WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«У Н И В Е Р С И Т Е Т С К А Я Б И Б Л И О Т Е К А А Л Е К С А Н Д Р А П О Г О Р Е Л Ь С К О Г О СЕРИЯ И С Т О Р И Я К У Л Ь Т У Р О Л О Г И Я ПЕРРИ АНДЕРСОН ПЕРЕХОДЫ ОТ АНТИЧНОСТИ К ФЕОДАЛИЗМУ ...»

-- [ Страница 5 ] --

по выражению Латтимора, «право передвигаться, а не право останавливаться составляло главную “соб ственность”».12 Перегонное скотоводство означало циклическое ис пользование, а не абсолютное владение. Таким образом, в кочевых обществах социальная дифференциация могла возникать весьма бы стро, не обязательно нарушая их родовое единство. Богатство ското водческой аристократии основывалось на размере ее стад и в тече ние долгого времени вполне могло оставаться совместимым с общин ным циклом перемещения и пастьбы. Даже самые бедные кочевники обычно владели несколькими животными, так что неимущего клас са зависимых производителей обычно не существовало, хотя хозяй ства рядовых кочевников, как правило, имели различные повинно сти по отношению к главам родов и представителям знати. Постоян ные усобицы в степях также вели к появлению «зависимых» родов, кочевавших вместе с победившим родом, сохраняя при этом подчи ненную роль.13 Хотя военнопленные могли становиться домашними рабами, они никогда не были многочисленными. Для принятия важ ных решений созывались родовые собрания;

вожди племен, как пра 11 Маркс, Энгельс, Соч., т. 46, ч. i, с. 479–480.

12 Lattimore, Inner Asian Frontiers of China, p. 66.

13 В. Я. Владимирцов, Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм, Ленинград 1934, с. 64–65. Работа Владимирцова о монголах была первопроход ческим исследованием в этой области, которое до сих пор продолжает ока зывать влияние на советских ученых. В редакционной заметке в «Вопросах истории» 1956 года, процитированной выше, она оценивается очень высоко, несмотря на неприятие представления Владимирцова об особом кочевом фео дализме, отличном от оседлых обществ (там же, с. 75).

вило, были полуизбираемыми.14 Аристократическая страта обычно следила за распределением пастбищ и регулированием перегонов. Организованные таким образом кочевые общества обнаружива ли выдающиеся навыки использования своей суровой окружающей среды. Стада типичного рода были очень пестрыми по своему соста ву. Они включали лошадей, крупный рогатый скот, верблюдов и овец, причем последние служили основной социальной формой богатства.

Все они требовали различных навыков в уходе за ними и различных земель для выпаса. Точно так же сложные годовые циклы переселе ния требовали точного знания спектра различных земель в соответ ствующие сезоны. Искусная эксплуатация этих смешанных средств производства предполагала определенную коллективную дисципли ну, навыки в проведении сложных совместных трудовых операций и технический опыт. Возьмем самый очевидный пример — владение кочевниками искусством верховой езды, вероятно, представляло со бой более высокий уровень мастерства, чем любая трудовая практи ка в средневековом крестьянском хозяйстве. Но в то же самое время этот кочевой способ производства имел и свои очень жесткие огра ничения. Начнем с того, что он мог содержать только небольшую ра бочую силу — стада всегда значительно превосходили по численности кочевые народы, так как численное соотношение скота и людей, не обходимое для перегона скота в полузасушливых степях, было очень высоким. Серьезный рост производительности, сопоставимый с рос том производительности в земледелии, был невозможен, поскольку основным средством производства была не земля, которая непосред ственно обрабатывается и подвергается качественному воздействию, а стада, зависевшие от земли, на которую кочевники никак не воз действовали, что делало возможным чисто количественный рост. Тот факт, что при кочевом способе производства основные объекты тру да и средства труда во многом были идентичными — скот, — накладывал непреодолимые ограничения на результаты труда. Скотоводческие циклы производства были намного длиннее земледельческих и в них отсутствовали перерывы, создающие возможность развития сельских 14 Владимирцов, Общественный строй монголов, с. 79–80.

15 И. Я. Златкин, ‘К вопросу о сущности патриархально-феодальных отношений у кочевых народов’, Вопросы истории, 1955, № 4, с. 78–79. Златкин подчеркива ет, что зависимые кочевники, численность и степень зависимости которых он переоценивает, были связаны с личностью своих кочевых господ, а не с зем лей: «эти отношения, если можно так выразиться, кочуют вместе с кочевника ми» (с. 80).

ii. ремесел;

кроме того, в них участвовали все члены рода, включая вож дей, что исключало появление разделения физического и умственно го труда и, следовательно, грамотности.16 Но прежде всего, кочевни чество по определению практически исключало формирование или развитие городов, которому всегда в конечном итоге способствовало оседлое земледелие. Поэтому после достижения определенного поро га кочевой способ производства неизбежно приводил к застою.

Поэтому кочевые общества на своих бесплодных землях обычно были голодными и бедными. Они редко бывали самодостаточными, как правило, обмениваясь продуктами с соседними земледельчески ми обществами в слабой торговой системе.17 Но они имели одну воз можность экспансии, которую обычно блестяще использовали — по лучение дани и завоевание. Искусство верховой езды, которое было главным хозяйственным навыком кочевников-скотоводов, давало им важное преимущество в военном деле — они имели лучшую конницу в мире. Они первыми овладели искусством стрельбы из лука с лоша ди, и от Атиллы до Чингисхана их превосходство в этом виде ору жия было тайной их огромной военной мощи. Непревзойденная спо собность кочевой конницы быстро покрывать большие расстояния и жесткая дисциплина и организация в далеких походах были еще од ним важным для ведения войны достоинством.

Таким образом, сами структурные особенности кочевых общест венных формаций обычно воспроизводили типичный цикл граби тельского роста и затем «схлопывания», когда степные кланы вне запно могли вырастать в огромные империи, а затем также быстро исчезать в пыльном мраке.18 Этот процесс обычно начинался с на бегов на близлежащие торговые пути или центры, непосредствен ные объекты контроля и грабежа — практически все кочевые наро ды выказывали прекрасное понимание важности денежного богатст ва и товарного обращения.19 На следующем этапе происходил сплав 16 См. прекрасный анализ: Толибеков, ‘О патриархально-феодальных отношени ях’, с. 78–79.

17 М. М. Эфендиев, А. И. Першиц, ‘О сущности патриархально-феодальных отноше ний у кочевников-скотоводов’, Вопросы истории, 1955, № 11, с. 65, 71–72;

Lattimore, Inner Asian Frontiers of China, p. 332–335.

18 Наиболее яркое исследование этого процесса, в котором прослеживается раз витие первого крупного нашествия кочевников на Европу, см.: E. A. Thompson, A History of Attila and the Huns, Oxford 1948.

19 Маркс как-то заметил: «Кочевые народы первые развивают у себя форму денег, так как все их имущество находится в подвижной, следовательно, непосред соперничающих кланов и племен в степи в союзы для внешней аг рессии.20 Затем начинались настоящие завоевательные войны, кото рые часто разворачивались одна за другой на огромных пространст вах и вызывали переселение целых народов. Конечным итогом мог ла быть огромная кочевая империя. В предельном случае монголов территория империи превосходила территорию любой другой пред шествующей или последующей государственной системы. Но по са мой своей природе жизнь этих империй была короткой. Ибо они не изменно основывались на элементарной дани — прямом изъятии бо гатств и рабочих рук у завоеванных обществ, которые обычно были социально более развитыми, чем само господствующее кочевое об щество, и во всех остальных отношениях оставались незатронутыми им. Денежная добыча была главной целью этих, как их назвал румын ский историк Йорга, «государств-хищников»;

21 их налоговая система была предназначена для поддержания захватнических войск кочев ников и обеспечения дохода новой степной аристократии, стоявшей во главе основанного на дани государства. Кроме того, покоренные общества часто должны были поставлять рекрутов для существен но разросшейся военной системы кочевников и ремесленников для их недавно построенной политической столицы.22 Сбор налогов, контроль над торговыми путями, набор рекрутов и увод в полон ре месленников — административная деятельность кочевых государств, по сути, ограничивалась только этим. Поэтому они были просто па разитарными образованиями, не укорененными в системе производ ственно отчуждаемой, форме и так как образ их жизни постоянно приводит их в соприкосновение с чужими общинами и тем побуждает к обмену продук тов» (Маркс, Энгельс, Соч., т. 23, с. 99). Естественно, он заблуждался, полагая, что кочевые общественные формации первыми изобрели деньги.

20 Владимирцов, Общественный строй монголов, с. 85. В случае с монголами на этом этапе возникал феномен, параллельный феномену дружины в дофеодальных общественных формациях — неродовые и противостоящие родам группы сво бодных воинов или nokod на службе племенных вождей. Маркс, Энгельс, Соч., т. 23, с. 87–96.

21 См.: N. Iorga, ‘L’Interpntration de l’Orient et de l’Occident au Moyen Age’, Bulletin de la Section Historique, xv (1929), Academia Romana, p. 16. Йорга был одним из первых европейских историков, осознавших важность и своеобра зие этих государств для истории восточных областей континента;

более позд ние румынские историки многим обязаны именно ему.

22 См. описания в: Г. В. Вернадский, Монголы и Русь, М., 2000, с. 95, 124, 222. Монголь ские армии также привлекали ремесленников в свои инженерные корпуса.

ii. ства, за счет которой они богатели. Основанное на получении дани государство просто изымало значительные излишки из существую щей системы распределения, не меняя существенно покоренные эко номику и общество, а только затормаживая и сдерживая их развитие.

Но после создания такой империи само кочевое общество подверга лось стремительным и радикальным изменениям.

Военное завоевание и налоговая эксплуатация неизбежно и рез ко стратифицировали первоначально родовые общества;

переход от племенных союзов к основанному на дани государству автомати чески порождал княжеские династии и правящую знать, оторванные от остальных кочевников, организованных в регулярные армии, ко торыми они командовали. В случаях, когда первоначальная терри ториальная база кочевников сохранялась за ними, создание посто янных полевых армий само делило кочевое общество по вертикали;

значительная его часть теперь была оторвана от своей скотоводче ской родины, выполняя привилегированные обязанности гарнизон ных войск на чужих и более богатых завоеванных землях. Таким об разом, они становились все более оседлыми и ассимилировались бо лее развитым или более многочисленным населением, которое они контролировали. Конечным итогом этого могла быть полная дено мадизация армий и администрации завоевателей и их религиозное и этническое слияние с местным правящим классом.23 Затем обычно следовал социальный и политический распад всей империи по мере того, как примитивные кочевые роды дома отрывались от своих при вилегированных и деморализованных ветвей за рубежом. В случа ях, когда мигрировали целые кочевые народы, чтобы сформиро вать империю на новых землях, все равно возникали те же дилем мы: либо кочевая знать постепенно отказывалась от скотоводства вообще и сливалась с местным землевладельческим классом, либо общество оставалось полускотоводческим, продолжая паразитиро вать на покоренных народах, а численное превосходство последних в конечном итоге приводило к успешному восстанию и свержению завоевателей.24 Слой кочевников-завоевателей, стоящих над завое 23 См.: Lattimore, Inner Asian Frontiers of China, p. 519–523, в которой рассматривает ся в основном монгольский пример. Конечно, ни среди монгольских, ни среди маньчжурских завоевателей Китая полной культурной ассимиляции не про изошло: в обоих случаях особая этническая идентичность сохранялась до тех пор, пока созданные ими династии не были свергнуты.

24 Описание гуннского случая см.: Thompson, A History of Attila and the Huns, p. 177–183.

Но Томпсон ошибался, полагая, что гунны отказались от скотоводства после ванным населением, всегда, вследствие внутреннего устройства са мого кочевничества, был очень тонким — в предельном случае вла дений Чингисхана отношение монголов к покоренным народам составляло 1:100.25 Империи кочевников — походные или переселен ческие — были подвержены тому же циклу роста и распада, потому что перегонное скотоводство как способ производства было струк турно несовместимо с устойчивой даннической администрацией как политической системой. Кочевые правители переставали быть либо кочевниками, либо правителями. Перегонное скотоводство могло су ществовать и действительно существовало в шатком симбиозе с осед лым сельским хозяйством в засушливых степных зонах, когда каж дая из этих двух форм производства сохраняла свой особый харак тер и свою территорию и зависела от другой лишь в ограниченном обмене продуктами. Но, когда скотоводческие роды устанавливали хищническое государство над оседлым земледельческим населением в его собственной области, кочевое скотоводство никогда не образо вывало синтеза с земледелием.26 Не появилось никаких новых соци создания паннонской империи на Дунае. Для этого она просуществовала слиш ком мало. Венгерский историк Харматта показал, что быстрый отказ от коне водства подорвал бы непосредственную основу военного могущества гуннов в Центральной Европе;

см.: J. Harmatta, ‘La Socit des Huns l’Epoque d’Attila’, Recherches Internationales, No. 2, May-June 1957, p. 194, 230.

25 Вернадский, Монголы и Русь, с. 132.

26 Браун недавно сравнил судьбы Римской и китайской империй, столкнувшихся со своими варварскими завоевателями, осудив жесткость и неспособность пер вой ассимилировать своих германских завоевателей и пережить их в качестве цивилизации, в отличие от гибкости и способности последней терпимо при нять своих монгольских завоевателей и поглотить их: Brown, Religion and Society in the Age of Saint Augustine, p. 56–57, The World of Late Antiquity, p. 125. Но такое срав нение представляет собой паралогизм, показывающий ограниченность «ис торической психологии», которая составляет отличительную особенность — и заслугу — плодотворной работы Брауна. Ибо различие между этими двумя исходами является следствием не разных субъективных культурных установок классической римской и китайской цивилизаций, а разной материальной при роды конфликтующих общественных формаций в Европе и Азии. Расширен ное пустынное кочевничество никогда не могло слиться с интенсивным, осно ванным на ирригации, земледелием китайской империи, а вся экономическая и демографическая полярность между ними, следовательно, отличалась от той, что дала рождение романо-германскому синтезу в Западной Европе. Причины ii. альных или экономических форм. Кочевой способ производства ос тавался историческим тупиком.

