WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«У Н И В Е Р С И Т Е Т С К А Я Б И Б Л И О Т Е К А А Л Е К С А Н Д Р А П О Г О Р Е Л Ь С К О Г О СЕРИЯ Ф И Л О С О Ф И Я ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ИЗБРАННЫЕ РАБОТЫ «ЛОГИКО ФИЛОСОФСКИЙ ТРАКТАТ» перевод с ...»

-- [ Страница 4 ] --

Вообще говоря, трудно понять, как именно представлял себе Витгенш тейн Элементарные Пропозиции и поэтому трудно решить, почему эти Формы не поддаются какому либо логическому анализу. Если рассуждать от противного и отождествить Элементарные Пропозиции с простым од нопредикатным предложением разговорной речи (ведь уже на следую щей странице, в 5.55562—3, Витгенштейн говорит, и не в первый раз, что разговорная речь логически вполне легитимна и валидна), то можно построить ряд классификаций таких предложений, различающихся по типу предиката, субъекта и отношений между ними (см., например, [Теньер 1986;

Ельмслев 1960;

Гаспаров 1971]. Но эти классификации не будут логическими в строгом смысле слова.

5.5542 Но можно ли вообще задавать такие вопросы? Можем ли мы установить некую знаковую Форму и не знать при этом, соответству ет ли ей что либо?

Имеет ли какой либо Смысл вопрос: что должно быть, чтобы мог ло быть что то другое?

На первые два вопроса следует отвечать отрицательно. Таких вопро сов, по Витгенштейну, задавать нельзя. Если устанавливаешь знаковую форму, то всегда знаешь, что ей соответствует. Ей должен соответство вать некий фрагмент Мира или множества возможных Миров. Третий вопрос можно классифицировать как бессмысленный. Бессмысленно спрашивать, на что похожа субстанция, если Факты возможны.

5.555 Ясно, что мы располагаем понятием Элементарной Пропози ции помимо ее особых логических Форм.

Но там, где можно строить Символы некой системы, там логичес ки существенна эта система, а не отдельные Символы.

И как было бы возможно, чтобы я в Логике имел дело с Формами, которые я могу придумать;

скорее, я должен иметь дело с тем, что да ет мне возможность их придумывать.

«Понять переменную p означает знать систему, к которой она принад лежит. Если p соответственно перемещается из одной системы в другую, то p на самом деле изменяет свой смысл. Принадлежность p к системе S должна показывать себя сама — она не может быть высказана» [Black: 304].

5.556 Не бывает иерархии Форм Элементарных Пропозиций. Мы можем предвидеть только то, что мы сами могли построить.

Мы не можем обеспечить каких либо априорных спецификаторов для построения Форм Элементарных Пропозиций. Предвидеть и построить TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS можно только общую Форму Пропозиции. Элементарная Пропозиция — это предел, нижняя граница компетенции Логики. По Витгенштейну, не может быть Логики имен, так как это логически простые объекты.

5.5561 Эмпирическая действительность ограничена совокуп ностью всех Предметов. Граница вновь проявляет себя в совокупнос ти всех Элементарных Пропозиций.

Мы переводим обычное в «Трактате» Wirklichkeit как Реальность, а употребленное здесь Realitaet — как действительность. Последний тер мин не имеет того специфически амбивалентного значения, которое имеет термин Реальность (как совокупность существующих и несущест вующих положений Вещей [Finch 1972]). Граница всех предметов — это граница действительности, а граница Элементарных Пропозиций — это граница Логики. Между этими двумя границами находится Мир как сово купность Положений Вещей и Фактов. Предметы образуют Субстанцию Мира и, естественно, что границы проходят по этой Субстанции. У Ло гики нет Субстанции, поэтому ее границами являются не Имена, а Эле ментарные Пропозиции.

5.5562 Если мы знаем по чисто логическим основаниям, что Эле ментарные Пропозиции должны существовать, то это должен знать каждый, кто понимает Пропозиции в неанализированной Форме.

Тот, кто понимает Пропозиции в неанализированной форме, по види мому имплицитно должен понимать, что из них можно вывести все Эле ментарные Пропозиции. Это входит, как бы сказал Н. Хомский, в языко вую компетенцию говорящего. Продолжая аналогию с генеративной грамматикой, можно сказать, что говорящий способен, используя общие правила порождения предложения, уметь порождать все возможные предложения этого языка (родного), который он знает.

5.5563 Все Пропозиции нашей разговорной речи такие, какие они есть, являются логически упорядоченными.

Всякое прояснение, которые мы должны здесь дать, не являет ся неким подобием Истины, но, скорее, самой Истиной во всей ее полноте.

(Наши проблемы не абстрактны, скорее, это самые конкретные из всех проблем, какие только бывают.) «Как странно, если логика сконцентрирована на себе и на «идеаль ном языке», а не на нас. Что бы выражал этот идеальный язык? Конеч но, то же, что мы теперь выражаем на нашем обыденном языке;

вот что должна исследовать логика. [...] Логический анализ — это анализ чего то ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН того, что у нас есть, а не того, чего у нас нет» (L. Wittgenstein.

Philosophische Bemerkungen;

Цит. по [Black: 305]). То, что проблемы ло гики являются наиболее конкретными, Витгенштейн пытался доказать всей своей жизнью. Вспомним, что «Трактат»фактически писался на фронте и в плену. Ср. также воспоминания Рассела, что для Витгенштей на логика и этика были частью какой то одной важнейшей проблемы [McGuinnes 1989: 131].

5.557 Применение Логики сверх прочего решает, какие бывают Эле ментарные Пропозиции.

Ясно: Логика не может входить в трения со своим применением.

Но Логика должна соприкасаться со своим применением.

Поэтому Логика и ее применение не должны перекрещиваться друг с другом.

Применение логики — это есть логический анализ Пропозиций. Мы не можем дать Форму Элементарных Пропозиций (5.55), пока мы оста емся в царстве Логики как системы, но анализ любой данной Пропози ции однозначно приведет нас к Элементарным Пропозициям (ср. 4.221).

Между принципами Логики как целого и логическим анализом Пропози ции не должно быть конфликта. Логика соприкасается со своим объек том подобно тому, как измерительный прибор соприкасается с измеряе мым объектом (ср. 2.15121).

5.5571 Если я не могу дать a priori элементарных Пропозиций, то желание их дать должно вести к явной бессмыслице.

Желание невозможного в логике равносильно идее задания коорди нат несуществующей точки (ср. 2). Логика должна выполнять то, что она способна выполнять, не берясь за то, что противно ее природе.

5.6 Границы моей речи указывают на границы моего Мира.

Это несомненно один из самых знаменитых афоризмов «Трактата».

Обычно его переводят так: «Границы моего языка означают границы мо его мира» [Витгенштейн 1958;

Витгенштейн 1994]. Мотивировка перево да Sprache как «речь» дана нами в комментарии к 4. Уже М. Блэк писал, что переводить слово bedeuten как mean (значить, означать) вряд ли имеет смысл, поскольку не вполне понятно, что это означает, что «грани цы языка означают границы мира». Он предложил перевод — «Границы моего языка являются границами моего мира». Но термин bedeuten озна чает «референцию», а не простое отождествление;

это указание на дено тат. Границы мира являются денотатом границ речи. Поэтому правиль нее сказать, что «границы речи указывают на границы мира».

TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS В этом афоризме содержится некая квинтэссенция витгенштейнов ского философствования — недаром его смысл пересекается с програм мным заявлением предисловия к «Трактату», где Витгенштейн говорит, что хочет обозначить границы выражения Мысли. Что же это за Фило софия? По видимому, можно сказать, что это своеобразный лингвисти ческий идеализм. Усугубление концепций Декарта, Юма, Канта и Шо пенгауэра. Я могу знать Мир настолько, насколько это позволяет мне мой язык. Мой Мир — это Мир, данный мне в языке и посредством язы ка. Нет Мира вне языка. То, что не названо, не существует для меня. Но что же все таки существует: Мир с его Положениями Вещей и Фактами или язык с Элементарными Пропозициями и комплексными пропози циональными Знаками? Этого я знать не могу, потому что я нахожусь внутри границ языка.

Этот афоризм является в какой то мере обобщением всего того, что сказано в разделе 5 с его учением об общей Пропозициональной Форме, о формальности логического вывода, теории вероятности, Операции, универсальности, тождестве, пропозициональных установках. Таков не полный перечень вопросов, которые, по Витгенштейну, можно разре шить, потому что они находятся внутри языка. Но помимо этого 5.5 вво дит еще новую, заключительную тему раздела 5 — тему солипсизма.

5.61 Логика заполняет Мир: границы Мира — это и ее границы.

Поэтому в Логике мы не можем сказать: Это и это есть в Мире, а другого нет.

Ведь названное предполагало бы, что мы какие то возможности исключаем, но так не бывает, ибо для этого Логика должна была бы переступить через границы Мира: чтобы можно было на названную границу посмотреть с другой стороны.

То, о чем мы не можем подумать, о том мы подумать не можем: по этому мы также не можем сказать то, о чем мы не можем подумать.

Логика и речь (Sprache) различаются лишь экстенсионально. По фор ме они суть одно и то же. Логика — это метод, посредством которого язык структурируется таким образом, чтобы быть в состоянии отражать мир.

Нельзя применительно к логике говорить, что это есть, а этого нет, пото му что Логические Формы несчетны (нельзя сказать, сколько предметов су ществует (ср. 4.1272). Мы не можем сказать того, о чем не можем подумать.

5.62 Это замечание дает ключ к решению вопроса о том, в какой мере истинным является солипсизм.

Что имеет в виду именно солипсизм, совершенно правильно, но только сказать об этом нельзя, скорее, это обнаруживает себя само.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН И то, что Мир — это мой Мир, обнаруживается в том, что границы речи, единственной речи которую из всех я понимаю, указывают на границы моего Мира.

Как раз такой вещью, которую нельзя помыслить, является солип сизм.

Перевод третьего предложения этого раздела нуждается в разъяснении.

В оригинале выражение, находящееся в скобках, после слов «что границы речи»: der Sprache die allein ich verstehe — может быть переведено двояко:

1) «того единственного языка, который я понимаю»;

2) «того языка, кото рый только я понимаю». Первый английский перевод дает второй вариант [Wittgenstein 1922], который можно назвать «солипсистским» в сильном смысле. Я. Хинтикка указал на ошибочность этого перевода [Hintikka 1966].

Ныне большинство переводчиков и комментаторов придерживаются пер вого варианта (за исключением Г. Э. Энком [Anscombe 1960] и новейшего русского перевода [Витгенштейн 1994], где переведено: «того языка, кото рый мне только и понятен»).

Почему второй вариант перевода не верен? Во первых, потому что Витгенштейн не разделяет точку зрения солипсизма, как будет видно ни же. Во вторых, язык, который понятен только одному человеку, — это ни кому более не понятный язык, это тот «индивидуальный язык», невоз можность которого Витгенштейн позже доказал в «Философских иссле дованиях» (Подробно о проблеме индивидуального языка см., например, [Уиздом 1995;

Kripke 1982]).

Как же понимает Витгенштейн проблему солипсизма? Вот что пишет по этому поводу Х. Мунк, который, по нашему мнению, наиболее тонко разобрал этот вопрос: «Витгенштейн имеет в виду, что солипсизм сам по себе ошибочен, а не только то, что ошибочна попытка выразить его сло вами. [...] Его точка зрения, я полагаю, состоит в том, что солипсизм — это ошибочная попытка сказать нечто, что не может быть сказано и че му должно быть позволено показывать себя. Существует как бы некая правда позади солипсизма, но она не может быть высказана, и солип сизм — ошибочный результат попытки сделать это. Истина не в том, что я один реален, но в том, что я располагаю такой точкой зрения на мир, у которой нет соседей» [Mounce 1981: 91].

Что я хочу сказать тем, что Мир дан мне в языке? Это понимание — единственное, которое есть. Я знаю, это не потому, что я рассмотрел дру гие Возможности и отверг их. Скорее, я знаю это в точности потому, что это показывает себя в том, что не существует других Возможностей. Ибо нет языка кроме языка, и поэтому нет другого понимания Мира, чем то, которое нам дает язык.

Это понимание — мое понимание.

TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS Мое понимание Мира поэтому подобно моему визуальному понима нию моих соседей.

5.621 Мир и жизнь — одно.

5.63 Я и есть мой Мир. (Микрокосмос.) Поскольку нет иного пути восприятия Мира, как только через язык, Мир совпадает с жизнью восприятия. И само оно совпадает с Миром.

Это высказывание, так или иначе, весьма мифологично. Отождествле ние себя с Миром (макрокосмом) — одна из наиболее распространенных мифологем мировой культуры.

5.631 Не бывает думающего, представляющего субъекта.

Если я пишу книгу «Мир, каким я его застал», в ней должно быть написано также о моем теле и сказано, какие члены подчиняются мо ей воле, а какие нет и т. д. Это именно такой метод, чтобы изолиро вать субъект или сказать, что в каком то важном Смысле субъектов не бывает: о нем одном в этой книге не может вестись речь.

5.632 Субъект не принадлежит Миру, скорее, он является грани цей Мира.

Название «Мир, каким я его застал» — несомненная аллюзия на книгу Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Субъект является грани цей мира, а не такой же вещью внутри него, как другие вещи. Субъект — это возможность говорить о мире. Поэтому субъект не может говорить о себе самом, как о другом. Здесь логика примерно такая же, как в разде ле 3.333, где говорилось о теории типов.

5.633 Где в Мире может быть отмечен метафизический субъект?

Ты говоришь, что тут дело обстоит точно так же, как с глазом и по лем зрения. Но на самом то деле ты сам не видишь глаза.

И не из чего в поле зрения не следует, что оно видится глазом.

5.6331 Поле зрения не имеет нечто вроде такой Формы:

Глаз — ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Мы не видим себя видящими, не видим своего глаза. Разве что в зеркале как нечто чужое, как мнимое тело наряду с другими телами (ср. соображе ния Ж. Лакана о стадии зеркала как возможности ребенком воспринять впервые свою субъективность [Lacan 1956]). Андрей Тарковский в фильме «Зеркало» поступает в полном соответствии с идеологией «Трактата». Глав ный герой — субъект — не виден, слышится только его голос (видна только его рука, когда он умирает). В зеркале же он всегда видит себя маленьким.

5.634 Это связано с тем, что ни одна часть нашего опыта также не есть a priori.

Все, что мы видим, может быть также другим.

Все, что мы вообще можем описать, тоже может быть другим.

Не бывает никакого порядка вещей a priori.

Тот факт, что переживаемое мной является моим переживанием, не есть случайный факт. Следовательно, если «метафизический субъект» был бы различим внутри опыта, то было бы невозможно нечто отыскать a priori как часть опыта.

5.64 Отсюда видно, что солипсизм, строго продуманный вместе с чистым реализмом, оказывается несостоятельным. «Я» солипсизма сокращается до непространственной точки и остается скоординиро ванная с ним Действительность.

Ибо солипсист в своем желании отрицать независимую Реальность, утверждая, что только он и его Мысли реальны, как будто обретает идею себя как объекта, стоящего как бы над Миром и против кажущегося нере альным Мира. Но когда он осознает ошибочность этого, когда он видит, что не может быть такого объекта, каким бы он хотел рассматривать се бя, Мир вновь появляется как единственная Реальность, в которой его «Я» может себя манифестировать.

5.641 Поэтому действительно имеет Смысл, в котором в филосо фии можно говорить о «Я» непсихологически.

«Я» выступает в Философии благодаря тому, что «Мир — это мой Мир».

Философское «Я» — это не человек, не человеческое тело или ду ша, о которой говорит психология, а скорее, метафизический субъ ект, граница — не часть Мира.

«Тем не менее человеческое тело, мое тело в частности, является частью мира среди других тел, животных, растений, камней и т. д.» [Witt genstein 1982: 82].

