WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |

«У Н И В Е Р С И Т Е Т С К А Я Б И Б Л И О Т Е К А А Л Е К С А Н Д Р А П О Г О Р Е Л Ь С К О Г О СЕРИЯ Ф И Л О С О Ф И Я ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ИЗБРАННЫЕ РАБОТЫ «ЛОГИКО ФИЛОСОФСКИЙ ТРАКТАТ» перевод с ...»

-- [ Страница 5 ] --

b) двадцать различных видов бабочек. Представим себе, в чем будет заклю чаться процесс сравнения этих двух случаев, и отметим различия. Срав ним с этими двумя случаями третий случай с), где картинка на таблице изображает строительные камни, нарисованные в соответствии с масшта бом, а сравнение должно быть произведено при помощи линейки и компа са. Предположим, задание В заключается в том, чтобы приносить отрез материи определенного цвета, сверенного с образцом. Как в этом случае будут сравниваться цвет образца и цвет материи? Как сравнить цвет образ ца и материи? Представим себе ряд различных возможностей:

14) А показывает образец В, после чего В идет и берет материал «по памяти».

15) А дает В образец, В переводит взгляд от образца к лежащим на пол кам отрезам материи и выбирает нужный.

16) В кладет образец на каждый рулон материи и выбирает тот, цвет которого он не может отличить от цвета образца, тот, для которого раз личие с образцом исчезает.

17) Представим себе, с другой стороны, что отданный В приказ был следующим: «Принеси материю несколько более темного цвета, чем цвет образца». В (14) я говорил, что В берет материю «по памяти», что является использованием обычной формы выражения. Но то, что может произойти в этом случае сравнения «по памяти», имеет большую степень разнообразия. Представим несколько примеров:

14а) Перед мысленным взором В возникает образ воспоминание. Он попеременно смотрит на материю и припоминает свой образ. Он проде лывает эту процедуру, скажем, с пятью рулонами. В некоторых случаях говоря себе: «Этот слишком темный», а в других случаях — «Слишком светлый». На пятом рулоне он останавливается и говорит: «Точно, имен но такой» и берет его с полки.

14b) Никаких образов памяти перед мысленным взором В. Он смот рит на четыре рулона, каждый раз качая головой, чувствуя некоторого рода психическое напряжение. Когда он достигает пятого рулона, это напряжение ослабевает, он кивает головой и берет рулон с полки.

14с) В идет к полке, не имея никаких образов памяти, просматривает пять рулонов один за другим и берет пятый рулон с полки.

Но в этом не может заключаться сравнение.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Когда мы описывали три предшествующих случая сравнения с памятью, мы чувствовали, что их описание в каком то смысле неудовлетворительно или неполно. Мы склонны сказать, что описание игнорировало существен ные особенности такого процесса и давало нам только те особенности, ко торые лежат на поверхности. Существенными особенностями можно счи тать то, что можно назвать особым переживанием сравнивания и узнава ния. И вот странно, что, внимательно рассматривая случаи сравнивания, легко увидеть большое число действий и состояний сознания, которые все в большей или меньшей степени характеризуют акт сравнения. На самом деле это так и есть, говорим ли мы о сравнении по памяти или о сравнении с об разцом, находящимся у нас перед глазами. Мы знаем огромное число различ ных способов. Мы держим лоскутки, цвет которых мы хотим сравнить друг с другом, смотрим на них одновременно или попеременно, помещаем их под различные источники света, произносим различные слова и, делая это, удерживаем в памяти определенные образы, чувства или напряжение или расслабление, удовлетворение или неудовлетворение, различные чувства натяжения в глазах или вокруг глаз, сопровождающие длительное рассматривание одного и того же объекта, и все возможные комбинации этих и многих других переживаний. Чем больше подобных случаев мы рас сматриваем и чем ближе мы смотрим на них, тем больше сомнений мы чувствуем относительно нахождения точной психической характеристики для сравнения. Действительно, если после того, как вы внимательно изучи ли определенное число такого рода случаев, я полагаю, что здесь существу ет некое особое психическое переживание, которое вы можете назвать пе реживанием сравнения, и что, если вы настаиваете, то я буду применять слово «сравнение» только для тех случаев, применительно к которым мож но говорить об этом особом переживании, и тогда бы вы почувствовали, что выделение этого особого переживания утратилось, потому что это пе реживание было расположено бок о бок с огромным числом других пере живаний, которые после того, как мы проработали эти случаи, кажутся чем то, что реально конституирует то, что объединяет все случаи сравне ния. Ибо то «специфическое переживание», которое мы ищем, подразуме валось как играющее роль, которая была принята на себя той массой пере живаний, которая была нами обнаружена в ходе нашего исследования. Мы никогда не хотели, чтобы особое переживание было лишь одним из многих более или менее характерных переживаний. (Можно сказать, что существуют два способа, чтобы посмотреть на данную проблему;

первый — это как бы непосредственно, лоб в лоб, а второй — с некоторого расстояния и посред ством некоего особой природы медиума.) На самом деле мы обнаружили, что то употребление, которое мы производили со словом «сравнение», от личается от того, которое мы рассматривали, что оно далеко от того, что КОРИЧНЕВАЯ КНИГА мы ожидали видеть. Мы обнаруживаем, что то, что связывает все случаи сравнения, это огромное число накладывающихся друг на друга подобий, и поскольку мы видим это, мы не можем больше говорить о том, что должна существовать одна особенность, общая для всех случаев. То, что привязыва ет корабль к пристани, это веревка, и веревка состоит из волокон, но она не получает свою силу из одного отдельного волокна, которые натянуты на ней от одного конца до другого, но от того факта, что она состоит из огром ного числа переплетенных волокон.

«Но, конечно, в случае (14с) В ведет себя совершенно автоматически.

Если то, что произошло, было действительно тем, что было описано, он не знал, почему он выбрал тот рулон, который он выбрал. У него не было при чин выбирать именно его. Если он выбрал правильный рулон, он сделал это, как сделала бы это машина». Наш первый ответ состоит в том, что мы не отрицаем, что В в случае (14с) обладал тем, что мы бы назвали индивиду альным переживанием, потому что мы не говорим, что он не видел мате рий, из которых он выбирал, или ту, которую он выбирал, или что у него не было мускульных или тактильных ощущений или чего то тому подобного, когда он делал это. Тогда что же это могла быть за причина, которая обусло вила его выбор и сделала его неавтоматическим? (т. е. как бы мы могли представить подобную причину?). Я полагаю, мы могли бы сказать, что про тивоположность автоматическому сравнению есть как бы идеальный слу чай сознательного сравнения, состоящий в обладании ясным образцом в памяти перед мысленным взором, или случай реального смотрения на об разец или обладание специфическим чувством того, что ты не в состоянии отличить определенным образом эти образцы и выбранную материю. Я по лагаю, что это особое ощущение и есть причина, оправдание выбора. Это специфическое чувство, кто то может сказать, связывает два переживания — видения образца, с одной стороны, и материи, с другой. Но если так, что связывает это специфическое переживание с другими? Мы не отрицаем, что подобное переживание может иметь место. Но глядя на него так, как мы только что это делали, мы можем видеть, что различие между автомати ческим и неавтоматическим не остается таким же ясным и окончательным, каким оно казалось вначале. Мы не имеем в виду, что это различие теряет свою практическую ценность в конкретных случаях, например, если нас при определенных обстоятельствах спросят: «Вы взяли этот рулон с полки автоматически или подумавши?», мы можем удовлетвориться ответом, что мы действовали не автоматически, и сказать в качестве объяснения, что мы внимательно осматривали материю, пытаясь воскресить в памяти образец и затем уже прибегать к сомнениям или решениям. Этот способ может в конкретном случае служить разграничению между автоматическим и неавто матическим возникновением образов памяти и т.д.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Если наш случай (14с) беспокоит вас, вы можете быть склонны сказать:

«Но почему он приносит именно этот рулон материи? Как он узнает, что это именно тот, правильный рулон? Посредством чего?» — Если вы спра шиваете «Почему?», то спрашиваете ли вы о причине или о поводе? Если о причине, то достаточно легко выдвинуть философскую или психологи ческую гипотезу, которая объяснит его выбор при данных обстоятель ствах. Это задача экспериментальных наук — проверять такие гипотезы.

Если, с другой стороны, вы спрашиваете о поводе, ответ будет таков: «Вы бор не нуждался в поводе. Повод — это шаг, который предшествует шагу выбора. Но почему каждый шаг должен предшествовать один другому?» «Но ведь В на самом деле не осознал, что им была выбрана правильная материя». — Вы не нуждаетесь в том, чтобы рассматривать (14с) в ряду других случаев опознавания, но если вы стали осознавать факт, что про цессы, которые мы называем процессами узнавания, формируют огром ную семью с пересекающимися сходствами, то вы, возможно, будете склонны включить и (14с) в эту семью. — «Но разве В в этом случае утерял критерий, посредством которого он мог бы опознать материю? В (14с), например, у него был образ воспоминание, и он опознал материю, кото рую он искал, посредством осознания согласованности с этим образом».

Но была ли у него также картина этой согласованности, картина, с кото рой он мог сравнить степень согласованности между образцом и рулоном, чтобы понять, является ли этот рулон правильным?

И, с другой стороны, разве ему не могли дать такую картину? Предполо жим, например, что А хотел, чтобы В помнил, что то, что он хочет, это ру лон в точности такого же цвета, как на образце, а не (как, возможно, в дру гих случаях) материя несколько более темного цвета, чем образец. Разве не мог бы А в этом случае продемонстрировать В пример требуемой согласо ванности, дав ему два лоскута одного и того же цвета (например, в качестве образца запоминания)? Является ли какая либо связь между приказом и его выполнением именно той, что намечена выше? — И если вы говорите, что в (14с) он по крайней мере должен был ослабить напряженность, и посред ством этого опознать материю, должен ли был он иметь перед собой образ этого ослабления, чтобы опознать его подобно тому образу, посредством которого он опознавал правильный рулон материи?

«Но предположим, что В приносит рулон, как в (14с) и, сравнивая его с образцом, обнаруживает, что это не тот рулон, который нужен?» — Но раз ве не могло случиться так и во всех остальных случаях? Предположим, что в (14с) рулон, который приносит В, как обнаруживается, не совпадает с об разцом. Скажем ли мы в некоем подобном случае, что его образ воспомина ние изменился, а в других случаях, что изменился образец или сама мате рия, а в третьих, что изменился свет? Не трудно ввести случаи, вообразить КОРИЧНЕВАЯ КНИГА обстоятельства, в которых можно было сделать каждое из этих суждений. — «Но разве все же не существует существенного различия между (14а) и (14с)?» — Разумеется! Именно это отмечено в описаниях этих случаев.

В случае (1) В учится носить строительные камни, заслышав выкрики ваемое слово «Колонна!» Мы можем сказать, что в таком случае может произойти следующее. В сознании В выкрикиваемое слово приносит об раз, скажем, колонны;

мы можем сказать, что появления этой ассоциа ции можно достичь посредством тренировки. В берет камень, который соответствует его образцу. — Но является ли происходящее чем то необхо димым? Если посредством тренировки можно достичь появления — авто матического — идеи или образа в сознании В, почему бы им не быть при несенными в действия В без интервенции образа? Это только привело бы к некоторой легкой вариации ассоциативного механизма.

18) Объект тренировки в использовании таблицы (как в (7)) может не только быть научен использованию одной конкретной таблицы, но он мо жет оказаться не способным выучиться употреблять или конструировать собственные таблицы с новыми координациями написанных знаков и кар тинок. Предположим, что первая картинка, использованию которой тре нировали человека, содержала четыре слова: «молоток», «пила», «клещи», «стамеска» и соответствующие картинки. Мы можем добавить картинку другого объекта, который был у ученика перед этим, скажем, изображение самолета и коррелирующее с ним слово «самолет». Мы сделаем соответ ствие между этой новой картинкой и словом в той же мере похожим, как соответствие на предыдущей таблице. Так мы можем добавить новое сло во и картинку на том же листе и расположить новое слово под предыдущи ми словами, а новую картинку — под предыдущими картинками. Ученик те перь будет стимулирован использовать новую картинку и новое слово без специальной тренировки, которую мы уже дали ему, когда обучали его ис пользовать первую таблицу. Эти акты стимулирования могут быть различ ных типов, и многие из таких актов лишь тогда будут возможны, когда уче ник на них отвечает, причем отвечает определенным способом. Предста вим те жесты, звуки и т. д. приободрения, которыми вы пользуетесь, обучая собаку возвращаться. Представим, с другой стороны, что вы пыта етесь обучать тому же кошку. Поскольку кошка не будет отвечать на ваши подбадривания, большинство актов подбадривания, которые представле ны при обучении собаки, в данном случае становятся сомнительными.

19) Ученика можно также тренировать давать вещам имена по его собственному желанию и приносить предметы, когда выкрикиваются име на. Например, ему дается таблица, на которой он находит картинки пред метов, расположенных вокруг него, с одной стороны, и незаполненные пустые клетки — с другой, и он играет в игру, записывая знаки собственно ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН го изобретения напротив картинок и реагируя на них так же, как и в пред шествующих играх, когда знаки использовались как приказы. Или же — 20) игра может состоять в том, что В строит таблицу и выполняет при казы, дающиеся в терминах этой таблицы. Когда таблица используется для обучения и при этом состоит, скажем, из двух вертикальных колонок, левая содержит имена, а правая — картинки, то картинка будет соотнесе на с именем, стоя на одной горизонтальной черте с ним, тогда важной особенностью тренировки может быть то, что ученика побуждают во дить пальцем слева направо, как будто бы это тренировка на то, чтобы рисовать ряд горизонтальных линий, одну под другой. Подобная трени ровка может помочь делать перевод от первой таблице к новой.

Таблицы, остенсивные определения и подобные инструменты я буду называть правилами в соответствии с обычным употреблением этого слова. Такое употребление правила может быть объяснено посредством дальнейшего правила.

21) Рассмотрим пример. Мы вводим различные способы прочтения таблицы. Каждая таблица состоит из двух колонок со словами и картин ками, как было описано выше. В некоторых случаях их надо читать гори зонтально, слева направо, т. е. в соответствии со следующей схемой:

В других случаях — в соответствии с такими схемами, как или и т. д.

Схемы этого типа можно прилагать к нашим таблицам в качестве пра вил для их чтения. Могут ли правила быть подвергнуты дальнейшему объяснению? Конечно. С другой стороны, является ли правило объяс ненным не полностью, если не даны правила его использования?

Мы вводим в наши языковые игры бесконечный ряд чисел. Но как это делается? Очевидно, что аналогия между этим процессом и процессом введения ряда из двадцати чисел не та же самая, что аналогия между вве дением ряда из двадцати чисел и введением ряда из десяти чисел. Пред положим, что наша игра была примерно такой, как (2), но игралась с бес конечным рядом чисел. Различие между этой игрой и игрой (2) не толь ко в том, что здесь используется большее количество чисел. То есть, КОРИЧНЕВАЯ КНИГА предположим, что фактически в этой игре мы использовали 155 чисел, все равно, игра в которую мы играем, не будет чем то, что можно опи сать, сказав, что мы играем в игру (2), но только со 155, а не с 10 числа ми. Но в чем же тогда состоит разница? (Разница, кажется, должна состо ять в самом духе, в котором играется эта игра.) Разница между играми мо жет лежать, скажем, в числе использующихся фишек, в числе квадратов на игровой площади или в том факте, что в одном случае мы используем квадраты, а в другом — шестиугольники, и т.п. А вот разница между конеч ной и бесконечной играми не находится в сфере материальных инстру ментов игры;

поскольку мы склонны говорить, что бесконечность не мо жет быть выражена в них, т. е. что мы можем только предполагать ее в на ших мыслях, и следовательно именно в наших мыслях должны быть разграничены конечные и бесконечные игры. (Хотя странно, что эти мысли должны быть способны быть выраженными в знаках.) Рассмотрим две игры. Обе они играются с картами, имеющими номе ра, и больший номер берет взятку.

