именно этим об КОРИЧНЕВАЯ КНИГА разом», и возможно, после этого следует дать зарисовку характерных черт того, как он сидит. С другой стороны, моя фраза «Он сидит каким то особым образом» может быть просто переведена в форму «Я созер цаю его поведение». Придав ей эту форму, мы как бы выпрямляем выска зывание;

в то время как значение первой формы как будто описывает петлю, т. е. сказать, что слово «особый» здесь, кажется, употреблено транзитивно и даже более того, рефлексивно, значит сказать, что мы рассматриваем его употребление как особый случай транзитивного упот ребления. На вопрос: «Каким образом ты это имеешь в виду?» — мы склонны ответить: «Таким образом» вместо того, чтобы ответить: «Я не указывал ни на какую специфическую особенность;

я просто наблюдал за его позицией». Мое выражение выглядело так, как будто я указывал на что то, касающееся его способа сидения, или, в нашем предшествующем случае, касающееся способа, при помощи которого приходит слово «красный», в то время как то, что заставляет меня употреблять слово «особый», это тот факт, что посредством моей установки по отношению к явлению я делаю на нем ударение: я концентрируюсь на нем или возв ращаюсь к нему мысленно, или зарисовываю его и т. д.

И вот эта ситуация является характерной для того, чтобы обнаружить себя в ней, когда размышляешь о философских проблемах. Существует множество затруднений, которые встают у тебя на пути, заключающихся в том, что слово имеет транзитивное и нетранзитивное употребление, и в том, что мы рассматривали последнее как частный случай первого, объясняя слово, когда оно употреблено нетранзитивно, посредством рефлексивной конструкции.

Так, мы говорим: «Под “килограммом” я подразумеваю вес одного лит ра воды», «Под “А” я подразумеваю “В”, где В есть объяснение А». Но су ществует также нетранзитивное употребление: «Я сказал, что мне это на доело, и именно это имел в виду». Здесь опять подразумевание того, что вы сказали, могло бы быть названо «возвращением к нему», «деланием ударения на нем», но употребление слова «подразумевание» в этом пред ложении заставляет подумать, что должен иметь смысл вопрос: «Что ты имеешь в виду (подразумеваешь)?» и ответ: «Под тем, что я сказал, я имел в виду (подразумевал) то, что я сказал», рассматривающий случай «Я под разумеваю то, что говорю», как частный случай «Говоря “А”, я подразуме ваю “В”». На самом деле выражение «Я имею в виду то, что имею в виду» употребляют для того, чтобы сказать: «У меня нет объяснений для это го». Вопрос «Что подразумевает это предложение р (каково значение этого предложения...)?», если он не спрашивает о переводе p в другие символы, имеет не более чем тот смысл, что «Какое предложение сфор мировано посредством этой последовательности слов?» ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Предположим, что на вопрос «Что такое килограмм?», я отвечаю:

«Это то, сколько весит литр воды», и кто то спрашивает: «Ну а сколько весит литр воды?» Мы часто употребляем рефлексивную форму речи как способ что то подчеркнуть. И во всех этих случаях наши рефлексивные выражение могут быть «выпрямлены». Так, мы употребляем выражение «Если я не могу, то не могу», «Я такой, какой есть», «Это просто то, что оно есть», а также «То — это то». Эта последняя фраза значит не менее, чем «То дело уже решенное», но почему мы выражаем «То дело уже решенное» посредством «То это то»?

Ответ может быть дан путем представления нам ряда интерпретаций, кото рые осуществляют промежуточный перевод этих двух фраз. Так, вместо «Это дело уже решенное», я могу сказать «Дело закрыто». И это выражение как бы подшивает дело и кладет его на полку. И это подшивание означает то же, что поставить черту под ним, как иногда ставят черту под подсчета ми, тем самым маркируя финал. Но это также и выделяет его;

это способ подчеркнуть его. И выражение «То — это то» как раз подчеркивает «то».

Еще одно выражение, похожее на то, что мы только что рассматрива ли: «Вот оно;

возьми его или оставь его в покое!» Это опять таки похоже на своего рода вводное утверждение из тех, что мы порой делаем, преж де чем заметить определенные альтернативы, когда мы говорим: «Либо сейчас идет дождь, либо нет, если дождь идет, мы останемся дома, если нет...». Первая часть этого предложения не содержит никакой информа ции (точно так же, как «Возьми его или оставь его в покое» не осущест вляет приказа). Вместо «Либо дождь идет, либо не идет» мы могли бы ска зать: «Рассмотрим два случая...». Наше выражение подчеркивает эти слу чаи, обращает на них наше внимание.

Последнее тесно связано с тем, как, описывая случай (30), мы пыта лись употребить фразу «Конечно, существует число, дальше которого ни один член этого племени никогда не считал;

пусть это число будет...». Ес ли выпрямить эту фразу, она прочитается так: «Пусть число, дальше ко торого ни один член этого племени не может считать, будет...». Почему мы предпочитаем первое выражение выпрямленному — потому что оно более сильно направляет наше внимание на верхний числовой предел, употребляемый членами нашего племени в их реальной практике.

16. Давайте теперь рассмотрим весьма поучительный случай такого употребления слова «особый», в котором оно не указывает на сравнение и все же делает это — случай, когда мы размышляем о выражении лица, примитивно изображенном таким образом:

КОРИЧНЕВАЯ КНИГА Пусть это лицо производит некое впечатление на вас. Вы можете тог да быть склонны сказать: «Конечно я вижу здесь не просто черточки.

Я вижу лицо с определенным выражением». Но вы не имеете в виду, что оно обладает каким то из ряда вон выходящим выражением, не смотрит ся оно и как введение в описание выражения, хотя вы можете дать такое описание и сказать, например: «Оно выглядит как лицо самодовольного дельца, глупого и высокомерного, который несмотря на свою жирную комплекцию считает себя обольстителем женщин». Но это означало бы лишь приблизительное описание выражения. Иногда кто то говорит:

«Слова не могут этого выразить». И еще кто то чувствует, что то, что он называет выражением лица, есть нечто, что может быть отделено от ри сования лица. Это как если бы мы могли сказать: «Это лицо имеет особое выражение, а именно это» (указывая на него). Но если я должен был ука зать на что то в этом месте, то это должен был бы быть рисунок, на кото рый я смотрю. (Мы как бы находимся в плену оптического обмана, кото рый посредством своего рода размышления заставляет нас подумать, что существует два объекта там, где есть только один. Этому обману помога ет наше употребление глагола «иметь», когда мы говорим «Лицо имеет особое выражение». Вещи выглядят по другому, если вместо этого мы го ворим: «Это (it is) какое то особенное лицо». То, что лицо есть (is), как мы подразумеваем, ограничено этим «есть»;

то, что оно имеет, может быть отделено от него.) «Это лицо имеет особое выражение». — Я склонен сказать это, когда пытаюсь побудить его произвести исчерпывающее впечатление на меня.