Типичное развитие всего цикла кочевнического завоевания дейст вительно было таким, но в рамках этой общей закономерности у от дельных скотоводческих народов, которые обрушивались на Восточ ную Европу со времен Средневековья, все же имелись определенные важные различия, которые теперь можно вкратце обозначить. Ос новным географическим магнитом для армий конных лучников, ко торые последовательно пересекали континент, была паннонская рав нина современной Венгрии. Альфельдская низменность, простираю щаяся от Дуная до Тисы, венгерская puszta, была топографической зоной в Европе, больше всего напоминавшей степные земли Сред ней Азии;

это плоская равнина, лишенная деревьев и идеально подхо дящая для разведения лошадей.27 Кроме того, паннонская puszta пред лагала естественные стратегические преимущества в силу своего по ложения в центре Европы;

она обеспечивала территориальную базу, позволявшую совершать удары по другим частям континента в любом направлении. Поэтому гунны основали здесь свою империю;

авары разместили свои круговые лагеря в том же регионе;

булгары избра ли его своим первым пристанищем;

мадьяры, в конце концов, сдела ли его своей постоянной родиной;

печенеги и куманы искали в нем свое последнее прибежище;

а монголы, вторгшись в Европу, остано вились и провели зиму тоже здесь. Из этих народов оседлыми стали только венгерские кочевники после своего поражения в битве при Лехфельде, окончательно превратившись в постоянное земледельче ское общество в бассейне Дуная. Гуннская империя была разрушена, не оставив никаких следов, в результате восстания покоренного на селения, в основном германских племен, в битве при Недао в середи не v века, и гунны полностью исчезли из истории. Аварская империя была свергнута ее славянским данническим населением в vii веке, также не оставив в Европе никаких этнических следов. Булгары, еще один тюрко-татарский народ, были изгнаны из Паннонии, но созда ли ханство на юго-востоке Балкан, а их знать в конечном итоге была в ix веке ассимилирована покоренным населением и славянизирова невозможности подобного синтеза изложены в работе: Lattimore, Inner Asian Frontiers of China, p. 512ff.

27 Социологические особенности этого региона, отчасти сохранившиеся вплоть до xx века, прекрасно описаны в работе: A. N. J. Den Hollander, ‘The Great Hungarian Plain. A European Frontier Area’, Comparative Studies in Society and History, iii, 1960–1961, p. 74–88, 155–169.

на. Печенеги и куманы после господства на протяжении двух веков в современных областях Южной Украины и Румынии были в конеч ном итоге рассеяны в xi и xiii веках соответственно византийскими и монгольскими армиями, а их европейские остатки бежали в Венг рию, где влились в состав мадьярского правящего класса, увеличив его культурную и этническую обособленность от славянских соседей.

Наконец, в xiii веке монгольские армии ушли в Гоби, приняв участие в династической борьбе после смерти Чингисхана. Однако при этом тюркская ветвь монгольских господ, Золотая Орда, на протяжении полутора веков сохраняла свою грабительскую систему господства на Руси, пока, в свою очередь, не была разрушена вторжением Тамер лана в ее прикаспийские владения. Необычайная жизнеспособность власти Золотой орды была обусловлена в основном ее благоприят ным географическим расположением. Русь была наиболее близкой к азиатским степям европейской страной и единственной страной, которую кочевым завоевателям можно было подчинить данническо му правлению из пограничных областей со скотоводческими земля ми. Столица Золотой орды близ Каспия идеально подходила для во енных вторжений на земледельческую Русь и поддержания контроля над ней, оставаясь при этом в пределах степных земель — тем самым она избежала дилеммы прямого переселения в завоеванную страну или создания в ней отдаленных гарнизонов.

Воздействие этих последовательных нападений кочевников на Восточную Европу, естественно, было неравномерным. Но общим следствием, конечно, было затормаживание и сдерживание внут реннего развития производительных сил и государственных систем на Востоке. Так, аварская империя наложила свою власть на славян и манипулировала великими славянскими переселениями vi века, в результате чего территориальное перемещение славян не приве ло к появлению соответствующих политических форм, в отличие от формирования государств в эпоху германских переселений на За паде. Первое автохтонное славянское государство, призрачная Ве ликая Моравия ix века, было стерто с лица земли мадьярами. Самое крупное политическое образование раннесредневекового восто ка, Киевская Русь, сначала было резко ослаблено нападениями пе ченегов и куманов с флангов, а затем полностью уничтожено монго лами. В сравнении с этим Польша и Венгрия были едва затронуты монгольским нашествием;

тем не менее поражение в битвах при Лег нице и Шайо на поколение отложило объединение Польши Пяста ми в одном случае и привело к свержению династии Арпадов в дру гом, оставив обе страны в состоянии разрухи и беспорядка. Развитие ii. воссозданного болгарского государства, теперь славянизированно го, было резко прервано с отступлением монголов через его земли.

В каком-то смысле наиболее пострадавшим регионом была террито рия современной Румынии, которая так постоянно подвергалась раз граблению и была подчинена власти кочевников, что в ней вообще не появилось никакой государственной системы до изгнания куманов в xiii веке;

в результате, вся ее история после ухода римлян из Дакии в iii веке остается покрытой мраком. Кочевая завеса служила посто янным фоном для формирования средневекового востока Европы.

3. Теперь на этом общем историческом фоне мы можем рассмотреть внутреннее развитие восточноевропейских общественных форма ций. Маркс однажды писал в письме Энгельсу, говоря о развитии Польши, что «тут можно показать возникновение крепостничества чисто экономическим путем, без промежуточного звена в виде завое вания и национального дуализма».28 Эта формула достаточно точно обозначает характер проблемы, связанной с появлением феодализ ма к востоку от Эльбы. Как мы уже видели, главным отличием Вос точной Европы было отсутствие здесь античности с ее городской цивилизацией и рабовладельческим способом производства. Но го ворить о «чисто экономическом» пути развития феодализма в Вос точной Европе — значит, упрощать, не замечая того, что восточно европейские страны стали частью континента, который становился Европой, и потому не могли избежать определенных общих детерми нант — базисных и надстроечных — феодального способа производст ва, возникшего на Западе. О первоначальном устройстве славянских земледельческих обществ, которые заняли большую часть восточной половины континента выше Дуная, уже говорилось. По прошествии нескольких столетий после переселений они по-прежнему остава лись аморфными и первобытными, и, при отсутствии какого-либо наследия классической античности, их развитию не способствовали ни предшествующие контакты с городскими или имперскими фор мами, ни какое-либо последующее слияние с ними. На протяжении долгого времени племя и род оставались основными единицами со циальной организации;

наследственное язычество сохранилось в не изменном виде;

вплоть до viii века сельскохозяйственные техники 28 Маркс, Энгельс, Соч., т. 29, с. 63.

были самыми элементарными с преобладанием в лесах восточных равнин подсечно-огневого земледелия;

нет никаких сведений о ме стных государствах, наподобие тех, что какое-то время были у мар команнов и квадов на римском limes. Но постепенно происходили социальная дифференциация и политическая стратификация. Мед ленный переход к регулярному земледелию увеличил излишки, ко торые сделали возможной полную кристаллизацию вооруженной знати, оторванной от экономического производства. Клановые ари стократии укрепили свое господство, приобретая крупные землевла дения и используя для их возделывания военнопленных в качестве рабской рабочей силы. Мелкие землевладельцы иногда сохраняли народные институты собрания и суда, но во всех остальных отноше ниях были подчинены знати. Теперь появились князья и вожди, со биравшие своих сторонников в обычные дружины, которые отны не составляли ядро стабилизированного правящего класса. За этим созреванием социальной и политической иерархии вскоре последо вало распространение множества небольших городов в ix–x веках — феномен, общий для Руси, Польши и Богемии. Поначалу они были укрепленными племенными центрами и, по крайней мере в Польше, доминирующую роль в них играли местные замки.29 Но они также ес тественным образом становились центрами региональной торгов ли и ремесел, а на Руси (о политической организации здешних го родов известно мало) сложилось сравнительно развитое городское разделение труда. Когда скандинавы прибыли на Русь, они назвали ее Gardariki — земля городов, потому что они встретили в ней множе ство торговых центров. Появление этих польских grdy и русских «го родов» было, возможно, самым большим достижением в славянских землях этого периода, принимая во внимание полное отсутствие ур банизации на Востоке до этого. Это была наивысшая точка самостоя тельного социального развития Восточной Европы в Темные века.

Дальнейшее политическое развитие теперь должно было проис ходить под серьезным экзогенным влиянием. И появление западно европейского феодализма, и скандинавский экспансионизм оказы вали влияние на то, что происходило по ту сторону Эльбы. Поэто му при оценке развития Восточной Европы всегда нужно принимать во внимание континентальную близость граничащих с ней более пе 29 Краткое изложение современных взглядов на развитие ранних славян см.:

Henryk Lowmianowski, ‘La Gense des Etats Slaves et Ses Bases Sociales et Economiques’, La Pologne au Xe Congrs International des Sciences Historiques Rome, Warsaw 1955, p. 29–53.

ii. редовых экономических и социальных систем. Глубокое влияние, ко торое они — по-разному — оказали на политические структуры и госу дарственные системы средневекового Востока, отразилось в языко вых заимствованиях.30 Так, практически все ключевые славянские слова для обозначения более высокого политического ранга и прав ления в этот период — словарь государственной надстройки — проис ходят от германских, латинских или туранских терминов. Русский tsar — «царь» — восходит к римскому caesar. Польский krol, южносла вянский kral — «король» — восходит к имени самого Карла Великого, Carolus Magnus. Русский knyaz — «князь» — происходит от старогерман ского kuning-az, а druzhina (по-польски druyna) — «дружина» — возмож но, происходит от готского dringan. Русские и южнославянские boyar — «знать» — это туранское слово, заимствованное у кочевнической степ ной аристократии и поначалу обозначавшее булгарский правящий класс. Чешский rytiry — «рыцарь» — это германский reiter. Польское и чешское обозначения «феода» — an и lan — равным образом пред ставляют собой просто транскрипции германского lehen.31 Это серьез ное преобладание иностранных (почти всегда западных, германских или римских) терминов само по себе показательно. Примечательно, 30 Этими свидетельствами сегодня, по негласной договоренности, зачастую пренеб регают из-за того, что германские шовинисты использовали их как доказатель ство «неспособности» ранних славянских обществ сформировать свое государ ство, что побуждает восточноевропейских историков отрицать или преумень шать их. Отголоски этих споров слышны и до сих пор;

см.: F. Graus, ‘Deutsche und Slawische Verfassungsgeschichte’, Historische Zeitschrift, cxlviii, 1963, p. 265– 317. Предрассудки, вызывающие их, разумеется, полностью чужды историче скому материализму. Утверждение очевидной истины, что славянские общест венные формации в эпоху раннего Средневековья были в целом более прими тивны, чем германские, и заимствовали у них политические формы, означает не наделение той или другой группы какими-либо врожденными «этнически ми» чертами, а просто утверждение, что первые начали движение по схожему пути развития позднее последних по определенным историческим причинам, которые сами по себе не диктовали дальнейших траекторий развития, естест венно, зачастую неравномерного и прерывистого. Нет нужды повторять такие трюизмы.

31 F. Dvornik, The Slavs in European History and Civilisation, New Brunswick 1962, p. 121, 140;

L. Musset, Les Invasions. Le Second Assaut contre L ’Europe Chrtienne, p. 78;

Г. В. Вернадский, Киевская Русь, М., 2000, с. 195;

K. Wuhrer, ‘Die Schwedischen Landschaftsrechte und Tacitus’ Germania’, Zeitschrift des Savigny-Stiftung fr Rechts geschichte (Germanistische Abteilung), lxxxix, 1959, p. 20–21.

что, быть может, самое важное чисто славянское слово в надстроеч ной сфере — русский «воевода» или польский wojewoda — означает про сто «тот, кто ведет воинов», то есть, племенной военный вождь ран ней фазы социального развития, описанной Тацитом. Этот термин сохранился, превратившись в формальный титул в эпоху Средневе ковья (его ошибочно передают на английском как ‘palatine’). Весь ос тальной словарь для обозначения социального и политического по ложения был почти полностью заимствован из-за границы.

При формировании государственных структур на Востоке имел ся еще один внешний катализатор. Это была христианская церковь.

Точно так же, как переход от племенных обществ к территориаль ным государствам в эпоху германского заселения Запада неизменно сопровождался религиозным обращением, так и на Востоке основа ние княжеств в точности совпадало с принятием христианства. Как мы видели, отказ от племенного язычества обычно служил идеологи ческой предпосылкой замены родовых принципов социальной орга низации централизованной политической властью и иерархией. Ус пешная работа церковных эмиссаров извне — католических или пра вославных — была, таким образом, важной составляющей процесса формирования государства в Восточной Европе. Богемское княжест во было основано династией Пржемысловичей, когда ее первый пра витель Вацлав, правивший в 915–929 годах, стал истовым христиани ном. Первое объединенное польское государство было создано тогда, когда государь Мешко i из династии Пястов в 966 году одновремен но принял католическую веру и герцогский титул. Варяжское госу дарство в Киевской Руси достигло своей завершенной формы, когда князь Владимир из рода Рюриковичей в 988 году был крещен в пра вославие, чтобы заключить брак с сестрой византийского импера тора Василия ii. Точно так же венгерские кочевники осели и осно вали королевство с обращением первого правителя из династии Ар падов Стефана, который, как и Мешко, получил от Рима и свою веру (996–997), и свою монархию (1000) — одно в обмен на другое. Во всех этих случаях за принятием христианства князем следовало офици альное крещение его подданных — оно было инаугурационным актом государства. Во многих случаях позднее в Польше, Венгрии и на Руси поднималась народная языческая реакция, сочетавшая религиозный и социальный протест против нового порядка.

Но введение новой религии было намного более простым шагом в консолидации княжеств, нежели переход от служилой к землевла дельческой знати. Мы видели, что появление дружинной системы по всеместно свидетельствовало о разрыве с узами родства как основ ii. ным принципом социальной организации;

дружина служила порогом для перехода от племенной к феодальной аристократии. Как только возникает такая княжеская дружина, — группа представителей знати из различных родов, составляющая личное военное окружение пра вителя, которая экономически существует за счет доходов его лично го хозяйства и доли в его военной добыче, получаемых в обмен на вер ность в бою и помощь в управлении, — она обычно становится глав ным инструментом княжеской власти. Тем не менее для появления из дружины действительно феодальной знати нужно было совершить следующий важный шаг — ее территориализацию в качестве землевла дельческого класса. Иными словами, компактная группа княжеских телохранителей и воинов должна была быть рассеяна для того, чтобы превратиться в феодальных господ с провинциальными имениями, полученными в обмен на вассальные обязательства перед монархом.