«То, что все познает и никем не познается, — это субъект. Он, следова тельно, носитель мира, общее и всегда предполагающееся условие всех TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS явлений, всякого объекта;

ибо только для субъекта существует все, что су ществует. Таким субъектом каждый находит самого себя, но лишь пос кольку он познает, а не является объектом познания. Объектом, однако, является уже его тело, и оттого само оно, с этой точки зрения, называет ся нами представлением. Ибо тело — объект среди объектов и подчинено его законам, хотя оно — непосредственный объект. Как и все объекты со зерцания, оно пребывает в формах всякого познания, во времени и пространстве, благодаря которым существует множественность.

Субъект же, познающее, никогда не познанное, не находится в этих формах: напротив, он сам всегда уже предполагается ими, и таким обра зом ему не надлежит ни множественность, ни ее противоположность — единство. Мы никогда не познаем его, между тем как именно он позна ет, где только не происходит познание» [Шопенгауэр 1992: 55—56].

r,, N ( 6 Общая форма истинностной Функции такова: [ x)].

Это и есть общая Форма Пропозиции.

6.001 Это означает не что иное, как то, что каждая Пропозиция есть результат последовательного применения Операции N‘ ( ) к эле ментарным Пропозициям.

Этот раздел кажется самым трудным в силу нагромождения нестан дартных формул и графов. Между тем, самое трудное осталось уже поза ди. Формула [r, (N)] в сущности довольно проста. p означает множе ство Элементарных Пропозиций, — то подмножество их, выбранное произвольно, которое подлежит какой либо операции, а (N), как мы уже знаем, — операция Отрицания. То есть эта формула говорит: «Возьми те всю совокупность Элементарных Пропозиций (r), выберите из них, сколько хотите () и произведите над ними операцию последовательно го Отрицания;

в результате получите общую Форму Пропозиции («Дело обстоит так то и так то»), которая, как доказано в разделе 5, является об щей Формой истинностной функции Элементарных Пропозиций.

6.002 Если дана общая Форма того, как построена Пропозиция, то тем самым дана общая Форма того, как можно посредством Опера ции производить из одной Пропозиции другую.

То есть если мы понимаем Формы p p или p q, то мы, применяя операцию N, можем построить на них любые другие Пропозиции, как это показано в комментарии к 5.

6.01 Поэтому общая Форма Операции ' () такова:

[, N ( )]’ () (= (,, N ( )]).

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Это наиболее общая форма перехода от одной Пропозиции к другой.

Не более сложной является формула Операции. () — это то, что должно быть сделано применительно к любому множеству Пропозиций, чтобы получить их истинностные функции, т. е. Пропозиции. Таким образом, 6.01 говорит: «Над выбранным множеством (r ) произведи Опе рацию ( ()), чтобы получить множество пропозиций ().

6.02 И так мы приходим к числам. Я определяю x = ’ x Def. и n n + ’ ’ x = ’ x Def.

Поэтому, следуя данным знаковым правилам, мы ряд x, ’ x, ’ ’ x, 0 0 + 1 0 + 1 + 1 0 + 1 + 1 + ’ ’ ’ x,... запишем так: ’ x, ’ x, ’ x, ’ x,...

0 n n + Стало быть, вместо «[x, x, ’, x]» пишем [ ’ x, ’ x, ’ x ]».

И даем определения:

0 + 1 = 1 Def., 0 + 1 + 1 = 2 Def., 0 + 1 + 1 + 1 = 3 Def., (и т. д.).

6.021 Число является показателем Операции.

Идея числа вообще возникает здесь, потому что Витгенштейн говорит о квантифицированных Пропозициях, т. е. всех (r) или некоторых (). — знак Операции. Как же возникает число, в соответствии с этой доктриной?

Допустим у нас имеется Элементарная Пропозиция «Имеется яблоко» («Я вижу яблоко»). Мысленно мы производим конъюнкцию этих двух Про позиций и получаем Пропозицию «Я вижу два яблока». По Витгенштейну, это результат Операции (N) над Пропозициями p («Я вижу яблоко») иr («Неверно, что я вижу одно яблоко»).

Число возникает как показатель этой функции. x — это значит, что n операция не производилась ни разу. — значит, что Операция произво n + дилась n раз. — означает, что она производилась n + 1 раз.

6.022 Понятие числа — не что иное, как обобщение всех чисел, об щая Форма Числа.

Понятие числа — переменная.

А понятие числового равенства — общая Форма всех частных чис ловых равенств.

6.03 Общая форма числа такова:

[0, x,... x + 1].

Понятие числа — общая Форма числа — это такая же логическая абстракция, как и общая Форма Пропозиции и Операции — это метод, при помощи которого Витгенштейн устанавливает, как от одного числа переходить к другим. Таким образом, число — это ноль, отсутствие чис TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS ла, некое произвольно выбранное множество Пропозиций плюс добав ленное к нему еще одно множество. Эта формула в принципе подходит к любому числу.

6.031 Теория классов в математике совершенно излишня.

Это связано с тем, что универсальность, с которой имеет дело ма тематика, не является случайной.

Витгенштейн полагает, что привилегированных чисел нет, так же как и привилегированных понятий, поэтому теория классов в математике не нужна, так же как теория типов не нужна в логике (3.333) (подробнее об этом см. [Black: 314—317]).

6.1 Пропозиции Логики — Тавтологии.

6.11 Поэтому Пропозиции Логики не говорят ничего. (Они явля ются аналитическими Пропозициями.) Это на новом витке повторение разделов 4.46 и 4.461. Новым здесь является только то, что Тавтология названа аналитической Пропози цией, т. е. такой Пропозицией, Истинность или Ложность которой не зависит от соотнесения ее с действительностью, а следует из самой ло гической записи. Так, ясно, что p p — Тавтология, а p p — Проти воречие. Нужно только договориться о значении связок. Смысл этих предложений может быть каким угодно. У Тавтологии — универсаль ный экстенсионал;

у Противоречия — нулевой экстенсионал [Льюис 1983].

6.111 Теории, в которых Пропозиции Логики могут казаться со держательными, всегда ложны. Можно, например, полагать, что сло ва «истинно» и «ложно» обозначают два свойства среди других свойств, и в этом случае казалось бы удивительным Фактом, что каж дая Пропозиция обладает одним из этих свойств. Теперь это уже зву чит не столь очевидно, столь же мало очевидно, как Пропозиция «Все розы являются либо желтыми, либо красными», даже если она является истинной.

Да, каждая такая Пропозиция в этом случае получает статус ес тественно научной Пропозиции, это верный признак того, что она была ложно понята.

Смысл рассуждений Витгенштейна состоит в том, что Истинность и Ложность не являются свойствами Пропозиций среди других ее свойств.

По Витгенштейну, это условие функционирования Пропозиций как та ковых.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Когда Пропозиция перестает быть аналитической, она переходит из сферы логики в сферу позитивной науки, где ее Истинность должна быть верифицирована.

6.112 Корректное прояснение логических Пропозиций должно ста вить их в исключительное положение среди всех других Пропозиций.

Логические пропозиции будучи выявлены среди других Пропозиций должны быть поставлены в особые условия, так как они являются Тавто логиями, они ничего не говорят о Мире. Тогда возникает вопрос, зачем они вообще нужны? Ответ дается в 6.12.

6.113 Специфическим признаком логических Пропозиций являет ся то, что можно узнать, исходя лишь из их Символа, тот Факт, что они являются истинными, и этот Факт заключает в себе всю Филосо фию Логики. И это один из важнейших Фактов, что Истинность или Ложность нелогических Пропозиций не может быть узнана из одних этих Пропозиций.

Что является признаком логической Пропозиции, Тавтологии? То, что она является истинной, исходя из записи (символизма). Почему для Витгенштейна в этом вся философия Логики? Потому что одним из пос тулатов его философии Логики является то, что Логика не имеет отно шения к миру, является самодостаточным отражением формальных свойств Мира, о чем подробно говорится в следующих разделах.

6.12 То, что Пропозиции Логики — Тавтологии, обнаруживает фор мальные — логические — свойства речи, Мира.

То, что их компоненты, связанные между собой так, дают Тавтоло гии, характеризует Логику их компонентов.

Чтобы Пропозиции, связанные тем или иным образом, давали Тав тологии, они должны обладать определенными свойствами их Струк туры. То, что связанные так, они дают Тавтологию, показывает поэто му, что они действительно обладают этими свойствами их Структуры.

6.1201 То, что например, Пропозиции «p» и «p» в своей связи с & «(p & p)» дают Тавтологию, показывает, что они противоречат друг другу. То, что Пропозиции «p p», «p» и «q», связанные между со & бой в форме «(p q) & (p) : : (q)», дают Тавтологию, показывает, что q следует из p и из p q. То, что «(x) f x : : f a» есть некая Тавтология, & показывает, что f a следует из (x) & f x и т. д.

6.1202 Ясно, что для той же цели вместо Тавтологий можно было бы использовать Противоречия.

TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS Возьмем пропозиции p p и p q. Вторая является обычной не логической Пропозицией. Ее формальная Структура не говорит о ее Истинности или Ложности: она может быть истинной или ложной в за висимости от обстоятельств. p p всегда истинна и это ясно из ее ло гической структуры. Своей Структурой она как бы говорит: «Так не бы вает никогда, чтобы из чего то одного логически следовало бы проти воположное». Это некий закон Логики, характеризующий не сам Мир, а его логические свойства. Или же (p &p) — закон Противоречия.

Он не говорит ничего о Мире, о Фактах, но он говорит, что если какое либо (любое) утверждение о Мире истинно, то его Отрицание всегда ложно. Тавтологии и Противоречия — это логические эталоны, при по мощи неизменности заданности которых мы можем далее изменять все в Мире.

6.1203 Для того чтобы распознать Тавтологию саму по себе, можно в тех случаях, когда в Тавтологию не входит Знак общности, пользо ваться следующим методом: Я пишу вместо «p», «q», «r» и т. д. «ИpЛ», «ИqЛ», «ИrЛ» и т. д. Комбинации Истинности я выражаю скобками, например :

И p Л И q Л а координация Истинности — Ложности всей Пропозиции с комбина циями Истинности истинностных аргументов обозначена штрихами следующим образом:

Л И p Л И q Л И Этот Знак поэтому мог бы служить изображением, например, Про позиции p q. Теперь я хочу исследовать на основании этого, явля ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН & ется ли, например, Пропозиция (p & p) (закон Противоречия) Тав тологией. Форма «» имела бы вид:

И «И Л» Л & а Форма « & »будет такова:

И И Л Л & Отсюда Пропозиция (p & q) гласит:

Л И И И q Л И p Л Л Л И Если мы вместо «q» поставим здесь «p» и исследуем сочетание рас положенных с краю И и Л с расположенными внутри, то получится, что Истинность всей Пропозиции согласуется со всеми комбинация ми Истинности ее аргументов, а Ложность не согласуется ни с одной комбинацией Истинности.

Чтобы понять этот раздел, необходимо прежде всего уяснить, что графически модели Витгенштейна в точности соответствуют таблицам истинности (....). Так в первом чертеже просто при помощи четырех скобок говорится, что у двух Пропозиций может быть четыре основа TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS ния истинности: p — истинно;

q — ложно (верхняя внешняя скобка);

p — ложно;

q — истинно (верхняя внутренняя скобка);

p — ложно;

q — истин но (нижняя внутренняя скобка);

p — ложно, q — ложно (нижняя внешняя скобка). То есть это соответствует матрице Истинностных Возможнос тей в 4.31:

pq ИИ ЛИ ИЛ ЛЛ Второй чертеж изображает условия Истинности импликации p q, т. е. соответствует матрице 4.442:

pq p q ИИИ ЛИИ ИЛЛ ЛЛ И То есть линии, соответствующие букве И, идущие к скобкам — верхней внутренней и нижним внутренней и внешней, означают, что сочетания ИИ, ЛИ и ЛЛ дают истинную импликацию. Сочетание ИЛ — линия к верхней внешней скобке — дает ложную импликацию. Чтобы закрепить это понимание, построим такой же граф для конъюнкции. Ее матрица бу дет следующей:

pq p & q ИИИ ИЛЛ ЛИЛ ЛЛЛ То есть конъюнкция истинна только когда истинны оба конъюнкта.

Стало быть, на схеме надо провести линии от буквы И только к одной ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН скобке — верхней внутренней, соответствующей сочетанию Иp Иo.

Вот так:

И Теперь что означает третий чертеж — И Л? Это значит, что для множества Л Пропозиций их отрицания (неверно, что = будет означать, что ) каждому истинностному значению будет соответствовать ложное зна чение, а каждому ложному значению — истинностное значение.

Следующий чертеж показывает конъюнкцию двух множеств Элемен тарных Пропозиций и h. Этот пример мы только что разобрали выше как конъюнкции пропозиций p и q.

Значение Истинно будет в этом случае только одно (нижняя внутрен няя скобка, соответствующая основанию истинности ИИ (p истинно, q истинно) — единственному, при котором конъюнкция истинна. Осталь ные три скобки будут соответствовать значению Ложно.

Наконец, в последнем чертеже Витгенштейн показывает истинност ные возможности неэлементарной Пропозиции (p &q).

И И q Л соответствует q, а самые внешние черточки: И — Л и И — Л —Л означают отрицание Пропозиции, находящейся в скобках (p &q), так же как в случае с И N И Л — там, где истинно, появляется ложно, и наоборот.

Теперь, говорит Витгенштейн, если заменить q на не p, т. е. превра тить это предложение из Пропозиции в Тавтологию (p &p), то полу чим совсем другую Картину.

У отрицания Элементарной Пропозиции p (не p) будет всего две ис тинностных возможности: когда p истинно, не p — ложно, и наоборот.

p p ИЛ ЛИ TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS Поэтому скобок в два раза меньше. И соответственно отрицание этой Пропозиции (p &p) — внешнее Л — дает в результате Истину (ис тинность всей Пропозиции согласуется со всеми комбинациями ис тинности ее аргументов, а ложность не согласуется ни с одной).

6.121 Пропозиции Логики демонстрируют логические свойства Пропозиций, связывая их в ничего не говорящие Пропозиции.

Этот метод можно было бы также назвать методом нуля. В логи ческой Пропозиции все Пропозиции уравновешивают друг друга, и в этом случае состояние равновесия указывает, как в логическом плане должны строиться эти Пропозиции.

Из этого следует, что мы можем обходиться без логических Про позиций, поскольку мы ведь можем узнавать в соответствующей но тации формальные свойства Пропозиций путем простого их наблю дения.

«Предложения Логики», т. е. Тавтологии, демонстрируют «логичес кие свойства предложения». В чем же состоит логическое свойство предложения (p &q). В том, что если p заменить на q, то они взаимно нейтрализуются («метод нуля»). В результате получится Тавтология — ни чего не говорящее о мире предложение Логики.

6.122 Из этого следует, что мы можем обходиться без логических Пропозиций, поскольку мы ведь можем узнавать в соответствую щей нотации формальные свойства Пропозиций путем простого их наблюдения.

Посмотрев на запись предложения (p &q), можно, не прибегая к Тавтологии, понять что его формальные свойства, которые в данном случае состоят в том, что отрицание целой Пропозиции равнозначно дизъюнкции отрицания первого конъюнкта (p) и второго конъюнкта (q). То есть (p &q) = p &q = p & q.

6.1221 Если, например, две Пропозиции «p» и «q» в связке «p q» да ют Тавтологию, то ясно, что q следует из p.

& То, что, например, «q» следует из «p q & p», мы видим из самих этих двух Пропозиций, но мы можем также это показать, связав их в «p q & p : : q» и после этого показав, что они являются Тавтологией.

& Как p q может давать Тавтологию? Только в случае, если p = q. Но, до пустим, известно, что (p q) (q p). Тогда, конечно, тавтологичность этого выражения становится очевидной. Это и означает, что q следует из p.

Логика, по Витгенштейну, существует сама по себе, она сама проверя ет свои законы — это чисто синтаксическая Логика.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Действительно, как можно опытным путем проверить, что из p следу ет p, или что, если p, то p. Ведь именно на этих законах построен наш опыт, мы, так сказать, знаем только такой опыт — эти предложения явля ются поэтому границей нашего опыта, а не частью его.