Что следует далее, это как бы акт переваривания его, усвоения его, и фраза «усвоение выражения этого лица» предполагает, что мы усваива ем вещь, которая располагается в лице и отлично от него. Кажется, что мы ищем чего то, но мы не делаем этого в том смысле, что мы не ищем мо дель выражения вне лица, которое мы видим, но в том смысле, что мы из меряем глубину вещи без внимания. Когда я побуждаю лицо произвести впечатление на меня, это выглядит так, как если бы существовал двойник этого выражения, как если бы этот двойник был прототипом выражения и как если бы созерцание выражения лица было бы обнаружением прото типа, с которым оно соотносится, — как если бы в нашем сознании суще ствовал некий образец (форма), и картина, которую мы видим, окунулась бы в эту форму, заполняя ее. Но это скорее выглядит так, что мы побужда ем картину окунуться в наше сознание и сформировать форму там.

Когда мы говорим: «Это лицо, а не просто каракули», то мы, конечно, разграничиваем такой рисунок ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН от такого И верно: если вы спросите любого: «Что это такое?» (показывая на первый рисунок), он безусловно ответит: «Это лицо», и он будет в состо янии незамедлительно ответить на такой вопрос, как «Это мужское лицо или женское?», «Улыбающееся или грустное?» и т. д. Если, с другой сторо ны, вы спрашиваете его: «Что это?» (указывая на второй рисунок), он скорее всего ответит: «Это вообще ничего», или «Это просто каракули».

Теперь подумайте о том, как вы ищете человека на картинке пазла;

часто бывает так, что то, что на первый взгляд кажется «просто каракулями», позднее становится лицом. В таких случаях мы говорим: «Теперь я вижу, что это лицо». И для вас должно быть достаточно ясно, что это не озна чает, что мы осознаем его как лицо друга или находимся под влиянием обмана, что видим «настоящее»: скорее, это «видение его как лица» надо сравнить с видением такого рисунка либо как куба, либо как планиметрической фигуры, состоящей из квадра та и двух ромбов;

или чего то в таком роде «как квадрата с диагоналями» или «как свастики», т. е. как предельный случай такого:

или опять таки с видением этих четырех точек.... как двух пар точек, идущих друг за другом, или как две пересекающихся пары, или как одну пару внутри другой и т. д.

Случай видения как свастики представляет особый интерес, потому что это выражение при определенной оптической иллюзии так или иначе может означать, что квадрат не совсем закрыт, что есть пробелы, отличающие свастику от нашего рисунка. С другой стороны, совершенно ясно, что это было абсо лютно не то, что мы обозначали как «видение нашего рисунка как свасти КОРИЧНЕВАЯ КНИГА ки». Мы видели его тем способом, который предполагал описание «Я ви жу его как свастику». Можно предположить, что мы должны были сказать «Я вижу его как закрытую свастику», — но тогда в чем разница между зак рытой свастикой и квадратом с диагоналями? Я думаю, что в этом случае легко понять, «что происходило, когда мы собственными глазами видели нашу фигуру особым образом, стоя в центре, глядя по радиусу, или сбоку, смежному ей, вновь стоя в центре и т. д.» Но это объяснение данного явле ния видения фигуры как свастики не имеет для нас фундаментального ин тереса. Оно представляет для нас интерес только в той степени, в какой оно помогает понять, что выражение «видение фигуры как свастики» не означает видения того или этого, видения одной вещи как чего то другого, когда, в сущности, два визуальных объекта входят в процесс того, что мы так поступаем. — Поэтому также видение первой фигуры как куба не под разумевает «рассматривание его как куба». (Потому что мы могли вообще не видеть куб и все таки обладать этим переживанием «видения куба».) И в этом смысле «видение черточек как лица» не включает в себя срав нения между группой точек и настоящим человеческим лицом;

а с другой стороны, эта форма выражения наиболее явно предполагает, что мы ссы лаемся на сравнение.

Рассмотрим еще такой пример: посмотрите на W сначала как на букву «дабл ю», а потом как на перевернутую букву М. Понаблюдайте, в чем сос тоит первый и второй опыт.

Мы различаем видение рисунка как лица и видение его как чего то другого или как «просто каракули». И мы также различаем поверхност ный взгляд на рисунок (видение его как лицо) и побуждение лица произ вести впечатление на нас. Но было бы странным сказать: «Я побуждаю лицо произвести на меня особое впечатление» (за исключением тех случа ев, в которых вы можете сказать, что можете побудить одно и то же лицо произвести на вас разные впечатления). И при побуждении лица произ водить впечатление на меня и наблюдении его «особого выражения» де ло не обстоит так, что сравниваются два или множества лиц;

есть только одно лицо, которое нагружено ударением. Впитывая его выражение, я не обнаруживаю прототипа этого выражения в своем сознании;

скорее я как бы делаю оттиск с этого выражения.

И это также описывает то, что происходит, когда в (15) мы говорим себе: «Слово “красный” приходит особым образом...». Ответ мог бы быть таким: «Я вижу, что вы вновь и вновь повторяете некоторое пережива ние и пристально всматриваетесь в него».

17. Мы можем пролить свет на все эти случаи, если мы сравним, что про исходит, когда мы вспоминаем лицо кого то, кто входит в нашу комнату, ког да мы опознаем его как мистера Такого то;

сравнивая то, что на самом деле ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН происходит в подобных случаях, с нашим представлением, мы порой склонны придумывать события, поскольку здесь мы часто навязываем себе примитивную концепцию, в соответствии с которой мы сравниваем чело века, видимого нами, с образом памяти в нашем сознании и обнаруживаем и то и другое. То есть мы представляем «опознание кого либо» как процесс отождествления посредством картины (как преступник идентифицируется при помощи фотографии). Нет нужды в том, чтобы говорить, что в боль шинстве случаев, в которых мы опознаем кого либо, не имеет места сравне ние между ним и ментальной картиной. Мы, конечно, испытываем соблазн дать это описание, поскольку существуют образы памяти. Очень часто, на пример, такой образ возникает перед нашим мысленным взором непосред ственно после того, как мы опознали кого то. Я увидел его, как он стоял, ког да мы виделись последний раз десять лет назад.

Здесь я вновь опишу тип события, которое происходит в вашем созна нии, или, по другому, когда вы узнаете человека, вошедшего в вашу комна ту, при помощи того, что вы можете сказать, когда вы узнаете его. И это может быть просто «Хелло!» И таким образом мы можем сказать, что один тип события узнавания, как мы видим, состоит в том, чтобы сказать «Хелло!» словами ли, жестами, выражением лица и т. д. И точно так же мы можем думать, что когда мы смотрим на наш рисунок и видим его как ли цо, мы сравниваем его с некоей парадигмой, и он согласуется с ней или за полняет форму, готовую для него в нашем сознании. Но ни одна такая форма или сравнение не входит в наше переживание, здесь есть только этот образ, и нет ничего другого для сравнения с ним, для того, чтобы как бы сказать «Разумеется». Это как, когда мы собираем пазл мозаику, кое где остается небольшое незаполненное пространство, и я вижу кусочек, кото рый очевидно подходит к этому месту, и я ставлю его на это место, говоря себе «Ну разумеется». Но здесь мы говорим «Разумеется», потому что кусо чек заполняет форму, в то время как в нашем случае видения рисунка как лица мы имеем эту же установку, не имея для этого повода.