Этот структурный переход неизбежно таил в себе большую опасность, так как на заключительном этапе этого развития всегда возникала уг роза утраты достижений первого этапа и появления анархической местной знати, не подчиняющейся никакой централизованной ко ролевской власти. Затем неизбежно появлялась опасность распада первоначального монархического государства, единство которого па радоксальным образом было не так уж сложно гарантировать на ме нее развитом дружинном этапе. Таким образом введение стабильной и интегрированной феодальной системы было необычайно трудным процессом. Она появилась на Западе спустя несколько столетий после неуверенных исканий периода Темных веков и была, наконец, консо лидирована в обстановке общего краха единой королевской власти в x веке — пять столетий спустя после германских нашествий. Поэто му не удивительно, что на востоке также не было никакого линей ного прогресса от первых династических государств Пржемыслови чей, Пястов и Рюриковичей к полноценным феодальным системам.

Напротив, в каждом случае — в Богемии, Польше и на Руси — проис ходило возвращение к политическому хаосу — дробление или исчез новение и княжеской власти, и территориального единства.32 При 32 Восточноевропейский опыт служит полезным предостережением от славосло вий британских историков в адрес англосаксонского государства в Англии, о котором нередко говорят, что оно практически завершило успешный переход к феодализму накануне норманнского вторжения благодаря единству своего королевского правления. На самом деле в англосаксонской Англии не возник ло никакой стабильной династической преемственности или цельной феодаль ной системы, и ее относительные достижения могли впоследствии обрушить рассмотрении со сравнительной точки зрения, эти превратности ранних государственных систем на Востоке были связаны с пробле мой создания сплоченной феодальной знати в едином королевском государстве. Это, в свою очередь, предполагало создание закрепо щенного крестьянства, привязанного к земле и поставляющего из лишки для развитой феодальной иерархии. Феодальная система была невозможна по определению, пока не было крепостной рабо чей силы, поставляющей для нее непосредственных производите лей. На Западе окончательное появление и распространение крепо стничества произошло только в x веке после опыта Темных веков и Каролингской империи, которая завершила их. Типичное сельское хозяйство продолжительной эпохи с v по ix век было, как мы видели, очень гетерогенным и неопределенным по своей социально-эконо мической структуре — в нем сосуществовали рабы, мелкие землевла дельцы, свободные арендаторы и зависимые крестьяне. На Востоке никакого предшествующего рабовладельческого способа производст ва не было, поэтому начало всякого перехода к крепостничеству не избежно происходило иначе и было более грубым. Но и там в первое время после установления государственных систем сельское обще ство всюду было гетерогенным и переходным — крестьянская масса еще не пережила закрепощения. Восточноевропейский феодализм родился только после необходимого подготовительного периода.

Хотя раннее развитие на Востоке в целом происходило по этой общей модели, в экономической, политической и культурной траек тории развития различных областей, конечно, существовали важ ные различия, которые теперь необходимо отметить. Русь представ ляет самый интересный и сложный случай, потому что на ней появи лось некое подобие призрачной «восточной» тени западного синтеза.

Первое русское государство было создано в конце ix — начале x века шведскими торговцами и пиратами, переправлявшимися по рекам из Скандинавии.33 Здесь они нашли общество, которое уже создало ся в хаос и регресс, наподобие того, что, при общем для славян и англо-саксов отсутствии классического наследия, имело место в ранних славянских государ ствах. Именно норманнское завоевание, продукт романо-германского синтеза на континентальном Западе, на практике исключило такой откат.

33 В xix и xx веках русское национальное чувство не раз приводило к отрицанию скандинавских истоков киевского государства (или скандинавского происхож дения самого слова «Русь»). Анахронизм такой «патриотической» историогра фии очевиден;

ей соответствуют английские мифы о «непрерывности», о кото рых шла речь ранее.

ii. множество местных городов в лесах, но не имело никакого регио нального союза или государства. Вскоре пришедшие сюда варяжские торговцы и солдаты установили свое политическое господство над этими городскими центрами, связав речные пути по Волхову и Днеп ру в единую зону экономического транзита из Балтийского моря в Черное и основав государство, политическая власть которого про стиралась вдоль этого пути от Новгорода до Киева. Варяжское госу дарство с центром в Киеве, как мы уже говорили, было по своему ха рактеру торговым;

оно призвано было контролировать торговые пути между Скандинавией и Черным морем, и его главным экспорт ным товаром были рабы, предназначенные для мусульманского мира или Византии. В Южной Руси был создан рынок рабов, поставляв шихся сюда со всего славянского Востока и продававшихся отсюда в средиземноморские и персидские земли, завоеванные арабами и греческой империей. Находившееся восточнее хазарское государ ство, которое прежде контролировало прибыльную экспортную тор говлю с Персией, было уничтожено, и варяжские правители получи ли прямой доступ еще и к каспийским путям.34 Эти крупные торго вые операции киевского государства дали Европе новое устойчивое обозначение рабов — слово sclavus впервые появилось в x веке. Ва ряжские торговцы также поставляли воск, мех и мед — постоянные русские экспортные товары на всем протяжении Средневековья, но они все же играли менее важную роль. Городское развитие Киева, отличавшее его от всех остальных центров в Восточной Европе, по сути, основывалось на торговле, которая к тому времени в запад ной экономике постепенно становилась анахронизмом.

Но если норвежские правители Киева дали первому русскому го сударству начальный политический импульс и свой торговый опыт, то относительной надстроечной сложности Киевской Руси способ ствовали тесные дипломатические и культурные связи через Черное море с Византией. Здесь наиболее очевиден ограниченный паралле лизм с воздействием Римской империи на германский Запад. В част ности, и письменный язык, и религия — две основные составляющие любой идеологической системы той эпохи — были ввезены из Визан тии. Первые варяжские князья в Киеве сделали свою столицу базой 34 Взвешенное рассмотрение роли варягов на Руси см.: Musset, Les Invasions. Le Second Assaut, p. 99–106, 261–266. Можно отметить, что славянское слово для обозначения города — gorod — в конечном счете то же самое слово, что и старо норвежский термин gardr. Однако неясно, произошло ли первое от последне го или нет: Foote and Wilson, The Viking Achievement, p. 221.

для пиратских вылазок против Византии и Персии, особенно против первой — самой желанной добычи для грабителей. Но их нападения дважды отражались — в 860 и 941 годах, — а вскоре первый варяжский правитель, носивший славянское имя Владимир, принял христиан ство. Глаголица и кириллица были изобретены греческими священ никами специально для языков славянских народов и их обращения в православную веру. Киевская Русь приняла теперь письмо и веру, а вместе с ними и византийский институт государственной церкви.

Греческое духовенство было отправлено на Украину для создания цер ковной иерархии, которая постепенно так же славянизировалась, как и правящий дом и его дружинники. Эта церковь позднее стала средой для идеологической пересадки деспотической имперской традиции Восточной империи даже после исчезновения последней. Таким обра зом, административное и культурное влияние Византии, по-видимо му, сделало возможным непрочный русский синтез на Востоке, впол не сопоставимый с франкским синтезом на Западе и в своих ранних достижениях, и в своем неизбежном крахе, который сопровождался хаосом и регрессом.35 Но ограниченность таких сравнений очевидна.

Киев и Византия не имели общей территориальной основы, которая могла бы служить почвой для действительного сплава. Греческая им перия, которая сама по себе уже весьма отличалась от своей римской предшественницы, способна была посылать через Черное море лишь ограниченные и слабые импульсы. Поэтому естественно, что ника кой органичной феодальной иерархии, наподобие той, что имелась в Каролингской империи периода созревания, в эту эпоху на Руси так и не появилось. Поражает, скорее, разнородность и аморфность ки евского общества и экономики. Правящий класс князей и бояр, про исходивший из варяжской дружины, собирал дань и контролировал торговлю в городах, в которых обычно существовали олигархические советы или вече, остатки прежних народных собраний. Бояре владе ли большими имениями, на которых трудились рабы, батраки-заку 35 Маркс сопоставлял Каролингскую и Варяжскую империи в: К. Маркс, ‘Разобла чения дипломатической истории xviii века’, Вопросы истории, 1989, № 4, с. 4.

Но это творение порожденного фобиями мифотворчества является, безуслов но, худшим историческим сочинением, когда-либо написанным Марксом;

оно полно ошибок. Когда оно впервые было переиздано на рубеже xx века, Ряза нов предложил его трезвую марксистскую критику: Ryazanov, ‘Karl Marx ber den Vorsprung der Vorherrschaft Russlands in Europa’, Die Neue Zeit (Ergnzungshef te No. 5), 5 March 1909, p. 1–64. Современному издателю текста не удалось сохра нить даже минимальное здравомыслие.

ii. пы (крестьяне, попавшие в кабалу) и наемные работники. Бок о бок с этими имениями существовало многочисленное свободное кресть янство, организованное в деревенские общины. Киевское государство достигло своего максимального могущества в начале xi века с правлением Ярослава (1015–1036), последнего кня зя со скандинавскими связями и варяжскими амбициями. Именно при его правлении были предприняты последние внешние авантю ры — военное нападение на Византию и поход в Среднюю Азию. К се редине xi века династия Рюриковичей и ее знать полностью обрусе ли. Вскоре великие торговые пути на юг были перерезаны — сначала захватом Южной Украины куманами, а затем крестовыми похода ми. Исламская и византийская торговля контролировалась теперь итальянскими городами. Некогда экономический аванпост Визан тии Киев пришел в упадок вместе с греческой метрополией на юге.

Результатом этой изоляции стало заметное изменение в развитии киевской общественной формации. Сокращение торговли неизбеж но сопровождалось упадком городов и возрастанием значения ме стных землевладельцев. Лишенный своих доходов от работорговли, боярский класс начал искать внутренние способы возмещения по терь созданием крупных владений и получением все большего объе ма сельскохозяйственных излишков.37 В результате возросло эконо мическое давление на крестьян, которые теперь стали переходить в крепостное состояние. Одновременно начался распад политиче ского единства киевского государства на удельные княжества, кото рые развязали вражду друг с другом, когда дом Рюрика распался из-за династических распрей. Вместе с возросшей деградацией крестьян ства развилось и феодальное местничество.

На развитие чешских и польских земель, естественно, больше повлиял германский, а не скандинавский или византийский обра зец, но и в этой более западной среде наблюдалась схожая эволюция.

Первые общественные формации в этих областях не слишком отли 36 Всестороннее описание киевской социальной структуры см.: Вернадский, Киев ская Русь, с. 144–189;

но искаженные уверенностью Вернадского в том, что ком мерческая система и советы, сохранившиеся в киевском государстве, латент но содержали в себе «капитализм» и «демократию». Эти курьезные категори альные ошибки были унаследованы им от Ростовцева.

37 K. R. Schmidt, ‘The Social Structure of Russia in the Early Middle Ages’, Xle Congrs International des Sciences Historiques, Uppsala 1960, Rapports iii, p. 31. Шмидт рас сматривает споры в историографии о сельскохозяйственном или торговом богатстве киевских правящих классов от Ключевского и далее.

чались от формации ранней Киевской Руси, хотя и не имели обшир ной речной торговли, которая была основой ее исключительного го родского роста. Таким образом, местные аристократии во всей Вос точной Европе господствовали над смешанными непосредственными производителями, включающими мелких земледельцев, рабов и бат раков, что было отражением перехода от простых социальных структур, в которых родовые воины использовали труд порабощен ных пленников для обработки их земель в отсутствие зависимого крестьянства, к дифференцированным государственным системам со все большим подчинением всей сельской рабочей силы при помо щи механизмов закабаления или практик коммендации. В Польше, Силезии, Богемии или Моравии сельскохозяйственные практики в основном оставались крайне примитивными с подсечно-огневым земледелием и пастбищным скотоводством, которыми занималось гетерогенное население, состоявшее из фригольдеров, арендаторов и рабов. Первой появившейся политической структурой было по лулегендарное богемское государство в начале vii века, созданное франкским торговцем Само, который возглавил местное славянское восстание, свергшее аварскую империю в Центральной Европе. Госу дарство Само, которое, вероятно, было контролирующим торговлю государством, наподобие того, что было создано варягами на Руси, не смогло обратить население региона в христианство и потому про существовало недолго.38 Двести лет спустя в ix веке восточнее воз никла более прочная структура — Великоморавская держава.

Это княжество опиралось на многочисленные замки и укрепления знати и было крупной державой на границах Каролингской импе рии, а Византия даже искала дипломатического союза с ним против франкского экспансионизма. Именно туда к правителю Растиславу были отправлены православные монахи братья Кирилл и Мефодий с миссией наставления и обращения, для чего они и создали славян ский алфавит. В конце концов, католическим священникам из Рима удалось добиться в этом деле больших успехов. Но до того как морав ское государство было разрушено мадьярским вторжением в начале x века, чешские земли стали первым плацдармом для распростра 38 G. Vernadsky, ‘The Beginnings of the Czech State’, Byzantion, 1944–1945, xvii, p. 315–328;

в этой работе утверждается, вопреки всем имеющимся источникам, что Само был славянским торговцем, «преданным идее сотрудничества между славянами» — немыслимая задача, которая служит еще одним примером раз рушительного воздействия национализма в области историографии Темных веков.

ii. нения христианства на Востоке. Именно в Богемии, не так постра давшей от нашествий кочевников, постепенно произошло полити ческое восстановление. И в начале xi века чешское государство поя вилось вновь, на сей раз с более развитой социальной структурой, включавшей раннюю версию феодальной системы. Оттоновское воз рождение привело к усилению германского давления на восточные границы империи. Поэтому богемское политическое развитие с это го времени всегда зависело от противоречивых эффектов герман ского вмешательства и влияния в чешских землях. С одной стороны, оно ускорило подражательное формирование феодальных институ тов и стимулировало привязанность славянской знати к собственно му государству, выражавшуюся в горячем культе его святого-покро вителя Вацлава.39 С другой стороны, оно сдерживало консолидацию стабильной монархии, поскольку германские императоры, начиная с Оттона i, объявляли Богемию феодальным владением империи и разжигали династическое соперничество среди чешской аристо кратии. Вскоре существование единого богемского государства ока залось под угрозой вследствие продолжительной и изнурительной борьбы за политическое господство между семьями Пржемыслови чей и Славниковичей, которая погрузила страну в непрекращающие ся усобицы.40 К концу xii века богемские феодальные владения стали наследственными, а крестьянству по мере укоренения провинциаль ной аристократии в деревне пришлось выполнять все больше фео дальных повинностей. В результате того же процесса центральная политическая власть ослаблялась и оказалась под угрозой исчезнове ния по мере погружения Богемии в споры и ссоры между князьями.