Опыт аборигена, по Леви Брюлю, будет тем и отличаться, что у него будут другие логические законы, другая призма, другая рамка.

6.1222 Это проливает свет на вопрос о том, почему логические Пропозиции могут верифицироваться опытом не в большей степени, чем опровергаться им. Пропозиция Логики не только не должна оп ровергаться никаким возможным опытом, но она не может также им верифицироваться.

Вопрос о верификации как об основном философском принципе во время написания «Трактата» и в первое десятилетие после его опубли кования стоял очень остро. Заявление о том, что логические Пропози ции не могут быть ничем подтверждены, безусловно следует с необхо димостью из предыдущих разделов. Но в культурно историческом смыс ле он выглядит вызывающим. Интересно, что в этом же разделе Витгенштейн за десять лет до Карла Поппера утверждает два противо положных принципа методологии науки — верификацию и фальсифи кацию, — связанные неразрывно подобно понятиям «волна» и «части ца» в квантовой философии Н. Бора. Но, говоря о возможном опыте, Витгенштейн не вполне прав с точки зрения современной философ ской логики. Так Я. Хинтикка, ученик Витгенштейна во втором поколе нии (через Г. фон Вригта), представил модель такого возможного Ми ра, который является в логическом смысле невозможным и по отноше нию к сказанному Витгенштейном работать не будет [Хинтикка 1980b].

Не будет она работать и применительно к разграничению ряда модаль ных и интенсиональных логик, где могут не соблюдаться те или иные постулаты обычной пропозициональной Логики, философские основа ния которой закреплял Витгенштейн в «Трактате» (см., например [Вригт 1986 b]).

6.1223 Теперь ясно, почему мы нередко чувствуем, как будто «логи ческие Истины» должны быть затребованы нами. Мы можем именно требовать их, как мы можем требовать удовлетворительной нотации.

Кажется, что здесь Витгенштейн имеет в виду следующее. Допустим, есть некая невнятная Пропозиция. И вот мы вправе затребовать от «гово рящего», чтобы она была более четко переформулирована;

точно так же мы можем затребовать «логических Истин», когда наше понимание Мира невнятно.

TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS 6.1224 Теперь то ясно, почему Логика называется учением о Фор ме и выводе.

То есть не о содержании и не о результате.

6.123 Ясно: логические законы не могут сами подчиняться логи ческим Законам.

(Не бывает так, чтобы для каждого типа были свои особые зако ны, как считал Рассел;

скорее, довольно будет одного закона, ибо он ведь не применяется к самому себе.) Для Витгенштейна, как будет им показано ниже, — точно так же как все Операции могут быть сведены к одной, так и все законы Логики мо гут быть сведены к одному закону. И в этом смысле законы Логики не де ривационны друг по отношению к другу, а взаимозаменимы, коммутацион ны. Закон p не зависит от закона p = p. Вероятно, Витгенштейн сказал бы по этому поводу, что p = p — более простая, но менее вразумительная запись закона p.

Смысл последней реплики в том, что p = p или p сами не проверя ются (и не опровергаются (ср. 6.1222), их тавтологичность проявляется в самом символизме, если он достаточно нагляден.

6.1231 Признаком логической Пропозиции не является всеобщ ность.

Быть общим — это значит лишь одно: случайным образом отно ситься ко всем Вещам. Неуниверсальная Пропозиция может быть Тавтологией в той же мере, что и универсальная.

6.1232 Логическую общезначимость можно было бы назвать су щественной в противоположность случайной, например, «все люди смертны». Пропозиции типа расселовской «аксиомы сводимости» не являются логическими Пропозициями и этим объясняется, что мы чувствуем: подобные Пропозиции, даже будучи истинными, могут быть истинными только благодаря счастливой случайности.

В переводах «Трактата» 1958 и 1994 годов слово Allgemeingltigkeit неп равильно, на наш взгляд, переведено как «общезначимость» (последнему со ответствует термин Allgemeinhatsbezeitchaung). Первое же следует перево дить как «всеобщность, универсальность». Говорить, что логическая Пропо зиция необщезначима — это говорить абсурд. Под общезначимостью имеется в виду, что все значения, которые можно подставить в p p или p, будут сохраняться. В этом сердцевина закона Логики как закона Логи ки (см., например [Клини 1970]). Витгенштейн говорит о всеобщности, уни версальности, т. е. о том, что наличие квантора всеобщности недостаточно, ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН чтобы сделать Пропозицию логической, хотя, конечно, необходимо, что p & p p означает, что это соблюдается для всех входящих аргументов.

Но для Тавтологии не обязательно. Например, «Если эта книга ле жит на столе, то эта книга лежит на столе» — логическая Пропозиция, т. е. Тавтология, но это частная Форма закона Логики. Поэтому универ сальность здесь вообще не имеет места.

6.1233 Можно представить себе Мир, в котором аксиома сводимос ти недействительна. Но ясно, что Логика не имеет отношения к воп росу, действительно ли наш Мир таков или нет.

6.124 Логические Пропозиции описывают подмостки Мира, или, ско рее, изображают их. Они ничего не «обсуждают». Они предполагают, что имена имеют Значение, а Элементарные Пропозиции — Смысл;

в этом и заключается их связь с Миром. Ясно, что нечто должно сообщать и о Ми ре, посредством того, что некоторые отношения Символов, имеющие сущностно определенный характер, являются Тавтологиями. Тут решаю щее место. Мы сказали, что в Символах, которыми мы пользуемся, кое что является произвольным, а кое что нет. А в Логике проявляется лишь это: но это значит, что в логике не мы проявляем при помощи Знаков то, что мы хотим, но то, что в Логике, скорее, говорит природа естественно необходимых Знаков: если мы знаем логический синтаксис какого то знакового языка, то тем самым даны все логические Пропозиции.

То, что логические Пропозиции — это подмостки, должно быть уже яс но. Но не совсем понятно, как они предполагают Значение, а в случае Эле ментарных Пропозиций — Смысл. Допустим, мы имеем p p. Как эта Про позиция предполагает, что у Пропозиции имеется Значение, а у Элемен тарной Пропозиции — Смысл? Для этого надо предварительно понять, что это (p p) является логической Пропозицией, и тогда, конечно, из этого следует, что входящие в него Элементарные Пропозиции имеют Смысл (а входящие Пропозиции — Значение). Но если мы не знаем, имеет ли во обще p p отношение к чему то знаковому, семиотическому, не является ли оно, как бы сказал сам Витгенштейн просто «завитушкой», то как мы тогда сможем вообще говорить о Смысле и Значении? Но дальше Витгенш тейн поясняет свою мысль. Он говорит, что то, что он имеет в виду, истин но «если мы знаем логический синтаксис какого либо языка». Тогда ясно, что из основных логических законов можно вывести логические Пропози ции, которые будут описывать логический каркас Мира.

Еще здесь важна Мысль, что Логика сама диктует себе законы, что в ней говорит природа естественно необходимых знаков. То есть Логика для Вит генштейна имеет ярко креативный характер. С точки зрения эпистемоло гии XX века это, конечно, не так. Мы не знаем, каков Мир на самом деле, и TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS можем задавать любые логические координаты, описывать его при помо щи любой логической системы. Ни одна из них не будет абсолютно верной, но все в совокупности дадут некую стереоскопическую Картину Мира.

6.125 Возможно, даже в соответствии со старым пониманием логи ки, дать описание всех «истинных» логических Пропозиций.

Старое понимание Логики, очевидно, до Фреге и Рассела, т. е. несим волическая аристотелевская логика, которая, конечно, тоже позволяет при помощи силлогизмов дать описание и исчисление всех логических пропозиций.

6.1251 Стало быть, в Логике не бывает ничего неожиданного.

Я считаю это положение несколько натянутым. В частности, оно оп ровергается работами Хинтикки о соотношении поверхностной и глу бинной информации [Хинтикка 1980c]. На уровне поверхностной ин формации формулы p и не p безусловно отличаются, в то время как на уровне глубинной информации они говорят одно и то же.

6.126 Принадлежит ли некая Пропозиция Логике, можно вычис лить, вычисляя логические свойства Символа.

Это мы и делаем, когда «доказываем» какую то логическую Пропо зицию. Ибо, не заботясь о Смысле и Значении, мы строим логичес кую Пропозицию из других по простым знаковым правилам. Доказа тельство логической Пропозиции состоит в том, что мы можем их об разовывать из других логических Пропозиций, последовательно применяя определенные Операции, которые всегда из первых вновь образуют Тавтологии (а из Тавтологии следует только Тавтология).

Естественно, что для Логики совершенно не существенен способ показа того, что ее Пропозиции являются Тавтологиями. Уже по од ному тому, что Пропозиции, из которых исходит доказательство, должны без доказательства доказывать, что они — Тавтологии.

То есть допустим, мы берем символ «p p». Как доказать, что этот символ является логической пропозицией, т. е. Тавтологией? Рассмот рим сначала для этого консеквент «p». Мы знаем, что p эквивале нтно p. Это закон двойного отрицания. Из этого следует, что в «p p» на место консеквента можно подставить p. Тогда получим p p, а это уже очевидная Тавтология. Это доказательство тавтологичности «p p» является чисто синтаксическим, оно совершенно не касается семантики.

В том и суть Тавтологий, по Витгенштейну, что они асемантичны (может быть, именно это слово было бы наиболее точным эквивалентом слова sindloss в отличие от unsinn (бессмысленный).

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН 6.1261 В Логике процесс и результат эквивалентны. (Поэтому и нет никаких неожиданностей.) Процесс доказательства того, что «p p» есть Тавтология, в том смысле эквивалентен результату — p p, что этот результат не является никаким открытием, ничего не говорит о Мире.

6.1262 Доказательство в Логике — лишь механическое средство для изобличения Тавтологии там, где она усложнена.

Тавтология может быть замаскирована сложной логической записью.

Например, (p ( p p) p.

Процедура доказательства тавтологичности здесь может быть та же, что показана в комментарии к 6.126.

6.1263 Было бы слишком хорошо, если бы можно было логически до казать и одну осмысленную Пропозицию через другую, и логическую Пропозицию. Заранее ясно, что логическое доказательство осмыс ленной Пропозиции и доказательство в Логике должны быть совер шенно различными вещами.

Смысл этого раздела, как кажется, в следующем. Существует два типа до казательств. Первый — это доказательство, использующее Логику лишь в ка честве инструмента. (Например, доказательство Истинности или Ложности Второго начала термодинамики.) Это и есть «доказать одну осмысленную Пропозицию через другую». Это семантическое доказательство. Второй тип доказательства — тот, в котором Логика выступает не только в качестве инструмента, но и объекта доказательства, т. е. доказывается Истинность или Ложность самих логических Пропозиций. Это доказательство является синтаксическим: логическую Пропозицию просто надо свести к Тавтологии.

6.1264 Осмысленная Пропозиция утверждает, что нечто имеет место, а ее доказательство обнаруживает, что это так и есть;

в Логике каждая Пропозиция есть Форма некоего доказательства.

Каждая логическая Пропозиция — это изображенный в Знаках modus ponens (сам modus ponens не может быть проявлен в виде Про позиции).

Осмысленная Пропозиция говорит о Мире, о том, «чему случается быть». Доказательство истинности такой Пропозиции может быть важным научным открытием. Хотя в то же время эпистемологическая практика ХХ века показала, что строгих научных доказательств не бывает, что всегда важнее исходные посылки, чем само доказательство. Это было показано в трудах таких методологов науки, как Карл Поппер, Пол Фейерабенд, То мас Кун [Поппер 1983;

Фейерабенд 1969, Кун 1975]. Курт Гeдель показал, что и TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS сугубо логическое доказательство, доказательство первого типа может быть валидным лишь в системе доказательств, которая логически неполна [Goedel 1931]. Сама теперешняя ситуация культурного постмодернизма реду цировала идею доказательства, поэтому нынешняя наука и Философия пре бывает в глубоком кризисе поисков новых методологических оснований.

Modus ponens — силлогизм, состоящий из большой посылки — утверж дения с универсальным квантором, малой посылки — в виде частного ут верждения и вывода, тоже имеющего частный характер. Витгенштейн хочет сказать, что каждое логическое доказательство во втором, синтак сическом, смысле есть последовательность modium ponentes.

6.1265 Всегда можно так понять Логику, что каждая Пропозиция является своим собственным доказательством.

То есть в каждой логической Пропозиции содержится в свернутом ви де ее формальное доказательство, его надо только развернуть.

6.127 Все Пропозиции Логики равнозначны, среди них не бывает по существу исходных законов и производных Пропозиций.

Каждая Тавтология сама обнаруживает, что она Тавтология.

То есть прозрачная Тавтология типа p p и усложненная типа (p (p p) p говорят фактически об одном и том же. Как уже говори лось, Я. Хинтикка внес важную конструктивную поправку в это утвержде ние, разграничив глубинную и поверхностную информации. Но и сам Витгенштейн высказывался еще ранее написания «Трактата» в сходном духе: «Логические пропозиции, конечно, все показывают что то различное, все они показывают, тем или иным образом, что они тавтологии, но это разные тавтологии, и поэтому каждая из них показывает нечто разное» [Wittgenstein 1982: 113].

6.1271 Ясно, что число «законов Логики» произвольно, ибо можно было бы вывести Логику из одного закона, строя просто логическое произведение из фрегевского закона. (Фреге, возможно, сказал бы, что этот основной закон был бы не столь очевидным. Но удивитель но, как такой строгий мыслитель, как Фреге, принимал степень оче видности в качестве критерия для логической Пропозиции.) Так же, как все логические Операции, Витгенштейн свел в разделе к одной Операции Отрицания, так же и все законы Логики, по его мне нию, сводимы к одному закону. Так, если мы рассмотрим традиционные законы пропозициональной логики:

1) закон рефлексивности p = p;

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН 2) закон исключенного третьего p p;

3) закон двойного отрицания p = p;

4) закон противоречия p p;

то все они в сущности сводимы к одному закону, причем неважно к како му именно. Закон рефлексивности здесь имеет преимущество наиболь шей простоты символизма. Ясно, что закону лучше иметь форму p = p, а не (p ( p p) p.

6.13 Логика никакая не теория, скорее, она отражение Мира.

Логика находится по ту сторону опыта.

Логика — не теория, потому что теория должна по новому освещать старые Факты, а Логика в Форме своих Тавтологий отображает Логичес кую Форму Мира. Она не имеет дела с Фактами;

поэтому, говорит Витген штейн, она находится по ту сторону опыта, являясь границей Мира, очерчивая Мир, чертя его схему.

6.2 Математика — это некий априорный логический метод.

Пропозиции математики — уравнения, стало быть, мнимые Про позиции.

6.21 Пропозиции математики не проявляют никакой мысли.

Математика является, по Витгенштейну, не более чем проявлением Логики. Для этого Витгенштейну достаточно ортодоксального следова ние Расселу Уайтхеду. Уравнения математики — те же Тавтологии Логики поэтому они также являются асемантическими (sindloss), но не бессмыс ленными (unsinn). Конечно, строго говоря, не все Пропозиции матема тики можно назвать уравнениями. Например a > b нельзя назвать уравне нием даже в широком смысле.

6.211 В жизни нет таких математических Пропозиций, в которых бы мы нуждались, скорее, мы пользуемся математическими Пропози циями лишь для того, чтобы из Пропозиций, не принадлежащих мате матике, выводить другие, равно ей не принадлежащие.

(В Философии вопрос, для чего мы используем то или иное слово или Пропозицию, всегда давал новое ценное понимание.) Мне кажется, этот раздел следует понимать так. «2 2 = 4» — само по се бе совершенно бесполезная вещь. Но если бы таблицы умножения не было, то мы не смогли бы делать никаких полезных вещей, которые мы делаем.