Та же самая странная иллюзия, под обаянием которой мы находимся, когда, как нам кажется, мы ищем то, что выражает лицо, в то время как в реальности мы отказываем себе в тех особенностях, которые у нас перед глазами, — та самая иллюзия овладевает нами в еще большей степени, ес ли, повторяя мелодию и побуждая ее оказывать на нас целостное впечатле ние, мы говорим: «Эта мелодия о чем то говорит», и это происходит так, как будто я обнаружил то, о чем она говорит. И еще я знаю, что она не гово рит ни о чем таком, что бы я мог выразить в словах или картинках. И если, понимая это, я отказываю себе в том, чтобы сказать: «Она просто выража ет музыкальную мысль», это будет означать не более, чем «Она выражает сама себя». — «Но, разумеется, когда вы проигрываете эту мелодию, вы не КОРИЧНЕВАЯ КНИГА делаете это абы как, вы играете определенным образом, делая крещендо здесь и диминуэндо там, цезуру в этом месте и т. д. — Точно, и это все, что я могу сказать об этом, или это может быть всем, что я могу сказать. Пото му что в определенных случаях я могу удовлетворительно объяснить осо бое выражение, с которым я проигрываю эту мелодию, при помощи срав нения, подобно тому, как когда я говорю: «В этой точке темы, вот здесь сто ит как бы двоеточие» или «Это как бы ответ на вопрос, который был задан ранее» и т. д. (Это, между прочим, показывает, что представляют собой «оправдание» и «объяснение» в эстетике.) Верно, что я могу слышать иг раемую мелодию и сказать: «Это не то, как она должна играться, надо вот так» — и просвистываю ее в другом темпе. Здесь кто то склонен спросить:

«Что это означает: знать тот темп, в котором должен проигрываться музы кальный фрагмент?» И эта идея сама по себе предполагает, что мы приспо сабливаем темп к определенной парадигме. Но в большинстве случаев, ес ли кто то спросил бы меня: «Как по твоему надо играть эту мелодию?» — я вместо ответа просто просвистел бы ее определенным образом, и в моем сознании не будет присутствовать ничего кроме той мелодии, которая в действительности высвистывается (а не ее образ).

Это не означает, что неожиданное понимание музыкальной темы не может состоять в обнаружении формы словесного выражения, при по мощи которой я задумываю словесного двойника темы. И точно так же я могу сказать: «Теперь я понял выражение этого лица», и то, что прои зошло, когда пришло понимание, заключалось в том, что я обнаружил слово, которое сюда подходило.

Рассмотрим также такое выражение: «Скажи себе, что это вальс, и тог да сыграешь его правильно».

То, что мы называем «пониманием предложения», имеет во многих случаях гораздо большее сходство с пониманием музыкальной темы, чем обычно склонны думать. Но я не имею в виду, что понимание музыкаль ной темы больше похоже на картину, которую кто то пытается кому то изобразить в качестве понимания предложения;

но скорее то, что эта картина является неверной и что понимание предложения гораздо боль ше похоже на то, что в действительности происходит, когда мы понима ем мелодию, чем это кажется на первый взгляд. Потому что понимание предложения, как мы говорим, указывает на реальность за пределами предложения. В то время как кто то может сказать: «Понимание предло жения подразумевает схватывание его содержания;

а содержание пред ложения находится в самом предложении».

18. Мы можем теперь вернуться к идеям «узнавания» и «знакомства» и фактически к тому примеру узнавания и знакомства, с которого мы на чали свои размышления об употреблении этих терминов и множества ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН терминов, связанных с ними. Я имею в виду пример с чтением, скажем, написанного предложения на хорошо знакомом языке. — Я читаю такое предложение для того, чтобы понять, что представляет собой пережива ние чтения, что «происходит на самом деле», когда человек читает, и вот я достигаю особого переживания, которое я рассматриваю как пережи вание намекающего характера, как бы я сказал. (Я как бы нахожусь с вы ражением «Я читаю» в отношениях намека.) Я склонен сказать, что при чтении произносимые слова приходят особым образом;

а сами написанные слова, которые я читаю, не просто представляют собой какие то закорючки. В то же время, я не в состоянии указать или ухватить этот «особый образ».

Феномен видения и произнесения слов кажется обволакавающимся особой атмосферой. Но я не осознаю эту атмосферу в качестве такой, ка ковая всегда характеризует ситуацию чтения. Скорее я замечаю ее, когда читаю строку, пытаясь понять, на что похоже чтение.

Когда я замечаю эту атмосферу, я нахожусь в ситуации человека, кото рый работает в своей комнате — читает, пишет, говорит и т. д., вдруг он обращает внимание на некий однообразный шум, такой, который можно почти всегда слышать особенно в городе (смутный шум, состоящий из всех различных шумов улицы, звуков дождя, ветра, мастерских и т. д.).

Мы можем представить, что этот человек мог подумать, что особый ве тер — это обычный элемент всего того, что он переживает в этой комна те. Мы бы тогда обратили его внимание на тот факт, что наибольшее ко личество времени он не замечал никакого шума, идущего извне, а во вто рых, что тот шум, который он слышит сейчас, был не всегда одним и тем же (иногда это был ветер, иногда нет, и т. д.).

И вот мы употребили заводящее в тупик выражение, когда сказали, что кроме опыта видения и говорения в чтении есть другой опыт и т. д.

То, что мы сказали, означало, что к определенному опыту добавляется другой опыт. — Возьмем переживание видения грустного лица, скажем, на рисунке, — мы можем сказать, что видеть рисунок как грустное лицо не означает «просто» видеть его как совокупность линий (подумайте о картинке из пазла). Но слово «просто» здесь, кажется, намекает на то, что в видении рисунка как лица к переживанию видения его как простых линий добавляется еще какое то переживание;

как если бы я должен был сказать, что видение рисунка как лица состоит из двух переживаний, из двух элементов.