В Польше племенная и родовая организация просуществовала дольше. К ix веку здесь сложился только аморфный региональный союз полян с центром в Гнезно. И лишь с приходом пястовского пра вителя Мешко i в конце x века было сформировано первое единое польское государство. Мешко принял христианство в 966 году и ввел его в своих владениях в качестве организующей религии новой полити ческой системы.41 Миссионерской деятельностью в Польше с успехом занималась римская церковь, которая принесла с собой латынь, став шую отныне официальным литературным языком страны (свидетель 39 F. Graus, ‘Origines de l’Etat et de la Noblesse en Moravie et en Bohme’, Revue des Etudes Slaves, Vol. 39, 1961, p. 43–58.

40 F. Dvornik, The Slaves. Their Early History and Civilisation, p. 115, 300.

41 Aleksander Gieysztor, ‘Recherches sur les Fondements de la Pologne Mdivale: Etat Actuel des Problmes’, Acta Poloniae Historica, iv, 1961, p. 19–25.

ство сравнительной внезапности изменений на социальном и культур ном уровнях, сопутствующих появлению государства Пястов, в отли чие от более раннего и медленного развития Богемии;

польская знать продолжала использовать латынь в качестве своего письменного язы ка даже после того, как он вышел из употребления на Западе с наступ лением Нового времени). Папство признало за Мешко его герцогский титул в обмен на его религиозную преданность. Его герцогство опи ралось на сплоченную и широкую систему дружины (druzyna) из при мерно 3.000 представителей знати, которые проживали либо вместе с правителем, либо в региональных гарнизонах укрепленных grody, ко торыми была покрыта сельская местность. Использование этих ко ролевских дружинников в качестве комендантов замков служило эф фективным промежуточным механизмом при переходе от придвор ной военной к землевладельческой аристократии. Раннее государство Пястов опиралось на зачаточное городское развитие предшествующе го языческого столетия и получало значительный доход от местных торговых центров. Сын Мешко Болеслав i укрепил власть Пястов, рас ширив владения польского государства захватом Силезии и продвиже нием на Украину и заявив о своих притязаниях на королевский титул.

Но и здесь прочность и политическое единство раннего государства оказались обманчивым обещанием. Польская монархия, как и богем ская, была объектом постоянных германских дипломатических и во енных маневров. Германские императоры притязали на имперскую юрисдикцию над обеими областями и в конце концов смогли поме шать консолидации королевской власти в Польше, в которой Меш ко ii отказался от монаршего титула, и вассализировать ее в Богемии, которая стала формальным феодальным владением империи.42 Кро ме того, государство Пястов привела к гибели и сама скорость, с кото рой оно было построено. В 1031 году произошел насильственный со циальный и религиозный переворот, в котором сочетались языческая реакция против церкви, крестьянское восстание против роста давле ния феодалов и аристократический бунт против власти правящей ди настии. Польские господа изгнали Мешко ii из страны и разделили ее на провинциальные воеводства. Его сын Казимир вернулся к власти при помощи Богемии и Киева, но центральное государство отныне серьезно ослабло. В xii веке передача власти Пястами региональным уделам, фактически, вообще уничтожила его. Польша теперь была рас 42 О германской политике в этот период см. особ.: F. Dvornik, The Making of Central and Eastern Europe, London 1949, p. 194–196, 217–235;

The Slavs: Their Early History and Civilisation, p. 275–292.

ii. колота на бесчисленные мелкие герцогства, мелкая крестьянская соб ственность сокращалась, а объем поборов в деревне возрос. На землях церкви и знати жили все еще только около 45 % сельского населения, но тенденции были очевидны.43 В Польше, как и везде, положение ме стного крестьянства в xii веке постепенно скатывалось к крепостно му состоянию. Этот процесс был общим для Руси, Ливонии, Польши, Богемии, Венгрии и Литвы. Везде он принимал форму постепенно го увеличения крупных имений местной аристократии, сокращения численности фригольдеров, роста крестьянской аренды, а затем по степенного слияния зависимых арендаторов и обращенных в рабство пленников и преступников в единую несвободную деревенскую мас су, подпадающую под феодальную юрисдикцию, но пока что еще фор мально не находящуюся в крепостной зависимости. Но этот процесс был внезапно остановлен и полностью обращен вспять. В xi–xiii веках, как мы видели, западный феодализм быст ро распространился от Испании до Финляндии, от Ирландии до Гре ции. Два из этих достижений были особенно важны и имели про должительное значение — на Пиренейском полуострове и на Восто ке за Эльбой. Но если Реконкиста в Испании и Португалии изгнала развитую, хотя и разлагающуюся цивилизацию, и привела к незна чительному (если вообще привела к какому-либо) улучшению эконо мического положения завоеванных территорий (окончательной за морской динамике обеих стран предстояло раскрыться только в буду щем), то преимущественно германская колонизация Востока вызвала в затронутых ею странах резкий рост производства и производитель ности. Формы этой колонизации заметно варьировались. Бранден бург и Померания были заняты маркграфами из Северной Германии.

Пруссия и Ливония были завоеваны в результате вторжения воен ных организаций — Тевтонского ордена и Ливонского ордена мече носцев. Богемия, Силезия и часть Трансильвании были постепен но заселены переселенцами с Запада, которые основывали городки и деревни бок о бок со славянскими жителями, не нарушая политиче ский status quo. Польша и Литва точно так же приняли германские об щины, состоявшие в основном из торговцев и ремесленников. Язы ческие прибалтийские племена — пруссы и другие — были подчинены manu militari Тевтонским орденом, а против славян-ободритов между 43 H. Lowmianski, ‘Economic Problems of the Early Feudal Polish State’, Acta Poloniae Historica, iii, 1960, p. 30.

44 Jerome Blum, ‘The Rise of Serfdom in Eastern Europe’, American Historical Review, lxvii, No. 4, July 1957, p. 812–815.

Эльбой и Одером был развернут так называемый Вендский кресто вый поход. Но кроме этих двух секторов, колонизация в основном проходила сравнительно мирно и зачастую пользовалась поддерж кой местных славянских аристократий, заинтересованных в появле нии на своих собственных малонаселенных землях новой и сравни тельно квалифицированной рабочей силы. Особые обстоятельства этой колонизации определили и ее осо бое воздействие на общественные формации Востока. Земель здесь было в избытке, пусть и лесистых и не всегда хорошего качества (почва балтийского побережья была песчаной);

с другой стороны, населения не хватало. Подсчитано, что общая численность населе ния Восточной Европы, включая Русь, возможно, составляла в нача ле xiii века около 13.000.000 жителей в сравнении с почти 35.000. жителей в меньшей по размерам зоне Западной Европы.46 Рабочая сила и, соответственно, рабочие навыки должны были перевозить ся на Восток в организованных конвоях поселенцев, набиравших ся из густозаселенных областей Рейнланда, Швабии, Франконии и Фландрии. Потребность в них была настолько острой, а проблемы организации их переселения настолько значительными, что знать и духовенство, призывавшие к этому движению на Восток, вынужде ны были предоставлять крестьянам и горожанам, заселявшим новые земли, значительные социальные права. Наиболее искусные кресть яне, умевшие строить дамбы и проводить дренажные работы, кото рые были так важны для освоения невозделанных областей, были в Нидерландах, и для их привлечения на Восток предпринимались специальные усилия. Но Северные Нидерланды были уголком Евро пы, не знакомым с настоящей манориальной системой, и где кресть янство уже в xii веке было намного свободнее от феодальных повин ностей, чем французское, английское или немецкое. Поэтому вме сте с ними приходилось принимать «фламандское право», оказавшее значительное влияние на положение всего колониального крестьян ства, которое в основном состояло из германцев и не знало такой свободы у себя дома.47 Таким образом, на недавно колонизирован ном Востоке Европы имелась лишь незначительная манориальная 45 Сам Тевтонский орден был основан в Пруссии польским герцогом Мазовии в 1228 году.

46 Russell, Late Ancient and Mediaeval Population, p. 148.

47 M. Postan, ‘Economic Relations between Eastern and Western Europe’, in Geoffrey Barraclough (ed.), Eastern and Western Europe during the Middle Ages, London 1970, p. 169.

ii. юрисдикция над крестьянством, которому предоставлялись наслед ственные наделы с натуральным оброком и очень небольшой барщи ной;

кроме того, земледельцам позволено было продавать право вла дения своими наделами и вообще покидать свои поселения. Деревни образовывали сельские общины, которые управлялись наследствен ными мэрами (чаще всего это были организаторы переселения), а не указаниями феодала. Эти переселения изменили все устройст во сельского хозяйства от Эльбы до Вислы и далее. Была произведе на расчистка лесов и впервые введены железный плуг и трехпольная система, скотоводство сократилось, а выращивание зерна впервые получило широкое распространение. Развилась серьезная экспорт ная торговля древесиной. Под влиянием этого процесса, явно спо собствующего получению более высоких урожаев и излишков, и ме стная знать, и рыцарские ордена все шире стали перенимать нормы крестьянского земледелия, перенесенные с Запада. Поэтому поло жение местного крестьянства в Польше, Богемии, Силезии, Поме рании и других местах, стремительно приближающееся до начала германской колонизации к закрепощению, теперь улучшилось бла годаря сближению с вновь прибывшими, а прусское крестьянство, сначала закрепощенное Тевтонским орденом, в следующем столетии вновь получило свободу. Возникали независимые деревни со своими собственными мэрами и судами, возрастала сельская мобильность, а вместе с ней и производительность.

Рост производства зерновых и рубки леса, в свою очередь, стиму лировал еще более важное следствие восточной колонизации: рост городов и торговых перевалочных пунктов на прибалтийском побе режье в xiii веке — Ростока, Данцига, Висмара, Риги, Дорпата (Дер пта) и Ревеля. Эти городские центры были независимыми и непо корными коммунами с преуспевающей экспортной торговлей и яр кой политической жизнью. Точно так же, как «фламандское право» оказало смягчающее воздействие на социальные отношения в ме стном сельском хозяйстве, так и «германское право», построенное по образцу магдебургской хартии, оказало аналогичное влияние на положение новых городов на Востоке. В Польше, в частности, го рода, в которых зачастую проживали большие колонии германских торговцев и ремесленников, теперь получили магдебургское право;

этот процесс благоприятно сказался на Познани, Кракове и недав но основанной Варшаве.48 В Богемии возникла еще более плотная сеть немецкой городской колонизации, основанной на горном деле 48 Roger Portal, Les Slaves, Paris 1965, p. 75.

и металлургии, при более значительном участии чешских ремеслен ников и торговцев. Таким образом, в xiii веке колониальный Вос ток был пограничным обществом европейского феодализма, впечат ляющей проекцией его экспансивного динамизма, которая к тому же обладала и некоторыми преимуществами перед родительской систе мой, имевшимися позднее и у пограничных обществ европейского капитализма в Америке или Океании, — большим равенством и мо бильностью. Карстен так подытоживает особенности восточноев ропейского расцвета: «Полноценная манориальная система с ее ограничениями свободы и ее частной юрисдикцией не была пере несена на Восток, как и крепостничество. Крестьяне, включая и ко ренное население, находились здесь в намного лучшем положении, чем на Западе. Классовые различия на Востоке были менее остры ми, представители знати перебирались в города и становились бюр герами, бюргеры приобретали имения, а деревенские мэры имели феоды. Вся социальная структура, как это естественно для общест ва колонистов, была намного более свободной и раскрепощенной по сравнению с Западной Европой. То, что Восток больше не будет отсталым и станет одной из наиболее развитых частей Европы, каза лось лишь вопросом времени. И так уже обстояло дело с ганзейски ми городами на побережье Балтийского моря, особенно с вендски ми городами и Данцигом». Лежавшая за пределами германского проникновения Русь в эти столетия также развивалась в схожем направлении, хотя и в ином темпе и контексте. Это было следствием распада киевского государст ва в xii–xiii веках под давлением неблагоприятных внешних обстоя тельств и внутренней слабости. Как мы видели, крестовые походы отрезали черноморские торговые пути к Константинополю и ислам скому миру, на которых традиционно процветала киевская торговля.

Постоянно существовала угроза куманских набегов с Востока, а «ле ствичный» порядок наследования престола приводил к усобицам и неразберихе.50 Сам Киев был разграблен в середине xii века суз 49 F. L. Garsten, The Origins of Prussia, Oxford 1954, p. 88.

50 Дворник предлагает два противоречащих друг другу объяснения необычайно запутанной киевской удельной системы, которая привела к этой неразбери хе. Сначала он связывает ее с германо-скандинавским институтом «танистри» (когда на смену правителю приходил не его сын, а его младший брат, а на смену последнему — его старший племянник), который встречался также в вандальской Африке и норвежских поселениях в Шотландии. Но в другом месте он связы вает ее с иерархией старейшинства пястовских герцогов в Польше и с чешской ii. дальским князем. Затем, семьдесят лет спустя, на него пришелся ура ганный удар последнего крупного вторжения кочевников из Средней Азии, а вскоре после смерти Чингисхана практически вся Русь, за ис ключением северо-запада, была разорена и порабощена монголами.

В этой катастрофе погибла, наверное, десятая часть населения. След ствием этого было смещение оси русской цивилизации от киевско го бассейна к до этого в основном незаселенным и девственным ле сам волго-окского треугольника на северо-западе, почти совпадаю щее во времени с растущим демографическим потоком через Эльбу.

В ходе постепенного переустройства русской общественной фор мации на северо-востоке появилось множество социальных послед ствий, схожих с теми, которые были отмечены в прибалтийской зоне. Расчистка и колонизация огромных безлюдных пространств замедлили переход русских крестьян к постоянной крепостной за висимости, который полным ходом шел в последние столетия суще ствования киевского государства. Князьям приходилось давать кре стьянам освобождение от повинностей и предоставлять общинные права и личную мобильность, чтобы побудить их остаться на вновь освоенных землях. Знать и монастыри действовали схожим образом, хотя и сохраняя более жесткий манориальный контроль над новы ми деревнями. Политическая власть территориальных господ стала еще более раздробленной и феодализированной, тогда как кресть яне при них получали большую свободу.51 Чем дальше от основных мест политической власти в центральном регионе, тем больше была степень свободы, которую получало крестьянство. Наиболее полной она была в отдаленных северных лесах, до которых едва доставала феодальная юрисдикция. В то же время смещение демографической и экономической оси страны к волго-окскому треугольнику заметно стимулировало торговые города Новгород и Псков на северо-западе в промежуточной зоне между Русью и колонизированной германца ми Ливонией. С этого времени центральная Русь поставляла зерно для новгородской торговой империи, собиравшей дань с субаркти ческих племен на Севере, и игравшей ключевую роль в балтийской системой наследования в xii веке и утверждает, что, согласно представлени ям славян, страна была вотчиной правящего дома, все члены которого должны были принимать участие в управлении ею. Ср.: Dvornik, The Slavs: Their Early His tory and Civilisation, p. 213;

The Slavs in European History and Civilisation, p. 120–121.