22) Наша игра играется с фиксированным числом таких карт, ска жем, с 32. В другой игре нам при определенных обстоятельствах разре шено увеличивать количество карт настолько, насколько мы хотим, на резая листки бумаги и ставя на них номера. Мы назовем первую из этих игр ограниченной, а вторую — неограниченной. Предположим, игрался кон второй игры, и число реально использованных карт составляло карты. В чем заключается в этом случае различие между коном игры а) в неограниченную игру и коном игры b) в ограниченную игру?

Это не будет различием между коном ограниченной игры с 32 картами и коном ограниченной игры с большим количеством карт. Число карт в обоих случаях, как мы сказали, было одинаковым. Но здесь будет иметь место различие другого рода, т. е. ограниченная игра играется с нормаль ной колодой карт, неограниченная — со все время увеличивающимся ко личеством пустых карт и карандашей. Неограниченная игра открывается вопросом «Как высоко мы взберемся?» Если игроки взглянут на правила этой игры в книге правил, они найдут фразу «и так далее» или «и так да лее до бесконечности» в конце определенного ряда правил. Таким образом, различие между двумя играми а) и b) состоит в тех инструментах, которы ми мы пользуемся, а не в картах, которыми они играют. Но это различие кажется тривиальным, а не существенным различием между играми. Мы чувствуем, что здесь где то должно быть большое и существенное разли чие. Но если вы внимательно посмотрите на то, что происходит, когда иг раются игры, вы обнаружите, что можете наблюдать лишь большое число различий в деталях, каждое из которых будет казаться несущественным.

Действия, например, обращение с картами и игра в них, могут быть в обо ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН их случаях идентичными. В ходе игры а) игроков можно рассматривать как набирающих все большее количество карт и вновь отбросить эту идею. Но на что это будет похоже — рассматривать игру подобным обра зом? Это будет нечто вроде такого процесса говорения про себя или вслух: «Удивительно, но мне надо взять еще одну карту». Опять таки, ни одно подобное рассмотрение не может прийти в голову игрокам. Возмож но, что в целом различие между событиями ограниченной игры и игры неограниченной лежит в том, что говорится перед тем, как начинают иг ру, например: «Давайте играть в ограниченную игру».

«Но будет ли корректным сказать, что “сеты” двух различных игр при надлежат к двум различным системам?» — Конечно. Только те факты, с которыми мы соотносимся, говоря, что они принадлежат к различным системам, являются значительно более сложными, чем мы ожидаем.

Давайте теперь сравним те языковые игры, о которых мы бы сказали, что они играются с ограниченным множеством чисел, с теми языковыми игра ми, о которых мы бы сказали, что они играются с бесконечным рядом чисел.

23) Так же, как и в (2), А отдает приказ В принести ему определенное чис ло строительных камней. Числа обозначаются знаками «1», «2»,.......... «9», каждый из которых написан на карте. А имеет некое множество таких карт, он отдает В приказ, показывая ему на одну из них и выкрикивая слова «пли та», «колонна» и т. д.

24) Так же, как и в 23, но только здесь нет множества проиндексиро ванных карт. Ряды чисел от одного до девяти выучиваются наизусть. Оп ределенные номера выкрикиваются в команде, и ребенок узнает их на слух по выкрику.

25) Используются счеты. А дает счеты В, В идет с ними туда, где лежат плиты и т. д.

26) В считает плиты, сложенные одна на другую. Он делает это с по мощью счет, счеты имеют по двадцать бусин. В кладке никогда не бывает больше 20 плит. В считает на счетах количество плит в кладке и показы вает А счеты с посчитанной суммой.

27) Так же, как (26). Счеты имеют 20 маленьких бусин и одну большую.

Если кладка составляет более 20 плит, большая бусина передвигается.

(Таким образом, большая бусина так или иначе соотносится со словом «много».) 28) Так же, как (26). Если кладка содержит n плит, при n больше 20, но меньше 20, то В передвигает 20+n бусин, показывает А этот результат на счетах и при этом хлопает в ладоши.

29) А и В используют числа десятеричной системы (записанные или произносимые) от 1 до 20. Ребенок, который учится этому языку, выучи вает эти числа наизусть так же, как в (2).

КОРИЧНЕВАЯ КНИГА 30) Некое племя обладает языком типа (2). Числа используются те же, что в нашей десятеричной системе. Ни одно из используемых чисел не было замечено в том, что оно играло доминирующую роль, подобно чис лам в вышеописанных играх (27) и (28). (Кто то будет склонен продол жить это предложение, сказав, что «при этом, конечно, существует наи большее число, которое в действительности употребляется в этой иг ре».) Дети в этом племени выучивают числа следующим образом. Их учат знакам от 1 до 20, как это предполагается в (2), а также учат считать ря ды бусин не более чем по 20 в каждом. Им говорят: «Считай». Когда, счи тая, ученик достигает числа 20, учитель делает жест, означающий «Про должай», после чего ребенок говорит (по крайней мере в большинстве случаев): «21». Аналогичным образом дети досчитывают до 22 и более, причем ни одно число не играет в этих упражнениях роль наибольшего.

Последняя стадия тренировки заключается в том, что ребенку отдается приказание сосчитать группу объектов, которых более 20, без соответ ствующего жеста, который ранее использовался для того, чтобы помочь ребенку перешагнуть порог после числа 20. Если ребенок не отвечает на этот жест, он отделяется от остальных и его обучают как отсталого.

31) Другое племя. Его язык подобен языку (30). Наибольшее используе мое число составляет 159. В жизни этого племени число 159 играет особую роль. Положим, я говорю: «Они рассматривают это число как наиболь шее», — но что это значит? Можем ли мы ответить: «Они просто говорят, что оно самое большое»? Они произносят какие то слова, но откуда мы зна ем, что они означают? Критерием того, что они означают, был бы случай, в котором слово, которое мы склонны переводить словом «самый боль шой», используется в той роли, которую, как мы можем наблюдать, это сло во играет в жизни племени. В действительности мы могли бы с легкостью представить число 159 используемым в такой ситуации, в соотнесенности с такими жестами и формами поведения, которые указывали бы нам, что это слово играет роль непереходимого предела, даже если племя не имеет сло ва, соответствующего нашему выражению «самый большой», и критерий для того, чтобы определить, что число 159 представляет собой самое боль шое число, не заключается в чем либо, что говорится об этом числе.

32) Племя имеет две системы счета. Люди учатся считать при помощи алфавита от А до Z, а также при помощи десятеричной системы, как в (30).

Если человек хочет сосчитать объекты при помощи первой системы, ему предписывается считать «закрытым способом», а во втором случае — «отк рытым способом»;

племя также использует слова «закрытый» и «открытый» для закрытой и открытой двери.

(Замечание. Случай (23) очевидным образом ограничен количеством карт. Случай (24): Заметим наличие аналогии и ее исчезновение в случае с ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ограниченным числом карт в (23) и слов в нашей памяти в (24).) Пронаблю даем то, что ограничение в случае (26), которое, с одной стороны, лежит в инструменте (счеты с 20 бусинами) и использование этого ограничения в нашей игре, с другой стороны (совершенно другим образом), в том факте, что в реальной практике игры сосчитывается не более 20 объектов. В слу чае (27) более поздний тип ограничения отсутствовал, но большая бусина скорее подчеркивала ограничение наших возможностей. Является ли (28) ограниченной или неограниченной игрой? Практика, которую мы описа ли, дает предел в 40 единиц. Мы склонны сказать, что эта игра, «имея это число в себе самой», может быть продолжена неопределенно долго, но вспомним, что мы также могли построить предшествующие игры в качест ве оснований системы. В (29) систематически использующийся аспект чи сел даже более заметен, чем в (28). Кто то может сказать, что в этой игре не было ограничений, вводимых посредством ее инструментов, если бы не за мечание, что числа до 20 заучиваются наизусть. Это предполагает идею, в соответствии с которой ребенка не обучают «понимать» систему, которую мы видим в десятеричной записи. О племени из случая (30) мы можем с дос товерностью сказать, что их тренируют строить числа неопределенно, что арифметика их языка не является финитной, что их ряды чисел не имеют конца. (Просто в том случае, когда числа строятся «неопределенно», мы го ворим, что люди обладают бесконечной серией чисел.) Случай (31) может показать вам, какое огромное разнообразие случаев можно представить, применительно к которым мы будем склонны сказать, что арифметика пле мени имеет дело с конечными рядами чисел, даже несмотря на тот факт, что детей тренируют в использовании чисел, не предполагая наибольшего числового предела. В (32) термины «закрытая» и «открытая» (которые мо гут быть более слабыми вариантами, заменимыми терминами «ограничен ный» и «неограниченный») вводятся в язык самого племени. Введенный в эту простую и ясно описываемую игру, термин «открытый» в своем исполь зовании не несет ничего таинственного. Но это слово соотносится с нашим словом «бесконечный», и игры, в которые мы играем с последним словом, отличаются от (31) лишь гораздо большей сложностью. Другими словами, наше использование слова «бесконечный» настолько же простое, как ис пользование слова «открытый» в (31). И наша идея о том, что его значение является «трансцендентным», покоится на непонимании.

В первом приближении мы можем сказать, что неограниченные случаи характеризуются следующим: они не играются с определенным количеством чисел, но с системой, которая умеет строить числа (неопределенно). Ког да мы говорим, что кто то имеет дело с системой построения чисел, мы в целом думаем об одной из трех вещей: а) о том, что его натренировали подобно тому, как это описано в (30), что, как нас учит опыт, это даст ему КОРИЧНЕВАЯ КНИГА возможность пройти тесты того типа, который там предусмотрен;

b) о соз дании предрасположенности в человеческом сознании, или мозге, к тому, чтобы реагировать таким образом;

с) о снабжении его общим правилом для построения чисел.

Что мы называем правилом? Рассмотрим следующий пример.

33) В продвигается в соответствии с правилами, которые ему дает А.

a b В снабжен следующей таблицей c d A отдает приказ в соответствии с буквами на таблице, скажем: «aaсad dd». В смотрит на стрелки, соответствующие каждой букве, и движется соответствующим образом;

в нашем случае так: Таблицу (33) мы назовем правилом (или же «выражением правила»;

почему я даю эти синонимические выражения, выяснится позже). Мы не были бы склонны назвать предложение «aacaddd» само по себе прави лом. Это, конечно, описание пути, который В должен проделать. С дру гой стороны, такое описание при определенных обстоятельствах может быть названо правилом, как например, в следующем случае:

34) В должен рисовать различные орнаментальные узоры. Каждый узор — повторение одного элемента, который дает ему А. Так, если А от дает ему приказ «cada», В рисует линию так:. В этом случае, я ду маю, мы бы сказали, что «cada» является правилом для рисования узора. Гру бо говоря, то, что мы называем правилом, характеризуется своей повторяе мостью, применимостью к неопределенному числу случаев. Ср. с (34), например, следующий случай:

35) на шахматной доске играется игра с фигурками различных очерта ний. Способ, которым каждой фигурке разрешается двигаться, опосреду ется правилом. Так, правилом для некой определенной фигурки является «ас», для другой — «асаа» и т.д. Первая фигурка, стало быть, может дви гаться так:, вторая так. Как сама формула «ас», так и соотнесен ная с ней диаграмма, могут быть названы правилом.

36) Предположим, что после игры (33) несколько раз, как показано вы ше, она игралась с вариантами: В больше не смотрел на таблицу, но считы вал воображаемые стрелки, которые чертил в воздухе А, после чего действовал в соответствии с направлением этих воображаемых стрелок.

37) После нескольких партий, проигрываемых таким образом нес колько раз, В движется в соответствии с написанным приказом, после че ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН го он должен отыскать или представить стрелки без каких либо изобра зительных вспомогательных средств. Представим даже такой вариант:

38) В натренирован на то, чтобы следовать письменному приказу, ему один раз показывают таблицу из (33), следуя которой, он выполняет при каз А без дальнейшей помощи таблицы таким же образом, каким он в (33) делает то же самое, но каждый раз с помощью таблицы.

Применительно ко всем этим случаям мы можем сказать, что таблица (33) является правилом игры. Но в каждом случае это правило играет раз ные роли. В (33) таблица является инструментом для того, что мы бы назва ли практикованием в игре. В (36) этот принцип заменяется работой ассоци аций. В (37) даже эта тень таблицы выносится за скобки практикования иг ры и в (38) таблица остается лишь в качестве инструмента для тренировки В.

Но представим дальнейший случай.

39) Некое племя пользуется определенной системой коммуникации.

Я опишу ее, сказав, что она похожа на нашу игру (38) за исключением то го, что никакие таблицы при тренировке не используются. Тренировка может заключаться в том, что ученика водят несколько раз за руку по тро пинке, по которой некто хочет, чтобы он прошел. Но мы также могли бы представить случай, 40) где даже такая тренировка не была бы обязательной, где, как бы мы сказали, простой взгляд на буквы abcd побуждал бы двигаться по описанно му пути. Этот случай на первый взгляд кажется загадочным. Здесь мы как будто предполагаем наиболее необычную работу сознания. Или мы можем сказать: «Каким же образом он узнает, куда ему идти, если ему просто пока зывают букву a?» Но не является ли реакция В этом случае той же самой ре акцией, которая описана в (37) и (38), и фактически нашей собственной обычной реакцией, когда, например, мы слышим и выполняем приказ?

Ибо тот факт, что тренировка в (38) и (39) предшествовала выполнению приказа, не изменяет сам процесс выполнения. Другими словами, «забав ный психический механизм», предложенный в (40), не является совершен но иным по сравнению с теми, относительно которых мы предложили, что они осуществляются посредством тренировки в (37) и (38). «Но мог ли бы такой механизм родиться вместе с вами?» Но разве вы находите какую то трудность в предположении, что этот механизм родился вместе с В, что позволяет ему реагировать на тренировку таким образом, каким он это де лает? И вспомним, что правило объяснения знаков abcd, как оно дано в таб лице (33), было по существу не последним и что мы могли бы дать таблицу для использования таких таблиц и т.д. (ср. (21)).

Каким образом один человек объясняет другому, как выйти в дверь пос редством приказа «Иди этим путем!» (показывая стрелкой путь, которым тот должен идти)? Не может ли этот способ показывать направление, про КОРИЧНЕВАЯ КНИГА тивоположное тому, куда указывает стрелка? Не находится ли каждое объяс нение того, как ему следовать стрелке, в позиции другой стрелки? Что бы вы сказали на такое объяснение: человек говорит: «Если я укажу на этот путь (показывает правой рукой), это подразумевает, что ты должен идти так (показывает левой рукой тот же путь)»? Этот пример просто показыва ет вам те экстремумы, между которыми варьируется использование знаков.