И вот вы могли бы заметить различие между этими случаями, в кото рых мы говорим, что переживание состоит из нескольких элементов или что оно является сложным переживанием. Мы могли бы сказать врачу:

«У меня не одна боль, а две: головная и зубная». И кто то мог бы выразить КОРИЧНЕВАЯ КНИГА то же самое, сказав: «Мое переживание боли не является простым, оно сложное, у меня болят зубы и голова». Сравним это со случаем, в котором я говорю: «У меня две боли в животе и еще общее болезненное состоя ние». Здесь я не разделяю составляющие переживаний, указывая на два местоположения боли. Или рассмотрим такое утверждение: «Когда я пью сладкий чай, мое вкусовое переживание состоит из вкуса сахара и вкуса чая». Или же: «Если я слышу аккорд в до мажоре, мои ощущения складываются из до, ми и соль». И, с другой стороны: «Я слышу форте пианную игру и какой то шум с улицы». Наиболее поучительный пример такой: в песне слова поются в соответствии с определенными музыкаль ными звуками. В каком смысле переживание слышания гласного а, пою щегося вместе со звуком «до», является сложным? Спросите себя приме нительно к каждому из этих случаев: на что это похоже — выявлять из сложного переживания его составляющие?

И вот хотя переживание, в соответствии с которым видение рисунка как лица — это не просто видение линий, к которому надо добавить свое го рода дополнительное переживание, мы, тем не менее, определенно не сказали бы, что когда мы видим рисунок как лицо, мы также обладаем пе реживанием видения его просто как линий и кроме того обладаем неким другим переживанием. И это становится еще яснее, когда мы представля ем, что кто то сказал, что видение рисунка как куба состоит в видении его как планиметрической фигуры плюс пе реживание глубины.

И вот, когда я почувствовал, что хотя на протяжении чтения опреде ленное постоянное переживание все продолжалось и продолжалось, труд ность возникла от неправильного сравнения этого случая с тем, в котором одна часть моего переживания, можно сказать, была сопровождением дру гой. Так мы порой испытываем соблазн задать вопрос: «Если я чувствую это постоянное жужжание, продолжающееся все время, пока я читаю, то откуда оно берется?» Я хочу сделать указывающий жест, но указывать неку да. И слова «lay hold of» (ухватить, удержать) выражают ту же самую заво дящую в тупик аналогию.

Вместо того, чтобы задавать вопрос: «Где то постоянное переживание, которое, кажется, продолжается на протяжении всего того времени, пока я читаю?» — мы бы спросили: «Чему я противопоставляю этот случай, ког да говорю: “Особая атмосфера обволакивает слова, которые я читаю”?» Я попытаюсь прояснить этот случай посредством аналогичного: мы склонны быть озадаченными иллюзией трехмерности в рисунке ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН выражая эту озадаченность вопросом: «В чем заключается видение этого рисунка как трехмерного?» А на самом деле этот вопрос спрашивает:

«Что это, что добавляется к простому видению рисунка, когда мы видим его трехмерно?» И какого же ответа мы можем ожидать на этот вопрос?

Сама форма вопроса порождает загадку. Как говорит Герц: «Но наиболее часто вопрос подстраивается к ответу, который его уже поджидает»(p. Einleitung, Die Prinzipien der Mechanik). Сам вопрос заставляет сознание биться о голую стену, тем самым предупреждая его от того, что когда ни будь будет найден выход. Чтобы показать человеку, как выйти из тупика, вы должны прежде всего освободить его от заводящего в тупик влияния вопроса.

Посмотрите на написанное слово, скажем, «читать». — «Это не прос то закорючка, это слово “читать”», — мог бы я сказать, — «оно имеет свою неповторимую физиономию». Но что это такое, что я на самом деле го ворю о нем? Что такое это утверждение, если его выпрямить? Кто то ис пытывает соблазн объяснить это так: «Слово падает в готовую форму в моем сознании, которая приготовлена для него задолго до этого момен та». Но если я не воспринимаю ни слово, ни форму, то метафора слова, заполняющего форму, не может отсылать к переживанию сравнивания пустого и заполненного объема прежде, чем они не заполнят друг друга, но скорее к переживанию видения заполненного объема, акцентирован ного особым образом.

i ii i) было бы картиной пустого и заполненного объемов, прежде чем они наложились друг на друга. Мы видим два круга и можем их сравнить. ii) — картина заполненного в пустом. Здесь только один круг, и то, что мы мо жем назвать формой, лишь акцентирует это, или как мы как то сказали, подчеркивает это.

Я испытываю соблазн сказать: «Это не просто закорючка, но это именно это конкретное лицо». — Но я не могу сказать: «Я вижу это как это лицо», но могу сказать: «Я вижу это как некое лицо». Но я чувствую, что хочу сказать: «Я не вижу это как некое лицо, я вижу это как это лицо».

Но во второй половине этого предложения слово «лицо» избыточно, и данную фразу можно произнести как «Я не вижу это как некое лицо, а как это».

КОРИЧНЕВАЯ КНИГА Предположим, я говорю: «Я вижу эту закорючку как это» и когда я го ворю «эту закорючку», и когда смотрю на нее просто как на закорючку, когда же я говорю: «Смотрю как на это», я вижу лицо, — то это будет неч то вроде того, чтобы сказать: «То, что в какой то момент кажется мне этим, в другой момент кажется мне тем», и здесь «это» и «то» сопровож дались бы различными способами видения. — Но мы должны спросить себя, в какой игре это предложение с сопровождающим его процессом может быть использовано. Например, кому я это говорю? Предположим, ответ такой: «Я это говорю себе». Но этого не достаточно. Мы здесь ис пытываем серьезную опасность поверить в то, что мы знаем, что делать с предложением, если оно выглядит более или менее похожим на обыч ные предложения нашего языка. Но здесь для того, чтобы не ввести себя в заблуждение, мы должны спросить себя: «Что собой представляет упот ребление слов, скажем, «тот» и «этот»? — или скорее «В чем заключается различие в их употреблении?» То, что мы называем их значением, не есть нечто, что они получают в своих употреблениях, или то, к чему они привязаны несмотря на то, как мы их употребляем. Так одно из употреб лений слова «это» сопровождается жестом, указывающим на что либо.