51 Удачный анализ этого двойственного развития см.: Marc Szeftel, ‘Aspects of Rus sian Feudalism’, in Rushton Coulborn (ed.), Feudalism in History, Princeton 1956, p. 169–173.

торговле. Хотя и управлявшийся городским собранием, Новгород на самом деле не был торговой коммуной, сопоставимой с прибреж ными немецкими городами — в отличие от бюргеров Ганзы, в вече заправляли бояре-землевладельцы. Но немецкое влияние в этом го роде, имевшем крупную иностранную торговую общину и, в отли чие от всех остальных русских городов до и после него, построен ную по западному образцу систему гильдий для своих ремесленников, было очень сильным. Таким образом, Новгород служил стратегиче ским звеном, соединявшим Русь и другие земли Восточной Европы во взаимосвязанную экономическую систему.

4. На Востоке кризис европейского феодализма начался позднее и в аб солютном выражении, вероятно, был мягче, а в России он имел и особую временную последовательность. Но его относительное воз действие, возможно, было намного более значительным, посколь ку он поразил более молодую и хрупкую социальную структуру, чем на Западе. Удар был менее сконцентрированным, но и сопротивле ние ему было более слабым. Об этих двух противоречивых аспектах общего восточного кризиса не следует забывать, потому что только их сочетание позволяет понять его развитие и исход. Обычные опи сания склонны представлять всю феодальную депрессию xiv–xv ве ков в виде уж слишком гомогенного общеконтинентального спада.

Но все же очевидно, что, прежде всего, основной механизм феодаль ного кризиса на Западе — «перенапряжение» и «заклинивание» про изводительных сил на пределе, допустимом при существующих со циальных производственных отношениях, приведший к демогра фическому краху и экономическому спаду, — в таком виде и не мог воспроизвестись на Востоке. Внедрение новых сельскохозяйствен ных техник и социальной организации здесь все еще было относи тельно недавним и пределы роста еще не были достигнуты. Крайняя перенаселенность, которая возникла на Западе в начале xiv века, была незнакома на Востоке. Вдоль Вислы или Одера открывались большие пространства вполне пригодной для обработки террито рии, когда вдоль Рейна, Луары или Темзы были использованы уже минимально пригодные для обработки земли. Поэтому вероятность одновременного эндогенного повторения западного кризиса на Вос токе была невелика. На самом деле, в течение значительного перио да времени в xiv веке Польша и Богемия, казалось, достигли полити ii. ческого и культурного зенита. Наивысший расцвет чешской город ской цивилизации произошел при люксембургской династии перед ее головокружительным провалом в союз баронов и гуситские вой ны.52 Во время своего краткого расцвета при Карле iv Богемия была восточноевропейской Бургундией. Польша избежала великой чумы и была победительницей в Тринадцатилетней войне;

Казимир iii был современником и «аналогом» Карла iv, а ягеллонский дом объ единил Польшу с Литвой, образовав крупнейшее территориальное государство на континенте. В Венгрии анжуйские правители Карл Роберт и Лайош i также создали сильную феодальную монархию, ко торая обладала огромным влиянием и престижем во всем регионе и при Лайоше заключила личную унию с Польшей. Но эта жизненная сила, проявляющаяся в политической сфере, не могла долго сопро тивляться изменению экономического климата, которое произошло в Восточной Европе позднее, чем на Западе, но в явной связи с ним.

Имеются очевидные свидетельства того, что к началу xv века в обе их частях Европы имела место синхронная депрессия.

В чем же состояли реальные причины кризиса на Востоке? Пре жде всего, конечно, в обширных территориях, затронутых немец кой колонизацией, произошло внезапное затухание переданного ею экономического и демографического импульса. Как только на роди не феодализма на Западе начался широкий спад, произошло соот ветствующее ослабление и его проекций в пограничных областях Востока Европы. Переселенческое движение теперь замедлилось и сошло на нет. К началу xiv века появились первые зловещие при знаки — опустевшие деревни и целые заброшенные области в Бран денбурге и Померании. Отчасти это было обусловлено дальнейшим переселением на восток привыкших теперь к мобильности кресть ян. Но такие перемены лишь обозначили одну из опасностей всего процесса колонизации. Избыток земель делал возможным их непро должительное использование и последующее забрасывание — час то повторявшийся в истории путь, который на других континентах и в другие эпохи приведет к появлению «пыльных мешков». Песча ные почвы прибалтийского побережья были особенно подвержены истощению в отсутствие надлежащего ухода, и здесь также постепен 52 Богемское процветание в этот период основывалось на открытии серебряных рудников Кутна-Гора, которые после 1300 года в ситуации истощения и закры тия рудников в других местах стали крупнейшим европейским поставщиком:

R. R. Betts, ‘The Social Revolution in Bohemia and Moravia in the Later Middle Ages’, Past and Present, No. 2, November 1952, p. 31.

но начали происходить наводнения и эрозия. Кроме того, снижение цен на зерно на Западе из-за резкого падения спроса неизбежно ска залось и на Востоке, который уже начал к этому времени потихонь ку заниматься экспортом зерна. Индекс ржи в Кенигсберге в следую щем столетии отражал падение цен на пшеницу в западных городах. В то же время, как мы видели, достижение пределов добычи при дан ной горнодобывающей технике сказывалось на объеме добываемых металлов на всем континенте, даже если богемские шахты страда ли от этого меньше, чем саксонские. Общим результатом было обес ценивание монеты и сокращение доходов феодалов, которое остро ощущалось в Бранденбурге, Польше и других местах. Востоку не уда лось избежать и бедствий, которые на Западе сопутствовали обще му кризису, ужасных «последствий» депрессии, ставших «причина ми» ее повторения. Болезни, голод и война были распространены на восточных равнинах не меньше, чем в других местах. В Прус сии в период между 1340 и 1490 годами произошло 11 крупных вспы шек чумы.54 По Руси в период с 1350 по 1450 год мор прошел 20 раз;

в 1353 году от него умер сам московский царь Симеон вместе со сво им братом и двумя сыновьями. Польше, единственной из крупных областей Европы, посчастливилось избежать Черной смерти, но Бо гемии повезло меньше. Неурожай 1437–1439 годов в Пруссии был са мым худшим за столетие. Между тем войны разоряли все основные регионы Востока. В конце xiv века Сербию и Болгарию наводнили османы, вследствие чего их история теперь была обособлена от ис тории остальной Европы. На Руси было проведено более 150 кампа ний против монголов, литовцев, немцев, шведов и болгар. Постоян ные пограничные набеги и вражда вызывали обезлюдение на гра ницах между Бранденбургом и Померанией. Польские силы разбили Тевтонский орден в битве при Грюнвальде в 1410 году при помощи ар мии, собранной со всей Восточной Европы, и вторгались в Пруссию в 1414, 1420 и 1431–1433 годах. После двух десятилетий зыбкого мира в 1453 году разразился последний и куда более разрушительный кон фликт — Тринадцатилетняя война, которая уничтожила Тевтонский орден и на целое поколение превратила Восточную Пруссию в руи ны. В результате этой жестокой и продолжительной борьбы про изошло резкое сокращение численности населения и забрасывание наделов. В Богемии длительные гуситские войны начала xv века ока 53 Van Bath, The Agrarian History of Western Europe, p. 139.

54 Carsten, The Origins of Prussia, p. 103.

55 Blum, Lord and Peasant in Russia, p. 60.

ii. зали схожее воздействие, ослабляя и изматывая сельское хозяйст во при проходе через нее армий противников. И эта самая страш ная драма позднего Средневековья не ограничивалась одними толь ко чешскими землями. Нанятые императором Сигизмундом войска стекались для подавления восстававших гуситских союзов со всей Ев ропы, а таборитские армии Прокопа Голого перенесли войну против империи и церкви в Австрию, Словакию, Саксонию, Силезию, Бран денбург, Польшу и Пруссию, и их подвижные колонны и артиллерия на телегах сделали возможным полное разрушение Лейпцига, Нюрн берга, Берлина и Данцига.

Кроме того, если на Западе социальные бунты следовали за воен ными конфликтами или были самостоятельными событиями во вре мя них (жакерия), то на востоке они были неразрывно связаны меж ду собой — крупные войны и восстания составляли единый процесс.

Две крупных войны в Прибалтике и Богемии также сопровождались большими гражданскими войнами. Крестьяне в Эрмланде восстали во время короткой паузы в прусско-польском конфликте. Но сама Тринадцатилетняя война была диким и широким социальным вос станием, в котором торговые города Данциг и Торунь объедини лись с сельским дворянством и свободными наемниками для сверже ния военной бюрократии Тевтонского ордена. В конце xiv века при правлении Вацлава iv Богемия также служила сценой баронских кон фликтов, когда бродячие банды наемных головорезов грабили дерев ни;

именно в этих отвратительных усобицах будущий глава гуситов Ян Жижка получил свою военную подготовку, затем отслужив в от ряде, который сражался при Грюнвальде на стороне польского ко роля. Затем — с 1419 по 1434 год — разразились сами гуситские войны — беспрецедентное событие в истории Средневековья, когда горожа не, мелкие землевладельцы, ремесленники и крестьяне выступили против знатных землевладельцев, городских патрициев, династии и чужеземных войск в необычайной социальной и протонациональ ной борьбе, которая велась под знаменами религии.56 Статьи общи 56 Крупная работа о гуситских войнах, доступная на нечешском языке: Frederick Heymann, John Zizka and the Hussite Revolution, Princeton 1965. В этом с чувством и хорошо написанном исследовании социальный анализ неоправданно краток, а само оно завершается со смертью Жижки в 1424 году. Хейман справедливо отмечает беспрецедентный характер гуситского восстания, но впадает в ана хронизм, называя его первым в великой цепи революций Нового времени, предшественником Нидерландской, Английской, Американской и Француз ской, p. 477–479. На деле, гуситское движение явно относится к другому исто ны крестьян-бедняков, которые основали на богемских холмах город Табор, стали, возможно, наилучшим выражением глубокого стрем ления к недостижимой свободе за всю историю европейского фео дализма.57 Радикальный милленаризм в среде гуситов вскоре был подавлен, но крестьяне и ремесленники, которые поставляли гуси там солдат при Жижке и Прокопе, остались верными им. И только спустя 15 лет это уникальное вооруженное восстание, которое сверг ло императора, бросило вызов папству и отразило пять крестовых походов против него, было наконец разбито, и в стране установи лось кладбищенское спокойствие. К началу xv века некогда сильные монархии Польши, Богемии и Венгрии оказались в состоянии фео дальной раздробленности при все большем феодальном давлении на крестьянство. В середине столетия во всех трех странах произош ла непродолжительная одновременная реставрация, которая про явилась в возвышении Георгия Подебрада в чешских землях, вступ лении на престол Матиаша Корвина в Венгрии и правлении Казими ра iv в Польше — все трое были опытными правителями, на какое-то время восстановившими королевскую власть и приостановившими скатывание к феодальной раздробленности. Но к концу столетия все три королевства вновь серьезно ослабли. И теперь их упадок был не минуем. В Польше шляхта продавала монархию тому, кто больше за платит, а в Богемии и Венгрии монархия была перехвачена Габсбур гами. Больше в этой зоне не появилось ни одного своего династиче ского государства. С другой стороны, на Руси с распадом киевского государства и монгольским завоеванием ее особый кризис наступил раньше, чем на остальном Востоке Европы. И оправляться от него она на рическом ряду. См. также намного более подробное исследование классового состава противостоящих сил, однако лишь кратко подытоживающее полно ценные научные работы автора, написанные на чешском языке: Josef Macek, The Hussite Movement in Bohemia, Prague 1958.

57 «Отныне на земле больше не будет править ни один король или какой-то дру гой господин, больше не будет крепостного рабства, все проценты по займам и поборы будут отменены, и ни один человек не будет принуждать другого делать что-либо, потому что все будут равными, братьями и сестрами». (Цит.

по: Macek, The Hussite Movement in Bohemia, p. 133).

58 См. об этом: R. R. Betts, ‘Society in Central and Western Europe: Its Development towards the End of the Middle Ages’, Essays in Czech History, London 1969, p. 255–260. Это — одно из наиболее важных сравнительных исследований вос точно- и западноевропейского сельскохозяйственного развития в эту эпоху.

ii. чала также раньше. Худшая фаза «безденежной» эпохи, когда эко номическая деятельность свернулась настолько, что местная моне та полностью исчезла, завершилась во второй половине xiv сто летия. Медленное и совершавшееся от случая к случаю собирание центральных русских земель — сначала во главе с Суздалем, а затем Москвой — происходило даже во время монгольского ига;

хотя его первоначальные успехи не следует переоценивать, поскольку в те чение еще целого столетия монголы могли наказывать Русь за преж девременные проявления самостоятельности. В 1382 году Москва была разграблена в отместку за победу над монголами на Кулико вом поле двумя годами ранее. Кроме того, монголы практиковали угон ремесленников в свой азиатский лагерь Сарай-Бату близ Кас пия;

подсчитано, что в результате их набегов численность русских городов сократилась вдвое, а ремесленное производство в городах в этот период практически исчезло.59 Беспрестанные усобицы меж ду княжествами во время постепенного процесса собирания земель (за период с 1228 по 1462 года таких войн было более 90) также вне сли свой вклад в сельскохозяйственный спад и забрасывание поселе ний. Феномен пустошей, хотя, возможно, имеющий менее однознач ное значение, чем в остальной Восточной Европе, все еще был ши роко распространен в xiv–xv веках.60 Развитие Руси, недосягаемой для немецкой эмиграции и находившейся под монгольским игом, не обязательно должно было повторять развитие Прибалтики или польских равнин — у него был свой собственный ритм и свои анома лии. По понятным причинам, Сарай был для Руси важнее Магдебур га. Но при всех этих различиях общее сходство траектории развития в этих странах кажется бесспорным.

59 Blum, Lord and Peasant in Russia, p. 58–61.

60 Сомнения по поводу блюмовской интерпретации упоминаний в источниках о пустошах, поскольку под ними могли пониматься не только заброшенные вла дения, но и просто земли, требовавшие расчистки и заселения, см. в: Hilton and Smith, ‘Introduction’, in R. E. F. Smith (ed.), The Enserfment of the Russian Peasantry, Cambridge 1968, p. 14. В этой статье также высказываются сомнения по поводу размеров демографического или экономического спада на Руси в xiii–xiv веках (p. 15, 26). С другой стороны, по подсчетам Рассела, в период с 1340 по 1450 год общая убыль населения составила 25 % — с 8 до 6 миллионов человек, что сопос тавимо с потерями в Италии в тот же период. При этом возмещение этих потерь неизбежно было сопряжено с большими, чем в Италии, трудностями, посколь ку рост численности русского населения в предшествующую эпоху и так был «очень медленным». Russell, Population in Europe 500–1500, p. 19, 21.