Давайте вернемся к (39). Некто посещает племя и наблюдает использо вание его членами знаков их языка. Он описывает язык, говоря, что его предложения содержат буквы abcd, использующиеся в соответствии с таб лицей (33). Мы видим, что выражение «Игра играется в соответствии с правилом так то и так то» используется в случаях, аналогичных (36), (37), (38), но даже и в тех случаях, когда правило не является ни инструментом в тренировке, ни в практике игры, но находится в том отношении к ней, в каком наша таблица находится к практике игры (39). Кто то может в этом случае назвать таблицу естественным законом, описывающим пове дение людей в этом племени. Или мы можем сказать, что таблица являет ся достижением, принадлежащим естественной истории этого племени.

Заметим, что в игре (33) я четко разграничивал выполняемый приказ и применяемое правило. С другой стороны, в (34) мы называли предло жение «cada» правилом, и в то же время это был приказ. Представим так же такой вариант:

41) игра похожа на (33), но ученика здесь не тренируют использовать единственную таблицу;

цель тренировки состоит в том, чтобы заставить ученика использовать любую таблицу, соотносящую буквы со стрелками.

И вот под этим я подразумеваю не более того, что это тренировка особо го типа, грубо говоря, аналогичная той, которая была описана в (30). Я бу ду называть тренировку, более или менее похожую на ту, что была описа на в (30), «общей тренировкой». Общая тренировка образует семью, члены которой очень сильно отличаются друг от друга. Предмет того типа, о ко тором я думаю, по большей части состоит из: а) тренировки в ограничен ном числе действий;

b) предоставления ученику ключа к расширению это го количества и c) случайных (random) упражнений тестов. После общей тренировки приказ состоит из предоставления ему знака такого типа:

rrtst r s t Он осуществляет выполнение приказа, двигаясь следующим образом:

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Здесь, как я полагаю, мы можем сказать, что таблица, правило, явля ется частью приказа.

Заметьте, что мы не говорим, «что такое правило», но просто даем раз личные применения слову «правило»: и мы безусловно делаем то же са мое, давая применение словам «выражение правила».

Заметьте также, что в (41) нет ясного случая, который говорил бы против называния всего данного символа предложением, хотя мы можем разграничить там предложение и таблицу. Что в этом случае особенно склоняет нас к этому разграничению, так это линеарное написание той части, которая находится за пределами таблицы. Хотя с определенной точки зрения мы могли бы назвать линеарный характер предложения су губо внешним и несущественным, но этот характер и подобный ему игра ет большую роль в том, что мы, как логики, склонны сказать о предложе ниях и высказываниях. И поэтому, если мы рассматриваем символ в (41) в качестве некоего единства, это может заставить нас понять, что может собой представлять предложение.

Давайте теперь рассмотрим две такие игры.

42) А отдает приказ В. Они пишут знаки, состоящие из точек и тире.

В, выполняя это задание, составляет фигуру, вытанцовывающую опреде ленные па. Так, приказ «—.» осуществляется посредством шага и прыжка;

приказ «.. — — —» — двумя прыжками и тремя шагами и т. д. Тренировка в этой игре является «общей», в том смысле, который объяснен в (41);

я бы мог сказать: «Отдаваемые приказы не ограничивают число движений.

Они осуществляют комбинации любого числа точек и тире». — Но что это значит, сказать, что приказы не ограничивают число движений? Раз ве это не нонсенс? Когда бы ни отдавался приказ в практике игры, он конституирует ограниченное количество. — Хорошо, то, что я имел в ви ду, говоря «приказы не ограничивают число движений», означало, что ни в обучении игре, ни в самой ее практике ограничение на количество не играет доминирующей роли (см. (30)). Или, как мы можем сказать, ранг игры (здесь искусственным было бы говорить «ограниченный») яв ляется просто расширением реальной (акцидентальной) практики. (На ша игра в этом смысле подобна (30).) Ср. это со следующей игрой:

43) Приказы и их исполнение — как в (42);

но используются только три знака: «—», «—..», «. — —». Мы говорим, что в (42) В, исполняя приказ, является ведомым данным ему знаком. Но если мы спросим себя, действи тельно ли три знака в (43) ведут В в его исполнении приказов, то кажет ся, что мы можем сказать и «да» и «нет», смотря по тому, как мы смотрим на исполнение приказов.

Если мы пытаемся решить, является ли В (43) ведомым знаками или нет, то мы склонны дать такие ответы, как следующие: а) В является ведо КОРИЧНЕВАЯ КНИГА мым, если он не просто смотрит на приказ, скажем, «. — —», как на нечто целое и затем действует, но если он читает его слово за словом (слова, ко торые используются в нашем языке, это «.» и «—») и действует в соответ ствии со словами, которые он прочитал.

Мы могли бы лучше прояснить эти случаи, если бы представили, что чтение слова за словом состоит в указании на каждое слово в предложе нии пальцем, в противоположность указанию на целое предложение, ска жем, посредством указания на его начало. Действия же в соответствии со словами мы для простоты будем представлять как состоящие из действий (шаг или прыжок), следующих после каждого слова предложения. b) В яв ляется ведомым, если он проходит сквозь сознательный процесс, кото рый осуществляет связь между указанием на слово и действием шагания и прыгания. Такую связь можно представить многими различными путями.

Например, у В есть таблица, где тире соотносится с картинкой, на кото рой изображен человек, делающий шаг, а точка — с картинкой, на кото рой человек прыгает. Тогда сознательный акт связывания чтения приказа и его выполнения может заключаться в консультировании с таблицей или в консультировании с образом памяти перед «мысленным взором». c) В в ляется ведомым, если он не просто реагирует, глядя на каждое слово при каза, но испытывает при этом специфическое напряжение «попытки за помнить, что означает знак», а в дальнейшем — расслабление этого напря жения, когда значение, или идея правильного действия, приходит ему в голову.

Все эти объяснения кажутся в той или иной форме неудовлетвори тельными, а неудовлетворительными их делает ограничение, которое мы накладываем на нашу игру. Это выражается в объяснении того, что В является ведомым определенной комбинацией слов одного из наших трех предложений в том случае, если бы он также мог выполнять прика зы, состоящие из других комбинаций точек и тире. И если мы говорим это, то кажется, что «способность» выполнять другие приказы является специфическим состоянием личности, выполняющим приказы типа (42). И в то же время мы не можем в этом случае обнаружить чего либо, что мы могли бы назвать состоянием.

Давайте посмотрим, какую роль в нашем языке играют слова «мочь» или «быть в состоянии». Рассмотрим такие примеры:

44) представим, что для некоторой цели или некоторыми людьми ис пользуется определенного типа инструмент;

он состоит из доски с отвер стием в ней, которая управляет действием крючка. Человек, использую щий этот инструмент, опускает крючок в отверстие. Существуют доски с прямоугольными отверстиями, круглыми отверстиями, эллиптически ми и т. д. Язык человека, использующего этот инструмент, имеет выраже ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ния для описания движений крючка (колышка) в отверстии. Они гово рят о его движении по кругу, по прямой линии и т. д. Они также облада ют значениями, описывающими использование доски. Они делают это в такой форме: «Это доска, в которой колышек можно двигать по кругу».

Кто то предпочел бы в этом случае назвать слово «мочь» оператором, посредством которого форма выражения, описывающая действие, прев ращается в описание инструмента.

45) Представим, что у людей в этом языке нет таких форм предложе ния, как «книга в ящике» или «вода в бутылке», но тем не менее они мо гут использовать подобные формы, говоря: «Книгу можно вынуть из ящика», «Воду можно вылить из бутылки».

46) Действия людей в некоем племени направлены на то, чтобы про верять палки на прочность. Они делают это, пытаясь согнуть палку рука ми. В своем языке они имеют выражения формы «Эту палку можно легко согнуть» или «Эту палку согнуть трудновато». Они используют эти выра жения так же, как мы используем выражение «Эта палка ломкая» или «Эта палка крепкая». Я хочу этим сказать, что они не используют выраже ния типа «Эта палка может быть с легкостью согнута» так, как мы исполь зуем предложения типа «Я с легкостью сгибаю эту палку». Скорее, они используют свои выражения таким способом, который побудил бы нас сказать, что они описывают состояние палки. То есть они используют та кие предложения, как «Эта хижина построена из палок, которые легко погнуть». (Подумайте о способе, с помощью которого мы формируем отглагольные прилагательные при помощи суффикса «able» (быть в сос тоянии), например «deformable» (сгибаемая)).

Теперь мы можем сказать, что в этих последних трех случаях предложе ний формы «произошло то то и то то» описываются состояния объектов, но при этом существуют значительные различия между этими примерами.

В (44) мы видели, как состояние описывается у нас перед глазами. Мы ви дели, что у доски было круглое или прямоугольное отверстие и т. д. В (45), в некоторых случаях по крайней мере, это был пример, когда мы могли ви деть объекты в ящике, воду в бутылке и т. д. В этих случаях мы употребля ем выражение «состояние объекта» таким способом, который соотносит ся с тем, что кто то может назвать неподвижным чувственным опытом.

Когда, с другой стороны, мы говорим о состоянии палки в (46), мы наблюдаем, что с этим «состоянием» не соотносится никакой определен ный чувственный опыт, который бы заканчивался в тот момент, когда за канчивается состояние. Вместо этого определение критерия для чего ли бо, находящегося в этом состоянии, заключается в некоем тестировании.

Мы можем сказать, что машина делает 20 миль в час, даже если она на ходится в пути лишь полчаса. Мы можем объяснить нашу форму выраже КОРИЧНЕВАЯ КНИГА ния, которая говорит, что машина движется со скоростью, позволяющей ей преодолевать 20 миль в час. И здесь мы также склонны говорить о ско рости машины, о состоянии ее движения. Я думаю, что мы не стали бы использовать это выражение, если бы мы не обладали другими «опытами движения», чем нахождение тела в определенное время в определенном месте, а затем в другое время в другом месте;

если, например, наш опыт движения был бы того типа, как тот, который мы наблюдаем, когда мы видим, что часовая стрелка передвинулась с одной точки на другую.

47) Некое племя имеет в своем языке команды для побуждения людей к определенным действиям, такие как «Огонь!», «Бегом!», «Ползком!» и т. д. Они также обладают способом описания строения человеческого тела. Подобное описание имеет форму «Он может быстро бегать», «Он может далеко бросить копье». Что оправдывает меня, когда я говорю, что эти предложения являются описаниями строения человеческого те ла, так это употребление предложений данной формы. Так, если они ви дят человека с развитыми мышцами ног, но который, как бы мы сказали, по той или иной причине не может ходить, то они говорят, что это чело век, который может быстро бегать. Нарисованный образ человека, кото рый демонстрирует огромные бицепсы, они описывают как образ, представляющий человека, «который может далеко бросить копье».

48) Люди в этом племени проходят своего рода медицинское обследо вание, прежде чем идти на войну. Экзаменующий проводит человека че рез ряд стандартизированных тестов. Он заставляет его поднимать тя жести, размахивать руками, прыгать и т. д. Затем экзаменующий выносит свой вердикт в форме «Так то и так то бросает копье» или «Умеет бросать бумеранг», или «Пригоден для того, чтобы преследовать врага» и т. д.

В языке этого племени нет специальных выражений для действий, пре дусмотренных этими тестами;

те же, которые мы привели, применяются только как тесты для определенных действий во время ведения войны.

Существует важное замечание относительно этого примера. Можно возразить, что, давая описания языка этого племени и приводя примеры их языка, мы заставляем их говорить по английски, тем самым уже пред полагая англоязычный фон, т. е. наши обычные значения слов. Так, если я говорю, что в определенном языке нет специального глагола для поня тия «метания копья», но что данный язык вместо этого использует фор му «прохождение теста на бросание бумеранга», то кто то может спро сить, как я должен охарактеризовать использование выражений «прохо дить тест на» и «бросание бумеранга», чтобы они удовлетворяли замене этих английских выражений на какие бы то ни было реальные слова, обозначающие эти понятия у туземцев. На это мы должны ответить, что можем давать только беглое определение практики нашего вымышлен ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ного языка, в некоторых случаях только намеки, но так, чтобы кто либо другой мог сделать эти описания более полными. Так, в (48) я мог бы ска зать, что экзаменатор использует приказы, побуждающие человека про ходить тесты. Эти приказы начинаются с одного и того же выражения, которое я могу перевести на английский язык словами «Пройди тест». И этому выражению следует каждый, кто в реальных военных условиях ис пользуется для определенных действий. Так, существует команда, по ко торой люди бросают свои бумеранги и которую поэтому я бы переводил как «Бросай бумеранги!» Далее, если человек дает отчет о сражении сво ему начальнику, то он опять таки использует выражение, которое я пере вел как «бросать бумеранг», на этот раз в виде дескрипции. И вот, что ха рактеризует приказ как таковой или дескрипцию как таковую, или воп рос как таковой, это — как мы должны были бы сказать — та роль, которую употребление этих знаков играет в целостной практике языка.

Так сказать, тот факт, правильно ли некоторое слово из языка нашего племени переведено на английский язык, зависит от той роли, которую это слово играет в целостной жизни племени: случаи, в которых оно употребляется, выражения эмоций, которыми оно обычно сопровожда ется, те идеи, которые оно обычно пробуждает или побуждает их выска зать и т. д. и т. д. Разве упражнение спрашивает у вас: в каких случаях вы бы сказали, что определенное слово, употребляемое людьми племени, является приветствием? В каких случаях вы бы сказали, что оно соответ ствует нашему «до свидания» или «привет»? В каких случаях вы бы сказа ли, что слово иностранного языка соотносится с нашим «возможно»? — с нашими выражениями сомнения, доверия, достоверности? Вы обнару жите, что оправдание для называния чего то выражениями сомнения, осуждения и т. д. по большей части, хотя, конечно, не всегда, состоит из описаний жестов, игры лицевой мимики и даже интонации голоса.

Вспомним в этой связи, что индивидуальные переживания эмоций отчас ти должны быть строго локализованы;

поскольку, если я злобно нахму рился, то я испытываю мускульное напряжение бровей и лба, а если я плачу, то ощущения вокруг моих глаз безусловно являются частью и при этом важной частью того, что я чувствую. Это именно то, я думаю, что имел в виду Уильям Джеймс, когда он сказал, что человек не плачет, по тому что ему грустно, но ему грустно, потому что он плачет. Причина, по которой эта идея часто остается не понятой, заключается в том, что мы думаем о выражении эмоции так, как если бы это был некий искусствен ный прием, направленный на то, чтобы дать другим знать, что мы чувствуем. И вот не существует четкой границы между такими «искус ственными приемами» и тем, что можно назвать естественным выраже нием эмоций. Ср. в этом плане случаи, когда: а) плачут;

b) поднимают го КОРИЧНЕВАЯ КНИГА лос, будучи рассерженными;

с) пишут злобное письмо;

d) звонят в зво нок, чтобы вызвать слугу, которого хотят выбранить.