Мы говорим: «Я вижу квадрат с диагоналями вот как это», указывая на свастику. И, имея в виду квадрат с диагоналями, я мог бы сказать: «То, что один раз кажется мне подобным этому другой раз кажется мне подобным этому И это явно не то употребление, которое мы производили с этим сло вом в предложении в случае, проанализированном выше. — Можно поду мать, что в целом разница между двумя этими случаями состоит в том, что в первом случае мы имеем дело с ментальными картинами, а во вто ром — с рисунками. Мы спросим здесь себя, в каком смысле мы можем назвать ментальные образы картинами, потому что в некотором смысле они сопоставимы с рисунками или написанными картинами, а в некото ром смысле — нет. Например, одной из существенных особенностей «ма териальной» картины мы назовем тот факт, что она остается неизмен ной не только на основании того, что она кажется нам остающейся не изменной, что мы помним, что раньше она выглядела так же, как она выглядит сейчас. На самом деле при определенных обстоятельствах мы скажем, что картина не меняется, хотя кажется, что она изменилась;

и ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН мы говорим, что она не изменилась, потому что она сохраняется опре деленным образом, определенные влияния сохраняют ее. Поэтому вы ражение «Картина не изменилась» употребляется по разному, когда мы говорим о материальной картине, с одной стороны, и о ментальной — с другой. Точно так же, как утверждение «Это тиканье следует через оп ределенный интервал» обладает одной грамматикой, если речь идет о тиканье маятника, и критерием регулярности ударов является результат измерения, которое мы делаем нашим аппаратом, и другой граммати кой, если речь идет о воображаемом тиканье. Я могу для примера задать такой вопрос: «Когда я сказал себе “То, что один раз кажется мне таким, другой раз...”, осознаю ли я два аспекта, этот и тот, как один и тот же, по отношению к тем, которые я наблюдал в предшествующих случаях? Или были ли они для меня чем то новым, и я старался запомнить их на буду щее? Или сводилось ли все, что я хотел сказать, к фразе “Я могу изме нить аспект этой фигуры”?» 19. Опасность заблуждения, которая нас подстерегает, становится наи более очевидной, если мы предложим себе дать аспектам «это» и «то» име на, скажем, А и В. Ибо мы в большой мере склонны представлять, что име нование заключается в соотнесении неким особым и, скорее, даже таин ственным образом звука (или любого другого знака) с чем либо. То, как мы осуществляем употребление этой особой соотнесенности, кажется уже вторым вопросом. (Можно было бы даже представить, что именование производится посредством некоего сакрального действия и что именно оно продуцирует некую магическую связь между именем и вещью.) Но взглянем на другой пример;

рассмотрим такую языковую игру:

А посылает В в разные дома, находящиеся в их городе, чтобы принести разным людям различные товары. А дает В списки. Внизу каждого спис ка он делает закорючку, и В готовится идти к тому дому, на дверях кото рого он обнаружит такую же закорючку — это название дома. В первой ко лонке каждого списка он затем находит один или более знаков, которые он обучен читать вслух. Когда он входит в дом, он выкликает эти слова, и каждый житель дома готов подбежать к нему, когда выкликается один оп ределенный звук, эти звуки — имена обитателей дома. Затем он обраща ется к каждому из них по очереди и показывает каждому последователь но два знака, которые стоят в списке против соответствующего имени.

Первый из этих двух знаков люди из этого города обучены ассоцииро вать с определенным типом предмета, скажем, с яблоками. Второй отно сится к тому ряду знаков, который каждый человек записывает о себе на листке бумаги. Человек, к которому обращаются таким образом, прино сит, скажем, пять яблок. Первый знак был родовым именем требуемого объекта, второй — обозначение нужного количества этих предметов.

КОРИЧНЕВАЯ КНИГА В чем же состоит связь между именем и поименованным предметом, скажем, домом и его названием? Я предполагаю, что мы могли бы дать по меньшей мере два ответа. Первый состоит в том, что эта связь состоит в определенных строчках, нарисованных на двери дома. Второй ответ, я думаю, состоит в том, что связь, о которой мы говорим, достигается не просто посредством нанесения этих строчек на дверь, но особой ролью, которую они играют в практике нашего языка, когда мы рисовали их. — Опять таки, связь имени человека с самим человеком состоит здесь в том, что человек обучен подбегать к любому, кто окликнет его по имени;

или опять таки мы можем сказать, что она состоит в этом, а также в це лостном употреблении имени в языковой игре.

Посмотрим на эту языковую игру и поймем, можем ли мы обнаружить таинственную связь предмета с его именем. — Связь имени с предметом, мы можем сказать, состоит из знака, начертанного на предмете, — и на этом все. Но мы не удовлетворены этим, потому что мы чувствуем, что написанный на предмете знак сам по себе не имеет никакого значения и нисколько нас не интересует. И это так и есть;

то, что имеет значение, это особое употребление знака, написанного на объекте, и мы в каком то смысле упрощаем дело, когда говорим, что имя обладает специфической связью с предметом, связью, отличной от той, которая осуществляется посредством знака, написанного на предмете, или проговоренного чело веком, указывающим на предмет пальцем. Примитивная философия сво дит употребление имени к идее связи, которая поэтому становится не кой таинственной связью. (Ср. с идеями ментальной деятельности — же лания, веры, мышления и т. д., которые по той же причине содержат в себе нечто таинственное и необъяснимое.) И вот мы может употребить выражение: «Связь имени и предмета сос тоит не только в этого рода тривиальной “чисто внешней” связи», имея в виду, что то, что мы называем отношением имени и предмета, характе ризуется полным употреблением имени;

но тогда ясно, что между име нем и предметом вообще нет никакого отношения, но имеется столько отношений, сколько имеется употреблений звуков или знаков, которые мы называем именами.

Поэтому мы можем сказать, что если именование чего либо претенду ет на нечто большее, чем просто употребление звука в момент указания на что либо, то должно иметь место в той или иной форме знание того, как в конкретном случае употребляется звук или графический знак.

Теперь, когда мы предположительно дали аспекты нарисованных имен, мы тем самым проявили тот факт, что посредством видения рисун ка двумя различными способами и произнесения в каждом случае чего либо мы сделали больше, чем это неинтересное действие;

ведь теперь мы ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН видим, что это употребление «имени», а на самом деле деталь этого упот ребления придает именованию его специфическую значимость.

Поэтому не является праздным вопрос: «Напоминают ли мне “A” и “B” об этих аспектах;

могу ли я выполнить приказ вроде “Попробуй увидеть этот рисунок в аспекте A”;

соотносятся ли в определенном смысле карти ны этих аспектов с именами “A” и “B” (как соотносится с );

употребляются ли “A” и “B” в общении с другими людьми и какая именно игра играется с ними?» Когда я говорю: «Я вижу не просто точки (или не просто закорючку), а лицо (или слово) с характерным выражением», то я этим не хочу утвер ждать никакой общей характеристики того, что я вижу, но я утверждаю, что вижу то конкретное выражение лица, которое я вижу. И очевидно, что при этом мои слова движутся по кругу. Но это так получается потому, что на самом деле то особое выражение лица, которое я вижу, уже долж но было входить в мою пропозицию. — Когда я обнаружил, что «При чте нии предложения, возникает особое переживание», я должен был на са мом деле прочитать довольно длинный фрагмент, чтобы добиться того впечатления, о котором шла речь.

Я мог бы тогда сказать: «Я обнаружил, что то же самое переживание про должается все время», но я хотел сказать: «Я не заметил, чтобы это было точ но такое же переживание, я просто заметил некое особое переживание».

Глядя на стену, покрытую одним цветом, я могу сказать: «Я не вижу, что она точно такого же цвета, но я заметил, что она некоего особого цвета».