Сельскохозяйственная депрессия на Востоке имела еще одно, при чем фатальное, следствие. Более молодым и менее прочным торго вым городам Балтии, Польши и Руси сопротивляться внезапно на ступившему сокращению производства в сельской местности было намного труднее, чем более крупным и старым городским центрам Запада. Последние представляли собой важнейший сектор западной экономики, который, несмотря на все кризисы, несмотря на все на родные волнения и банкротства патрициев, в конце концов, в xiv– xv веках, вырвался вперед. Уже к 1450 году, несмотря на все жертвы эпидемий и голода, общая численность городского населения в За падной Европе выросла. Но восточноевропейские города были на много более уязвимы. К 1300 году ганзейские города могли сравниться с итальянскими портами по объему своего товарооборота. Но стои мость их торговли, которая состояла из импорта тканей и экспор та продуктов дикой природы (древесина, пенька, воск или пушни на), была намного ниже;

61 при этом они, конечно, не контролиро вали никакой сельской contado. Кроме того, теперь они столкнулись с серьезным морским конкурентом в лице Голландии;

в xiv веке гол ландские суда стали проходить через Зунд, а к концу xv века на них приходилось уже 70 % всего движения через него. И в 1367 году для ответа на этот вызов немецкие города от Любека до Риги формально объединились в Ганзейский союз. Но, как бы то ни было, это объеди нение им не помогло. Зажатые в тиски между голландской конкурен цией на море и сельскохозяйственной депрессией на суше, ганзей ские города в конечном итоге были раздавлены. Но с их упадком ис чезла основа и местной коммерческой жизни по ту сторону Эльбы.

И именно эта слабость городов позволила местной знати прибег нуть к такому решению кризиса, которое было структурно недоступ но для нее на Западе. Манориальная реакция постепенно упраздняла все крестьянские права и систематически превращала арендаторов в крепостных, работавших на землях феодалов. Экономическое объ яснение этой ситуации, диаметрально противоположной той, что в конечном итоге сложилась на Западе, состоит в иных отношени ях между землей и трудом на Востоке. Демографический спад, хотя и был в абсолютном выражении менее серьезным, чем на Западе, еще более обострил здесь нехватку рабочих рук, характерную и для предыдущего периода. Принимая во внимание наличие в Восточной Европе обширных малонаселенных пространств, бегство крестьян 61 Henri Pirenne, Economic and Social History of Mediaeval Europe, London 1936, p. 148–52.

ii. представляло для господ большую опасность, поскольку никакого недостатка в землях тогда не наблюдалось. В то же время переход к менее трудоемким формам сельского хозяйства, вроде производ ства шерсти, которое пришло на выручку господам, столкнувшимся с сильным давлением в Англии или Кастилии, был почти невозмо жен — земледелие и выращивание зерна были основными в природ ных условиях на Востоке Европы направлениями производства еще до начала серьезной экспортной торговли.

Таким образом, соотношение земли и труда само по себе побужда ло дворянский класс к насильственному ограничению мобильности крестьян и созданию крупных манориальных имений.62 Но экономи ческая прибыльность такого пути и его социальная возможность — очень разные вещи. Существование городской муниципальной не зависимости и ее притягательность, даже если они уменьшились, явно служили препятствием для широкого закрепощения крестьян.

Очевидно, что на Западе именно объективное «включение» городов в общую классовую структуру помешало решительному усилению крепостничества в качестве ответа на кризис. Таким образом, пред посылкой безжалостного закрепощения крестьян, последовавшего на европейском Востоке, было уничтожение автономии и жизнеспо собности городов. Знать прекрасно сознавала, что она не могла пре успеть в подавлении крестьян, не подчинив себе города. И теперь она решительно перешла к выполнению этой задачи. Ливонские города активно сопротивлялись введению крепостничества;

горо да Бранденбурга и Померании, всегда находившиеся под большим давлением баронов и князей, никакого сопротивления не оказали.

Но и те и другие были разбиты в борьбе с их феодальными против никами в xv веке. Пруссия и Богемия, в которых города традици онно были более сильными, оказались — что само по себе говорит о многом — единственными зонами на Востоке, в которых в эту эпо ху произошли настоящие крестьянские восстания и имело место на сильственное социальное сопротивление знати. Тем не менее к кон цу Тринадцатилетней войны все прусские города, за исключением Кенигсберга, были разрушены или захвачены Польшей. После это го только Кенигсберг оказал какое-то сопротивление закрепощению, но был не в силах остановить его. Окончательное поражение гуси тов, в армиях которых бок о бок сражались крестьяне и ремесленни 62 Классическое изложение этого фундаментального тезиса см. в: Dobb, Studies in the Development of Capitalism, p. 53–60. Его более позднее развитие см. в: Hilton and Smith, The Enserfment of the Russian Peasantry, p. 1–27.

ки, точно так же предопределило судьбу автономных городов в Бо гемии. В конце xv века примерно пятьдесят семей магнатов моно полизировали здесь политическую власть, и с 1487 года они начали жестокое наступление на ослабленные городские центры. На Руси торговые города — Новгород и Псков — никогда не имели муниципальной структуры, сопоставимой со структурой других ев ропейских городов, поскольку в них господствовали бояре-землевла дельцы и отсутствовали какие-либо гарантии личной свободы. Тем не менее и здесь все усиливающиеся и концентрирующие в себе зем левладельческую власть Суздальское и Московское государства посту пали с ними схожим образом. В 1478 году Иван iii лишил Новгород независимости;

весь цвет его бояр и купцов был изгнан, их состоя ния — конфискованы или переданы другим. С тех пор от имени царя городом правил его наместник.64 Вскоре после этого Василий iii под чинил Псков. Новые города, основывавшиеся в центральной Руси, с самого начала были военными и административными центрами, находившимися под контролем князей. Но самую последовательную антигородскую политику проводило польское дворянство. В Польше знать ликвидировала перекупку производимых в ее имениях товаров, чтобы напрямую работать с иностранными торговцами, устанавли вала потолки цен на товары, произведенные в городах, закрепляла за собой права на производство или переработку определенных про дуктов (пивоварение), лишало горожан земельной собственности и, конечно, не допускала никакого приема в городах беглых крестьян.

Все эти меры угрожали самому существованию городской экономи ки. Неизбежным следствием этого процесса, повторявшегося в раз ных восточноевропейских странах, было медленное и общее отми рание городской жизни на всем Востоке Европы. Этот процесс имел более ограниченные масштабы в Богемии вследствие своевремен но заключенного союза между немецкой городской аристократией и чешскими феодалами против гуситов, и на Руси, где города никогда не имели корпоративных привилегий ганзейских портов и потому не представляли никакой сопоставимой угрозы феодальной власти;

Прага и Москва никуда не исчезли, сохранив наиболее многочислен ное городское население в регионе. В колонизированных немцами землях Бранденбурга, Померании и Балтии, с другой стороны, деур банизация была настолько полной, что уже в 1564 году в крупнейшем городе Бранденбурга Берлине было всего 1.300 домов.

63 F. Dvornik, The Slavs in European History and Civilisation, New Brunswick 1962, p. 333.

64 См. об этом: Г. В. Вернадский, Россия в средние века, М., 2000, с. 63–73.

ii. Именно это историческое поражение городов открыло путь для насаждения крепостничества на Востоке. Механизмы феодальной реакции действовали медленно и были кодифицированы в большин стве областей лишь через какое-то время после того, как на практи ке уже произошли серьезные перемены. Но общая закономерность везде была одинаковой. В xv–xvi веках крестьяне в Польше, Прус сии, России, Бранденбурге, Богемии и Литве постепенно были ог раничены в своих возможностях передвижения;

для беглецов были введены наказания;

для прикрепления их к земле использовались долги;

их повинности были увеличены.65 Впервые в истории на Вос токе появилось настоящее манориальное хозяйство. В Пруссии Тев тонский орден в 1402 году юридически закрепил выгон из городов на сельскохозяйственные работы по сбору урожая всех, кто не имел в них постоянного жилья;

в 1417 году — возвращение беглых кресть ян их господам;

в 1420 году — установление максимальной платы на емным работникам. Затем во время Тринадцатилетней войны Ор ден произвел отчуждение земель и юрисдикций в пользу наемников, привлеченных им для борьбы с поляками и Прусским союзом, так что в итоге земли, которыми раньше владели мелкие земледельцы, платившие оброк военной бюрократии, присваивавшей и продавав шей его на рынке, теперь были массово переданы новой знати и кон солидированы в крупные поместья и сеньоральные юрисдикции.

К 1494 году землевладельцы получили право вешать беглецов без суда.

В конце концов, в xvi веке в обстановке подавления крестьянских восстаний и секуляризации церковных владений ослабший орден 65 Панораму всего этого процесса см.: Blum, ‘The Rise of Serfdom in Eastern Europe’, American Historical Review, July 1957 — первопроходческое исследование, несмотря на все возражения, которые может вызвать его объяснительная схема. Факти чески, Блюм предлагает четыре основные причины окончательного закрепо щения восточноевропейского крестьянства: возросшая политическая власть знати, рост сеньоральных юрисдикций, воздействие экспортного рынка и упа док городов. Первые две из них просто описывают феномен закрепощения дру гими словами, не объясняя его. Третья, как мы увидим, эмпирически необосно ванна. Четвертая — это единственная убедительная причина из перечисленных, хотя она, конечно, сама нуждается в объяснении. Вообще статье Блюма недос тает достаточной временной глубины или сравнительной широты для полного освещения феномена восточноевропейского крепостничества. Это можно сде лать только после окончательного установления различия исторических фор маций двух европейских зон. Но эти недостатки не умаляют значения статьи Блюма, которая остается важной вехой в изучении этой проблемы.

самораспустился, а оставшиеся рыцари слились с местным дворян ством, образовав единый класс юнкеров, который отныне господ ствовал над крестьянами, лишенными своих обычных прав и окон чательно прикрепленными к земле. В России наступление на дере венских бедняков точно так же было связано с изменением состава самого феодального класса. Рост поместий за счет аллодиальных на следственных владений (вотчин), происходивший под покровитель ством и в интересах московского государства, в конце xv века создал новую страту беспощадных землевладельцев. Здесь произошло вре менное сокращение среднего размера феодальных владений в соче тании с ростом требований, предъявляемых к крестьянству. Барщи на и оброк выросли, и помещики протестовали против переходов крестьян. Принятый в 1497 году Судебник Ивана iii формально от менил традиционное право крестьян, не имеющих долгов, покидать наделы по собственной воле и ограничил переход двумя неделями в году — неделей до и неделей после Юрьева дня. При его преемни ке Иване iv в следующем столетии переходы постепенно были пол ностью запрещены, сначала под предлогом временных «чрезвычай ных обстоятельств», связанных с Ливонской войной, а затем, с тече нием времени, этот запрет стал полным, и в нем уже не было ничего необычного.

В Богемии перераспределение земель после гуситских волнений, которые привели к лишению церкви ее владений, прежде занимав ших треть возделываемых земель страны, создало огромные лати фундии знати и вызвало поиск стабильной и зависимой рабочей силы для работы на них. Войны привели к огромной убыли населе ния и нехватке рабочих рук. Отсюда — сразу появившееся стремление к принудительному ограничению передвижения крестьян. В 1437 году после поражения Прокопа в Липане Земельный суд разрешил пре следование беглецов;

в 1453 году Snem вновь закрепил тот же прин цип;

формальное и юридическое закрепощение было введено Стату том 1497 года и Земельным ордонансом 1500 года.66 В следующем сто летии барщина усилилась, а развитие в чешских имениях разведения рыб в прудах и пивоварения только увеличило доходы феодалов. В то же время сохранение в экономике Чехии значительного город 66 R. R. Betts, ‘Social and Constitutional Development in Bohemia in the Hussite Period’, Past and Present, No. 7, April 1955, p. 49–51.

67 A. Klima and J. Macurek, ‘La Question de la Transition du Fodalisme au Capitalisme en Europe Centrale (16e-18e Sicles)’, 10th International Congress of Historical Sciences, Uppsala 1960, p. 100.

ii. ского анклава, по-видимому, ограничивало здесь степень сельской эксплуатации — барщина была меньше, чем в других восточноевро пейских регионах. В Бранденбурге запрет Польшей в 1496 году сезон ных переходов крестьян серьезно обострил проблему нехватки рабо чих рук для немецких землевладельцев и ускорил экспроприацию не больших крестьянских владений и насильственную интеграцию сельской рабочей силы в поместья — этот процесс стал отличитель ной особенностью следующего столетия.68 В Польше манориальная реакция зашла дальше всего. В ней знать вымогала особые юрисдик ционные и иные права у монархии в обмен на предоставление де нежных средств, необходимых для ведения войн с Тевтонским орде ном. Реакцией землевладельческого класса на нехватку рабочих рук были Пиотрковские статуты, которые впервые формально привяза ли крестьян к земле и запретили городам впредь принимать их.

В xv веке произошел быстрый рост феодальных folwarky или господ ских хозяйств, которые были особенно распространены вдоль бере гов рек вплоть до Балтийского моря. Таким образом, в эту эпоху во всей Восточной Европе была распространена общая юридическая тенденция к закрепощению. Крепостное законодательство xv– xvi веков на самом деле не привело сразу к закрепощению восточно европейского крестьянства. В каждой стране существовал значитель ный разрыв между юридическими кодексами, запрещавшими пере движение крестьян, и социальными реалиями деревни;

это одинаково верно для России, Богемии или Польши.69 Инструменты установления крепостной зависимости все еще имели множество изъянов, переходы крестьян продолжались даже после введения про тив них самых жестких репрессивных мер — иногда при незаконной поддержке крупных магнатов, стремившихся переманить рабочие руки у не таких крупных землевладельцев. Еще не существовало по литических машин для строгого и полного закрепощения крестьян в Восточной Европе. Но решающий шаг уже был совершен — новые законы предвосхитили новую экономику Востока. С тех пор началась неуклонное ухудшение положения крестьян.

68 Hans Rosenberg, ‘The Rise of the Junkers in Brandenburg-Prussia 1410–1653’, Ameri can Historical Review, Vol. xlix, October 1943 and January 1944, p. 231.