49) Представим себе племя, в языке которого есть выражение, соот носимое с нашим выражением «Он сделал то то и то то», и другое выра жение, соответствующее нашему «Он мог сделать то то и то то». Это пос леднее выражение, так или иначе, используется тогда, когда его употреб ление оправдано тем же фактом, который оправдывает употребление предыдущего выражения. Но что заставляет меня так говорить? Они об ладают формой общения, которую мы бы назвали повествованием о прошлых событиях, потому что об этом говорят обстоятельства, при ко торых эта форма употребляется. Существуют также такие обстоятель ства, при которых мы задаем и отвечаем на такие вопросы, как «Может ли то то и то то сделать это?» Подобные обстоятельства можно описать, например, сказав, что начальник одевает подчиненного в удобную форму для совершения определенного действия, скажем, переплывания реки, взбирании на гору и т. д. В качестве определяющего критерия того, «что начальник одевает подчиненного в форму, удобную для его действий», я не буду брать то, что он сказал, но лишь другие особенности ситуации.

Начальник в этих обстоятельствах задает вопрос, который в той степе ни, до которой распространяются его практические последствия, можно было бы перевести как «Можно ли так то и так то переплыть через ре ку?» Так или иначе, на этот вопрос могут ответить утвердительно те, кто в действительности переплывал через реку. Этот ответ не дается в тех же словах, которые он использовал бы в ситуации, характеризующей пове ствование о том, что он переплыл через реку, но ответ дается в терминах вопроса, заданного начальником. С другой стороны, этот ответ не дает ся в случае, в котором мы бы определенно дали ответ: «Я могу переплыть через реку», если, например, я совершал и более трудный подвиг пере плывания через реку, а не просто переплыл через эту обычную реку.

Между прочим, имеют ли две фразы «Он сделал то то и то то» и «Он мог сделать то то и то то» одно и то же значение в этом языке или они облада ют в нем разными значениями? Если вы подумаете об этом, нечто вас будет склонять к тому, чтобы один раз сказать одно, а другой раз — другое. Это по казывает лишь, что в вопросе нечетко определено значение. Все, что я мо гу сказать, это следующее: «Если тот факт, что он говорит лишь “Он мо жет...”, если он сделал...» является вашим критерием для одного и того же значения, то, значит, два выражения имеют одно и то же значение. Если обстоятельства, при которых выражение используется, формируют его значение, то, стало быть, значения различны. Употребление, которое про изведено словом «может», — выражение возможности в (49) — может про лить свет на идею о том, что то, что может произойти, должно было прои ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН зойти раньше (Ницше). Так же интересно будет взглянуть в свете наших примеров на утверждение о том, что то, что происходит, может произойти.

Прежде чем мы продолжим наши рассуждения об употреблении «вы ражения возможности», давайте проясним ситуацию, связанную с тем от делом нашего языка, в котором говорятся вещи, связанные с прошлым и будущим, т. е. с употреблением предложений, содержащих такие выраже ния, как «вчера», «год назад», «через пять минут», «перед тем, как я это сделал» и т. д. Рассмотрим такой пример:

50) представим себе, как можно натренировать ребенка в практике «повествования о прошедших событиях». Вначале его тренируют, зада вая вопросы об определенных вещах (как бы давая ему приказания, см.

(1)). Часть этой тренировки заключалась в упражнении на «именование вещей». Так, он должен был научиться называть (и задавать вопросы о) дюжину своих игрушек. Теперь мы скажем, что он играл с тремя из них, например, с мячом, палкой и погремушкой, затем их у него отобрали, и вот взрослый говорит следующую фразу: «У него есть мяч, палка, по гремушка». В некоем сходном случае он приостанавливает перечисление и предлагает ребенку закончить его. В другом случае, может быть, он просто говорит: «У него есть...», предоставляя ребенку дать полное пере числение. И вот «побуждение ребенка продолжать» может быть таким:

взрослый приостанавливает перечисление с определенным выражением лица и подъемом тона голоса, таким, какой обычно бывает у нас, когда мы зовем кого то. Все остальное зависит от того, отреагирует ли ребенок на «побуждение» или нет. И вот существует странное непонимание, кото рым мы все повязаны и которое заключается в том, что мы рассматрива ем «внесловесные способы», используемые учителем, чтобы побудить ре бенка продолжать, так же, как то, что мы можем назвать косвенными способами заставить его самого понять ребенка. Мы рассматриваем этот случай так, как если бы ребенок уже освоил язык, на котором он думает, и что работа учителя состоит в том, чтобы побудить его выбрать значе ние в царстве значений, простирающемся перед его, ребенка, мыслен ным взором, как если бы ребенок мог на своем индивидуальном языке за дать самому себе вопрос вроде «Он что, хочет, чтобы я продолжал или повторил то, что он сказал, или еще что то?» (Ср. (30)).

51) Другой пример примитивного типа повествования о событиях прошлого: мы живем в местности с характерными естественными ориен тирами на горизонте. Поэтому не представляет труда запомнить то место, в котором садится солнце в определенное время года. В нашей местности мы располагаем несколькими характерными картинами солнца в различ ных положениях. Давайте назовем этот ряд картин солнечным рядом.

У нас есть также несколько характерных картин поведения ребенка — ле КОРИЧНЕВАЯ КНИГА жащего в кровати, встающего, одевающегося, завтракающего и т. д. Это множество я назову жизненными картинами. Я представляю, что ребенок обычно может наблюдать положение солнца на протяжении своего днев ного поведения. Мы обращаем внимание ребенка на положение солнца в определенном месте, в то время как ребенок занимается определенными вещами. Затем мы просим его посмотреть на картину, изображающую его занятия, и на картину, показывающую солнце в его положении на этот мо мент. Так, мы можем приблизительно рассказать историю дня ребенка посредством ряда жизненных картин, и сверх этого посредством того, что я называл солнечными картинами, — два ряда в тесной соотнесеннос ти. Мы будем затем продолжать просить ребенка дополнить историю, изображенную на картине, которую мы оставили неполной. И я хочу ска зать, что такая форма тренировки (см. (50) и (30)) является одной из ха рактернейших особенностей использования языка или мышления.

52) Вариант (51). В детской висят большие часы, для простоты пред положим, что у них есть только часовая стрелка. Рассказ о дне ребенка происходит так же, как выше, но здесь нет солнечного ряда;

вместо это го мы записываем один из номеров циферблата против каждой жизнен ной картины.

53) Заметим, что могла бы существовать сходная игра, в которую также было бы включено время, оно в этом случае просто накладывалось бы на жизненные картины. Мы могли бы играть в эту игру с помощью слов, ко торые соотносились бы с нашими «до» и «после». В этом смысле мы можем сказать, что (53) включает в себя идею «до» и «после», но не идею измере ния времени. Нет нужды говорить, что, сделав небольшой шаг, мы придем от повествований типа (51), (52) и (53) к повествованиям при помощи слов. Возможно, кто то, рассматривая подобные формы повествования, может подумать, что в них еще вовсе не включена подлинная идея време ни, но лишь некая грубая замена ее, положение часовой стрелки и т. п.

И вот если человек заявляет, что существует идея пяти часов и что часы здесь не при чем, что часы — это только грубый инструмент, лишь указыва ющий на то, когда бывает пять часов, или что существует идея часа, кото рая не связана с инструментом для измерения времени, то я буду возра жать ему, но сначала я попрошу его объяснить мне, в чем заключается его употребление слов «час» или «пять часов». И если эти слова не включают в себя идею часов (clock), то, значит, это какие то другие слова;

и потом я спрошу его, почему он использует термины «пять часов», «час», «долгое время», «короткое время» и т. д. в одном случае в связи часами, а в других случаях — независимо от них;

это будет иметь место благодаря определен ным аналогиям, содержащимся между двумя этими употреблениями, но у нас сейчас нет двух употреблений этих терминов, и нет никакой причины ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН говорить, что одно из них более подлинное и чистое, нежели другое. Это можно прояснить при помощи следующего примера.

54) Если мы отдаем человеку приказ: «Произнеси вслух любое число, какое тебе пришло в голову!», — он в общем может исполнить его момен тально. Предположим, было обнаружено, что произнесенные такими об разом числа увеличиваются — у каждого нормального человека — на про тяжении дня;

человек начинает утром с некоторого маленького числа и достигает очень большого перед тем, как ложится спать. Посмотрим, что могло бы склонить кого либо назвать описанные реакции «способом из мерения времени» или даже сказать, что это настоящие верстовые стол бы в ходе времени, солнечные часы и т. д., будучи при этом лишь косвен ными маркерами. (Исследуем утверждение о том, что человеческое серд це есть подлинные часы, лучше всех других часов.) Давайте теперь рассмотрим дальнейшую языковую игру, в которую входят выражения времени.

55) Она происходит из (1). Если выкрикивается приказ типа «Пли та!», «Колонна!» и т. д., то В натренирован выполнять его немедленно.

Теперь мы введем в эту игру часы. Приказ отдается таким образом, что мы тренируем ребенка не выполнять его до тех пор, пока стрелка часов не достигнет точки, на которую указывают пальцем. (Это может быть, например, сделано таким образом: сначала вы тренируете ребенка вы полнять приказ немедленно. Затем вы отдаете приказ, но придерживае те ребенка, отпуская его только тогда, когда стрелка часов достигает точ ки на циферблате, на которую мы указываем пальцем.) На этой стадии мы могли бы ввести слово «сейчас». В этой игре у нас есть два типа приказов: те, которые используются в (1), и приказы, сов мещенные с жестом, указывающим точку на стрелке циферблата часов.

Для того чтобы сделать различие между этими двумя типами приказов более эксплицитным, мы можем добавлять специальный знак к приказам первого типа, скажем, «Сейчас плиту!» Теперь будет легко описать языковые игры с такими выражениями, как «за пять минут до», «полгода назад».

56) Давайте теперь возьмем случай описания будущего, предсказание.

Кто то, может быть, например, пробудил в ребенке напряженное ожида ние, которое проявляется в его всепоглощающем внимании к изменяю щимся огням светофора. У нас тоже есть красный, зеленый и желтый диски, и, указывая попеременно на один из дисков, мы предсказываем цвет, который сейчас появится. Легко себе представить дальнейшее раз витие этой игры.

Глядя на эти языковые игры, мы не проходим через идеи прошлого, настоящего и будущего в их проблемном или даже мистическом аспекте.

КОРИЧНЕВАЯ КНИГА В чем заключается этот аспект и как так получается, что он начинает про являть себя, может быть наиболее наглядно продемонстрировано, если мы обратим внимание на вопрос: «Куда уходит настоящее, когда оно стано вится прошлым, и где находится прошлое?» — При каких обстоятельствах этот вопрос является приманкой для нас? Ибо при определенных обстоя тельствах он не является таковой, и мы отбрасываем его как нонсенс.

Ясно, что этот вопрос может легко возникнуть, если мы поглощены слу чаями, в которых есть предметы, проплывающие мимо нас — коряги, про плывающие вниз по реке. В таком случае мы можем сказать, что коряги, ко торые минули нас, ушли вниз по направлению налево, а те, которые будут миновать нас, уходят направо. Когда мы используем эту ситуацию как обра зец всего того, что происходит во времени, и даже воплощаем этот образец в нашем языке, когда говорим «настоящее проходит» (коряга прошла), «бу дущее придет» (коряга подплывет), мы говорим о течении событий;

но мы также говорим о течении времени — реке, по которой путешествует коряга.

Здесь открываются наиболее плодотворные источники философской озадаченности: мы говорим о событиях будущего как о чем то, что вхо дит в нашу комнату, а также о будущем, приходящем в это событие.

Мы говорим: «Что то произойдет», а также «Что то приближается ко мне»;

мы относимся к коряге, как к чему то, но коряга также приближается ко мне.

Может так получиться, что мы окажемся не в состоянии освободить се бя от импликаций собственного символизма, которые вроде бы должны допускать вопросы типа «Куда уходит пламя свечи, когда она погашена?», «Куда уходит свет?», «Куда уходит прошлое?» Мы становимся повязаны собственным символизмом. — Мы можем сказать, что к озадаченности нас приводит аналогия, которая нас неудержимо затягивает. — И это также происходит, когда значение слова «сейчас» является нам в мистическом свете. В примере (55) получается так, что функцию «сейчас» никоим обра зом нельзя сравнить с функцией выражений типа «пять часов», «полдень», «время, когда садится солнце» и т. д. Эту последнюю группу выражений я мог бы назвать «спецификаторами времени». Но наш обыденный язык ис пользует слово «сейчас» и спецификаторы времени в сходных контекстах.

Так, мы можем сказать Солнце садится в шесть часов.

Солнце садится сейчас.

Мы склонны сказать, что и «сейчас», и «шесть часов» «относятся к вре менным точкам». Это использование слов порождает загадку, которую можно выразить словами «Что такое “сейчас”? — поскольку, с одной сто роны, это момент времени, но все же нельзя сказать, что этот “тот мо мент, в который я говорю”, “тот момент, в который бьют часы”, и т. д.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН и т. д.» — Наш ответ таков: функция слова «сейчас» совершенно отлична от функций спецификаторов времени. — Это можно легко увидеть, если мы посмотрим на роль этого слова, которую оно играет в нашем исполь зовании языка, но она затемняется, когда вместо рассмотрения целой язы ковой игры мы лишь смотрим на контекст, языковую фразу, в которой ис пользуется слово. (Слово «сегодня» — это не число, но и не нечто, похо жее на него. Оно отличается от числа не так, как молоток отличается от деревянного молоточка, но так, как молоток отличается от гвоздя;

и, ко нечно, мы можем сказать, что существует связь и между молотком и моло точком, и между молотком и гвоздем.) Кто то склонен сказать, что «сейчас» — это наименование момента (мгновения) времени, и это, конечно, будет почти то же самое, что сказать, что «здесь» — это наименование места, «это» — наименование вещи, а «Я» — человека. (Можно, конечно, также сказать, что «год назад» — это наимено вание времени, «где то здесь» — наименование места, а «ты» — наименова ние человека.) Но нет ничего менее похожего, чем употребление слова «это» и употребление собственного имени — я имею в виду те игры, которые играются с этими словами, а не фразы, в которых они используются. Пос кольку мы говорим «Это короткое» (This is short) и «Джек — коротыш ка»(Jack is short);

но вспомним, что «Это короткое» без указательного жес та и без предмета, на который мы указываем, будет лишено значения. — Ес ли что и можно сравнить с именем, то не слово «это», но если угодно, символ, состоящий из этого слова, жеста и образца. Мы могли бы сказать:

ничто не является более характерным для собственного имени А, чем то, что мы его употребляем в такой фразе, как «Это А»;

и не имеет смысла го ворить «Это — это» или «Сейчас — это сейчас» или «Здесь — это здесь».

Идея пропозиции, говорящей нечто о том, что произойдет в будущем, даже в большей мере ответственна за загадку, чем идея пропозиции о прош лом. Ибо, сравнивая будущие события и прошлые события, кто то будет почти склонен сказать, что хотя прошедшие события реально не существу ют при полном свете дня, они существуют в преисподней, откуда они про никают в нашу реальную жизнь;

в то время как будущие события лишены да же такого теневого существования. Мы могли бы, конечно, представить царство нерожденных будущих событий, откуда они приходят в реаль ность, а оттуда следуют в царство прошлого;

если мы будем думать в терми нах этой метафоры, мы будем удивлены, так как обнаружится, что будущее является в меньшей мере существующим, чем прошлое. Как бы то ни было, вспомним, что грамматика наших темпоральных выражений не симмет рична в отношении соотнесенности с настоящим моментом. Так, грамма тика выражений, относящихся к прошлому, не повторяется «с противопо ложным знаком» в грамматике будущего времени. Вот причина, по которой КОРИЧНЕВАЯ КНИГА говорилось, что пропозиции, содержащие будущие события, не являются подлинными пропозициями. И здесь можно сказать, что все в порядке до тех пор, пока имеется в виду не более, чем решение, касающееся употреб ления термина «пропозиция»;

решение, которое, хотя и не согласовано с обычным употреблением слова «пропозиция», может при определенных обстоятельствах показаться людям естественным. Если же философ гово рит, что пропозиции о будущем не являются подлинными пропозициями, то это потому, что он сбит с толку асимметрией грамматики темпоральных выражений. Опасность состоит в том, что он может вообразить, что сделал своего рода научное утверждение о «природе будущего».