Предложение в скобках — один из явных проблесков той теории, ко торую Витгенштейн будет разрабатывать в 1930 е годы, — теорию Значе ния как употребления: то, «какую пользу имеет то или иное употребле TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS ние в нашей жизни», как выразил это С. Крипке в своем анализе «Фило софских исследований» Витгенштейна [Кripке 1982].

6.22 Логика Мира, которую Пропозиции Логики обнаруживают в Тавтологиях, математики обнаруживают в уравнениях.

Так, таблица умножения является, так сказать, математической мо делью очень большой части логического пространства нашего Мира. Так же, скажем, как и закон исключенного третьего.

6.23 Если два проявления связаны знаком равенства, это значит, что они взаимнозаменимы. Но, так это или нет, должно быть видно из самих этих двух проявлений.

То, что два проявления взаимнозаменяемы, характеризует их Ло гическую Форму.

Допустим, написано a = b — 1. Мы можем заменить эту формулу другой, нап ример, b = a + 1. Если b меньше a на единицу, то a больше a тоже на единицу.

6.231 Свойством утверждения является то, что его можно пони мать как двойное отрицание.

Свойством «1 + 1 + 1 + 1» является то, что его можно понять как «(1 + 1) + (1 + 1)».

6.232 Фреге говорит, что такие проявления имеют одно Значение, но разный Смысл. Однако в уравнении важно то, что оно не является необходимым для того, чтобы обнаружить, что оба проявления, свя занные Знаком равенства, имеют одно Значение, так как это можно понять из самих этих двух проявлений.

Мысль Витгенштейна здесь заключается в том, что различия между Смыслом и Значением, которое предпринял Фреге, в данном случае не работает, поскольку то, что касается уравнений, к семантике вообще не имеет отношения. Мы можем записать 1 + 1 + 1 + 1 вместо (1 + 1) + (1 + 1) или 2517 + 2517 ++ 2517 + 2517 вместо (2617 + 2517) + (2517 + 2517) — и это в плане Логической Формы будет абсолютно одно и то же. Разли чие между интенсионалом и экстенсионалом здесь не будет играть ника кой роли по той простой причине, что здесь нет экстенсионала, вернее, как бы выразился Кларенс Льюис, здесь, как и в любой Тавтологии, — уни версальный экстенсионал [Льюис 1983]. То есть числа выступают у Витге нштейна как переменные:

(х + х + х + х) = (х + х) + (х + х).

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН И совершенно ясно, что здесь нет различия между Смыслом и Денота том. Мораль такова: разграничение Смысла и денотата, «отношение име нования», как назвал эту проблему Карнап [Карнап 1959], играет роль лишь в подлинных Пропозициях. В псевдопропозициях, т. е. в предложе ниях Логики и математики отношение именования не играет никакой роли, потому что здесь нет экстенсионала.

6.2321 И то, что Пропозиции математики можно доказывать, озна чает не что иное, как: их можно корректно увидеть, не сравнивая в поисках их правильности то, что они выражают, с Фактами.

6.2322 Тождество Значений двух проявлений нельзя утверждать, ибо для того, чтобы обладать Возможностью утверждать что либо об их Значении, я должен знать их Значение: а зная эти Значения, я тем самым буду знать, означают ли они одно или нечто различное.

Эти разделы уточняют сказанное выше. Подобно тому, как доказывая логическую Тавтологию, мы не совершаем никакого открытия, так и пред ложения математики ничего не говорят о Фактах. Поэтому нельзя гово рить, что a = b тождественны по значению. Мы не знаем их значения.

Вспомним, что ранее Витгенштейн говорил о Знаке равенства: Знак ра венства характеризует отношения Знаков, а не Значений. К семантике он не имеет никакого отношения.

6.2323 Уравнение характеризует лишь ту точку зрения, с которой я рассматриваю оба проявления, а именно точку зрения тождества их Значений.

Я бы добавил: а именно точку зрения тождества их Значений, о коих мы не имеем в данном случае ни малейшего представления.

6.233 На вопрос, нужна ли для решения математических проблем интуиция, нужно ответить, что язык сам представляет необходимое количество интуиции.

Точно так же, как в Логике, которая может сама о себе позаботиться.

6.2331 Сам процесс счета именно и способствует этой интуиции.

Вычисление — это никакой не эксперимент.

Здесь могут быть возражения чисто этнологического характера. Я ду маю, поздний Витгенштейн принял бы эти возражения. Если в каких то племенах умеют считать только до трех — «один, два, много», — то, конеч но, и для них процесс счета будет имманентным. Но чтобы понять такую эк зотическую математику, потребуется эксперимент — (что означают эти три слова в данном туземном языке?) — и тем самым обращение к семантике.

TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS 6.234 Математика — это некий логический метод.

Я перевожу eine словом некий, потому что перевод: «Математика есть метод Логики» кажется мне неверным. В оригинале:

Mathematica ist eine Logische Method.

То есть математика — это не единственный метод Логики. С витген штейновской, «узкой», точки зрения понимания математики Логика вов се не обязательно должна быть математической. Могут быть и другие ме тоды логики. Как, например, и было в традиционной силлогистической Логике. Преимущество математики как метода Логики только в ее срав нительной ясности и простоте.

6.2341 Сущность математического метода состоит в том, чтобы ра ботать с уравнениями. Именно на этом основании каждая Пропози ция математики должна быть понята сама по себе.

Как уже говорилось, первым об этом написал Фрэнк Рамсей в своей рецензии на Трактат [Ramsey 1966]. Витгенштейн понимает математику слишком узко.

Если формула a > b принадлежит математике, то говорить, что матема тика работает исключительно с уравнениями, неверно. Но ведь Витген штейн, как мы пытаемся его понять, имеет в виду не математику в целом, в которой он вроде бы хорошо разбирался, а математику как наиболее простой и экономный логический метод, позволяющий писать одноз начные формулы, а не силлогизмы. А в этом смысле, как логический ме тод, математика действительно работает с уравнениями.

6.24 Метод математики, при помощи которого она приходит к сво им уравнениям, — это метод субституции. Поскольку уравнение явля ется проявлением идеи заменимости одного проявления другим, мы переходим от одного числа уравнений к другим, заменяя в них одни выражения на другие.

Здесь все вроде бы понятно. Только сделаем на всякий случай одно примечание, даже скорее, напоминание. Поскольку речь идет опять таки о Тавтологиях, т. е. о чисто синтаксических выражениях, то те вопросы, которые встают обычно в связи с взаимозаменяемостью в логической се мантике, — т. е. прежде всего вопрос возможности подстановочности salva veritate, т. е. все то, над чем бились талантливые логики ХХ века, проблема того, что не всегда можно заменить два терма в одной и той же позиции с сохранением истинности:

Эдип убил Лая Эдип убил своего отца — ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН в математике не встает, так как в ней нет семантики, это чисто синтакси ческая система.

6.241 Вот что гласит доказательство Пропозиции 2 2 = 4:

n nxm ( ) m’ x = ’ x Def.

2 x 2 2 2 2 2 1 + 1 1 + ’ x = ( ) 2’ x = ( ) 1 + 1’ x = ’ ’ x = ’ ’ x = (’ )’ (’ 1 + 1 + 1 + 1 )’ x = ’ ’ ’ ’ x = ’ x = ’ x.

На мой взгляд, витгенштейновское доказательство того, что дважды два — четыре можно «деформализировать» следующим образом. — как мы n помним, — знак Операции. Выражение ( ) m’ х означает, что операция n должна быть применена m’ раз, и это эквивалентно тому, что эта Операция 2 х 2’ умножения n на m’. Первое уравнение х = ( ) 2’ х означает, что Опе рация «два умножить на два» есть то же, что Операция с индексом 2 — долж на быть повторена 2 раза, т. е. на 1 + 1 ( )’ х. А это то же самое, что повто ряются две Операции с индексом два, стало быть, повторяются две Опера 2’ 2’ 1 + 1 1 + 1’ ции с индексом 1 + 1 ( х = х). А это то же самое, что два раза по две Операции ((’)’ ()’ x)). Это эквивалентно четырем одина ковым Операциям (’ ’ ’ ’ х) или одной Операции с индексом 1 + 1 + 1 + 1 + 1 + 1’ 4’ + 1 + 1, т. е. одной Операции с индексом 4: х = x.

6.3 Изучение Логики означает изучение всего, что является законо мерным.

6.31 Так называемый закон индукции ни в коем случае не может быть законом Логики, так как он с очевидностью является осмыслен ной Пропозицией. И поэтому он не может быть законом a priori.

Здесь Витгенштейн переходит от границ Мира к его внутренней Струк туре — от Логики к естественным наукам. В отличие от Логики и Матема тики, они — не метод, а описание Мира (истинное или ложное описание).

Они являются совокупностью осмысленных Пропозиций, а раз так, то они не могут носить априорного характера. Не совсем понятно, что Вит генштейн подразумевает под законом индукции, но ясно, что он противо поставляет индукцию аксиоматике. Когда мы делаем некий общий вывод, генерализуя частные наблюдения, то, если этих наблюдений много и они достаточно однородны, соизмеримы и репрезентативны, в принципе этот вывод должен быть верен. Это и есть закон, который получают путем ин дукции (см., например [Карнап 1965]). Вспомним 6.1231, где Витгенштейн говорит, что всеобщность (Allgemeingltigkeit) не является свойством логи ческой пропозиции. Соответственно, сколько бы всеобщим ни было бы индуктивное обобщение, оно все равно не будет носить априорного логи ческого характера. Допустим, мы посчитали и обнаружили, что практи чески у всех людей есть голова. Все равно это не логическое обобщение.

TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS Оно не является априорной Пропозицией, и, стало быть, в принципе, мо жет быть и истинным, и ложным. Невероятность ложности утверждения, что у человека нет головы, — проблема естественных наук, а не Логики. Ло гика не имеет отношения к Фактам Мира.

6.32 Закон причинности — это не закон, а скорее, Форма некоего закона.

6.321 «Закон причинности» — родовое наименование. И как в меха нике мы говорим, что существует закон минимума, нечто вроде наи меньшего действия — так и в физике существует причинный закон, закон, имеющий Форму, относящуюся к причинности.

Вспомним, что для Витгенштейна Форма и Структура связаны с Воз можностью (2.033, 2.151). Закон причинности — это возможность индук тивного обобщения, например, того, что у всех людей есть голова. Тог да мы можем сказать: «Да, этот человек не может быть человеком, у не го нет головы». Но это не необходимое логическое знание. Логически можно представить себе живого человека без головы. М. А. Булгаков, хорошо знакомый со средневековой философией, недаром заставил го ворить голову Берлиоза (в «Мастере и Маргарите»). Необходимыми мо гут быть только логические связи. Причинные связи — лишь сфера Воз можного.

6.3211 О том, что должен существовать «закон наименьшего дейст вия», догадывались до того, как он был провозглашен.

(Здесь, как всегда, доказываемое положение оказывается чем то и чисто логическим.) Закон наименьшего действия впервые был сформулирован в 1747 го ду Маупертусом. Принцип экономии был введен одним из предшествен ников Витгенштейна, лидером второго позитивизма Эрнстом Махом.

6.33 Мы не a priori верим в закон сохранения, скорее, мы знаем a pri ori возможность некой Логической Формы.

6.34 Все такие Пропозиции, как закон основания, закон непрерыв ности в природе, наименьшей затраты сил в природе и т. д. и т. д., все они представляют собой утверждения a priori возможных Форм Про позиций науки.

Закон сохранения энергии, или Первое начало термодинамики — од но из основоположений не только физики, но и вообще всей нашей мо дели мира. В этом смысле можно сказать, что каждый физик Нового Вре мени после Ньютона исходил из этого закона. Но закон сохранения — не логическая Тавтология, он осмыслен. Но что значит, скорее, что мы зна ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ем Возможность некоей Логической Формы. Мы знаем, что такая форма, как Первый закон термодинамики, логически возможна. Наша логика его допускает.

6.341 Ньютонова механика, например, приводит описание Мира к некой единой Форме. Представим некую белую поверхность, на ко торой в беспорядке разбросаны черные пятна. Теперь мы говорим:

какую бы картину они ни образовали, я всегда могу сделать ее описа ние точным, покрывая эту поверхность достаточно частой сеткой, составленной из квадратных ячеек и говоря о каждом квадрате, бе лый он или черный. Так я приведу описание поверхности к некой единой Форме. Эта Форма произвольна, потому что я бы мог с таким же успехом использовать сетку из треугольных или шестиугольных ячеек.

Может случиться, что описание с помощью треугольной сетки бы ло бы более простым, то есть мы могли бы точнее описать поверх ность с помощью более редкой треугольной сетки, чем с помощью бо лее частой, составленной из квадратных ячеек (или наоборот) и т. д.

Различным сеткам будут соответствовать различные описания Мира;

механика определяет Форму описания Мира, говоря: все пропозиции в описании Мира должны быть получены данным способом из неко торого числа данных Пропозиций — аксиом механики. Тем самым они закладывают кирпичи в фундамент здания науки и говорят: какое бы здание ты ни захотел воздвигнуть, его нужно каким то способом сло жить из этих и только этих кирпичей.

(Как числовая система предоставляет Возможность написать лю бое число, так система механики может давать Возможность напи сать любую Пропозицию физики.) Продолжая последнюю мысль, высказанную в 6.33, Витгенштейн с не которой долей парадоксальности утверждает, что законы физики, в сущ ности, — это не обобщения эмпирических наблюдений, и выражения Возможностей Логических Форм. Думается, что Смысл этой парадок сальности в том, что до этого подчеркивалась тавтологичность, асеман тичность законов Логики и, кажется, законы науки надо им противопос тавить. Но нет, дело тут идет, скорее, о сопротивопоставлении. Законы Логики и законы естественных наук связаны как априорное необходи мое знание (которое вовсе не является знанием, поскольку ничего не го ворит о мире) с неаприорным знанием как возможности этой априор ности: получается, что научное знание взаимно обеспечивается логичес ким незнанием, скоррелировано с ним. По сути, это высказывание в духе естественно научной эпистемологии середины ХХ века, в частности, со TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS ответствует позиции Гейзенберга, заключающейся в положении о нераз рывности и взаимообусловленности объективного и субъективного на чал в квантовой физике [Гейзенберг 1987].

Витгенштейн развивает это положение во фрагменте, который ка жется странным прежде всего своим объемом: это самый большой фрагмент в «Трактате». В сущности, Витгенштейн говорит здесь следу ющее: неважно, к какой именно форме привести описание Мира, го раздо важнее, чтобы это была единая форма (треугольники ли, квадра ты ли, — это, по сути, все равно — важно выбрать нечто одно, некую единую и непротиворечивую систему аксиом). Видимо, объем этого раздела и степень подробности того, что сейчас, в конце ХХ века ка жется очевидным, объясняется сравнительной новизной для начала ХХ века такой большой степени научного релятивизма, вошедшего после Второй мировой войны в плоть и кровь европейской методоло гии науки.

Обратим внимание на сочетание черного и белого цветов. Как уже го ворилось (Предметы бесцветны — 2.0232). Картина Мира в «Трактате» — черно белая (см. подробно об этом [Руднев 1996а]). Когда же цветов по су ти нет, то черное и белое начинают символизировать не цвета, а что то иное. Например, ночь и день, плохое и хорошее, жизнь и смерть и т.п.

Я думаю, что у Витгенштейна белый цвет ассоциировался с понятием Ис тинности, а черный — с понятием Ложности, т. е. «говоря о каждом квад рате, белый он или черный», можно читать как «говоря о каждой Пропо зиции, Истинная она или Ложная».

6.342 И теперь мы видим обоюдность положения Логики и меха ники. (Можно было бы построить сетку из разного вида фигур, нап ример, треугольников и шестиугольников.) То, что Картину, подоб ную вышеупомянутой, можно описать при помощи сетки данной Формы, ничего не говорит. (Поскольку относится к любой Картине та кого типа.) Что характеризует Картину, так это то, что она может пол ностью описываться определенной сеткой определенной частоты.

Также ничего не говорит о Мире то, что его можно описать Ньюто новой механикой;

но при этом о Мире нечто говорит то, что он может быть описан ею так, как это фактически и есть. Также говорит о Мире нечто то, что одна механика описывает его проще, чем другая.