69 Ср. схожие замечания: R. H. Hellie, Enserfment and Military Change in Muscovy, Chi cago 1971, p. 92;

W. E. Wright, Serf, Seigneur and Sovereign — Agrarian Reform in Eigh teenth Century Bohemia, Minneapolis 1966, p. 8–10;

Marian Malowist, ‘Le Commerce de la Baltique et le Problme des Luttes Sociales en Pologne aux xve et xve Sicles’, e La Pologne au X Congrs International des Sciences Historiques, p. 133– И это постепенное ухудшение положения крестьян в xvi веке сов пало с распространением экспортного земледелия, когда на западные рынки стало поставляться все больше зерна с феодальных владений Востока. С 1450 года и далее — вместе с экономическим возрождением Запада — экспорт зерна по Висле впервые сравнялся с экспортом дре весины. Торговлю зерном часто называют главной причиной «вто рого издания крепостничества» в Восточной Европе.70 Но имеющие ся свидетельства, по-видимому, не подтверждают этот вывод. Россия, которая не была замечена в экспорте зерна до xix века, пережила не меньшую феодальную реакцию, чем Польша или Восточная Герма ния, которые вели процветающую торговлю с xvi века. Кроме того, в пределах самой экспортной зоны движение к крепостничеству хро нологически предшествовало взлету торговли зерном, который про изошел только после повышения цен на зерно и расширения запад ного потребление в связи с общим бумом xvi века. Gutsherrschaft, спе циализирующийся на экспорте ржи, встречался в Померании или Польше уже в xiii веке, но такие хозяйства не были статистически доминирующей формой и не стали ею в и последующие два столе тия. Реальный расцвет восточноевропейского экспортного сельско го хозяйства, манориальных поместий, иногда ошибочно называе мых «плантационными торгово-промышленными предприятиями», произошел только в xvi веке. Польша, основная страна-произво дитель в регионе, экспортировала в начале xvi столетия пример но 20.000 тонн ржи в год. Сто лет спустя этот показатель вырос бо лее чем в восемь раз до 170.000 тонн в 1618 году.71 За тот же период ко личество судов, проходивших за год через Зунд, выросло в среднем с 1.300 до 5.000.72 Цены на зерно в Данциге, главном порте зерновой торговли, были неизменно на 30–50 % выше, чем во внутренних цен трах — Праге, Вене и Любляне, — что свидетельствовало о коммерче ской привлекательности экспорта, хотя общий уровень цен на зер но на Востоке к концу xvi века по-прежнему оставался примерно 70 См., напр.: M. Postan, in Eastern and Western Europe in the Middle Ages, p. 170–174;

Van Bath, The Agrarian History of Western Europe, p. 156–157;

K. Tymieniecki, ‘Le Servage en Pologne et dans les Pays Limitrophes au Moyen Age’, La Pologne au Xe Congrs International des Sciences Historiques, p. 26–27.

71 H. Kamen, The Iron Century. Social Change in Europe 1550–1660, London 1971, p. 221.

72 J. H. Parry, ‘Transport and Trade Routes’, Cambridge Economic History of Europe, Vol. iv, The Economy of Expanding Europe in the Sixteenth and Seventeenth Centuries, Cambridge 1967, p. 170.

ii. вдвое ниже, чем на Западе.73 Но роль балтийской торговли в зерно вом хозяйстве Восточной Европы не следует переоценивать. На са мом деле даже в Польше, главной стране в этом деле, экспорт зерна в лучшие времена составлял всего лишь 10–15 % его общего производ ства;

а на протяжении большей части xvi века показатели были су щественно ниже. Воздействие экспортной торговли на общественные производст венные отношения не следует недооценивать, но оно, по-видимому, принимало форму роста темпов, а не обновления типа феодальной экс плуатации. Примечательно, что барщина — прозрачный показатель степени изъятия излишков у крестьян — существенно выросла с xv по xvi век и в Бранденбурге, и в Польше.75 К концу xvi века она состав ляла примерно три дня в неделю в Мекленбурге, а в Польше для обни щавших крепостных, нередко вообще лишенных наделов — не меньше шести дней в неделю. Вместе с усилением темпов эксплуатации появ ление масштабного экспортного земледелия также неизбежно при вело к захвату деревенских земель и общему увеличению пахотных зе мель. С 1575 по 1624 год площадь имений в Средней Мархии выросла на 50 %.76 В Польше соотношение земель, принадлежащих к хозяйст ву землевладельцев, и крестьянских наделов достигло невиданных, по меркам средневекового Запада, пропорций — в 1500–1580 годах средние показатели колебались между 2:3 и 4:5, причем роль наемно го труда постоянно возрастала.77 Страта некогда преуспевавших кре стьян (rolniki) теперь была полностью уничтожена.

73 Aldo de Maddalena, Rural Europe 1500–1750, London 1970, p. 42–43;

Kamen, The Iron Century, p. 212–213.

74 W. Kula, Thorie Economique du Systme Fodal, p. 65–7. See also Andrzej Wyczanski, ‘Tentative Estimates of Polish Rye Trade in the Sixteenth Century’, Acta Poloniae Historica, iv, 1961, p. 126–7. Оценки, используемые Кула, первоначально были рассчитаны для Польши перед ее разделом в xviii веке, но Кула полагает, что они были в среднем такими же для всего периода с xvi по xviii век. Показа тель коммерциализации составлял, возможно, 35–40 % всего урожая. Доля экс порта в общем рынке зерна, таким образом, составляла 25–40 %, что, как отме чает Кула, было совсем немало.

75 Blum, ‘The Rise of Serfdom in Eastern Europe’, p. 830.

76 Kamen, The Iron Century, p. 47.

77 A. Maczak, ‘The Social Distribution of Landed Property in Poland from the 16th to the 18th Century’, Third International Conference of Economic History, Paris 1968, p. 469;

A. Wyczanski, ‘En Pologne. L’Economie du Domaine Nobiliaire Moyen (1500–1580)’, Annales ESC, January-February 1963, p. 84.

В то же время балтийская торговля зерном, конечно, усилила ан тигородские наклонности местных землевладельцев. Экспортный поток освободил их от зависимости от местных городов — теперь они получили рынок, который гарантировал устойчивый денежный до ход и приток промышленных товаров, без неудобств, которые созда вали политически автономные города у них под боком. Теперь им просто нужно было сделать так, чтобы вести дела с иностранными торговцами напрямую, вообще минуя города. Этим они и занялись.

Вскоре вся морская торговля рожью попала в руки голландцев. Ко нечным результатом этого была аграрная система, которая привела к появлению производственных единиц, в отдельных областях суще ственно превосходивших по размерам первоначальные личные хо зяйства феодалов на Западе, которые обычно по краям крошились в передающиеся в аренду наделы, поскольку колоссальная прибыль от экспортной торговли в век революции цен на Западе позволяла покрывать издержки, требовавшиеся для управления имениями и организации производства в более широком масштабе. Центр про изводственного комплекса сместился от мелкого производителя к феодальному предпринимателю.78 Но окончательную совершенную форму этой системы не следует смешивать с исходным структурным ответом восточноевропейского дворянства на сельскохозяйствен ную депрессию xiv–xv веков, который определялся балансом клас совых сил и исходом насильственной социальной борьбы в самих восточноевропейских социальных формациях.

Манориальное сельское хозяйство, сложившееся в Восточной Ев ропе в эпоху раннего Нового времени, в некоторых основных от ношениях существенно отличалось от хозяйства Западной Европы в эпоху раннего Средневековья. Прежде всего, в экономическом от ношении как сельскохозяйственная система оно оказалось гораз до менее динамичным и производительным — фатальное следствие большего социального угнетения крестьянских масс. Основной про гресс, который наблюдался в течение трех-четырех веков ее сущест вования, был экстенсивным. Начиная с xvi века, на большей части 78 См. скрупулезную и проницательную статью: С. Д. Сказкин, ‘Основные пробле мы так называемого ‘второго издания крепостничества’ в Средней и Восточ ной Европе’, Вопросы истории, 1958, № 2, с. 103–104. Из-за многочисленности мелких дворян среднестатистическое польское имение было не слишком боль шим — около 320 акров в xvi веке, но размеры магнатских владений, сосредо точенных у нескольких аристократических семей, были огромными — иногда они составляли сотни тысяч акров при соответствующем числе крепостных.

ii. Востока Европы медленно и нерегулярно производились расчистки земель — эквивалент освоения новых земель средневековым Запа дом. Этот процесс серьезно затянулся из-за специфической для ре гиона проблемы причерноморских степей, врезающихся в Восточ ную Европу, которые были печально известны тем, что служили сре дой обитания для хищных татар и скитающихся казаков. Польское проникновение в Волынь и Подолию в xvi–xvii веках, вероятно, было самым выгодным сельскохозяйственным приобретением той эпохи. Окончательное российское завоевание обширных целинных земель дальше на восток произошло только в конце xviii века с сель скохозяйственной колонизацией Украины.79 Австрийское заселение в тот же период привело к сельскохозяйственному освоению огром ных пространств Трансильвании и Баната. Значительная часть вен герской puszta осталась практически нетронутой земледелием до се редины xix века.80 Засевание юга России в конечном итоге было по своим размерам наиболее значительным освоением земли в ис тории континента, и Украине суждено было стать житницей Европы в эпоху промышленной революции. Экстенсивное распространение феодального сельского хозяйства на Востоке, пусть и постепенное, в конечном итоге было очень значительным. Но оно никогда не со провождалось интенсивными достижениями в организации и про изводительности труда. Сельское хозяйство оставалось технологиче ски отсталым, так и не породив значительных новшеств, наподобие тех, что возникли на средневековом Западе, и зачастую оказывало продолжительное сопротивление освоению даже этих ранних запад ных достижений. Так, грубое подсечное земледелие в московском госу дарстве преобладало вплоть до xv века;

и только в 1460-х годах была введена трехпольная система.81 Отвальные железные плуги долгое время оставались неизвестными в тех областях Востока, которые не были затронуты немецкой колонизацией;

простая соха оставалась главным инструментом русского крестьянина до xx века. Несмотря на постоянную нехватку фуража, вплоть до введения кукурузы на Бал канах в эпоху Просвещения, не было освоено ни одной новой зер новой культуры. Вследствие этого производительность феодально 79 О значении ее окончательного заселения см.: McNeill, Europe’s Steppe Frontier 1500–1800, p. 192–200.

80 Den Hollander, ‘The Great Hungarian Plain’, p. 155–161.

81 А. Н. Сахаров, ‘О диалектике исторического развития русского крестьянства’, Вопросы истории, 1970, № 1, с. 21;

Hellie, Enserfment and Military Change in Muscovy, p. 85.

го сельского хозяйства на Востоке в целом была необычайно низкой.

Урожайность зерна в xix веке в этом регионе все еще составляла 4:1 — или, иными словами, находилась на уровне, который в Западной Ев ропе был достигнут в xiii и превзойден в xvi веке. Таким было эпохальное отставание Восточной Европы. Главную причину этих скромных, по общефеодальным меркам, достижений следует искать в природе восточного крепостничества. Производст венные отношения в деревне никогда не оставляли здесь крестьяни ну того маргинального пространства его независимости и предпри имчивости, которое всегда существовало на Западе — сосредоточение экономической, юридической и личной у одного господина, которое служило отличительной особенностью восточноевропейского фео дализма, исключало эту возможность. В результате отношение пло щади земли в господском хозяйстве к площади арендуемых наделов зачастую серьезно отличалось от западного. Польская шляхта после довательно поддерживала отношение вдвое или втрое выше сущест вовавшего на средневековом Западе, расширяя свои folwarky до воз можных пределов. Барщина точно так же была поднята на невидан ные в Западной Европе высоты — нередко она была в принципе «неограниченной», как в Венгрии, или составляла 5–6 дней в неделю, как в Польше.83 Наиболее поразительным следствием этой феодаль ной сверхэксплуатации было полное изменение всей структуры про изводительности феодального сельского хозяйства. Если на Западе урожаи на господских землях обычно всегда были выше, чем на кре стьянских наделах, то на Востоке крестьянские наделы нередко дос тигали более высокого уровня производительности, чем в хозяйст вах аристократов. В Венгрии в xvii веке урожайность крестьянских наделов иногда вдвое превышала урожайность господских земель. В Польше имения, размеры которых выросли больше чем вдвое, 82 См. анализ в: B. H. Slicher Van Bath, ‘The Yields of Different Crops (Mainly Cereals) in Relation to the Seed c. 810–1820’, Acta Historiae Neerlandica, ii, 1967, p. 35–48ff.

Ван Бат выделяет четыре исторических уровня производительности в урожай ности пшеницы: стадия А соответствует среднему отношению до 3:1, стадия Б — от 3:1 до 6:1, стадия В — от 6:1 до 9:1 и стадия Г — свыше 9:1. К xvi веку в большин стве стран Западной Европы произошел переход от Б к В;

а большинство стран Восточной Европы оставалось на стадии Б еще в 1820-х годах.

83 Zs. Fach, Die ungarische Agrarentwicklung im 16–17 Jahrhundert — Abbiegung von Westeuropischen Entwicklungsgang, Budapest 1964, p. 56–58;

R. F. Leslie, The Polish Question, London 1964, p. 4.

84 Kamen, The Iron Century, p. 213.

ii. смогли при этом увеличить свой действительный доход только не многим более, чем на треть — настолько острым было сокращение производительности труда крепостных при таком гнете.85 Предела ми восточноевропейского феодализма, которые ограничивали и оп ределяли все его историческое развитие, были пределы его общест венной организации труда — производительные силы в деревне были зажаты в сравнительно узкие рамки присущими ему типом и степе нью эксплуатации прямого производителя.

Энгельс, в своем известном афоризме, назвал феодальную реак цию Восточной Европы в эпоху позднего Средневековья и раннего Нового времени «вторым изданием крепостничества».86 Необходи мо пояснить эту несколько двусмысленную формулировку, чтобы, на конец, поместить восточный путь феодализма в его исторический контекст. Если она означает, что крепостничество вернулось в Вос точную Европу, чтобы во второй раз поразить бедных, этот термин попросту некорректен. Крепостничества в строгом значении это го слова, как мы видели, никогда прежде на Востоке Европы не су ществовало. С другой стороны, если она означает, что Европа пере жила две отдельных волны крепостничества, сначала на Западе (ix– xiv века), а затем на Востоке (xv–xviii века), то эта формула вполне отвечает реальному историческому развитию континента. Она по зволяет нам изменить привычный угол зрения, с которого рассмат ривается восточное закрепощение. Историки обычно считают его эпохальным регрессом от предшествующих свобод, которые сущест вовали на Востоке до манориальной реакции. Но сами эти свободы на самом деле были прерыванием шедшего до этого медленного про цесса установления крепостной зависимости на Востоке. То, что Блок называл «ростом уз зависимости», уже шло полным ходом, когда за падная экспансия через Эльбу и русское переселение на Оку и Волгу внезапно и временно прервали его. Феодальную реакцию на Востоке с конца xiv века, таким образом, в долгосрочной перспективе можно считать возобновлением движения к выраженному феодализму, которое было задержано вмешательством извне и отложено на два-три столе тия. Это движение началось позднее и было намного более медлен ным и прерывистым, чем на Западе — прежде всего, как мы видели, потому что за ним не стояло никакого первоначального «синтеза».