57) Играется следующим образом. Человек бросает игральную кость, но перед тем, как бросить ее, он рисует на листе бумаги одну из шести граней кости. Если после броска кость упадет той гранью, которая нари сована на бумаге, он чувствует удовлетворение. Если выпадает другая грань, он неудовлетворен. Или, предположим, есть два партнера, и каж дый раз один загадывает, что если он бросит правильно, другой уплатит ему пенни, а если неправильно, то наоборот, пенни уплатит первый. Ри сование грани кости при определенных обстоятельствах языковой игры можно будет назвать «загадыванием загадки» или «гаданием».

58) В некоем племени состязаются в беге, поднятии тяжестей и т. д., а зрители делают ставки на соревнующихся. Изображения всех соревную щихся расположены в ряд, и то, что я называю зрительской ставкой (обычно на одного из соревнующихся), представляет собой нечто лежа щее (слиток золота) под картинками. Если человек поместил свое золото под изображение победителя в соревновании, то он забирает свою став ку удвоенной. В противоположном случае он теряет свою ставку. Такой обычай мы несомненно назовем заключением пари, даже если мы наблю даем его в обществе, чей язык не имеет терминов для таких понятий, как «степень вероятности», «случайность» и т. п. Я склонен думать, что пове дение зрителей, энтузиазм и возбуждение как до, так и после выигрыша известно. Я даже представляю, изучив распределение ставок держателей пари, почему они поступили именно таким образом. Я имею в виду: в со ревновании борцов фаворитом бывает более рослый мужчина: или если маленький, то, я думаю, он выказал незаурядную силу на прошлых сорев нованиях, или что здоровяк только что болел и поэтому забросил трени ровки и т. д. И вот может быть так, что язык этого племени не в состоя нии выражать причины распределения ставок. То есть ничто в их языке не соответствует тому, как если бы я, например, сказал: «Я ставлю на это го, потому что он выглядит здоровяком, в то время как другой пропускал тренировки» и т. п. Я могу описать это положение вещей, сказав, что мое наблюдение обучило меня определенным поводам ставить ставки так, как ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН это делают они, но держатели пари не используют причин для того, что бы поступать так, как они поступают.

Племя, с другой стороны, имеет язык, который состоит из «предос тавления причин». И вот эта игра в предоставление причин: почему кто то действует определенным образом, не включая обнаружения поводов его действий (посредством обычного наблюдения условий, при которых эти действия возникли). Представим себе следующее:

59) если человек из нашего племени потерял свою ставку и его по это му поводу дразнят или бранят, он указывает, возможно, преувеличенно, на определенные особенности того человека, на которого он поставил ставку. Здесь можно представить дискуссию за и против, проходящую сле дующим образом. Два человека указывают попеременно на определенные особенности двух соревнующихся, чьи шансы, как бы мы сказали, они об суждают;

А указывает жестом на рост своего протеже, В в ответ поигрыва ет своими мускулами, показывая на размеры бицепсов своего протеже и т. д. Я мог бы с легкостью добавить другие детали, что позволило бы ска зать, что А и В предоставляют причины, в соответствии с которыми они делают ставки на одного персонажа, а не на другого.

И вот кто то может сказать, что предоставление причин для ставок бе зусловно предполагает, что люди, которые их предоставляют, пронаблюда ли причинные связи между результатом борьбы и определенными особен ностями тел борцов или их тренировки. Но это предположение, не важно, справедливо оно или нет, я определенно не должен делать при описании нашего случая. (Не должен я также делать предположения, что заключаю щие пари предоставляют причины своих причин.) В случае, подобном это му, нам следует лишь описать без всякого удивления, если обнаружится, что язык этого племени содержит то, что мы называем выражениями степени доверия, осуждения, достоверности. Эти выражения могут состоять, как можно предположить, в использовании определенного слова, произноси мого с различными интонациями, или серии слов. (Я, тем не менее, не ду маю, что они используют шкалу вероятностей — так же легко представить, что люди нашего племени сопровождают свои ставки словесными выраже ниями, которые можно перевести как «Я верю, что тот то и тот то может победить того то и того то в борьбе» и т. д.) 60) Представим сходным образом предсказания о том, может ли опре деленный заряд пороха быть достаточным, чтобы взорвать определен ную скалу, и предсказание тогда будет выражено фразой «Это количест во пороха может взорвать эту скалу».

61) Сравним с (60) случай, в котором выражение «Я в состоянии под нять этот груз» используется как сокращение для предсказания «Моя рука, держащая этот груз, будет подниматься, если я пройду через процесс “де КОРИЧНЕВАЯ КНИГА лания усилия, чтобы поднять его”». В последних двух случаях слово «мочь» характеризует то, что мы бы назвали выражением предсказания. (Конеч но, я не имею в виду, что мы назовем предложение предсказанием только по той причине, что в нем есть слово «мочь»;

но, называя предложение предсказанием, мы ссылаемся на ту роль, которую оно играет в языковой игре;

и мы переводим слово, используемое в нашем племени, как «мочь», если «мочь» — это то слово, которое мы употребляем в описанных обстоя тельствах. Теперь ясно, что употребление слова «мочь» в (59), (60) и (61) тесно связано с употреблением «мочь» в (46) — (49), отличаясь от них, тем не менее, в том, что в (46) — (49) предложения, говорящие, что нечто мог ло произойти, не были выражением предсказания. И вот можно возразить на это, сказав: «Ясно, что мы хотим употреблять слово «мочь» только в та ких случаях, как (46) — (49), потому что в этих случаях было бы разумно, ис ходя из тестов, которые человек прошел, или из состояния, в котором он находится, предсказать, что он будет делать в будущем.

И вот это правда, что я намеренно придумал случаи (46) — (49), чтобы по казать, что предсказания такого типа разумны. Но я также намеренно при думал их так, чтобы они не содержали предсказания. Мы можем, если нам нравится, выдвинуть гипотезу, в соответствии с которой племя никогда не стало бы использовать такую форму выражения, как та, которая использует ся в (49), и т. д., если опыт не показывал им, что... и т. д. Но это предположе ние, которое, хотя, возможно, оно и верно, ни в какой мере не предполага ется в играх (46) — (49), как они в действительности были описаны мной.

62) Пусть игра будет такой. А записывает ряд чисел. В следит за ним и пы тается определить систему последовательности чисел. Когда он догадывает ся, то говорит: «Ну, теперь я могу продолжить». Этот пример поучителен, поскольку «состояние готовности продолжить» здесь кажется чем то вроде неожиданной остановки в форме ясно очерченного события. — Предполо жим тогда, что А записывает ряд 1, 5, 11, 19, 29. В этой точке В кричит: «Ну, теперь я знаю, как продолжить». Что это было, что произошло, когда он вдруг увидел, как продолжить? Могло произойти огромное количество со бытий. Давайте тогда будем исходить из того, что в то время как А записы вал одно число за другим, В в уме перебирал алгебраические формулы, пы таясь найти подходящую. Когда А написал «19», В пришла в голову формула an = n2 + n – 1. Когда А записал число «29», это подтвердило его догадку.

63) Или: никакие формулы не приходят в голову В. Глядя на возраста ющий ряд чисел, которые записывает А, возможно, с чувством напряже ния и туманными идеями, плавающими в его сознании, говорит себе:

«Он сначала умножает, а потом всегда прибавляет еще один»;

тогда он предугадывает следующее число последовательности и обнаруживает, что оно соответствует тому, которое записал А.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН 64) Или: ряд, который записывал А, был 2, 4, 6, 8. В смотрит на него и говорит: «Конечно, я могу продолжить», — и продолжает ряд чисел. Или он ничего не говорит и просто продолжает. Может быть, глядя на ряд 2, 4, 6, 8, который записал А, он испытывал какое то ощущение или ощуще ния, часто сопровождая его такими, например, словами, как «Да это лег ко!» Ощущение этого типа есть, например, ощущение легкого, быстрого дыхания, того, что кто то может назвать легким стартом.

И что же, могли бы мы сказать, что высказывание «В может продол жить ряд» означает, что просто имеет место одно из событий. Не ясно ли, что утверждение «В может продолжить...» — не то же самое, что утвержде ние, что формула an= n2 – 1 приходит в голову В? Это событие, может быть, и было всем, что имело место. (Ясно, между прочим, что в данном случае для нас может не быть разницы, обладал ли В переживанием фор мулы перед своим мысленным взором, переживал ли он написание или чтение формулы или выделял ее глазами среди различных формул, запи санных ранее.) Если бы эту формулу употребил попугай, мы бы не сказа ли, что он может продолжить ряд. — Поэтому мы склонны говорить, что «быть в состоянии...» должно означать больше, чем просто применение формулы — а на самом деле больше, чем любое из тех событий, которые мы описали. И это, мы продолжаем, показывает, что произнесение фор мулы было лишь симптомом того, что В в состоянии продолжать, а не са ма по себе его способность продолжать. Теперь, что здесь заводит в тупик — это то, что мы склонны намекать, что здесь имеется некое специфичес кое действие, процесс или состояние, называемое «быть в состоянии про должать», которое каким то образом скрыто от наших глаз, но манифести рует себя в таких проявлениях, которые мы называем симптомами (подоб но тому, как воспаление слизистых оболочек носа продуцирует симптом насморка). Когда мы говорим: «Конечно, должно быть что то еще за прос тым употреблением формулы, поскольку одно это мы не можем назвать “быть в состоянии...”», причем слово «за», конечно, употребляется мета форически, и за применением формулы могут находиться обстоятельства, при которых оно употреблялось. Верно, что сказать «В может продол жить...» — не то же самое, что сказать «В произносит формулу...», но из это го не следует, что выражение «В может продолжить...» относится к некой деятельности, не такой, как произнесение формулы в том смысле, в кото ром «В произносит формулу» относится к хорошо известному типу дея тельности. Ошибка, которую мы совершаем, аналогична следующему. Ко му то говорят, что слово «стул» не означает тот определенный стул, на ко торый я указываю, с которого он обозревает комнату в поисках предмета, который является денотатом слова «стул». (Этот случай может быть даже еще более яркой иллюстрацией, если предположить, что человек пытает КОРИЧНЕВАЯ КНИГА ся заглянуть внутрь стула с тем, чтобы обнаружить подлинное значение слова «стул».) Ясно, что когда мы употребляем предложение «Он может продолжить ряд» с референцией к акту написания или произнесению формулы и т. д., это должно быть обусловлено некоей связью между запи сыванием формулы и реальным продолжением ряда. А связь между пере живаниями этих двух событий, или действий, достаточно ясна. Но эта связь склоняет нас к предположению, что предложение «В может продол жить...» означает нечто вроде «В делает нечто, что, как показывает нам опыт, приводит его к продолжению ряда». Но действительно ли В, когда он говорит «Ну теперь я могу продолжить», подразумевает «Теперь я де лаю нечто, что, как показывает опыт, и т. д. и т. д.»? Подразумеваете ли вы, что у него в сознании вертелась эта фраза или что он готовился дать нам объяснения того, что он сказал? Сказать, что фраза «В может продол жить...» корректно употреблена, будучи подсказана такими случаями, ко торые описаны в (62), (63), (64), но что эти случаи оправдывают свое употребление лишь при определенных обстоятельствах (например, когда опыт показывает определенную связь), еще не значит сказать, что пред ложение «В может продолжить...» слишком коротко для предложения, ко торое описывает все эти обстоятельства, т. е. всю ситуацию, которая яв ляется основанием нашей игры.

С другой стороны, при определенных обстоятельствах мы были бы гото вы заменить «В знает формулу», «В произнес формулу» на «В может про должить ряд». Точно так же, когда мы спрашиваем врача: «Может ли паци ент ходить?» — мы порой готовы заменить это предложение вопросом «Зажила ли его нога?» — «Может ли он говорить?» при определенных обс тоятельствах означает «В порядке ли его горло?», а при иных обстоятель ствах (если речь, например, идет о маленьком ребенке) вопрос «Может ли он говорить?» может означать «Научился ли он говорить?» На вопрос «Может ли пациент ходить?» — врач может ответить: «С его ногой все в порядке». Мы употребляем фразу «Он может ходить в той мере, в какой это позволяет состояние его ноги», особенно когда мы хотим противо поставить эти условия его возможности ходить какой то иной возможнос ти, например, возможности удерживать свой позвоночник. Здесь мы должны остерегаться того, чтобы думать, что в самой природе этого слу чая есть нечто, что мы можем назвать полным множеством условий, нап ример, для его возможности ходить;

т. е. как бы даже если пациент не мо жет ходить, он должен ходить, если все эти условия соблюдены.

Мы можем сказать: «Выражение “В может продолжить ряд” употребля ется при определенных обстоятельствах с тем, чтобы произвести различ ные разграничения. Так, оно может разграничивать: а) случай, когда чело век знает формулу, и случай, когда он ее не знает;

b) случай, когда человек ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН знает формулу и не забыл, как записывают числа в десятеричной системе, и случай, когда он знает формулу, но забыл, как писать числа;

c) (может быть, так же, как в (64)), случай, когда человек чувствует себя нормально, и случай, когда он находится в состоянии мозгового шока;

d) случай чело века, который уже до этого делал такого типа упражнения, и случай чело века, для которого они совершенно внове. Это, конечно, лишь несколько примеров из большой семьи случаев».

На вопрос, означает ли «Он может продолжить...» то же самое, что «Он знает формулу», можно ответить несколькими различными способами. Мы можем сказать: «Эти утверждения не означают то же самое, т. е. они в целом не используются как синонимы, как, например, фразы «У меня все в поряд ке» и «Со мной все хорошо»;

или мы можем сказать: «При определенных обсто ятельствах “Он может продолжить...” означает, что он знает формулу».

Представим себе язык (в каком то смысле аналогичный случаю (49)), в ко тором две формы выражения, два различных предложения используются для того, чтобы сказать, что ноги у человека в полном порядке. Одна фор ма выражения используется исключительно при таких обстоятельствах, когда идет подготовка экспедиции, пешего похода или чего то подобного;

другая используется в случаях, когда нет речи о подобной подготовке. Здесь мы будем испытывать сомнения, сказать ли, что оба предложения имеют одно и то же значение или что они имеют разные значения. В любом слу чае положение вещей прояснится только тогда, когда мы детально вглядим ся в употребление наших выражений. — И ясно, что если бы в настоящем случае мы решили сказать, что два выражения имеют разные значения, мы определенно не были бы в состоянии сказать, что различие это таково, что тот факт, который делает истинным второе предложение, отличается от того факта, который делает истинным первое предложение.