Итак, для Витгенштейна при анализе соотношения Логики и естест венных наук главное подчеркнуть, что в науке важнее последовательная актуализация Возможности, заложенной в Логике. Можно описывать Мир не шестиугольниками, а шарами, но тогда уже не переходя снова на шестиугольники. Логика не поможет науке, какую именно систему акси ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ом выбрать, но она поможет проконтролировать последовательность и корректность выведенной из этих аксиом теорий. Все это безусловно яв ляется в основе своей картезианством в самом прямом смысле — т. е. вос ходит к «Рассуждению о методе» Декарта.

6.343 Механика есть попытка все истинные Пропозиции, в кото рых мы нуждаемся для описания Мира, сконструировать по единому плану.

Витгенштейн говорит так, как будто он не знал, что существуют А. Эйнштейн и А. Пуанкаре, М. Планк и Н. Бор. В то время как основа ния общей теории относительности ко времени написания «Трактата» были не только сформулированы, но и опубликованы. В этом, как ка жется, сказывается австро венгерский провинциализм Витгенштейна, для которого новое слово в физике — это механика Генриха Герца, а ведь к этому времени (1920 г.) квантовая физика развивалась очень бурно. Здесь, конечно сказывается в целом пренебрежительное отно шение Витгенштейна к культуре ХХ века и ее деятелям (см. [Drury 1981]).

6.3431 Законы физики со всем их логическим аппаратом все таки говорят о Предметах Мира.

Единство плана, как будто говорит Витгенштейн, не должно заводить в тупик;

несмотря на то, что физика опирается на Логику, она описывает Мир, т. е. опять таки подчеркивается предметность физики, ее как бы предостерегают от того, чтобы она слишком не возносилась, все равно Логика важнее.

6.3432 Мы не должны забывать, что описание Мира механикой всегда абсолютно универсально. В механике, например, речь никогда не идет об определенных материальных точках, но всегда о любых.

Такие законы, как закон основания и т. д., говорят о сетке, но не о том, что описывает сетка.

Универсально, но не общезначимо, описываются любые объекты, но не a priori любые объекты. Можно было бы сказать, что для Витгенштей на важнейшее свойство науки — универсальность (Allgemeingltigkeit), тог да как важнейшее свойство Логики — общезначимость (Allgemaeinheit).

6.35 Хотя пятна на нашей картине суть геометрические фигуры, геометрия сама по себе не может решительно ничего сказать об их действительной Форме и положении. Но сетка является чисто гео метрической, все ее свойства могут быть заданы a priori.

TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS Геометрия в данном случае синоним Логики, т. е. учение о свойствах, которые могут быть заданы a priori. У физических законов, как бы гово рит Витгенштейн, логическая подкладка.

6.36 Если бы был дан закон причинности, то он бы гласил: «Зако ны природы существуют». Но, разумеется, такое нельзя сказать: оно само себя обнаруживает.

Почему нельзя сказать: «Законы природы существуют»? По двум причи нам. Первую Витгенштейн изложил в своем учении о «формальном поня тии» — закон природы — это формальное понятие — оно ничего не значит, это переменная. Стало быть, сказать «Законы природы существуют» это равносильно тому, чтобы сказать «Х — существует», — что бессмысленно.

Вторая причина заключается в амбивалентности слова «существо вать». Это слово в языке «существует» одновременно в двух ипостасях:

как квантор и как предикат. То есть если записать данное высказывание в духе теории квантификации, то получится нечто вроде: «Существуют такие законы природы, которые существуют». Весьма характерная для Витгенштейна риторическая позиция. Вначале что то говорить, а потом добавлять, что так говорить нельзя. Конечно, если бы он этого не делал, он просто не смог бы написать «Трактат».

6.361 Пользуясь терминологией Герца, можно сказать: лишь законо мерные отношения мыслимы.

М. Блэк приводит здесь следующую цитату из Г. Герца: «Существует связь между серией материальных точек, когда в результате знания о неко торых компонентах расположения этих точек мы можем утверждать о них как о стабильных компонентах». Связь с текстом «Трактата» тут очевидно слабая. Я думаю, мысль Витгенштейна здесь такая: если можно помыслить что либо, то эта мысль тем самым должна подчиняться законам логики.

6.3611 Ни один процесс мы не можем сравнить с «течением време ни» — такового просто не существует. Скорее, можно лишь сравнить один процесс с другим (нечто вроде хода часов).

Поэтому описание временного течения возможно только если мы берем за основу другой процесс.

Абсолютно то же о пространстве. Там, например, где, говорят, что ни одно из двух событий (которые взаимоисключают друг дуга) не мо жет наступить, поскольку не имеется никакой первопричины, в соот ветствии с которой одно должно наступить прежде другого, в действи тельности дело в том, что нельзя описать даже одно из этих двух собы тий, если нет какой то асимметрии. А когда такая асимметрия налицо, ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН мы можем рассматривать ее как первопричину наступления одного и не наступления другого события.

В этом разделе в первый и последний раз в «Трактате» Витген штейн говорит о времени. Первое, на что обращаешь внимание, это то, что Витгенштейн отрицает «течение времени». Отсюда можно предположить, что он был знаком и симпатизировал темпоральным идеям абсолютных идеалистов Ф. Брэдли, С. Александера, Дж. МакТаг гарта (о том, что он читал книгу Александера «Пространство, время и Божество», известно из его бесед с Морисом Друри [Drury 1981]), кото рые придерживались так называемой «статической концепции време ни: Мир уже весь дан: не время движется, а мы движемся во времени» [Уитроу 1962].

Ход часов есть нечто чисто пространственно механическое, а не вре менное (ср. об этом рассуждения в «Волшебной горе» Томаса Манна).

С другой стороны, Витгенштейн, конечно, знал статистическую термоди намику Больцмана. Отсюда понятно, почему Витгенштейн говорит о «со бытии», как о чем то пространственном, а не временном.

6.36111 Кантовская проблема правой и левой руки, которые не мо гут совпасть при наложении, существует уже на плоскости и даже в од номерном пространстве, где две конгруэнтные Фигуры a и b также не могут совпасть при наложении, не выходя из этого пространства.

ab Правая и левая руки фактически полностью конгруэнтны. И то, что они не могут совпасть при наложении, не имеет к этому никакого отношения.

Правую перчатку можно было бы надеть на левую руку, если бы ее можно было бы вращать в четырехмерном пространстве.

6.362 То, что можно описать, может также и произойти, а то, чего не может допускать закон причинности, нельзя и описать.

Я бы сказал здесь по другому: все, что может произойти, должно быть при этом зафиксировано и описано [Руднев 1993]. Но Витгенштейн, по видимому, говорит о другом. Тут все упирается в понимание слова «опи сать» (beschreiben). Писатель может описать все, что угодно: круглый квад рат, например, — ученый должен следовать принятой Логике. Витген штейн говорит о логическом описании. Но и здесь с ним трудно полностью согласиться. В конце концов, что значит этот пресловутый за кон причинности? Карму? Опыты С. Грофа как будто убеждают, что мож TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS но описывать нечто запредельное [Гроф 1992]. Но другой вопрос, можно ли это назвать описанием в витгенштейновском смысле?

6.363 Процесс индукции состоит в том, что мы принимаем прос тейший закон, согласующийся с нашим опытом.

То есть, если у нас, скажем, есть три варианта решения какой то пробле мы, мы выбираем простейший из них, следуя принципу У. Оккама и Э. Маха.

6.3631 Но этот закон не имеет под собой никакого логического ос нования, лишь психологическое.

Ясно, что нет никаких оснований полагать, что в Реальности про изойдет именно этот простейший случай.

Но ведь нам неизвестно, действительно ли этот вариант является са мым простым — это чисто психологическое полагание. В квантовой фи зике не существует закона причинности, о котором говорит Витген штейн, там существует только царство вероятности.

6.36311 То, что завтра взойдет солнце, некая гипотеза;

и это зна чит: мы не знаем, взойдет оно или нет.

Конечно, это наиболее вероятная гипотеза, из всех возможных, «простейший закон». Но, конечно, к Логике он не имеет никакого отно шения. В своей позднейшей работе «О достоверности» Витгенштейн стал считать, что мы должны принимать подобные высказывания на ве ру, иначе мы не сможем двигаться дальше: «Чтобы двери могли двигать ся, петли должны оставаться неподвижными» [Wittgenstein 1980].

6.37 Нет ничего неизбежного, чтобы одно должно было происхо дить потому, что произошло другое;

существует лишь логическая необ ходимость.

Вообще интересно, что наука, в частности, физика, со времен написа ния «Трактата» продвинулась настолько, что как Философию науки рас суждения Витгенштейна всерьез принять трудно. В истории Философии все не так. В Философии нет прогресса. И в этом смысле можно сомне ваться вообще в правильности выражения «история Философии».

6. 371 В основании всего современного миропонимания лежит ил люзия, что так называемые законы природы проясняют что то в при родных явлениях.

6.372 Так вот люди останавливаются перед законами природы как будто это нечто неприкосновенное, как древние перед Богом и Роком.

И они правы и неправы.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Но у древних, разумеется, была куда большая ясность, ведь они признавали единый ясный Абсолют, в то время как новые системы представляют дело так, как будто все объяснимо.

Непонятно, о каких «новых системах» говорит Витгенштейн. И надо было уж слишком не любить ХХ век, чтобы говорить таким образом. Не понятно также, какие «древние» имеются в виду. И какой Абсолют они подразумевали? Последнее свойственно скорее неоплатоникам и гности кам, но какие же они древние? У древних, по настоящему архаических племен, никакого Абсолюта быть не могло. При этом хорошо известно, что Витгенштейн читал внимательно Дж. Фрэзера и критиковал его [Витгенштейн 1989а]. К сожалению, неизвестно, читал ли он Л. Леви Брюля и как к нему относился.

6.373 Мир не зависит от моей воли.

Кажется, что это противоречие тезису 5.63 «Я есть мой Мир» (Микро косм). Но Витгенштейн мог бы считать, что и Я не зависит от своей во ли, что вполне натурально.

6.374 Даже если бы все, чего бы мы хотели, произошло, все это бы ло бы, так сказать, Милостью Рока, ибо нет никакой логической связи между волей и Миром, которая бы это гарантировала, и мы сами все таки не можем вновь хотеть принятой физической связи.

Витгенштейн отказывается от шопенгауэровской установки. Волевое «речевое действие», как бы мы сейчас сказали, переиначив витгенштей новское же позднее выражение «языковая игра», имеет детерминирован ный характер, но не логически детерминированный. Причинная связь между моим желанием поесть, и тем, дадут ли мне еду, или я сам ее раздо буду, не является логической.

6.375 Поскольку существует лишь логическая необходимость, то и невозможность бывает лишь логическая.

Это естественное понимание невозможности через необходимость.

Невозможно = необходимо, что не. В общем, это, конечно, Тавтология.

6.3751 То, что, например, два цвета не могут одновременно находить ся в одном месте в одном поле зрения, является именно логической не возможностью, ибо это исключено логической структурой цвета.

Посмотрим, как изображается это противоречие в физике. Пример но так: частица не может в одно и то же время обладать различными скоростями, то есть не может находиться в разных местах, то есть час тицы в разных местах в одно время не могут быть тождественными.

TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS (Ясно, что логическое произведение двух элементарных Пропози ций не может быть ни Тавтологией, ни Противоречием. Утвержде ние, что точка в поле зрения одновременно может иметь два разных цвета, — Противоречие.) Не вполне понятно: можно ведь взять два образца одного цвета и на ложить их. Вот они и будут находиться в одном месте. Как в детстве на кладывают прозрачные стекла и через них смотрят. По видимому, Вит генштейн здесь хочет сказать, что два элементарных Положения Вещей не могут существовать зависимо, так как конъюнкция (логическое сложе ние) двух элементарных Пропозиций может давать в результате только сложное утверждение.

6.4 Все Пропозиции равноценны.

6.41 Смысл Мира должен лежать за его пределами. В Мире все есть как есть и происходит как происходит;

внутри него не существует ни какой ценности — а если бы она там имелась, то не имела бы никакой ценности.

Если имеется ценность, имеющая ценность, то она должна нахо диться за пределами всего происходящего и так сущего. Ибо все про исходящее и так сущее — случайны.

То, что делает их неслучайными, не может находиться внутри Ми ра! Ибо в противном случае оно вновь было бы случайным.

Оно должно лежать за пределами Мира.

Это заключительное учение о ценности и этике кажется чрезвычай но сильным и убедительным. Как будто, плутая в непроходимых дебрях Логики, мы наконец вышли на дорогу, залитую ровным светом. Все Про позиции равноценны, поскольку «теория типов» невалидна (3.333). Ут верждение о ценности любой Пропозиции имеет такую же ценность, как та пропозиция, ценность которой утверждается (ср. более поздние рассуждения Витгенштейна в разделе «Лекции об эстетике» книги [Wittgenstein 1966.]) 6.42 Поэтому не может существовать никаких Пропозиций Этики.

6.421 Ясно, что Этика не может быть высказана.

Этика трасцендентальна.

(Этика и Эстетика — одно.) Этические Пропозиции в принципе мыслятся как сверхценные. Вит генштейн показывает, что все Пропозиции равноценны, и, стало быть, этические Пропозиции не будут никак выделяться среди прочих (что сводит на нет их ценность как этических утверждений), либо они стано вятся бессмысленными восклицаниями. «Не спрашивай, а делай» — фра ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН за, услышанная Витгенштейном от одного крестьянина и рассказанная Н. Малкольмом [Людвиг Витгенштейн 1994] — вот этический смысл уче ния Витгенштейна.

Почему этика и эстетика это одно и то же? В соответствии с 6.41 эсте тическая Пропозиция так же, как и любая другая аксиологически окра шенная Пропозиция не имеет никакой ценности. Настоящий эстетичес кий жест может быть выражен только в поступке. Эстетический посту пок является одновременно этическим. Прекрасный поступок не может быть дурным поступком (подробнее об этом афоризме см. [Руднев 1992]).

6.422 Первой мыслью при установлении этического закона в Фор ме «Ты должен», является: «Я что если я этого не сделаю?» Ясно, однако, что Этика не имеет ничего общего с наказанием и вознаграждением в обычном смысле. Поэтому вопрос о последствии каких либо действий не должен иметь Значения — по крайней мере, эти последствия не должны быть событиями. Ибо нечто должно все же в такой постановке вопроса быть верным. Должно существовать какого то рода этическое вознаграждение и этическое наказание, но они должны находиться внутри самого действия.

(И также ясно, что вознаграждение должно быть чем то прият ным, а наказание — чем то неприятным.) То есть если при помощи слов проповедник скажет: «Не укради!», то вор может подумать «Это все пустые слова, вот возьму и украду;

не пой ман — не вор». Но если проповедник силой своей личности и своего по ведения покажет правомерность того, что бессмысленно передавать сло вами, это может нравственно подействовать и на вора. Вопрос о послед ствиях действия, которое «не должно иметь значения» сильно напоминает этическое учение «Бхагаватгиты». Человек должен совер шать поступки не во имя последствий, а вследствие понимания своего этического долга. Поэтому его действия должны быть незаинтересован ными: он «не должен отличать пораженья от победы».

6.423 Нельзя говорить о воле как носителе этического начала.

И воля как феномен интересует лишь психологию.

Воля связана не логической, а причинной (психологической) связью.

Поэтому Воля не может порождать абсолютных этических пропозиций (ср. «Лекцию об этике» [Витгенштейн 1989]). Воля может лишь сказать:

«Красть грешно», но изменить мир она не в состоянии.

6.43 Если добрая воля изменяет мир, она может изменить лишь грани цы Мира, а не Факты;

ничего из того, что может быть проявлено в речи.

TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS Короче, Мир должен при этом условии стать каким то другим. Он дол жен, так сказать, уменьшиться или увеличиться как целое.

Мир счастливого — это некий другой Мир по сравнению с Миром несчастливого.