Но, говоря так, я неправильно истолковываю функцию предложения. — Кажется, что вы хотите определить тот цвет, который вы видите, но вы де лаете это, не говоря что либо о нем и не сравнивая его с образцом, — а ука зывая на него;

используя его в одно и то же время и как образец, и как то, с чем сравнивается образец.

Рассмотрим такой пример: вы просите меня написать несколько строк;

когда я это делаю, вы спрашиваете: «Ты чувствуешь что то в своей руке, когда пишешь?» Я говорю: «Да, у меня возникает определенное ощущение». — Могу ли я сказать себе, когда пишу: «У меня возникает это ощущение»? — Да, конечно, могу, и, говоря «это ощущение», я сосредото чиваюсь на этом ощущении. — Но что я буду делать с этим предложени ем? Какая мне от него польза? Кажется, что я указываю самому себе на то, что я ощущаю — как если бы мое действие сосредоточения было «внут КОРИЧНЕВАЯ КНИГА ренним» актом указывания, которое никто, кроме меня, не может осоз нать, что, впрочем, неважно. Но я не указываю на ощущение посред ством обращения внимания на него. Скорее обращение внимания на ощущение означает продуцирование или модификацию самого этого ощущения. (Хотя, с другой стороны, наблюдение стула не подразумевает продуцирование или модификацию стула.) Наше предложение «У меня возникает это ощущение, когда я пишу» — того же типа, что предложение «Я вижу это». Я не имею в виду предложе ние, когда оно употребляется для того, чтобы информировать кого то, что я смотрю на предмет, на который я указываю, ни когда оно употреб ляется, как выше, для того, чтобы передать кому либо, что я вижу опре деленный рисунок способом А, а не способом В. Я имею в виду предложе ние «Я вижу это», как мы иногда думаем о нем, когда мрачно размышля ем над определенными философскими проблемами. Тогда мы, скажем, завладеваем определенным визуальным впечатлением, вглядевшись в ка кой нибудь предмет, и чувствуем, что наиболее естественно в этой ситуа ции сказать себе: «Я вижу это», хотя мы знаем, что никакой дальнейшей пользы от этого предложения нам не будет.

20. «Разумеется, имеет смысл сказать о том, что я вижу, но насколько было бы лучше, если бы я мог заставить то, что я вижу, самому сказать это!» Но слова «Я вижу» в нашем предложении излишни. Я не хочу говорить себе, что это Я, кто видит это, а не что я вижу это. Или, по другому, невоз можно, чтобы я не видел это. Это то же самое, что сказать, что я не могу ука зать «визуальной» рукой на то, что я вижу, как на самого себя;

поскольку эта рука не указывает на то, что я вижу, но является частью того, что я вижу.

Это как если бы предложение выделялось особым цветом, который бы я видел;

как если бы предложение этим представляло себя мне.

Как если бы цвет, который бы я видел, был бы описанием предложе нием самого себя.

Потому что указывание пальцем было неэффективно. (А смотрение — это не указывание, оно не определяет для меня направление, которое бы контрастировало с другими направлениями.) То, что я вижу или ощущаю, входит в мое предложение подобно образ цу;

но этот образец бесполезен;

слова моего предложения не имеют зна чения, они служат лишь для того, чтобы представить мне образец.

На самом деле я говорю не о том, что вижу, я говорю с ним самим.

Фактически я произвожу действие сопровождения, которое могло бы сопровождать употребление образца. И это то, что заставляет казаться таким, как если бы я заставлял придавать употребление образцу.

Эта ошибка похожа на веру в то, что остенсивное определение гово рит нечто о предмете, на который оно направляет наше внимание.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Когда я сказал: «Я неправильно истолковал функцию предложения», это было потому, что с его помощью я, казалось, указывал самому себе, ка кой цвет я вижу, в то время как я просто размышлял об образце этого цве та. Мне казалось, что образец был описанием своего собственного цвета.

21. Предположим, я сказал кому то: «Понаблюдай за особым освещени ем этой комнаты». — При определенных обстоятельствах смысл этого при каза будет совершенно ясным, например, если стены комнаты отражают красный свет заходящего солнца. Но предположим, что в любое другое время, когда нет ничего удивительного в свете, я сказал: «Понаблюдай за особым освещением этой комнаты»: — Ну, разве здесь нет особого освеще ния? Так какие же трудности с его наблюдением? Но человек, которому я велел наблюдать за освещением, когда в нем не было ничего примечатель ного, возможно, оглядел бы комнату и сказал: «Сейчас здесь точно такое же освещение, каким оно было и вчера», или «Здесь точно такой же сла бый тусклый свет, какой ты видишь на фотографии этой комнаты».

В первом случае, когда комната была залита удивительным красным светом, вы могли бы указать на особенность, которую, как подразумева лось, вы наблюдали, хотя толком и не объяснили, в чем она состоит. Для того чтобы сделать это, вы могли, например, использовать образец опре деленного цвета. В этом случае мы будем склонны сказать, что нечто осо бенное было добавлено к обычному виду комнаты.

Во втором случае, когда комната была просто обычно освещена и в ее облике не было ничего удивительного, вы бы не знали точно, что делать, если бы вам сказали наблюдать за освещением этой комнаты. Все, что вы могли бы сделать, это осмотреться, как будто вы ищете что то другое, о чем вам сказали и что наполняло первый приказ смыслом.

Но не была ли комната в обоих случаях освещена особым образом? Ну, этот вопрос, как мы его поставили, бессмыслен, так же, как и ответ на не го «Она была...». Приказ «Наблюдать за особым освещением этой комна ты» не предполагает никаких утверждений, касающихся облика этой комнаты. Кажется, можно сказать: «Эта комната имеет особое освеще ние, которое мне нет нужды называть, наблюдайте за ним!» Освещение, на которое здесь ссылаются, как кажется, дается посредством образца, и вы должны найти применение образцу;

примерно то же вы бы делали, копируя точный оттенок цветового образца на палитре. Тогда как приказ похож на такой: «Придерживайся этого образца!» Представьте себя говорящим: «Здесь особое освещение, которое я дол жен наблюдать». Вы могли бы представить в этом случае себя смотрящим попусту вокруг, не видя никакого особого освещения.

Вам могли бы дать образец, например, клочок цветной материи и при казать вам: «Наблюдайте за цветом этого клочка». — И мы можем обрисо КОРИЧНЕВАЯ КНИГА вать различие между наблюдением, рассматриванием поверхности об разца и рассматриванием его цвета. Но рассматривание цвета не может быть описано как смотрение на вещь, связанное с образцом, скорее это смотрение на вещь особым образом.

Когда мы выполняем приказ «Наблюдай за цветом...», что мы должны сделать, чтобы раскрыть свои глаза по отношению к цвету? «Наблюдай за цветом...» не подразумевает «Гляди на цвет, который ты видишь». Приказ «Смотри так то и так то» — того же рода, что и приказ «Поверни голову в этом направлении»;

то, что вы увидите, повернув голову, не входит в приказ. Глядя, присматриваясь, вы создаете впечатление;

вы не можете смотреть на впечатление.