Мы можем вполне оправданно сказать, что предложение «Он может продолжить...» отличается по значению от предложения «Он знает фор мулу». Но мы не должны воображать, что можем обнаружить то особое положение дел, «к которому осуществляет референцию первое предло жение», как если бы был некий более высокий уровень, на котором рас полагались бы определенные случаи (такие, как знание формулы, пред ставление определенных дальнейших терминов и т. д.).

Давайте зададимся следующим вопросом. Предположим, что по той или иной причине В сказал: «Я могу продолжить ряд», но, когда его попро сили продолжить, он обнаружил, что не способен сделать это — сказали бы мы тогда, что это доказывает, что его утверждение, что он может продол жить, было ложным, или мы сказали бы, что он в момент произнесения фразы о том, что он может продолжить, действительно мог продолжить?

Сказал ли бы себе сам В: «Вижу, я был неправ» или он сказал бы: «То, что я КОРИЧНЕВАЯ КНИГА сказал, было истинным, тогда я мог сделать это, но сейчас не могу»? — Су ществуют случаи, в которых правильнее было бы ответить первое, а суще ствуют такие случаи, в которых, он, скорее, должен был бы ответить вто рое. Предположим: а) когда он говорил, что может продолжить, он видел формулу перед своим мысленным взором, но когда его попросили продол жить, он обнаружил, что забыл ее;

или b) когда он сказал, что может про должить, он произнес про себя последние пять чисел ряда, но теперь он обнаруживает, что они не приходят ему в голову;

или с) прежде чем он про должил ряд, он сосчитал пять номеров и еще помнит эти пять чисел, но уже забыл, как считал их;

или d) он говорил «Тогда я чувствовал, что могу продолжать, а теперь нет»;

или е) «Когда я говорил, что могу поднять этот груз, моя рука была в порядке, а теперь она повреждена» и т. д.

С другой стороны, мы говорим: «Я думал, что могу поднять этот груз, но теперь понимаю, что не могу», «Я думал, что я мог прочитать этот от рывок наизусть, но вижу, что ошибался».

Эти иллюстрации употребления слова «мочь» могли бы быть дополне ны иллюстрациями, показывающими разнообразие употреблений слов «за бывание» и «попытка», поскольку эти употребления тесно связаны с упот реблениями слова «мочь». Рассмотрим эти случаи: а) Прежде, чем В произ нес про себя формулу, «он обнаруживает ее полное отсутствие». Прежде, чем он произнес про себя формулу, он на мгновение потерял уверенность, «было ли это 2n или 3n»;

b) Он забыл имя, которое «вертелось на кончике его языка». Или c) Он вообще не уверен, знал ли он это имя или забыл его.

Теперь посмотрим на тот способ, при помощи которого мы употребля ем слово «попытка»: а) человек пытается открыть дверь, толкая ее с такой силой, на которую он только способен;

b) он стремится открыть сейф, пытаясь найти нужную комбинацию;

с) он стремится найти комбинацию, пытаясь вспомнить ее, или d) поворачивая ручку и слушая стетоскоп. Рас смотрим различные процессы, которые мы называем «попыткой вспом нить». Сравним это: е) с попыткой пошевелить пальцем (например, когда кто то держит его, и f) с ситуацией, когда пальцы обеих рук переплетены определенным образом и вы чувствуете, «что не знаете, что делать, что бы пошевелить определенным пальцем».

(Рассмотрим также класс случаев, в которых мы говорим «Я могу сде лать то то и то то, но не стану этого делать»;

«Я бы смог, если бы попы тался» — например, поднять 100 фунтов;

«Я бы смог, если бы захотел» — например, произнести алфавит по порядку.) Возможно, кто то может предположить, что единственный случай, в которым было бы правильным говорить, без ограничений, что я могу сделать определенную вещь, это тот случай, когда, говоря это, я одновре менно делаю это, когда я на самом деле делаю это, а во всех других случаях ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН я должен был бы сказать: «Я смогу сделать это, как только я этим займусь».

Кто то будет склонен думать, что в случае, описанном выше, человек обла дает подлинным доказательством того, что он в состоянии сделать это.

65) Но если мы смотрим на языковую игру, в которой выражение «Я могу...» употребляется таким образом (т. е. на игру, в которой делание чего то является единственным оправданием для того, чтобы сказать, что ты способен это сделать), то мы видим, что здесь нет метафизической разницы между этой игрой и той, в которой приемлемы иные оправда ния для того, чтобы можно было сказать: «Я могу сделать то то и то то».

Игра типа (65), между прочим, показывает нам подлинное употребление фразы «Если что то происходит, то определенно что то может произой ти»;

практически это бесполезная фраза нашего языка. Она звучит так, как будто обладает ясным и глубоким смыслом, но подобно большинству общих философских высказываний, она является бессмысленной за иск лючением чрезвычайно специфических случаев.

66) Проясните это для себя, представив язык (похожий на (49)), кото рый обладает двумя выражениями для предложения вроде «Я поднимаю вес в пятьдесят фунтов»;

одно выражение используется независимо от то го, когда происходит это действие, в качестве теста (скажем, перед тяже лоатлетическими соревнованиями), другое используется, когда действие не представляется в виде теста.

Мы видим, что огромная сеть семейных подобий связывает случаи, в которых употребляются выражения возможности, «мочь», «быть в сос тоянии» и т. д. Определенные характерные черты, можем мы сказать, по являются в этих случаях в различных комбинациях: здесь есть, напри мер, элемент предсказания (что некто будет вести себя определенным образом в будущем);

описания состояния чего либо (в качестве условия для его поведения определенным образом в будущем);

отчет об опреде ленных тестах, которые кто либо прошел.

Существуют, с другой стороны, различные причины, склоняющие нас к тому, чтобы посмотреть на тот факт, что нечто возможно, некто в состо янии что то сделать и т. д., как на факт, в соответствии с коим этот некто находится в особом состоянии. Грубо говоря, тот факт, что «А находится в состоянии возможности что то сделать», является формой репрезента ции, которую мы в наибольшей мере склонны принять;

или, как кто либо также может поставить вопрос, мы в большой мере склонны употреблять метафору чего то, находящегося в особом состоянии, для того, чтобы ска зать, что он может вести себя определенным образом. И этот способ реп резентации, или эта метафора, воплощается в выражениях «Он спосо бен...», «Он в состоянии умножить большое количество чисел в уме», «Он умеет играть в шахматы»: в этих предложениях глагол употребляется КОРИЧНЕВАЯ КНИГА в настоящем времени, предполагая, что эти фразы являются описаниями состояний, которые существуют в тот момент, когда мы говорим.

Та же тенденция проявляется в нашей способности решать математи ческие задачи, наслаждаться музыкальным фрагментом и т. д. в опреде ленных состояниях сознания;

мы не подразумеваем под этим выражени ем «сознательные психические явления». Скорее, состояния сознания в этом смысле — это состояния гипотетического механизма, модели разу ма, призванной объяснить сознательные психические явления. (Такие материи, как бессознательное или предсознательное психические состо яния, являются особенностями модели сознания.) В этом смысле мы так же с трудом можем помочь рассмотрению памяти в качестве склада. Не только то, как уверены люди в том, что они способны складывать или ум ножать, или прочесть наизусть стихотворения и т. д., должно соответ ствовать особому состоянию их мозгов, хотя, с другой стороны, они ни чего не знают о подобных психофизиологических соответствиях. Мы рассматриваем эти явления как манифестации этого механизма, а их воз можность есть специфическое построение самого механизма.

Теперь заглянем назад, в нашу дискуссию в (43), мы видим, что там не было подлинного объяснения ведомости В посредством знаков, когда мы говорили, что В ведом, если он также может выполнить приказы, пред ставляющие собой другие комбинации точек и тире, чем те, которые даны в (43). Фактически, когда мы рассматривали вопрос, действительно ли В (43) был ведом посредством знаков, мы все это время были склонны го ворить нечто вроде того, что мы лишь в том случае можем решить этот вопрос с определенностью, если сможем заглянуть в реальный механизм, соединяющий понимание знаков с действиями в соответствии с этим по ниманием. Ибо мы располагаем достаточно ясной картиной того, какие части механизма являются ведомыми посредством других частей. Факти чески, это механизм, который немедленно представляет себя сам, как только мы хотим показать, что в случае, подобном (43), мы называем «быть ведомым посредством знаков», есть механизм типа пианолы. Здесь, в работе пианолы мы имеем ясный случай определенных действий, произ водимых фортепианными молоточками, ведомыми образцами отверстий в барабане пианолы. Мы можем употребить такое выражение: «Пианола читает с листа запись, сделанную посредством перфорации барабана», и мы можем назвать образцы такой перфорации комплексными знаками, или предложениями, противопоставляя их функцию в пианоле функции, сходные приемы которой имеются в механизмах различного типа, напри мер, в комбинации выемок и зубцов в головке ключа. Засов замка повора чивается посредством этой особой комбинации, но мы бы не сказали, что движение засова ведомо посредством того, как мы комбинируем выемки и ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН зубцы, т. е. мы бы не сказали, что засов движется в соответствии с паттер ном головки ключа. Здесь вы видите связь идеи ведомости и идеи «быть в состоянии» читать новые комбинации знаков;

ибо мы бы сказали, что пи анола может читать любой образец перфорации определенного типа, она сделана не для одной определенной мелодии или ряда мелодий (как музы кальная шкатулка) — в то время как засов замка реагирует на тот образец головки ключа, который предназначен именно для этого замка.

Мы могли сказать, что выемки и зубцы, формирующие головку ключа, несопоставимы со словами, формирующими предложение, но сопоста вимы с буквами, формирующими слова, и что образец головки ключа в этом смысле соответствует не сложному знаку, предложению, а слову.

Ясно, что хотя мы можем использовать идеи таких механизмов в каче стве образчиков для описания того способа, посредством которого В действует в игре (42), ни один такой механизм реально не включен в эти игры. Мы будем должны сказать, что то употребление выражения «быть ведомым», которое мы использовали в наших примерах с пианолой и замком, есть только одно употребление в семействе употреблений, хотя эти примеры могут служить в качестве метафор, способов репрезента ции для других употреблений.

Давайте исследуем употребление выражения «быть ведомым», исследуя употребление выражения «чтение». Под «чтением» я здесь подразумеваю действие перевода в звуки чего либо написанного, письмо под диктовку, ко пирование написанного и т. п.;

чтение в этом смысле не включает в себя та кую вещь, как понимание того, что вы читаете. Употребление слова «чте ние», конечно, чрезвычайно близко нам в обстоятельствах нашей обыден ной жизни (было бы чрезвычайно трудно описать эти обстоятельства даже приблизительно). Некий человек, скажем, англичанин, имеет сына, про шедшего через обычное школьное обучение, он умеет читать по английски, позже он читает книги, газеты, письма и т. д. Что происходит, когда он чи тает газету? — Его глаза пробегают по напечатанным словам, он произносит их вслух или про себя, но определенные слова он произносит, просто беря их образец как целое, другие же слова он произносит, вначале просмотрев первые буквы слова, другие он читает буква за буквой. Мы бы также сказали, что можно утверждать, что он прочел предложение в том случае, если в то время, как его глаза пробегали по нему, он ничего не произнес вслух или про себя, но когда его спросили о том, что он прочитал, он был в состоянии воспроизвести предложение дословно или близко к тексту. Он может также действовать таким способом, который мы можем назвать читающей маши ной, я имею в виду, что он может читать, не обращая внимания на то, что он сам в это время говорит, или, возможно, концентрируя внимание на чем то совершенно постороннем. В этом случае мы бы сказали, что он читает, если КОРИЧНЕВАЯ КНИГА бы он действовал безупречно, как надежная машина. — Сравним этот случай со случаем начинающего. Он читает каждое слово болезненно, по складам.

Некоторые слова, тем не менее, он угадывает по контексту или, возможно, знает фрагмент текста наизусть. В этом случае учитель говорит, что он прит воряется, что читает слова, или что он на самом деле не читает их. Если, гля дя на этот пример, мы спросим себя, что такое чтение, мы будем склонны сказать, что это некий особый психический акт сознания. Это тот случай, в котором мы говорим: «Только он знает, читает он или нет: никто другой не может реально это знать». Еще мы должны заметить, что настолько, нас колько распространяется понятие чтения отдельного слова, точно такая же вещь должна происходить в сознании начинающего, когда он «притворяет ся», что читает, как в сознании продвинутого читателя, когда он прочитыва ет слово. Мы употребляем слово «чтение» одним способом, когда говорим о совершенном читателе, и другим, когда говорим о начинающем. То, что в од ном случае мы называем случаем чтения, в другом случае мы так не называ ем. — Конечно, мы склонны говорить, что то, что происходит в случае с со вершенным читателем и в случае с начинающим читателем, когда они про износят слова, не может быть одним и тем же. Различие пролегает если не в состоянии их сознания, то в бессознательных областях их сознания или моз га. Здесь мы представляем два механизма, внутреннюю работу которых мы можем видеть, и эта внутренняя работа есть подлинный критерий того, чи тает человек или не читает. Но на самом деле в подобных случаях такие ме ханизмы нам неизвестны. Посмотрим на проблему следующим образом:

(67) представим себе, что человеческих существ или животных ис пользовали как читающие машины;

предположим, что для того, чтобы стать читающей машиной, они нуждаются в особой тренировке. Человек, тренирующий их, говорит некоторым из них, что они уже умеют читать, а другим, что они еще не умеют. Возьмем случай ученика, который еще не слишком далеко продвинулся в обучении. Если вы поставите перед ним напечатанное слово, он иногда будет произносить какие то звуки, и каж дый раз «случайно» будет происходить так, что эти звуки будут более или менее соответствовать напечатанному слову. Некое третье лицо слышит сотворенное посредством тренировки правильное употребление звука, смотря на слово «стол». Третье лицо говорит: «Да, он читает!», но учитель отвечает: «Нет, он не читает, это чистая случайность». Но представим те перь, что этот ученик, которому показывают другие слова и предложе ния, продолжает читать их правильно. Спустя некоторое время учитель говорит: «Теперь он умеет читать». — Но что же с первым словом «стол»?

Скажет ли учитель: «Я был не прав. Тогда он тоже читал»? или он скажет:

«Нет, он начал читать позже»? «Когда же он на самом деле начал читать?» или: «Какое первое слово или какую первую букву он прочитал?» Ясно, ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН что этот вопрос здесь не будет иметь смысла, пока я не дам «искусствен ное» объяснение вроде: «Первое слово, которое он прочитал = первое слово первой сотни последовательности слов, которую он читает пра вильно». — Предположим, с другой стороны, что мы употребили слово «чтение» с тем, чтобы разграничить случай, когда имеет место определен ный сознательный процесс произнесения слов в мозгу человека, и случай, когда этого не происходит. — Тогда, по крайней мере, человек, который читает, мог бы сказать, что такое то и такое то слово было первым, кото рое он реально прочитал. — Также в другом случае читающей машины, ко торая является механизмом, соединяющим знаки с реакциями на эти зна ки, например, в случае пианолы, мы могли бы сказать: «Только после то го, как такая то и такая то вещь произошла с машиной, например, определенные части соединились посредством проводов, машина реаль но начала читать;

первая буква, которую она прочитала, была буква d.

В случае (67), называя определенные существа «читающими машина ми», мы лишь имели в виду, что они определенным образом реагируют на видение печатных знаков. Никакой связи между видением и реагирова нием, никакого внутреннего механизма этот случай не подразумевает.