Мы бы сейчас сказали — «модель Мира», подразумевая под этим со вокупность или систему Логических Форм Картин Мира. Допустим, Иисус Христос — его добрая воля и Воля Отца, пославшего Его, гово рим мы, изменила границы Мира, а не Факты. То есть после Христа лю ди стали думать не о других Фактах, а о тех же Фактах по другому. Мир, конечно, при этом стал совсем другим. Иисус внес новый Смысл в Мир, и, конечно, этот Смысл в своей наиболее фундаментальной части неп роговариваем. Витгенштейн тут близок к гипотезе лингвистической от носительности Б. Уорфа: язык структурирует мир, а не наоборот [Warf 1956].

6.431 Как и с наступлением смерти Мир не меняется, а скорее, пе рестает быть.

6.4311 Смерть никакое не событие жизни.

Смерть не переживается.

Если под вечностью понимают не бесконечную временную про должительность, но, скорее, отсутствие времени, то вечно живет тот, кто живет в настоящем.

Наша жизнь так же бесконечна, как безгранично наше поле зрения.

Логика этого рассуждения ясна. Смерть — это граница Мира, а не Факт внутри его. Она не проговариваема и мистична. Но не только до Витген штейна вся культура строилась во многом по своему отношению к фено мену смерти, но и после него. Христос воскрес, «смертию смерть поп рав». Можно ли сказать, что смерть не была событием в жизни Христа?

Кажется, что высказывание Витгенштейна о том, что «вечно живет тот, кто живет в настоящем», неоригинально. Это обычное христианское понимание (например «Довлеет дневи злоба его»).

6.4312 Временное бессмертие души человека, означающее, стало быть, ее вечное воплощение после смерти, не только ничем не под тверждено, но прежде всего это допущение вовсе не то, которого всегда хотели достичь. Решается ли какая либо загадка тем, что я бу ду вечно воплощаться? Не столь же загадочна эта вечная жизнь, что и настоящая? Решение загадки жизни в пространстве и времени на ходится за пределами пространства и времени.

(Никакие естественно научные проблемы здесь не решаются.) Можно себе представить некую новую или альтернативную естествен ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН ную науку, которая выйдет за пределы пространства и времени, как их понимает Витгенштейн. Но тогда, конечно, появятся новые загадки.

6.432 Как существует Мир — для высшего абсолютно не имеет Зна чение. Бог не обнаруживает себя внутри Мира.

Это тоже кажется достаточно тривиальным высказыванием, хотя оно логически четко следует из всего предыдущего. Чудо нельзя рассказать, оно после этого сразу впишется в нашу Картину Мира и перестанет быть чудом. Об этом Витгенштейн прекрасно и гораздо менее тривиально го ворил в «Лекции об этике» [Витгенштейн 1989].

6.4321 Все Факты принадлежат к задаче, а не к решению.

Потому что решение состоит в том, что задача была неверно постав лена или ее вообще нет. Так же, как в одной Элементарной Пропозиции потенциально содержатся все Пропозиции, и в одной Тавтологии — все возможные Тавтологии.

6.44 Не как Мир существует, является мистичным, но, скорее, что он вообще существует.

6.45 Взгляд на Мир sub speciae aeterni есть взгляд на него как на ор ганическую целостность. Ощущение Мира как органической целост ности — это мистическое.

6.5 Для ответа, который нельзя выговорить, нельзя выговорить вопроса.

Загадки нет.

Если вопрос вообще можно поставить, то на него также можно и дать ответ.

Это понимание сохранило свою свежесть до сих пор. Ставьте пра вильные вопросы, тогда вы поймете, что ответ может быть и не нужен.

О большей важности вопросов (правильно поставленных вопросов) по сравнению с ответами, писал, например, основатель отечественного структурализма Ю. М. Лотман [Лотман 1972].

6.51 Скептицизм не неопровержим, скорее, совершенно бессмыс лен;

поскольку он хочет сомневаться, там, где не должно спрашивать.

Ибо сомнение может быть лишь там, где существует вопрос;

воп рос — лишь там, где находится ответ, а ответ — лишь там, где нечто можно сказать.

Скептицизм у Витгенштейна появился гораздо позднее, в «Философ ских исследованиях», в частности, в рассуждениях о невозможности ин TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS дивидуального языка. Подробный анализ витгенштейновского скепти цизма см. [Kripke 1982].

6.52 Мы чувствуем, что если бы на все возможные вопросы был бы дан ответ, жизненные вопросы при этом не были бы даже затронуты.

Разумеется, тогда не остается никаких вопросов, и это и есть ответ.

То есть не все вопросы, которые возможно поставить, т. е. не вопро сы естественных наук. Конечно, при таком понимании никаких ответов не будет.

6.521 Решение проблемы жизни заключается в исчезновении этой проблемы. (Не это ли причина того, что люди, которым стал ясен Смысл жизни после долгих сомнений, все таки не могли сказать, в чем этот Смысл состоит.) Да, это прекрасная фраза, и не его вина, что звучит она как «Отче наш» или «Боже царя храни». А возможно, Витгенштейн понимал, что это будут учить наизусть. Тут трудно что либо сказать по существу, кроме того, что это очень верно и по восточному мудро.

6.522 Бывает, конечно, нечто невысказываемое. Оно себя само об наруживает;

это мистично.

Я не согласен с тем распространенным взглядом, что у Витгенштейна две доктрины невысказываемого — одна связана с Логической Формой, другая — с Мистическим (см. например [Black 1966]). Мистическое — это и есть Логическая Форма Мира. Как в теории типов мы приходили к бес конечному регрессу, так и в озвученном богословии профанируется сама идея религиозности. Мистика, Этика, Эстетика, Логическая Форма — это все проявления Одного — как в сказке о двух лошадях, их юношах и их лилиях».

6.53 Корректным методом Философии был бы следующий: не го ворить ничего, кроме того, что можно сказать, то есть кроме естест венно научных Пропозиций — то есть того, что не имеет с Филосо фией ничего общего, — и тогда всегда, когда кто то другой захочет сказать нечто метафизическое, указать ему на то, что он в своих Про позициях не снабдил никаким Значением некоторые Знаки. Этот ме тод был бы для другого неудовлетворителен — у него не было бы чувства, что мы учим его Философии — но все же он единственно строго корректен.

Эту программу, конечно, нельзя воспринимать как реалистическую.

Во первых, в естественно научных Пропозициях зачастую содержится ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН очень много метафизики, например, у И. Ньютона, Г. В. Лейбница, лю бимых Витгенштейном Г. Герца и Л. Больцмана, не говоря уже о Н. Боре и В. Гейзенберге. Можно ли эту программу воспринимать как коррект ный метод обучения кого либо Философии «Трактата»? Пожалуй, и это не так. В «Трактате» мы найдем много метафизических высказываний.

На ближайших же страницах: «Этика трансцендентна...», «Бог не обнару живает себя в Мире» и т.п. Хочется спросить: а откуда же это вам извест но? И разве это ваш корректный метод Философии?

Во вторых, естественные науки, о которых говорит Витгенштейн, вовсе не так просты. Физика ХХ века вообще не может существовать без своих ме тафизических оснований. Так же, как и физика и астрономия Галилея, об щая теория относительности, Второе начало термодинамики и т.п. — все это равным образом и физические и метафизические доктрины. Витген штейн сводит Философию к философской Логике — не случайно это был один из вариантов названий «Трактата», предложенных одним из издате лей. Как общефилософская стратегия, этот метод, давший несколько инте реснейших работ, среди которых такие шедевры, как «Логический синтак сис языка» Р. Карнапа, очень быстро себя исчерпал. Но как метод логичес кой семантики он оказался весьма плодотворен в той ее линии, которую представляли Р. Карнап, У. Куайн и отчасти Г. Рейхенбах, и затем их восп риемники и критики, Г. фон Вригт, Я. Хинтикка, С. Крипке, Д. Скотт, Р. Монтегю и другие замечательные философы логики ХХ века.

6.54 Мои Пропозиции для того, кто понял меня, в конце концов ис толковываются как усвоение их бессмысленности, — когда он с их по мощью — через них — над ними взберется за их пределы. (Он будет дол жен, так сказать, отбросить лестницу после того, как взберется по ней наверх).

Он должен преодолеть эти Пропозиции, тогда он увидит Мир пра вильно.

Кажется, что путь, предложенный здесь, — единственно правильный для такого мыслителя, каким был Витгенштейн, и для такого произведе ния, каким является «Трактат». Ведь по сути «Трактат» — это собрание связанных афоризмов, которые являются либо развитием логических Тавтологий, и поэтому, исходя из доктрины самого «Трактата», асеман тичны, либо это метафизические утверждения — стало быть, в соответ ствии с той же доктриной тоже бессмысленные. Надо понять их, уви деть то, что они показывают своей структурой и — да! — отбросить их.

И кажется, что неправы те, которые рассуждают так (например, так рас суждал Рассел): «Как же Витгенштейн говорит, что надо говорить толь ко естественно научные пропозиции, а сам наговорил столько метафи TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS зики!» Он и наговорил ее для того, чтобы было что выбрасывать. В этом смысле путь Витгенштейна — сугубо дзэнский и этот афоризм в весьма дзэнском духе. «Кто хочет меня понять, тот должен понять, что я осел» или «убить Будду» и т.п. (ср. [Судзуки 1994]). Лестница, которую надо отбросить, это вторая после юношей на лошадях с их лилиями и послед няя мифологема, венчающая здание «Трактата». Лестница организует модель мира по вертикали, это одновременно путь наверх, путь позна ния, и возможность сорваться вниз, в пучину зла. По лестнице спускал ся с небес Шакъямуни [Топоров 1982]. Лестница — символ креста и крест ных мук, а также символ ступенчатости познания. С лестницы обычно срываются, возмечтав подняться на ней на небеса или на Луну, как это случается во многих фольклорных текстах. Мотив отбрасывания ненуж ной лестницы, кроме того, — дерзко дзэнский, вызывающий, он гово рит: обратной дороги нет, мы уже достигли совершенства, а то, при по мощи чего мы его достигли, это черновик — он нам более не нужен.

В соответствии с этим Р. Карнап предлагал так и поступать читателям с «Трактатом» — прочитать его и выбросить. Кроме того, учитывая, что книга Фрейда «Толкования сновидений» была одной из наиболее акту альных для Витгенштейна [Wittgenstein 1966] и если верить материалам и биографическим реконструкциям книги [Bartley 1973], то отбрасывание лестницы — символа полового акта — прочитывается как зашифрован ное автобиографическое заклинание самому себе — оставить путь поро ка (= Логических бессмысленных проблем;

Рассел утверждал, что Логи ка отождествлялась Витгенштейном с чем то глубоко интимным, лич ным [McGuinnes 1988]) и ступить на путь аскезы (= этики, мистического, безмолвного).

7 О чем нельзя говорить, о том должно умолкнуть.

О чем невозможно говорить? (Вместо комментария к седьмому тезису) Скажи ему, как все произошло И что к чему. Дальнейшее — молчанье.

Шекспир. «Гамлет» Рядом с внешней, реальной драмой развивается другая, углубленная внутренняя драма, которая протекает в молчании (первая внеш няя — в словах) и для которой внешняя драма служит как бы рам кой. За внешним, cлышимым диалогом ощущается внутренний, молчаливый.

Л. С. Выготский.

(«Трагедия о Гамлете принце Датском У. Шекспира») ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН Почему словами нельзя высказать всего? Какова здесь позиция Витге нштейна? Каковы ее истоки ?

Конечно, это прежде всего романтическая традиция — «Невыразимое подвластно ль выраженью?» (В. А. Жуковский). Традиция эта носит от четливо эгоцентрический характер, и это очень важно. Себе сказать можно все, что угодно, но то, что можно сказать только себе, нельзя пе редать другому человеку — это проблема позднего Витгенштейна, извест ная как «аргумент против индивидуального языка». То, что говорится только себе, — это не речь. Но при этом другому можно объяснить очень мало. Почти ничего. Почему?

Допустим, я хочу сказать: «Необходимо быть правдивым и порядоч ным при любых обстоятельствах». Упростим эту пропозицию до логичес кой формулы:

(x) N x (p & q) То есть для всех х необходимыми являются свойства p и q. Допустим, это мой нравственный деонтический закон. Я считаю его универсальным, т. е.

распространяю его на всех вменяемых людей. Но я при этом точно знаю, что это мой личный («private») закон, который не может быть никому пре подан в словах, потому что прекрасно понимаю, что далеко не всегда воз можно одновременно быть правдивым и порядочным. Например, я могу се бе представить непорядочного человека, говорящего правду там, где нрав ственнее промолчать или даже солгать. Но я в моем privacy постараюсь найти выход из сложного положения, подобного описываемому. Однако при этом я не смогу дать исчерпывающих инструкций, когда надо солгать или промолчать, говорить правду опасно или даже безнравственно. Я могу лишь показать своим собственным поведением, как я поведу себя в том или ином случае.

Может быть, такое понимание Витгенштейна слишком прямолиней но. Но последний тезис «Трактата» отличается от большинства осталь ных своей заостренной экзистенциальностью. После таких слов было бы глупо начать писать и издавать другие книги и единственно возможным было то, что и сделал Витгенштейн, — замолчать на самом деле. Поэтому так справедливо в прагмасемантическом плане сравнение «Трактата» с книгой «Даодедзин» — «Дао, которое выражено словами, не есть под линное дао. [...] Тот, кто знает, молчит. Тот, кто говорит, не знает», — а судьбу Витгенштейна — с судьбой Лао цзы, который, написав свой трак тат, по преданию, передал рукопись начальнику стражи родного города и покинул навсегда его пределы.

Сводится ли витгеншейновское учение о различии между сказанным и показанным просто лишь к тому, что сказанное конвенционально, а показан TRACTATUS LOGICO PHILOSOPHICUS ное иконично? Как в детской игре: «Где мы были, мы не скажем, а что дела ли, покажем»? Так или иначе, иконическое, показанное, молчаливей кон венциональной дескрипции, так же, как ближе к оригиналу изображение по сравнению с описанием. Как лучше один раз молча увидеть, чем сто раз слы шать, не видя. (Наша культура видеоцентрична в силу физиологических причин — большая часть информации проходит по зрительному каналу.) Но разве танцующая балерина «молчит»? Даже если предположить, что мы не слышим музыку.

ЛИТЕРАТУРА Принятые сокращения МН — Мифы народов мира. Т., М., 1982.

НЛ — Новое в зарубежной лингвистике, вып., М.

Семиотика — Семиотика / Под ред. Ю. С. Степанова. М., 1983.

УЗ — Ученые записки Тартуского ун та, вып., Тарту.

ФЛЯ — Философия. Логика. Язык. М., 1987.

ХЖ — Художественный журнал, М., вып.

Анандавардхана. Свет дхвани. М., 1976.

Бор Н. Атомная физика и человеческое познание. М., 1961.

Вендлер З. Иллокутивное самоубийство // НЛ, 16, 1985.

Витгенштейн Л. Логико философский трактат. М., 1958.

Витгенштейн Л. Лекция об этике // Даугава, N 2,1989a.

Витгенштейн Л. Заметки о «Золотой ветви» Фрэзера // Историко философский ежегодник. М., 1989b.

Витгенштейн Л. Культура и ценности // Даугава, № 2, 1992.

Витгенштейн Л. Избранные философские работы. Ч. 1. М., 1994.

Витгенштейн Л. Из «Тетрадей 1914—1916» // Логос, 6, 1995a.

Витгенштейн Л. Логико философский трактат (фрагмент) / Коммен тированный пер. В. Руднева // Ковчег, март 1995b.

Вригт Г. фон. Логико философские исследования. М., 1986.

Выготский Л.С. Психология искусства. М., 1976.

Гаспаров Б. М. Из курса лекций по синтаксису современного русского языка: Простое предложение. Тарту, 1971.

Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М., 1987.

Голосовкер Я. Э. Логика мифа. М., 1987.