Предположим, кто то ответил на наш приказ: «Все в порядке, я сейчас наблюдаю за особым освещением этой комнаты». — Это прозвучало бы так, как будто он мог указать нам на то, чем было это освещение. Приказ, так сказать, может казаться говорящим вам сделать что то с этим особым освещением в противоположность другому приказу (например, «Нарисуй это освещение, а не это»). В то время как вы, выполняя приказ, рассмат риваете освещение в противоположность направлениям, размерам и т. д.

(Сравним: «Держитесь цвета этого образца» и «Держите этот каран даш», т. е. возьмите и держите его.) Я возвращаюсь к нашему предложению «Это лицо имеет особое выра жение». В этом случае я тоже не сравниваю и не противопоставляю свое впечатление с чем либо, я не пользуюсь образцом позади себя. Это пред ложение является выражением состояния внимания.

Что надо объяснить, так это: почему мы говорим с нашим впечатлени ем? — Вы читаете, погружая себя в состояние внимания, и вдруг говори те: «Несомненно, происходит что то особенное». Далее вы склонны про должать: «В этом какая то легкость»;

но вы чувствуете, что это неадекват ное описание и что переживание может значить только само себя.

Сказать «Несомненно, происходит нечто особенное» — все равно, что сказать «Я пережил некий опыт». Но вы не хотите делать общее утверж дение, независимое от того особого опыта, который вы пережили, но скорее такое утверждение, в которое этот опыт уже входил бы.

Вы находитесь под каким то впечатлением. Это побуждает вас ска зать: «Я нахожусь под каким то особым впечатлением», и это предложе ние, кажется, говорит вам самим, по крайней мере, о том, под каким впечатлением вы находитесь, как если бы вы, ссылаясь на картину в ва шем сознании, сказали бы: «Вот на что похоже мое впечатление». В то время как вы лишь указали на свое впечатление. В нашем случае слова «Я заметил, что у этой стены особый цвет» похожи на рисунок, скажем, черного прямоугольника, огораживающего маленькое пятно на стене и ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН тем самым дающего понять, что это пятно является образцом для даль нейшего употребления.

Когда вы читали, как бы погрузившись со всем вниманием в то, что происходило в книге, то вы, казалось, наблюдали чтение как будто через увеличительное стекло и видели процесс чтения. (Но случай этот более напоминает наблюдение чего то сквозь цветное стекло.) Вы думаете, что заметили процесс чтения, особый способ, при помощи которого знаки переводятся в произносимые слова.

22. Я читал строчку с особым вниманием;

я находился под впечатлени ем от чтения, и это заставило меня сказать, что я наблюдал еще за чем то кроме простого видения печатных знаков и произнесения слов. Я также выразил это, сказав, что заметил особую атмосферу вокруг видения и гово рения. Как подобная метафора, воплощенная в последнем предложении, приходит с тем, чтобы представить себя мне, может стать более ясным, ес ли обратиться к следующему примеру: если вы слышали предложение, ко торое произносилось монотонным голосом, вы могли бы испытывать соб лазн сказать, что все его слова были окутаны особой атмосферой. Но не было бы это использованием специфического способа репрезентации, го ворить, что произнесение предложения монотонным голосом добавляло что то еще к простому говорению? Не могли бы мы даже рассматривать го ворение монотонным голосом как результат удаления из предложения его лексического состава? Различные обстоятельства побудили бы нас при нять различные способы репрезентации. Если, например, определенные слова должны быть прочитаны монотонным голосом, что определялось бы постоянным поддерживающим звуком, сопровождающим предложе ние, это звучание в очень сильной степени предполагало бы идею, что нечто было добавлено к чистому проговариванию предложения.

Я нахожусь под впечатлением от чтения предложения, и я говорю, что предложение показало мне что то, что я что то заметил в нем. Это по будило меня подумать о следующем примере: мы с другом однажды рас сматривали клумбы с анютиными глазками. Каждая клумба демонстриро вала другой вид цветка. Каждый производил на нас впечатление. Говоря о них, мой приятель сказал: «Какое разнообразие образцов цвета, и каж дый говорит что то». И это было как раз то, что я сам хотел сказать.

Сравним это утверждение со следующим: «Каждый из этих людей го ворит что то».

Если кого то спросили, что ему говорит цветовой образец анютиных глазок, правильный ответ должен был бы, как кажется, заключаться в том, что каждый образец говорит сам за себя. Следовательно, мы долж ны были бы употребить интранзитивную форму выражения, скажем:

«Каждый из этих цветовых образцов впечатляет».

КОРИЧНЕВАЯ КНИГА Иногда говорилось, что музыка передает нам чувства радости, печали, триумфа и т. д. и т. д. И вот что отталкивает нас в таком взгляде на музыку, так это то, что, кажется, сказать такое — то же самое, что сказать, что му зыка является инструментом для продуцирования в нас последователь ности ощущений. А из этого можно сделать заключение о том, что любые другие способы произведения таких ощущений, кроме музыки, делают для нас. На это мы склонны ответить: «Музыка передает нам саму себя!» Это похоже на такие выражения, как: «Каждый из этих цветовых об разцов впечатляет». Мы чувствуем желание остеречься идеи, что цвето вой образец — это способ продуцирования определенного впечатления.— Цветовой образец выступает здесь как лекарство, и мы заинтересованы лишь в том эффекте, который продуцирует это лекарство. — Мы хотим избежать любой формы выражения, которая кажется отсылающей к эф фекту, продуцируемому предметом на сознание. (Здесь мы выходим на различие проблемы идеализма и реализма и проблему, являются ли ут верждения эстетики субъективными или объективными.) Произнесение слов «Я вижу это и нахожусь под его впечатлением» побуждает сказать, что впечатление как будто кажется неким чувством, сопровождающим видение и что предложение говорит: «Я вижу это и ощущаю давление».

Я мог бы употребить выражение «Любой из этих цветовых образцов обладает значением»;

однако я не стал бы говорить «обладает значени ем», потому что это провоцирует вопрос «Каким значением?», который в рассматриваемом случае является бессмысленным. Мы разграничива ем бессмысленные образцы и образцы, которые обладают значением;

но в нашей игре нет такого выражения, как «Данный образец имеет такое то и такое то значение». Нет в ней даже такого выражения, как «Два этих образца обладают разными значениями», потому что это то же самое, что сказать: «Два этих разных образца оба обладают значением».