Было бы абсурдно, если бы тренер на вопрос, читает ли ученик слово «стол» или нет, ответил: «Возможно, читает», — потому что в этом случае нет места сомнению по поводу того, что в действительности делает уче ник. Изменение, которое имело место, можно назвать изменением в по ведении ученика в целом, и в этом случае нам не дано значение выраже ния «первое слово в новой эре». (Ср. это со следующим случаем:

.........................

В нашей фигуре ряд точек с большими интервалами следует за рядом точек с маленькими интервалами. Какая точка является последней в пер вой последовательности и какая — первой во второй последовательнос ти? Представим, что наши точки служат отверстиями во вращающемся диске сирены. Тогда мы услышали бы звуки низкого тона, следующие за звуками высокого тона (или наоборот). Спросим себя: «В какой момент начинается звук низкого тона и кончается звук высокого тона»?) Существует, с другой стороны, большой соблазн рассматривать созна тельный психический акт как единственный подлинный критерий, от граничивающий чтение от нечтения. Ибо мы склонны сказать: «Конеч но, человек всегда знает, когда он читает, а когда притворяется, что чита ет», или: «Разумеется, человек всегда знает, когда он на самом деле читает». Если А пытается заставить В поверить в то, что он способен чи тать кириллическое письмо, обманывая его, прочитав наизусть заучен ное русское предложение, глядя на него так, как будто он его читает, мы КОРИЧНЕВАЯ КНИГА можем с определенностью сказать, что А знает, что он притворяется, и тот факт, что он не читает, в этом случае характеризуется особым лич ным опытом, а именно опытом прочтения предложения наизусть. Также, если А делает ошибку в прочтении наизусть, этот опыт будет отличаться от того, когда человек делает ошибку, читая.

68) Но предположим теперь, что человек, который умел читать в со вершенстве и которого попросили прочитать несколько предложений, раньше им никогда не читанных, читает эти предложения, но на протя жении всего времени чтения у него появляется специфическое ощуще ние, что он знает эту последовательность слов наизусть. Скажем ли мы в этом случае, что он не читал, т. е. будем ли мы рассматривать его личный опыт в качестве критерия, разграничивающего чтение и нечтение?

69) Или представим такой случай: человеку, находящемуся под воздей ствием определенного наркотического средства, показывают группу из пя ти знаков, но не букв, существующего алфавита;

и, глядя на них со всеми своими внешними знаками и личными переживаниями произнесения сло ва, он произносит слово «above» (наверх). Такого рода вещи случаются во сне. В этом случае после пробуждения мы говорим: «Мне казалось, что я прочитываю эти знаки, хотя они вообще не были знаками». В такого рода случае одни люди могут быть склонны сказать, что он читает, а другие, что нет. Мы можем представить, что после того, как он произнес слово «above», мы показали ему другие комбинации из пяти знаков и предложи ли ему прочитать их вперемежку с чтением первой комбинации знаков, показанных ему. Посредством ряда однотипных тестов мы можем обнару жить, что он использовал то, что мы можем назвать воображаемым алфа витом. Если так, мы будем в большей степени готовы сказать: «Он читает», чем «Он воображает, что читает, но на самом деле нет».

Заметим также, что существует продолжительный ряд промежуточ ных случаев, располагающихся между случаем, когда человек знает наи зусть то, что лежит напечатанным перед ним, и случаем, когда он разби рает каждую букву слова без какой либо помощи вроде подсказки кон текстом, знания наизусть и т. п.

Сделайте так: произнесите наизусть ряд целых чисел от одного до две надцати. — Теперь посмотрите на циферблат своих часов и прочитайте эту последовательность чисел. Спросите себя, что в этом случае вы назы вали чтением, т. е. что вы сделали для того, чтобы это стало чтением?

Попытаемся дать такое объяснение: человек читает в том случае, ес ли он образует копию, продуцируемую им с модели, которую он копирует.

(Я буду употреблять слово «модель» подразумевая то, что он считывает, например, напечатанные предложения, которые он читает или копиру ет при переписывании, или такие знаки, как «— —.. —» в (42) и (43), кото ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН рые он «читает» посредством движения, или ноты, по которым играет пианист, и т. д. Слово «копия» я употребляю для предложения, произне сенного или списанного с напечатанного, для движений, соответствую щих таким знакам, как «— —.. —», для движений пальцев пианиста или для мелодии, которую он играет по нотам, и т. д.) Таким образом, если мы обучили человека кириллическому алфавиту, а также тому, как произ носится каждая буква, если затем мы дали ему листок бумаги с напечатан ным на нем кириллическим письмом и он воспроизводил каждую букву в соответствии с ее произнесением так, как мы его учили, мы несомненно скажем, что он образовывал звуки каждого слова от напечатанного тек ста и произносил буквы алфавита, выученного им. И это также будет яв ным случаем чтения. (Мы можем употребить выражение «Мы научили его правилу алфавита».) Но посмотрим: что заставляет нас говорить, что он образовывал произ носимые слова из напечатанных при помощи правила алфавита? Не есть ли все, что мы знаем, лишь то, что мы сказали ему, что эта буква произно сится так, а та этак, и т. д. и что после этого он прочитывает слова кирил лического письма? Что предполагается для нас в качестве ответа, что он каким то образом должен показать, что он на самом деле осуществляет перевод из напечатанного в произносимое посредством правила алфави та, которое мы ему дали. И что мы имеем в виду, что его показ станет оп ределенно яснее, если мы поменяем пример и 70) предположим, что он прочитывает текст, транскрибируя его, ска жем, от прямых букв к курсиву. Ибо в этом случае мы можем предполо жить, что правило алфавита дано в форме таблицы, которая показывает прямой и курсивный алфавиты в параллельных колонках. Тогда процесс образования копии из первоначального текста мы можем представить сле дующим образом: человек, который копирует, заглядывает через опреде ленный интервал в таблицу, чтобы посмотреть на каждую букву, или гово рит себе нечто вроде: «Ну, как же выглядит маленькое а?», или пытается визуализировать таблицу, повторяя ее образ в уме вместо того, чтобы каждый раз заглядывать в нее.

71) Но что если, проделывая все это, он транскрибировал «А» в «b», «В» в «с» и т. д.? Тогда ведь мы не назовем это «чтением», «образовыва нием»? Мы можем в этом случае описать производимую им процедуру, сказав, что он использовал таблицу так же, как мы, но не слева направо, вот так:

КОРИЧНЕВАЯ КНИГА а вот так:

хотя, когда он в действительности смотрит на таблицу, она проходит пе ред его глазами или пальцем горизонтально слева направо. — Но предста вим теперь, 74) что, проходя через нормальный процесс смотрения на таблицу, он транскрибирует «А» в «n», а «В» — в «х», короче, действует, как бы мы могли сказать, в соответствии со схемой стрелок, которые не показывают простых путей. Назвали ли бы мы это также «образовыванием»? — Но представим, 75). что он не пошел по этому пути транскрибирования. На самом деле он изменил его, но в соответствии с простым правилом: после транскри бирования «А» в «n», он транскрибирует следующее «А» в «о», следую щее — в «p» и т. д. Но где граница между этой процедурой и процессом транскрибирования вообще без всякой системы? Вы можете возразить на это, сказав: «В случае (71) ты с очевидностью предполагал, что он понима ет таблицу по другому;

он не понимает ее обычным образом». Но что мы на зываем «понимать таблицу особым образом»? Но как бы вы ни представ ляли себе это «понимание», есть только другая связь, располагающаяся между внешним и внутренним процессом образования, который я опи сал, и действительным транскрибированием. На самом деле этот процесс понимания должен быть очевидным образом описан посредством схемы того типа, который представлен в (71), и мы могли бы тогда сказать, что в некотором особом случае он смотрит на таблицу как то так:

понимает ее так:

а транскрибирует так:

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Но означает ли это, что слово «образовывание (или «понимание») ре ально здесь не имеет значения, так как, если следовать его значению, это, кажется, приведет к ничто? В случае (70) значение «образовывания» вы рисовывалось достаточно ясно, но мы сказали себе, что это лишь один специфический способ образовывания. Нам кажется, что сущность про цесса образовывания была здесь одета в необычное платье и что, сняв это платье, мы доберемся до сути дела. И вот в (71), (72) и (73) мы пытались освободить наш случай от того, что казалось лишь его особой одеждой, чтобы обнаружить, что то, что казалось одеждой на самом деле является сущностными особенностями этого случая. (Мы действовали так, как буд то стремились найти подлинный артишок, срывая с него один лист за дру гим.) Употребление слова «образовывание» на самом деле представлено в (70), т. е. этот пример показывал нам один из семейных случаев, в кото рых употребляется это слово. И объяснение употребления этого слова, так же как употребления слова «чтение» или «ведомость посредством символа», в сущности состоит из описания выборки примеров, представ ляющих характерные особенности, некоторые примеры показывают эти особенности в преувеличенном виде, остальные показывали переходные случаи, другие ряды примеров показывали следы этих особенностей.

Представим, что кто то захотел дать вам идею характеристик лиц опреде ленной семьи. Он сделал бы это, показав вам множество семейных порт ретов и обращая ваше внимание на определенные характерные черты, и его основная задача состояла бы в особом расположении этих снимков, ко торое, например, позволило бы вам видеть, как определенные влияния постепенно изменяли особенности, какими характерными путями члены семьи старели, какие особенности при этом проступали все явственнее.

Задачей наших примеров не было показать сущность «образовыва ния», «чтения» и т. д. посредством выявления их существенных особен ностей;

эти примеры не были описаниями нашего внешнего побуждения разгадать внутреннее, которое по той или иной причине не видно во всей своей наготе. Мы склонны думать, что наши примеры являются кос венными средствами для продуцирования определенного образа или идеи в человеческом сознании, — что они намекали на что то, чего они не показывали. Это было бы так в случае, подобном следующему: предполо жим, я хочу спродуцировать в ком то ментальный образ внутренностей характерной комнаты XIX века, в которую он как будто входит. Тогда я использую следующий метод: я показываю ему дом снаружи, указываю на окна подразумевающейся комнаты, далее я провожу его через другие комнаты того же периода.

Наш метод является сугубо дескриптивным;

описания, которые мы да ем, не являются намеками на объяснения.

КОРИЧНЕВАЯ КНИГА II 1. Испытываем ли мы ощущение знакомства, когда смотрим на знако мые объекты? Или мы его испытываем всегда?

Когда же мы на самом деле испытываем его?

Нам поможет ответить на этот вопрос, если мы зададим другой: что мы противопоставляем ощущению знакомства?

Нечто из того, что мы противопоставляем ему, это чувство неожидан ности.

Можно сказать: «Не знакомство гораздо ближе нашему опыту, чем зна комство».

Мы говорим: А показывает В ряд объектов. В должен сказать А, знаком ли ему данный объект или нет. Вопрос может быть таким: а) «Знает ли В, что это за объекты?» или b) «Узнает ли он определенный объект?» 1) Рассмотрим случай, в котором В показывают ряд приборов — весы, термометр, спектроскоп и т. д.

2) В показывают карандаш, ручку, чернильницу и линзу. Или:

3) Вместо знакомого предмета ему показывают предмет, о котором он го ворит: «Похоже, что он служит для какой то цели, но я не знаю, для какой».

Что происходит, когда В опознает нечто как карандаш?

Предположим, А показал ему предмет, похожий на палочку. В берет его в руки, вдруг предмет разделяется на части, одна из которых напоминает футляр, а другая карандаш. В говорит: «О, да это карандаш». Он опознал объект как карандаш.

4) Мы могли бы сказать: «В всегда знал, как выглядит карандаш;

он мог, например, рисовать одним из тех карандашей, о которых его теперь спрашивают. Он не знал того, что предмет, который ему дали, содержит карандаш, при помощи которого он мог рисовать в любое время. Срав ним со случаем (5):

5) В показывают слово, написанное на листке бумаги, который дер жат, перевернув его вверх ногами. Он не узнает слово. Листок постепен но переворачивают до тех пор, пока В не говорит: «Теперь я вижу, что это такое. Это “карандаш”».

Мы могли бы сказать: «Он всегда знал, как выглядит слово “карандаш”.

Он не знал, что слово, которое ему показали в перевернутом виде, на са мом деле выглядит как “карандаш”».

В обоих случаях (4) и (5) вы могли бы сказать, что нечто было скрыто.

Но отметим, что и слово «скрыто» имеет различные употребления.

6) Сравним это с таким случаем: вы читаете письмо и не можете про читать в нем одно слово. Вы догадываетесь из контекста, что это должно быть за слово. Вы опознаете эту закорючку как е, другую — как а, третью — ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН как t. Этот случай отличается от того, где слово «eat» (принимать пищу) было закрыто кляксой, и вы лишь могли догадаться, что на этом месте должно стоять слово «eat».

7) Сравним: вы видите слово и не можете прочесть его. Кто то видо изменяет его, добавив черточку, удлинив штрих или что то в этом роде.

Теперь вы можете прочитать его. Сравним это видоизменение с перево рачиванием в (5) и отметим, что есть смысл сказать, что если слово бы ло перевернуто, то вы видели, что оно не было видоизменено. То есть су ществует случай, в котором вы говорите: «Я смотрел на слово после того, как его перевернули назад, и видел, что это было то же самое слово, ко торое я не узнавал».

8) Предположим, игра между А и В заключается в том, что В говорит, знаком ли ему тот или иной предмет, но не говорит, какой именно это пред мет. Допустим, ему показывают обыкновенный карандаш после того, как показали гидрометр, которого он раньше никогда не видел. Когда ему пока зали гидрометр, он сказал, что не знаком с таким предметом, когда ему по казали карандаш, он сказал, что знает, что это такое. Что произошло, когда он опознал карандаш? Должен ли он был сказать себе, хотя он ничего не го ворил А, что то, что он видит, это карандаш? Почему мы так считаем?

В таком случае, если он опознал карандаш, то как что он его опознал?

9) Предположим даже, что он сказал себе: «О, да это же карандаш», — могли ли бы вы сравнить этот случай со случаем (4) или (5)? В этих случа ях предполагалось, что кто то говорит: «Он опознал это как то то» (пока зывая, например, как на «это», на нечто, закрывавшее карандаш, и на «то» — на обыкновенный карандаш (сходным образом в (5)).

В (8) карандаш не претерпевал изменений, и слова «О, да это же ка рандаш» не относились к парадигме случаев, где В опознавал показанный ему карандаш.

Если спросить В «Что такое карандаш?», он не станет указывать на другой объект как на образец, но может, напротив, прямо указать на по казанный ему карандаш.

Но когда он сказал: «О, да это же карандаш», как он узнал, что это та кое, если он его никак не опознал? — Тут действительно подходящим бу дет сказать: «Как он опознал “карандаш” в качестве имени такого рода предмета?» — Ну, и как же он опознал его? Он просто отреагировал на не го особым образом, сказав это слово.

10) Предположим, кто то показывает вам цвета и просит назвать их.

Указывая на определенный объект, вы говорите: «Это красное». Что бы вы ответили, если бы вас спросили: «Откуда ты знаешь, что это красное?» Конечно, возможен случай, в котором В дается общее объяснение, ска жем, «Мы будем называть словом “карандаш” все, чем можно с легкостью КОРИЧНЕВАЯ КНИГА писать на восковой табличке». Тогда А показывает В среди других объек тов маленький заостренный предмет, и В после минутного размышления говорит: «О, да это же карандаш»;

«Этим можно с легкостью писать».