Гроф С. За пределами мозга: Рождение, смерть и трансценденция в психоанализе. М., 1992.

Грязнов А. Ф. Эволюция философских взглядов Л. Витгенштейна. М., 1985.

Грязнов А. Ф. Язык и деятельность: Критический анализ витгенштей нианства. М., 1991.

Даммит М. Что такое теория значения // ФЛЯ, 1987.

Данн Дж. У. Художник и картина // ХЖ, 8, 1996.

Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка // НЛ, 2, 1962.

Зиновьев А. А. Философские проблемы многозначной логики. М., 1960.

Иванов В. В. Близнечные мифы // МН, 1, 1982а.

Иванов В. В. Конь // МН, 1, 1982b.

Карнап Р. Значение и необходимость: Исследование по семантике и модальной логике. М., 1959.

Карнап Р. Философские основания физики. М., 1965.

Клини С. К. Математическая логика. М., 1970.

Крипке С. Семантическое рассмотрение модальной логики // Семан тика модальных и интенсиональных логик. М., 1979.

Крипке С. Загадка контекстов мнения // НЛ, 18, 1986.

Конрад Н. И. Запад и Восток. М., 1972.

Куайн У. В. О. Референция и модальность // НЛ, 13, 1981.

Кун Т. Структура научных революций. М., 1975.

Леви Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1994.

Леви Строс К. Структурная антропология. М., 1983.

Лосев А. Ф. О пропозициональных функциях древнейших лексичес ких структур // Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф. Труды по языкоз нанию. М., 1982.

Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста: Структура стиха. Л., 1972.

Лотман Ю. М. Динамические механизмы знаковых систем // УЗ, 463, 1978a.

Лотман Ю. М. Феномен культуры // Там же, 1978b.

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Миф — имя — культура // 23, 308, 1973.

Льюис К. Виды значений // Семиотика, 1983.

Людвиг Витгенштейн: Человек и мыслитель / Сост. В. Руднев. М., 1994.

Малкольм Н. Мур и Витгенштейн о значении выражения «Я знаю»// ФЛЯ, 1987.

Малкольм Н. Состояние сна. М., 1993.

Мейлах М. Б. Лилия // МН, 1, 1982.

Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., 1976.

Моуди Р. Жизнь после жизни. М., 1991.

Налимов В. В. Вероятностная модель языка: О соотношении естест венных и искусственных языков. М., 1979.

Остин Дж. Слово как действие // НЛ, 17, 1986.

Паскаль Ф. Витгенштейн: Личные воспоминания // Людвиг Витген штейн: Человек и мыслитель. М., 1994.

Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983.

Пятигорский А. М. Некоторые общие замечания о мифологии с точки зрения психолога // УЗ, 181, 1965.

Пятигорский А. М. О некоторых теоретических предпосылках семио тики // Cб. статей по вторичным моделирующим системам. Тар ту, 1973.

Рассел Б. Введение в математическую философию. М., 1996.

Рассел Б. Мое философское развитие // Аналитическая философия / Под ред. А. Ф. Грязнова. М., 1993.

Руднев В. Текст и реальность: Направление времени в культуре // Wiener slawistischer Almanach, 17, 1986.

Руднев В. Поэтика модальности // Родник, 5, 6, 1988.

Руднев В. П. Основания философии текста // Научно техническая информация. Серия 2. Информационные процессы и системы, 3, 1992a.

Руднев В. Серийное мышление // Даугава, 3,1992b.

Руднев В. Феноменология события // Логос, 4, 1993.

Руднев В. Витгенштейн: — вскользь, по касательной // ХЖ, 8, 1995a.

Руднев В. Миф о первобытном сознании // Там же, 1996b.

Руднев В. Морфология реальности: Исследования по философии текс та. М., 1996a.

Руднев В. О недостоверности // Логос, 8, 1996b.

Сааринен Э. О метатеории и методологии семантики // НЛ, 18, 1986.

Семантика модальных и интенсиональных логик // М., 1979.

Семенцов В. С. «Бхагаватгита»в традиции и в современной научной критике. М., 1985.

Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., 1977.

Степанов Ю. С. В трехмерном пространстве языка. М., 1985.

Стросон П. О. О референции // НЛ, 13, 1982.

Судзуки Д. Т. Основы дзэн Буддизма. Бишкек, 1993.

Текст в тексте: УЗ, 14, 1981.

Теньер Л. Введение в структурный синтаксис. М., 1990.

Топоров В. Н. Лестница // МН, 1, 1982.

Фреге Г. Смысл и денотат // Семиотика и информатика. Вып. 8. М., 1977.

Фреге Г. Мысль: Логическое исследование // ФЛЯ, 1987.

Фрейденберг О. М. Происхождение пародии // УЗ, 308, 1973.

Хилпинен П. Р. Семантика императивов и деонтическая логика // НЛ, 18, 1986.

Хинтикка Я. Логико эпистемологические исследования. М., 1980a.

Хинтикка Я. Вопрос о вопросах // Логика и методология науки. М., 1980b.

Хомский Н. Синтаксические структуры // НЛ, 2, 1960.

Уиздом Дж. Витгенштейн об индивидуальном языке // Логос, 6, 1995.

Уитроу Дж. Естественная философия времени. М., 1964.

Целищев В. В. Логика существования. Новосибирск, 1976.

Черч А. Введение в математическую логику. М., 1959.

Шлик М. Поворот в философии // Аналитическая философия:

Избр. тексты. М., 1993.

Шопенгауэр А. Собр. соч. Т. 1. М., 1992.

Юнг К. Г. Воспоминания. Сновидения. Размышления. Киев, 1994.

Якобсон Р. О. В поисках сущности языка // Семиотика, 1983.

Ямпольский М. Б. Память Тиресия: Интертекстуальность и кинемато граф. М., 1993.

Alexander A. Space, time and Deity. L., 1903.

Anscombe G. E. M. An Introduction to Wittgenstein Tractatus. L., 1960.

Apel K. Wittgenstein and hermeneutics // Ludwig Wittgenstein: Critical Assesments. V. 4. L., 1988.

Bartley W. Wittgenstein. L., 1973.

Black M. A Companion to Wittgenstein’s Tractatus. Ithaca, 1966.

Berlin B., Kay P. Basic color terms. Berkeley, 1969.

Bradley F. Appearance and reality. Oxford, 1969.

Canfield J. Wittgenstein and Zen // Ludwig Wittgenstein: Critical Assaisements. V. 4. L., 1986.

Carnap R. The Logical syntax of language. L., 1936.

Copi I. M. Objects, properties and relations in the Tractatus // Essays on Wittgenstein. N. Y., 1966.

Drury M. Conversations with Wittgenstein // Ludwig Wittgenstein:

Personal recollections. Oxford, 1981.

Dunne J. W. An Experiment with time. L., 1920.

Dunne J. W. The Serial universe. L., 1930.

Engelmann P. Letters from Ludwig Wittgenstein. With a Memoir. N. Y., 1968.

Favrholdt D. An Interpretation and critique of Wittgenstein’s Tractatus.

Copenhagen, 1964.

Feierabend P. Against method. L., 1975.

Finch H. L. Wittgenstein. The Early philosophy. N. Y., 1977.

Findley J. Wittgenstein. L., 1984.

Fogelin R. Wittgenstein. L., 1976.

Fromm E. The Forgotten language. N. Y., 1956.

Gudmunsen C. Wittgenstein and buddhism. L., 1977.

Godel K. ber formal unentscheidbare Stse der Principia Mathematica und verwandter Systeme 1 //Monatsshifte fur Mathematik und Physik, 38, 1931.

Hintikka J. On Wittgenstein’s «solipsism» // Essays on Wittgenstein’s Tractatus. N. Y., 1966.

Hudson W. Wittgenstein and religious belief. L., 1975.

Janik A., Toulmen S. Wittgenstein’s Wienna. L., 1973.

Keyt D. Wittgenstein’s notion of an object // Essays on Wittgenstein’s Tractatus. N. Y. 1966.

Kripke S. Naming and necessity. Cambridge (Mass.), 1980.

Kripke S. Wttgenstein on rules and private language. Oxford, 1982.

Lacan J. Ecrits. P., 1956.

Lambert K. Existential import revisited // Notre Dame Journal of Formal Logic, 4, 1973.

Lejevski C. Logic and existence // British Journal for the philosophy of sci ence, 5, 1971.

Leonard H. The Logic of existence // Philosophical studies, 13, 1966.

Lewis D. Philosophical papers. V. 1. Oxford, 1983.

McGuinnes B. The Mysticism of the Tractatus // Philosophical Review, VLXXV, 3. 1966.

McGuinnes B. Wittgenstein: A Life. Oxford, 1989.

McTaggart J. Selected writings. L., 1968.

Malcolm N. Nothing is hidden. Oxford, 1986.

Maslow A. A. Study on Wittgenstein’s Tractatus. Berkeley, 1961.

Meinong A. Untersuchungen zur Gegenstandtheorie und Psychologie. B., 1904.

Monk R. Wittgenstein: The Duty of Genius. L., 1991.

Moore J. E. Philosophical Papers. L., 1959.

Mounce H. Wittgenstein’s Tractatus: An Introduction. Chicago, 1981.

Prior A. N. Time and modality. Oxford, 1960.

Prior A. N. Past, present and future. Oxford, 1967.

Putnam H. Dreaming and depth grammar // Putnam H. Philosophical papers. V. 2. Cambridge, 1975.

Quine W. V. O. From a logical point of view. Cambridge (Mass.), 1953.

Quine W. V. O. Word and object. Cambridge (Mass.), 1960.

Reichenbach H. Elements of symbolic logic. N. Y., 1948.

Ross A. Imperatives and logic // Theoria, 7, 1941.

Ross J. R. On declarative sentences // Readings in English transforma tional grammar. Waltham (Mass.), 1970.

Russell B. Introduction // Wittgenstein L. Tractatus logico-philosophicus.

L., 1922.

Russell B. Logic and knowledge. L., 1965.

Russell B. An Inquiry into meaning and truth. L., 1980.

Ryle G. The concept of mind. L., 1949.

Searle J. R. Speech acts: Essay in philosophy of language. Cambridge.

(Mass.), 1969.

Stenius E. Wittgenstein’s Tractatus: A Critical expositions of its main lines of thought. Oxford, 1960.

Waismann F. Wittgenstein und der Wiener Krais. Oxford, 1967.

Warf B. L. Language, thought and reality. L., 1956.

Weiler G. Mautner’s critique of language. Cambridge, 1970.

Weisgerber L. Von der Kraften der deuchen Sprache. Bd. 2. Vom Weltbild de deuchen Sprache. Dsseldorf, 1950.

Wiersbicka A. Semantics primitives. Frankfurt a. M., 1972.

Wiersbicka A. Lingua mentalis. Sydney, 1980.

Wittgenstein L. Lectures and conversations on aesthetics, psychology and religious belief. Cambridge, 1966.

Wittgenstein L. Philosophical Investigations.

Wittgenstein L. On certainty. Oxford, 1980.

Wittgenstein L. Notebooks 1914-1916. Oxford, 1982.

Woods J. The Logic of fiction. The Hague;

P., 1974.

Wright G. H. Wittgenstein. Oxford, 1982.

КОРИЧНЕВАЯ КНИГА КОРИЧНЕВАЯ КНИГА I Августин, описывая то, как его обучали языку, рассказывает, что его учи ли говорить посредством заучивания названия предметов. Ясно, что кто бы ни говорил такое, он подразумевает способ, при помощи которого ре бенок обучается словам вроде «человек», «сахар», «стол» и т. д. Конечно же, он не думает в первую очередь о таких словах, как «не», «но», «может быть».

Представим себе человека, который описывает шахматную игру, ни чего не говоря ни о том, что существуют шахматные фигуры, ни о том, каким образом они ходят. Его описание игры как естественного явления будет в этом случае неполным. С другой стороны, мы можем сказать, что он полно описал более простую игру. В этом смысле мы можем сказать, что Августиново описание обучения языку было бы правильным по отно шению к более простому языку, чем наш. Представим себе такой язык: — 1) Его функция — это обеспечение коммуникации строителя А и его подручного В. В должен подавать А строительные камни. Это блоки, кир пичи, балки, колонны. Соответственно язык состоит из слов «блок», «кирпич», «балка», «колонна». А выкрикивает одно из этих слов, на что В приносит камень определенного типа. Представим себе общество, в кото ром это единственная языковая система. Ребенок обучается этому языку у взрослых посредством тренировки в его употреблении. Я употребляю слово «тренировка» аналогично тому, как оно употребляется тогда, когда мы говорим, что дрессируем животных с тем, чтобы они могли совершать различные действия. Это делается, например, посредством вознагражде ния, наказания и т.п. Часть этой тренировки заключается в том, что мы показываем на строительный камень, направляем внимание ребенка на него и произносим соответствующее слово.

Я буду называть эту процедуру демонстративным обучением языку. В ре альном употреблении этого языка один человек выкрикивает слова в ви де приказов, а другой действует в соответствии с ними. Но обучение тако му языку будет включать следующую процедуру: ребенок просто «имену ет» вещи, т. е. он произносит слова языка, когда учитель указывает на соответствующие предметы. На самом деле здесь будет еще более легкое упражнение: ребенок повторяет слова, которые произносит учитель.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН (Заметь. Возражение. Слово «кирпич» в языке (1) не имеет того же значения, которым оно обладает в нашем языке. — Последнее истинно, ес ли означает, что в нашем языке есть такие употребления слова «кирпич», которые отличаются от наших употреблений этого слова в языке (1)).

Но разве мы иногда не используем выражение «Кирпич!» именно та ким способом?

И скажем ли мы, что когда мы используем это выражение, оно являет ся эллиптическим предложением, сокращением выражения «Принеси мне кирпич»? Правильно ли говорить, что если мы говорим «кирпич!» мы имеем в виду «Принеси мне кирпич»? Почему я склонен переводить вы ражение «Кирпич!» в выражение «Принеси мне кирпич»? И если они — синонимы, почему бы мне не сказать: «Если он говорит “Кирпич!”, он имеет в виду “Кирпич!”...? Или: почему бы ему не быть в состоянии подра зумевать просто «Кирпич!», если он в состоянии подразумевать «Прине си мне кирпич», если вы не хотите утверждать, что всякий раз, когда он громко говорит «Кирпич!», он на самом деле всегда осмысленно произно сит «Принеси мне кирпич»? Но что нас заставляет утверждать это? Пред положим, кто то спросил: «Если человек отдает приказ “Принеси мне кирпич!”, должно ли подразумеваться, что приказ состоит из четырех слов, не может ли подразумеваться, что это одно составное слово, сино нимичное слову “Кирпич!”»? Кто то будет склонен ответить на это: «Он подразумевает все четыре слова, если в его языке он использует это пред ложение по контрасту с другими предложениями, в которых эти слова ис пользуются, например, так: “Унеси эти два кирпича”». Но что если я спро сил: «А каким образом его предложение контрастирует со всеми осталь ными? Должен ли он их держать в уме одновременно или незадолго до того или некоторое время после того, или достаточно того что он неког да выучил их все и т. д.?» Когда мы задаем себе этот вопрос, кажется, что все эти альтернативы в данном случае незначимы. И мы склонны сказать, что все, что действительно важно, это то, чтобы эти контрастные вариан ты употребления существовали в системе языка, которой он пользуется, и что нет нужды в том, чтобы они в каком бы то ни было смысле присут ствовали в его сознании в то время, как он употребляет свое предложе ние. Теперь сравним этот вывод с нашим изначальным вопросом. Когда мы задавали его, мы, казалось, задавали вопрос о состоянии сознания че ловека, который произносит предложение, в то время как идея подразу мевания, которая возникла в конце вопроса, не имела отношения к состо янию сознания. Мы порой думаем о значениях знаков как о состояниях сознания человека, употребляющего их, иногда — как о роли, которую эти знаки играют в системе языка. Связь между этими двумя идеями состоит в том, что психическое переживание, которое сопровождает употребле КОРИЧНЕВАЯ КНИГА ние знака, без сомнения опосредуется нашим употреблением знака в оп ределенной языковой системе. Уильям Джеймс говорил о специфичес ком чувстве, сопровождающем употребление таких слов, как «и», «если», «или». И нет сомнения, что по крайней мере определенные жесты часто связаны с подобными словами, как собирающий жест со словом «и» и от вергающий жест со словом «не». И существуют очевидные визуальные и мускульные ощущения, связанные с этими жестами. С другой стороны, достаточно ясно, что подобные ощущения не сопровождают каждое упот ребление слов «не» и «и». Если в некотором языке слово «но» означает то, что в английском языке означает слово «не», то ясно, что нам не придет в голову сравнивать значения этих слов путем сравнения тех ощущений, ко торые они создают. Спросите себя, что это будут за значения, которые мы обнаружим в чувствах, вызываемых этими значениями у разных людей и в разных обстоятельствах. Спросите себя: «Когда я сказал “Дай мне ябло ко и грушу и выйди из комнаты”, были ли у меня одни и те же чувства, ког да я произносил и одно и другое “и”?» Но мы не отрицаем того, что люди, использующие слово «но» так, как в английском языке используется «не», в широком смысле имеют сходные ощущения, сопровождающие слово «но», с теми, какие имеют англичане, использующие слово «не». Слово «но» в этих двух языках будет сопровождаться различными ощущениями.) 2) Давайте теперь посмотрим на расширение языка (1). Подручный ра бочего знает наизусть последовательность слов от одного до десяти. Заслы шав распоряжение «Пять кирпичей!», он идет туда, где сложены кирпичи, проговаривает слова от одного до пяти, с каждый словом беря по кирпичу, и несет их строителю. Здесь оба используют язык посредством проговари вания слов. Выучивание чисел наизусть будет одной из существенных осо бенностей обучения этому языку. Употребление же чисел опять таки будет демонстративным. Но теперь то же самое слово, например «три», будет вы учиваться посредством указания на плиты или на кирпичи, или на колонны и т. д. И, с другой стороны, различные числа будут усваиваться посредством указания на группы камней одинакового размера.