Хотя легко понять, почему мы склонны употреблять транзитивную форму выражения. Ибо посмотрим, какое употребление мы даем такому выражению, как «Это лицо говорит что то», т. е. что это за ситуации, в ко торых мы употребляем это выражение, какие предложения предшествуют ему и следуют за ним (частью какого рода разговора оно является). Мы, возможно, последуем за этой репликой, сказав: «Взгляни на линию этих бровей» или «Черные глаза и бледное лицо!» — эти выражения привлекают внимание к определенным особенностям. В такой же связи мы бы употре били сравнения, как, например: «Этот нос похож на клюв», — но также и такие выражения, как: «В целом это лицо выражает замешательство», и здесь мы употребляли слово «выражение» транзитивно.

23. Теперь мы можем рассмотреть предложения, которые, как кто то может сказать, дают анализ впечатления, под которым мы находимся, ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН cкажем, от какого то лица. Возьмем такое утверждение: «Это лицо произ водит особое впечатление благодаря маленьким глазкам и низкому лбу».

Здесь слова «особое впечатление» могут означать определенное уточне ние, например, «глупое выражение». Или, с другой стороны, они могут означать «то, что делает это выражение лица удивительным» (экстраор динарным);

или «то, что поражает в этом лице» (т. е. «то, что привлека ет наше внимание»). Или опять таки наше предложение может означать:

«Если вы слегка измените эти особенности, выражение полностью изме нится (в то время как вы могли бы изменить какие то другие особеннос ти, а предложение практически никак не изменилось бы)». Форма этого выражения, так или иначе, не должна заводить нас в тупик полагания, что в каждом случае имеется дополнительное утверждение формы «Сна чала выражение было таким, а после изменения таким». Мы можем, ко нечно, сказать: «Смит нахмурился и его выражение изменилось с этого на то», указывая, скажем, на две черточки его лица. (Ср. это с двумя сле дующими утверждениями: «Он произнес эти слова» и «Его слова что то говорили».) Когда, пытаясь понять, что представляет собой чтение, я читаю напи санное предложение, пусть его чтение само по себе производит на меня впечатление;

тогда, если я сказал, что обладал особым впечатлением, кто то должен спросить меня, не возникло ли это впечатление благодаря особому почерку. Это было равносильно вопросу о том, не изменилось ли бы мое впечатление, если бы почерк был другим, или, скажем, если бы каждое слово в предложении было бы написано другим почерком.

В этом смысле мы могли бы также задать вопрос, не возникло ли это впечатление в конечном итоге благодаря смыслу предложения, прочтенно го мной. Кто то может предложить: прочитай другое предложение (или, что то же самое, предложение, написанное другим почерком) и посмотри, можешь ли ты все еще утверждать, что обладаешь тем же самым впечатле нием. И ответ может быть таким: «Да, впечатление, которым я обладал, возникало благодаря почерку». — Но это не предполагало бы, что когда я вначале говорил, что предложение оказало на меня особое впечатление, я противопоставлял одно впечатление другому или что мое утверждение не было такого рода: «Это предложение имеет свой собственный характер». Это положение станет яснее, если мы рассмотрим следующий пример. Пред положим, что у нас есть три лица, нарисованных друг рядом с другом.

КОРИЧНЕВАЯ КНИГА Я изучаю одно из них и говорю: «Это лицо имеет особое выражение».

Тогда мне показывают второе и спрашивают, имеет ли оно то же самое вы ражение. Я отвечаю: «Да». Тогда мне показывают третье, и я говорю:

«Оно имеет другое выражение». В двух своих ответах я, можно сказать, должен был разграничивать лицо и его выражение, поскольку b) отлича ется от а), но они имеют одно выражение, в то время как различие между с) и а) соотносится с различием их выражений;

и это может побудить нас думать, что и в первом случае я разграничивал лицо и его выражение.

24. Давайте теперь вернемся к идее ощущения сходства, которое возни кает, когда я вижу похожие предметы. Обдумывая вопрос о том, существу ет ли вообще такое ощущение, мы обычно вглядываемся в какой нибудь предмет и говорим: «Не было ли у меня такого же ощущения, когда я смот рел на свое старое пальто и шляпу?» Но на это мы теперь отвечаем: «Какие ощущения ты сравниваешь или противопоставляешь? Ты хочешь сказать, что твое старое пальто вызывает в тебе то же самое ощущение, что и твой старый приятель А, с чьим обликом ты тоже хорошо знаком, или что когда бы тебе ни случалось посмотреть на свое пальто, ты испытываешь то ощу щение, скажем, близости и теплоты?

«Но разве нет такой вещи, как ощущение сходства?» — Я бы сказал, что существует множество различных переживаний, и некоторые из них являются ощущениями, которые мы называем «переживаниями (ощуще ниями) сходства».

Различные переживания сходства: а) Кто то входит в мою комнату, я давно его не видел и не ждал его прихода. Я смотрю на него, говорю или ощущаю: «О, это ты». — Почему я, приводя этот пример, говорю, что давно не видел этого человека? Разве я не собирался описать пережи вание сходства? И с чем бы ни ассоциировалось это переживание, разве я не мог бы ощущать его, даже если бы я видел этого человека полчаса назад? Я имею в виду, что я привел обстоятельства узнавания человека как способ окончания описания предшествующей ситуации узнавания.

Кто то может возразить на этот способ описания переживания, сказав, что он имеет дело с незнакомыми вещами и фактически вообще не явля ется описанием ощущения. Говоря так, человек берет в качестве прототи па описания, скажем, описание стола, которое рассказывает вам о точ ных очертаниях, размере и материале, из которого он сделан, а также его цвете. Такое описание, кто то может сказать, воссоздает стол воеди но. С другой стороны, существует описание стола иного рода, такое, ко торое вы, скажем, можете найти в романе, например: «Это был малень кий расшатанный столик, изготовленный в мавританском стиле, столи ки такого рода используются для курительных принадлежностей».

Такое описание может быть названо косвенным;

но если его цель — соз ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН дать живой образ стола, который бы вспыхнул на мгновение перед ва шим мысленным взором, оно служит этой цели несравненно лучше, чем детальное «прямое» описание. — И вот, если я должен дать описание ощущения сходства или узнавания, — что вы ожидаете, чтобы я сделал?

Должен ли я воссоздать ощущение? В каком то смысле я, конечно, могу это сделать, давая вам множество различных стадий пути и путь в целом, по которому изменялось мое ощущение. Такие детальные описания вы можете найти в некоторых великих романах. И вот если вы думаете об описаниях воссоздания мебели, таких, которые вы можете найти в ро мане, вы увидите, что этого рода описанию вы можете противопоста вить другое, использующее рисунки, измерения, подобные тем, какие бы вы дали дизайнеру вашего офиса. Этот последний тип мы склонны назвать единственным прямым и полным описанием (хотя этот способ выражения показывает, что мы забываем о том, что существуют опреде ленные цели, которым это «подлинное» описание не удовлетворяет).

Эти размышления предупреждают вас от того, чтобы вы думали, что су ществует одно подлинное и полное описание, скажем, ощущения узнава ния в противоположность тому «косвенному» описанию, которое я дал.

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.