В этом случае, как мы можем сказать, имеет место образовывание. В (8), (9), (10) образовывания нет. В (4) мы можем сказать, что В образовывает, что показанный ему предмет есть карандаш, посредством парадигмы, в про тивном случае никакое образовывание не может здесь иметь места.

Теперь скажем ли мы, что В, увидев карандаш после того, как он видел инструменты, с которыми он не был знаком, испытал ощущение знаком ства? Давайте представим, что произошло на самом деле. Он увидел ка рандаш, улыбнулся, почувствовал облегчение, и название предмета, ко торый он видел, сразу пришло ему на ум или возникло на языке.

Что же, может быть, именно чувство облегчения характеризует пере живание перехода от незнакомых вещей к знакомым?

2. Мы говорим, что переживаем напряжение и расслабление, облегче ние, натянутость и отдых в таких разных случаях, как следующие: человек поднимает тяжести на вытянутой руке;

его рука, все его тело находится в состоянии напряжения. Мы разрешаем ему опустить тяжесть, напряжение спадает. Человек бежит, потом отдыхает. Он мучительно размышляет о ре шении проблемы Евклида, затем находит решение и расслабляется. Он пытается вспомнить имя и расслабляется, вспомнив его.

Что если мы спросим: «Что имеют все эти случаи общего, что позво ляет нам сказать, что это случаи напряжения и расслабления?» Что позволяет нам употребить выражение «порыться в памяти», ког да мы пытаемся вспомнить слово?

Давайте зададимся вопросом: «В чем состоит сходство между поиска ми слова в памяти и поисками друга в парке?» Каким бы мог быть ответ на такой вопрос?

Один тип ответа безусловно будет состоять в описании ряда промежу точных случаев. Кто то может сказать, что случай, в котором мы ищем что то в своей памяти, в наибольшей степени похож не на поиски моего прия теля в парке, а, скажем, на поиски правильного написания слова в словаре.

И кто то может продолжить интерполяцию подобных случаев. Другим способом указания на сходство будет сказать, например: «В обоих этих слу чаях мы сначала не можем записать слово, а потом можем. Вот это мы и на зываем указанием на общую особенность».

Теперь важно отметить, что мы не нуждаемся в том, чтобы опознавать сходство, отмеченное таким образом, когда нас что то побуждает исполь зовать слова типа «поиски» в случае попытки что то вспомнить.

Кто то может испытывать склонность сказать: «Конечно, сходство должно поражать нас, или мы не могли бы даже пошевелиться, чтобы упот ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ребить то же слово». — Сравним это утверждение со следующим: «Сходство между этими случаями должно поражать нас тем, чтобы мы были склонны употребить одну и ту же картину, репрезентирующую оба случая». Это гово рит о том, что некое действие должно предшествовать действию употреб ления этой картины. Но почему бы тому, что мы называем «сходство пора жает нас», не состоять частично или полностью из нашего употребления одной и той же картины? И почему бы ему не состоять полностью или час тично из нашего побуждения употребить одну и ту же фразу?

Мы говорим: «Эта картина (или эта фраза) неопровержимо говорит сама за себя». Что же, разве здесь нет никакого переживания?

Мы изучаем здесь случаи, в которых, как можно приблизительно ска зать, грамматика слова, кажется, предполагает «необходимость» опреде ленного промежуточного шага, хотя на самом деле это слово употребляет ся в случаях, где нет такого промежуточного шага. Так, мы склонны ска зать: «Человек должен понять приказ прежде, чем выполнить его», «Он должен знать, где локализуется его боль, прежде чем указать на это место», «Он должен знать мелодию прежде, чем он споет ее» и т. п.

Давайте зададимся вопросом: предположим, я объяснил кому то слово «красный» (или значение слова «красный»), указывая на различные крас ные предметы и давая остенсивное объяснение. — Что означает сказать:

«Теперь, если он понял значение, он принесет мне красный предмет, ког да я попрошу его об этом»? Это, кажется, то же самое, что сказать: если он действительно усвоил то общее, что есть между всеми объектами, которые я ему показал, он будет находиться в положении следования моим приказа ниям. Но что это такое — то, что есть общего во всех этих предметах?

Могли бы вы сказать мне, что общего между бледно розовым и темно розовым? Сравним это со следующим случаем: я показываю вам два изоб ражения двух различных ландшафтов. На обеих картинах среди прочих предметов изображен куст, и на одной он в точности такой же, как на дру гой. Я прошу вас: «Укажите на то, что является общим в обеих картинах», и в ответ вы указываете на этот куст.

Теперь рассмотрим такое объяснение: я даю кому то две коробки, в ко торых лежат разные вещи, и говорю: «Предмет, который является об щим для обеих коробок, называется вилкой для тостов». Человек, кото рому я даю это объяснение, должен перебрать предметы в обеих короб ках, пока не найдет того предмета, который является общим для них, поэтому мы можем сказать, что он приближается к остенсивному объяс нению. Или такое объяснение: «На этих двух картинах вы видите мазки нескольких цветов;

один из них, который вы обнаруживаете на обеих картинах, называется “розовато лиловый”». — В этом случае имеется яс ный смысл, в котором можно сказать: «Если он видел (или обнаружил) КОРИЧНЕВАЯ КНИГА то, что является общим для этих двух картин, он сможет принести мне теперь розовато лиловый предмет».

Существует также следующий случай. Я говорю кому либо: «Я объяс ню тебе слово “w”, показывая различные предметы. То, что будет общим для всех них, и есть то, что означает “w”». Сначала я показываю ему две книги, и он спрашивает себя: «“W” означает “книга”?» Тогда я показываю на кирпич, и он говорит себе: «Вероятно, “w” означает “параллелепи пед”». Наконец я показываю ему на раскаленные угли, и он говорит себе:

«О, да это же “красное”, то, что он имеет в виду, ведь все эти предметы имеют что то красное». Было бы интересно рассмотреть другую форму этой игры, в которой человек на каждой стадии должен нарисовать каран дашом или красками то, что, как он думает, я имею в виду. Любопытность этой версии заключается в том, что в определенных случаях будет совер шенно очевидным, что он может нарисовать нечто, скажем, когда видит, что все предметы, которые я показал ему, имеют одну и ту же торговую марку (он рисует торговую марку). — Что, с другой стороны, он нарисо вал бы, если бы осознал, что во всех предметах есть что то красное?

Красное пятно? А какого размера и оттенка? Здесь можно заключить до говоренность, скажем, что нарисованное красное пятно с зазубренными краями не подразумевает, что предметы имеют общим такое красное пят но с зазубренными краями, но просто что то красное.

Если, указывая на пятна различных оттенков, вы спросили человека:

«Что они имеют общего, что позволяет тебе назвать их красными?», он будет склонен ответить: «А ты что, сам не видишь?» И это, конечно, не будет указанием на нечто общее.

Существуют такие случаи, где опыт учит нас, что человек не в состоя нии выполнить приказ, скажем, формы «Принеси мне х», если он не ви дит, что общего в различных предметах, на которые я указываю в качестве объяснения того, что я подразумеваю под «х». И «видение того, что они имеют общего», в некоторых случаях заключается в указании на них, в по буждении взгляда остановиться на окрашенном пятне после процесса про думывания и сравнивания, а также в словах: «Ну да, он имеет в виду крас ное» и, возможно, в то же самое время, в окидывании взглядом всех крас ных пятен на всех предметах и т. д. — С другой стороны, существуют случаи, в которых нет никакого процесса, сопоставимого с этим промежу точным «видением того, что есть общего», и применительно к которым мы все же употребляем это выражение, хотя на этот раз мы должны ска зать: «Если после того, как я показал ему эти предметы, он приносит мне другой красный предмет, тогда я смогу сказать, что он действительно видел общую особенность тех предметов, которые я показывал ему». Выполне ние приказа является, таким образом, критерием понимания.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН 3. «Почему ты называешь все эти различные переживания “напряже нием”»? — «Потому что они имеют некий общий элемент». — «Что же это, что является общим у телесного и ментального напряжения?» — «Я не знаю, но совершенно очевидно, что есть некое сходство».

Тогда почему ты сказал, что переживания имеют нечто общее? Разве это выражение не просто сравнивает настоящий случай с теми случаями, в ко торых мы прежде всего говорим, что два переживания обладают чем то об щим? (Так, мы можем сказать, что некоторые переживания радости или страха имеют общим учащенное сердцебиение.) Но когда ты сказал, что два переживания напряжения имеют что то общее, применительно к этому случаю можно было употребить лишь какие то иные слова для того, чтобы сказать, что эти переживания сходны. И тогда не было бы объяснения для того, чтобы сказать, что сходство состоит в появлении общего элемента.

Скажем ли мы также, что вы обладаете ощущением сходства, когда вы сравниваете два переживания, и что это позволяет вам использовать од но и то же слово для обоих случаев? Если вы говорите, что обладаете ощу щением сходства, мы зададим вам несколько вопросов по этому поводу.

Могли бы вы сказать, что это ощущение локализовалось здесь или там?

Когда реально вы почувствовали, что обладаете этим ощущением?

Ибо то, что мы можем назвать сравнением двух переживаний, является довольно сложной деятельностью: возможно, вы назвали два пережива ния перед своим мысленным взором и представили телесное напряже ние, а потом представили ментальное напряжение, и каждое представле ние было воображаемым процессом, а не единообразным вневременным состоянием. Затем спросите себя, на протяжении какого времени, пока все это продолжалось, вы обладали ощущением сходства.

«Но я ведь безусловно не сказал бы, что они сходны, если бы не обла дал переживанием их сходства», — Но должно ли это переживание быть чем то, что вы называете ощущением? Предположим на секунду, это бы ло переживание такого рода, что слово «сходный» было бы здесь само со бой разумеющимся. Назвали бы вы это ощущением?

«Но разве не существует ощущения сходства?» — Я думаю, что сущест вуют ощущения, которые можно назвать ощущениями сходства. Но вы не всегда обладаете этим ощущением, когда «замечаете сходство». Рас смотрим некоторые различные переживания, которые вы претерпевае те, когда замечаете сходство.

а) Существует такого рода переживание, которое можно назвать сос тоянием, в котором с трудом можно различить нечто. Вы видите, напри мер, две длины, два цвета, почти полностью идентичных. Но если я спро шу себя: «Заключается ли этот опыт в обладании определенным ощуще нием?», — то в ответ скажу, что это определенно не характерно для КОРИЧНЕВАЯ КНИГА любого такого ощущения, что наиболее важная часть опыта есть побуж дение моего взгляда осциллировать между двумя предметами, фиксиро вать намеренно взгляд то на одном, то на другом, возможно, произнесе ние слов, выражающих сомнение, покачивание головой и т. д. и т. д. Вряд ли найдется какое то пространство для ощущения сходства среди этих разнообразных переживаний.

b) Сравним это со случаем, в котором невозможны никакие трудности по распознанию двух объектов. Предположим, я говорю: «Мне нравятся цветы двух видов и притом схожих оттенков, я предпочитаю избегать строгого контраста». Переживание, которое тут возникает, можно с лег костью описать, как легкое скольжение взгляда с одного на другое.

с) Я слушаю музыкальную вариацию на определенную тему и говорю:

«Я еще не вижу, каким образом эта мелодия может быть вариацией темы, но я вижу определенное сходство». То, что происходило, заключалось в том, что в определенных моментах вариации, в определенных поворот ных ключевых пунктах нечто побуждало меня претерпеть переживание «знания того, где проходит тема». И это переживание опять таки могло заключаться в представлении определенных мелодических фигур темы или видении их написанными перед моим мысленным взором или в действительном указывании на них в партитуре и т. д.

«Но когда два цвета похожи, переживание сходства безусловно заклю чалось бы в отмечании сходства, которое есть между ними», — Но разве зе лено голубой похож на сине зеленый? В определенных случаях мы сказали бы, что они похожи, а в других случаях — что они совсем не похожи. Было бы ли корректным сказать, что в этих двух случаях мы отметили между ни ми различные связи? Предположим, я наблюдал за процессом, при кото ром сине зеленый постепенно сменялся чисто зеленым, потом желто зеле ным, желтым и оранжевым. Я говорю: «Чтобы сине зеленый превратился в желто зеленый, требуется совсем мало времени, потому что эти цвета по хожи». — Но разве не должны вы пережить некий опыт сходства, чтобы быть в состоянии сказать это? — Переживание может быть таким — виде ние двух цветов и произнесение слов о том, что они оба зеленые. Или оно может быть таким — видение полосы, чей цвет изменяется от одного кон ца к другому описанным путем и обладание одним из тех переживаний, ко торые можно назвать замечанием того, насколько близки друг другу сине зеленый и желто зеленый по сравнению с сине зеленым и оранжевым.

Мы употребляем слово «похожий» в огромном семействе случаев.

Есть нечто важное в том, чтобы сказать, что мы употребляем слово «напряжение» и для ментального, и для телесного напряжения, потому что между ними есть сходство. Сказали бы вы, что мы употребляем сло во «синий» и для светло синего и для темно синего, потому что между ни ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ми есть сходство? Если бы вас спросили: «Почему вы называете это тоже “синим”»? — вы бы ответили: «Потому что это тоже синее».

Можно предположить, что объяснение состоит в том, что в этом случае вы называете «синим» то, что является общим у этих цветов, и что если вы называете «напряжением» то, что было общим у двух переживаний напря жения, было бы неправильно говорить: «Я назвал оба эти переживания напряжением, потому что они обладали определенным сходством», — но скорее вам следует сказать: «Я в обоих случаях употребил слово “напряже ние”, потому что напряжение присутствовало в обоих случаях».

А что мы ответили бы на вопрос: «Что общего имеют светло синий и темно синий?» На первый взгляд, ответ кажется очевидным: «Они оба яв ляются оттенками синего». Но на самом деле это тавтология. Тогда давай те зададимся вопросом: «Что общего имеют те цвета, на которые я ука зал?» (Предположим, один из них светло синий, а другой темно синий.) Ответ должен быть таким: «Я не знаю, в какую игру вы играете». И имен но от игры зависит, скажу ли я, что они имеют нечто общее и что именно они, по моему мнению, имеют общего.

Представим такую игру: А показывает В различные цветовые пятна и спрашивает его, что у них является общим. В должен отвечать, указывая на определенный первичный цвет. Таким образом, если А указывает на розо вый и оранжевый, В должен указать на чистый красный. Если А указывает на два оттенка зеленовато синего, В должен указать на чистый зеленый и чистый синий и т. д. Если в этой игре А показал В светло синий и темно си ний, и спросил, что они имеют общего, то нет сомнения в том, каким бу дет ответ. Если же он указал на чистый красный и чистый зеленый, ответ должен заключаться в том, что у этих цветов нет ничего общего. Но я бы мог с легкостью представить обстоятельства, при которых мы могли бы сказать, что они имеют нечто общее и не колебались бы в том, чтобы ука зать на то, в чем именно это сходство состоит. Представим себе употребле ние некоего языка (некой культуры), в которой есть общее название для зе леного и красного, с одной стороны, и желтого и синего — с другой. Пред положим, например, что там существует две касты, одна из них, патриции, носят красные и зеленые одежды, а другая, плебеи, голубые и желтые.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.