(Замечание. Мы подчеркнули знание последовательности чисел наи зусть, потому что других особенностей, кроме этой, по сравнению с язы ком (1) не было. И это показывает, что посредством введения чисел мы вводим в наш язык совершенно новый тип инструмента. Отличие этого нового типа становится более очевидным, когда мы размышляем над та ким простым примером, чем когда мы смотрим на наш обыденный язык с бесчисленными типами слов, которые все кажутся более или менее по хожими друг на друга, когда они стоят в словаре.

Что же общего имеет демонстративное объяснение чисел с подобны ми же объяснениями слов «плита», «колонна» и т. д. помимо указательно ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН го жеста и произносимых слов? Способы, при помощи которых жест ис пользуется в первом и втором случаях, различны. Это различие стано вится расплывчатым, когда кто то говорит: «В одном случае мы указыва ем на очертания предмета, а в другом — на номер». Различие становится очевидным и ясным, только когда мы рассматриваем пример полностью (т. е. языковой пример, полностью разработанный в деталях).

3) Давайте введем новый инструмент для коммуникации — собственное имя. Он дается определенному объекту (определенному строительному кам ню) посредством указания на объект и произнесения имени. Если А выкри кивает имя, В приносит объект. Демонстративное обучение собственному имени опять таки отличается от обучения в случаях (1) и (2).

(Замечание. Это различие, тем не менее, локализуется не в актах указа ния и произнесения слова и не в каком либо психическом акте (подразу мевания?), сопровождающем первые два акта, но в той роли, которую иг рает демонстрация (указание и произнесение) во всем обучении в целом и в использовании, которое осуществляется посредством коммуникации в рамках этого языка. Кто то может подумать, что это различие можно описать, сказав, что в разных случаях мы указываем на разные типы объ ектов. Но, положим, я показываю рукой на голубое джерси. Каким обра зом указание на его цвет отличается от указания на его очертания? — Мы склонны сказать, что отличие заключается в том, что мы подразумеваем нечто разное в этих двух случаях. И «подразумевание» здесь является сво его рода процессом, имеющим место в тот момент, когда мы указываем.

Что особенно склоняет нас к этой точке зрения, это то, что человек, ког да его спрашивают, указывал ли он на цвет или на очертания, по крайней мере в большинстве случаев в состоянии ответить на это и быть при этом уверенным, что его ответ правилен. Если, с другой стороны, мы ищем два таких характерных психических акта, как подразумевание цвета и подра зумевание очертания и т. д., то мы будем не в состоянии что либо найти, или по крайней мере мы не найдем ничего, что должно всегда сопровож дать указание на цвет и, соответственно, указание на очертание. Мы рас полагаем лишь приблизительной идеей того, что это значит, что чье либо внимание сосредоточено на цвете или, напротив, на очертании или vice versa. Различие, кто то может сказать, локализуется не в акте демонстра ции, но, скорее, в окружении этого акта при его использовании в языке.) 4) Заслышав приказ «Этот кирпич!», В приносит кирпич туда, куда указывает А. Заслышав приказ «Кирпич сюда!», он приносит кирпич в указанное место. А слову «сюда» тоже обучаются демонстративно? И да и нет! Когда человек тренируется в употреблении слова «сюда», обучаю щий, тренируя его, будет делать указывающий жест и произносить слово «сюда». Но скажем ли мы, что он тем самым дает месту имя «сюда»?

КОРИЧНЕВАЯ КНИГА Вспомним, что указывающий жест в этом случае является частью самой практики коммуникации.

(Замечание. Когда то предполагалось, что такие слова, как «здесь», «там», «сейчас», «этот», являются «подлинными собственными именами» в противоположность тому, что мы называем собственными именами в обыденной жизни, которые лишь в самом грубом смысле могут быть названы таковыми с той точки зрения, о которой я говорю. Существует распространенная тенденция рассматривать то, что в обыденной жизни называют собственными именами, лишь как метафорическое приближе ние к тому, что в идеальном случае может быть названо ими. Сравним это с расселовской идеей «индивида». Он говорит об индивидах как о край них составляющих реальности, но при этом утверждает, что достаточно трудно сказать, какие предметы являются индивидами. Идея состоит в том, что дальнейший анализ здесь невозможен. Мы, с другой стороны, ввели идею собственного имени применительно к языку, в котором она прилагается к тому, что в обыденной жизни мы называем «объектами», «предметами» («строительными камнями»).

Что означает слово «точность»? Является ли это подлинной точ ностью, если вы предполагали прийти на чай в 4.30 и действительно пришли, как часы, ровно в 4.30? Или подлинная точность начинается лишь в том случае, если вы вошли в дверь в тот момент, когда начали бить часы? Но как определить этот момент и как определить «начало откры вания двери»? Правильным ли было бы сказать: «Трудно сказать, в чем состоит подлинная точность, потому что все, что мы знаем, есть лишь нечто приблизительное»?) 5) Вопросы и ответы. А спрашивает: «Сколько кирпичей?» В считает кирпичи и отвечает, называя их число.

Такие системы коммуникации, как, например, (1), (2), (3), (4), (5), мы будем называть языковыми играми. Они в большей или меньшей степени похожи на то, что мы в обыденном языке называем играми. Дети изучают свой родной язык при помощи таких игр, и здесь имеет место даже развле кательный характер этих игр. Мы, тем не менее, не рассматриваем языко вые игры, которые мы описываем, как некие неполные части языка, но как языки, полные сами по себе, как полные системы человеческого обще ния. Чтобы удержать в сознании эту точку зрения, часто бывает полезно представлять такой простой язык как единственную систему общения в не коем примитивном первобытном племени. Подумай, например, о прими тивной арифметике, которая могла бы существовать в таком племени.

Когда ребенок или взрослый выучивают то, что можно назвать специ альным техническим языком, например, использование чертежей и диа грамм, начертательной геометрии, химической символики и т. д., он уз ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН нает все больше и больше языковых игр. (Замечание. Картина языка взрослого, которой мы располагаем, представляет собой расплывчатую массу языка, его родной язык, окруженный дискретными или более или менее ясно выделенными языковыми играми и техническими языками.) 6) Задавание вопросов об именах: мы вводим новые формы строи тельных камней. В указывает на один из них и спрашивает: «Что это?»;

А отвечает: «Это...». Позже А выкрикивает это новое слово, скажем, «ар ка», и В приносит соответствующий камень. Слова «Это есть...» вместе с указующим жестом мы будем называть остенсивным объяснением или ос тенсивным определением. В случае (6) исходное имя было объяснено в действительности как название очертания. Но мы можем аналогичным образом задать вопрос относительно собственного имени определенно го объекта, относительно имени для цвета, числа или направления.

(Замечание. Наше использование таких выражений, как «имена чи сел», «имена цветов», «имена материалов», «имена наций», может исхо дить из двух источников. Один из них заключается в том, что мы можем представить функции собственных имен, чисел, слов для обозначения цвета и т. д. гораздо более похожими друг на друга, чем они есть на самом деле. Если мы так поступаем, то мы склонны думать, что функция каждо го слова более или менее сходна с функцией собственного имени челове ка или таких общих имен, как «стол», «стул», «дверь» и т. д. Второй источ ник заключается в том, что если мы видим, насколько фундаментально отличаются функции таких слов, как «стол», «стул» и т. д., от функций собственных имен, и насколько отличны от них функции, скажем, назва ний цветов, то мы не видим причины, почему бы нам не говорить об име нах чисел или именах направлений не таким образом, как говорятся та кие вещи, как «числа и направления суть совсем другие формы объек тов», но, скорее, путем подчеркивания аналогии между функциями слов «стул» и «Джек», с одной стороны, и «восток» и «Джек» — с другой.) 7) У В есть таблица, на которой написаны знаки, расположенные про тив картинок, изображающих предметы (скажем, стол, стул, чайная чаш ка и т. д.). А пишет один из знаков, В ищет его на таблице, смотрит или водит пальцем от написанного знака к соответствующей картинке, а за тем приносит предмет, изображенный на картинке.

Давай теперь посмотрим на другие знаки, которые мы ввели. В первую очередь разграничим предложения и слова. Предложением я буду назы вать каждый полный знак в языковой игре, а знаки, его составляющие — словами. (Это сугубо приблизительное и общее замечание о том способе, которым я буду использовать слова «предложение» и «слово».) Предложе ние может состоять только из одного слова. В языке (1) знаки «кирпич!» и «колонна!» являются предложениями. В языке (2) предложения состоят из КОРИЧНЕВАЯ КНИГА двух слов. Согласно той роли, которую предложения играют в языковой игре, мы разграничиваем приказы, вопросы, объяснения, описания и т.д.

8) Если в языковой игре, похожей на (1), А выкрикивает приказ «Пли ту, колонну, кирпич!», которая обязывает В принести плиту, колонну и кирпич, мы можем говорить здесь о трех предложениях, а можем и об од ном. Если, с другой стороны, 9) приказ, состоящий из слов, служит для В. эквивалентом приказа принести соответствующие строительные камни, то мы скажем, что А выкрикивает одно предложение, состоящее из трех слов. Если команда в этом случае принимает форму «Плиту, затем колонну, затем кирпич!», то мы бы сказали, что это предложение состоит из четырех слов (не из пя ти!). Среди этих слов мы видим группы, выполняющие сходные функции.

Мы можем с легкостью видеть сходство в употреблении слов «один», «два», «три» и т. д. или же в употреблении слов «плита», «колонна», «кир пич» и т. д., и таким образом мы разграничиваем части речи. В (8) все сло ва предложения принадлежат одной и той же части речи.

10) Приказ, согласно которому В должен приносить камни в (9), может быть распознан посредством употребления порядковых числительных та ким образом: «Второй — колонна;

первый — плита;

третий — кирпич!» Здесь мы имеем случай, в котором то, что было функцией приказа в словах в одной языковой игре, является функцией определенных слов в другой.

Размышления, подобные тем, которые приведены выше, показывают нам бесконечное разнообразие функций слов в предложениях, и забавно сравнить то, что мы видели в наших примерах, с теми простыми и жест кими правилами, которые дают логики для построения пропозиций. Ес ли мы сгруппируем слова в соответствии со сходством их функций, раз граничив таким образом части речи, легко будет видеть, как много раз личных классификаций может быть здесь предложено. На самом деле мы могли бы с легкостью представить причину, по которой не следует отно сить к одному классу слова «один» и «два». Например, 11) рассмотрим следующее варьирование нашей языковой игры (2).

Вместо выкрикивания «Одну плиту!», «Одну балку!» и т. д. А просто выкри кивает «Плиту!», «Балку!» и т. д., при этом использование остальных чисел будет таким, как оно описано в (2). Предположим, что человек, приучен ный к этой форме общения (11), был ознакомлен с употреблением слова «один», как оно описано в (2). Мы можем с легкостью представить, что он откажется поставить «один» в один и тот же класс с числами «2», «3», и т. д.

(Замечание. Подумайте о доводах за и против классифицирования «0» вместе с другими числительными. «Являются ли черный и белый цвета ми?» В каких случаях вы были бы склонны согласиться с этим, а в каких нет? — Для шахматиста эти слова могут быть сопоставлены многими спосо ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН бами. Подумайте о различных путях разграничения различных типов фи гур в шахматной игре (например, пешки и «слоны»).

Вспомним выражение «два или больше»).

Для нас естественно называть жесты, как они используются в (4), или картинки, как они представлены в (7), элементами или инструментами языка. (Иногда мы говорим о языке жестов.) Картинки в (7) и другие эле менты языка, имеющие сходные функции, я буду называть образцами (patterns). (Это объяснение, как и те другие, которые мы давали, является расплывчатым и подразумевается как расплывчатое.) Мы можем сказать, что слова или образцы обладают различными типами функций. Когда мы используем образец, мы что то с ним сравниваем, например, стул с кар тинкой стула. Мы не сравниваем плиту со словом «плита». Вводя разгра ничение «слово/образец», мы не имеем в виду некую окончательную ло гическую классификацию. Мы только выделяем два характерных типа инструментов из разнообразия инструментов нашего языка. Мы будем на зывать «один», «два», «три» и т. д. словами. Если вместо слов мы использу ем «—», «— —», «— — —», «— — — —», мы можем назвать это образцами. Пред положим, что в языке числами были «один», «один один», «один один один» и т. д.;

чем бы мы назвали тогда «один» — словом или образцом?

Один и тот же элемент в одном месте может быть использован как слово, а в другом — как образец. Круг может быть названием для эллипса или, с другой стороны, круг, с которым сравнивается эллипс, является определенным методом проекции. Рассмотрим также следующие две системы выражения:

12) А отдает В приказ, состоящий из двух записанных символов, пер вый — это неясных очертаний пятно какого либо цвета, скажем, зелено го, второй — нарисованные контуры геометрической фигуры, скажем, круга. В приносит объект этого контура и этого цвета, скажем, круглый зеленый объект.

13) А отдает В приказ, состоящий из одного символа, геометрической фигуры, нарисованной определенным цветом, скажем, зеленый круг. В приносит ему зеленый круглый объект. В (12) образцы соотносились с нашими названиями цветов, а другие образцы — с нашими названиями очертаний. Символы в (13) не могут быть рассмотрены как комбинации таких двух элементов;

выражение, взятое в одинарные кавычки, может быть названо образцом. Так, в предложении «Он сказал “Иди к дьяволу”», «Иди к дьяволу» является образцом того, что он сказал. Сравним два слу чая: а) Кто то говорит: «Я просвистел...» (просвистывает мелодию);

кто то пишет: «Я просвистел ». Ономатопоэтическое слово КОРИЧНЕВАЯ КНИГА вроде«шуршание» может быть названо образцом. Мы называем огромное количество процессов «сравнением объекта с образцом». Мы подразумева ем большое количество типов символов под именем «образец». В (7) В сравнивает картину на таблице с объектом, который он видит перед со бой. Но в чем заключается сравнение картины с объектом? Предположим, на таблице показаны: а) изображение молотка, клещей, пилы и зубила;

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.