85 De Maddalena, Rural Europe 1500–1750, p. 41.

86 Маркс, Энгельс, Соч., т. 35, с. 105. Энгельс отсылает здесь к своей статье о марке, в которой он явно тяготеет к первому толкованию этого выражения, ошибоч но перенося описанный процесс на всю Германию. (Там же, т. 19, с. 327–345).

Но это развитие, по-видимому, вело к общественному строю, кото рый не слишком отличался бы от того, что некогда существовал в ме нее урбанизированных и более отсталых областях средневекового Запада. Но с xii века никакое простое продолжение внутреннего раз вития было уже невозможно. На судьбу Востока решающим образом повлияло вмешательство Запада, первоначально парадоксальным об разом — смещением в сторону большего освобождения крестьянства, а затем — общим испытанием продолжительной депрессии. В конеч ном счете сам здешний возврат к манориальной системе определял ся всей этой «промежуточной» историей и нес на себе ее отпечатки, поэтому теперь эта система неизбежно была иной, чем если бы она развивалась в относительной изоляции. Тем не менее разрыв между Востоком и Западом оставался огромным. Восточноевропейская ис тория, в отличие от западного развития, с самого начала была погру жена в совершенно иную темпоральность. Развитие «началось» здесь намного позднее и потому, даже после его пересечения с развитием Запада, возможно было возобновление предшествующей эволюции к экономическому порядку, который на всем остальном континенте уже был изжит и оставлен в прошлом. Хронологическое сосущест вование противоположных зон Европы и их растущее географиче ское взаимопроникновение создает иллюзию их простой современ ности. На самом деле Востоку еще предстояло пройти весь историче ский цикл развития крепостничества именно тогда, когда Запад уже преодолел его. В этом, собственно, и состоит одна из наиболее важ ных причин того, почему экономические последствия общего кризи са феодализма были диаметрально противоположными в обеих этих областях и привели к смягчению повинностей и отмиранию крепо стничества на Западе и к манориальной реакции и насаждению кре постничества на Востоке.

5. Остается рассмотреть особый субрегион, историческое развитие ко торого отличалось от остальной Восточной Европы. Балканы мож но назвать зоной, типологически аналогичной Скандинавии по сво ему диагональному отношению к великому разделу, проходящему по континенту. И между судьбами Северо-Западной и Юго-Восточ ной Европы, действительно, существует любопытная обратная сим метрия. Мы видели, что Скандинавия была единственным крупным регионом Западной Европы, который не вошел в Римскую империю ii. и потому не участвовал в первоначальном «синтезе» разлагавшего ся рабовладельческого способа производства поздней античности и разрушенных первобытнообщинных способов производства гер манских племен, которые наводнили латинский Запад. Тем не менее по причинам, рассмотренным выше, дальний Север в конечном ито ге вошел в орбиту западного феодализма, надолго сохранив свою из начальную обособленность от общей «западной» матрицы. А на даль нем Юго-Востоке Европы можно наблюдать обратный процесс. Ибо если Скандинавия в конечном итоге создала западный вариант фео дализма, не имея преимущества в виде городского и имперского на следия античности, то Балканы не смогли развить прочный восточ ноевропейский вариант феодализма, несмотря на продолжительное присутствие в регионе государства, которое было прямым наследни ком Рима. Византия на протяжении семи веков после битвы под Ад рианополем поддерживала централизованную бюрократическую им перию в Юго-Восточной Европе с крупными городами, товарным об меном и рабством.

В это время на Балканах постоянно происходили вторжения вар варов, пограничные конфликты и территориальные изменения.

Тем не менее окончательного сплава двух миров, наподобие того, что имел место на Западе, в этой области Европы так и не произош ло. Византийское наследие на самом деле, по-видимому, не толь ко не ускоряло появление развитого феодализма, но тормозило его — вся область Восточной Европы к югу от Дуная со своими внеш не более передовыми исходными условиями развития экономиче ски, политически и культурно отстала от обширных и пустых земель Севера, который практически не имел вообще никакого предшест вующего опыта городской цивилизации или формирования госу дарства. Центром притяжения Восточной Европы стали ее север ные равнины;

поэтому последующая длительная эпоха османского правления над Балканами заставила многих историков молчаливо исключать их из Европы или сводить их к ее неопределенным «ок раинам». Тем не менее длительный социальный процесс, который в конечном итоге завершился турецким завоеванием, представляет большой интерес для «лаборатории форм», созданных европейской историей, именно по причине своего аномального исхода: веково го застоя и регресса. Своеобразие балканской зоны вызывает два вопроса. Какой была природа византийского государства, настоль ко пережившего классическую Римскую империю? И почему при его столкновении со славянскими и туранскими варварами, наводнив шими полуостров с конца vi века и затем обосновавшимися на нем, не возникло никакого прочного феодального синтеза, наподобие западного?

Падение Римской империи на Западе во многом определялось ди намикой и противоречиями рабовладельческого способа производ ства после прекращения экспансии империи. Основная причина того, почему в v веке рухнула именно Западная, а не Восточная им перия, заключалась в том, что именно в ней экстенсивное рабовла дельческое сельское хозяйство с римскими завоеваниями Италии, Испании и Галлии нашло свою естественную среду. Ибо на этих тер риториях не было никакой зрелой предшествующей цивилизации, способной сопротивляться новому латинскому институту рабовла дельческих латифундий или как-то видоизменить его. Поэтому в за падных провинциях неумолимая логика рабовладельческого способа производства нашла свое наиболее полное и фатальное выражение, в конечном счете ослабив и обрушив все здание империи. С другой стороны, в Восточном Средиземноморье римские завоевания ни когда не накладывались на подобную tabula rasa. Напротив, там они сталкивались с прибрежной и морской средой, которая уже имела множество торговых городов, созданных во время мощной волны греческой экспансии в эллинистическую эпоху. Именно эта предше ствующая греческая колонизация определила исходную социальную экологию Востока, подобно тому как более поздняя римская колони зация определила экологию Запада. Двумя важными чертами этого эллинистического направления развития, как мы видели, были срав нительная плотность городов и относительно скромные размеры зе мельной собственности. Греческая цивилизация развила сельскохо зяйственное рабство, но не его экстенсивную организацию в виде системы латифундий;

а ее городской и торговый рост был более сти хийным и полицентричным, нежели рост Рима. Помимо этого исход ного различия, торговля на границах Персидской империи и Крас ного моря после римского объединения Средиземноморья была, ес тественно, намного более интенсивной, чем на берегах Атлантики.

В результате, римский институт крупных рабовладельческих име ний так и не пустил в восточных провинциях таких же глубоких кор ней, как и на Западе: его введение всегда сдерживалось устойчивы ми характеристиками городского и сельского устройства эллинисти ческого мира, в котором мелкая крестьянская собственность не была такой слабой, как в Италии после Пунических войн, а города опи рались на более длительную и местную традицию. Египет, житни ца Восточного Средиземноморья, имел своих крупных рабовладель цев из семьи Апионов, но все же оставался в основном регионом ii. мелких земледельцев. Поэтому, когда наступил кризис всего рабовла дельческого способа производства и его имперской надстройки, его последствия на Востоке были серьезно смягчены именно потому, что рабство здесь всегда имело более ограниченное значение. Поэтому внутренняя прочность общественной формации восточных провин ций была не так потрясена структурным упадком господствующего в империи способа производства. Развитие колоната с iv века было менее значительным;

способность крупных землевладельцев подры вать и демилитаризировать имперское государство — менее подав ляющей;

торговое процветание городов — более прочным. Именно эта внутренняя конфигурация придала Востоку его политическую компактность и прочность, позволившие ему противостоять варвар ским вторжениям, которые вызвали крушение Запада. Его стратеги ческие преимущества, которые часто приводятся в качестве объяс нения его выживания в эпоху Аттилы и Алариха, на самом деле были весьма сомнительными. Византия, действительно, была укреплена лучше Рима благодаря морю, но она также была и более досягаемой для многих нападений варваров. Гунны и вестготы начали свои втор жения в Мезии, а не в Галлии или Норике, и первое сокрушитель ное поражение имперская конница потерпела во Фракии. На Вос токе гот Гайнас стал таким же видным и опасным военачальником, как и вандал Стилихон на Западе. Не география предопределила вы живание Византийской империи, а социальная структура, которая, в отличие от Запада, оказалась способной успешно изгонять или ас симилировать внешних врагов.

Главную проверку на жизнеспособность Восточная империя про шла на рубеже vii века, когда она едва не была уничтожена тремя крупными нападениями с трех разных сторон, которые вместе пред ставляли намного большую угрозу, нежели любая угроза, с которой когда-либо пришлось столкнуться Западной империи: славяно-авар ские нашествия на Балканы, наступление персов прямо на Анатолию и, наконец, полное завоевание Египта и Сирии арабами. Византия выстояла в этом тройном испытании благодаря социальной гальва низации, точная степень и природа которой до сих пор вызывает разногласия.87 Очевидно, что провинциальная аристократия, ско рее всего, серьезно пострадала от разрушительных войн и завоева 87 Классическую интерпретацию этого периода см.: G. Ostrogorsky, History of the Byzantine State, Oxford 1968, p. 92–107, 133–137;

P. Charanis, ‘On the Social Structure of the Later Roman Empire’, Byzantion, xvii, 1944–1945, p. 39–57. Ключевые поло жения ее серьезно оспаривались в последние годы;

см. ниже прим. 4.

ний этого времени, и что существовавшие формы средней и круп ной собственности, вероятно, были разрушены и дезорганизованы.

Это, возможно, особенно верно для узурпаторского правления Фоки, установившегося в результате бунта в армии.88 Также очевидно, что прикрепление крестьян к земле, которое принесла с собой поздне римская система колоната, в Византии постепенно исчезло, оставив после себя множество свободных крестьянских общин, состоящих из крестьян с индивидуальными частными наделами и коллективны ми финансовыми обязательствами перед государством.89 Возможно, хотя вовсе не очевидно, что дальнейшему радикальному разделению земельной собственности способствовало создание при Ираклии во енной системы солдат-земледельцев, которые получали от государ ства небольшие наделы в обмен на военную службу в византийских themata.90 Так или иначе, произошло серьезное военное возрожде 88 О воздействии этих нашествий см.: Ostrogorsky, History of the Byzantine State, p. 134. Советские историки особенно подчеркивали сюжет с Фокой;

см., напр.:

М. Я. Сюзюмов, ‘Некоторые проблемы истории Византии’, Вопросы истории, 1959, № 3, с. 101.

89 E. Stein, ‘Paysannerie et Grands Domaines dans l’Empire Byzantin’, Recueils de la Socit Jean Bodin, II, Le Servage, Brussels 1959, p. 129–133;

Paul Lemerle, ‘Esquisse pour une Histoire Agraire de Byzance: Les Sources et Les Problmes’ Revue Historique, 119, 1958, p. 63–65.

90 Это главный vexata quaestio византинистики. Тезис Штейна и Острогорского, долгое время остававшийся общепризнанным, что Ираклий провел аграрную реформу, которая создала солдата-земледельца в результате введения системы thema, теперь вызывает серьезные сомнения у многих. Лемерль подверг его троякой критике, утверждая, во-первых, что нет никаких реальных подтвер ждений того, что Ираклий вообще создал систему thema (которая постепен но появилась в vii веке уже после его правления), во-вторых, что «военные земли» или strateia были даже еще более поздним образованием, никаких доку ментальных подтверждений существования которого до X века не имеется, и, в-третьих, что держатели этих земель сами вообще никогда солдатами не были, а просто имели фискальное обязательство содержать в армии по кавалеристу.

В результате этой критики правление Ираклия утрачивает структурное значе ние в сельскохозяйственной или военной области, а сельские институты Визан тии начинают казаться более преемственными, чем считалось до этого. См.:

P. Lemerle, ‘Esquisse pour une Histoire Agraire de Byzance’, Revue Historique, Vol.

119, 70–74, Vol. 120, p. 43–70, ‘Quelques Remarques sur le Rgne d’Heraclius’, Studi Medievali, i, 1960, p. 347–361. Схожие взгляды на военную проблему излагаются в: A. Pertusi, ‘La Formation des Thmes Byzantins’, Berichte cum XI Internationalen ii. ние, которое позволило сначала нанести поражение персам, а затем, после первоначального исламского захвата Египта и Сирии, лояль ность которых к Византии ослабла вследствие иноверия, остановить арабов на подступах к Тавру. В следующем столетии Исаврийская ди настия построила первый постоянный имперский флот, который смог обеспечить превосходство Византии на море над арабскими су дами, и начала постепенно отвоевывать Южные Балканы. Социаль ной основой этого политического возрождения явно служило рас ширение в империи крестьянской основы сельской автономии, не зависимо от того, способствовала ей система фем или нет. Крайняя обеспокоенность более поздних императоров тем, как сохранить об щины мелких землевладельцев из-за их финансовой и военной цен ности для государства, не вызывает сомнений.91 Таким образом, не смотря на сокращение территории, Византия пережила Темные века Запада, сохранив надстроечное великолепие классической антично сти практически неизменным. Никакого резкого прекращения го родской жизни не произошло;

92 производство предметов роскоши Byzantinisten-Kongress, Munich 1958, p. 1–40;

W. Kaegi, ‘Some Reconsiderations on the Themes (Seventh-Ninth Centuries)’, Jahrbuch der sterreichischen byzantinischen Gesellschaft, xvi, 1967, p. 39–53. Острогорский же, напротив, утверждает, что соз дание западных Равеннского и Карфагенского экзархатов в конце vi века пред восхитило создание системы thema вскоре после этого (содоклад Острогорско го к докладу Пертузи 1958 года цит. по: Berichte cum XI Internationalen Byzantinisten Kongress, p. 1–8);

Ostrogorsky, ‘L’Exarchat de Ravenne et l’Origine des Thmes Byzantins’, vii Corso di Culture sull’Arte Ravennate e Biantina, Ravenna 1960, p. 99–110. Острогорский получил поддержку советского византиниста А. П. Каж дана, который отверг взгляды Лемерля в своей статье: А. П. Каждан, ‘Еще раз об аграрных отношениях в Византии iv–xi в.’, Византийский временник, 1959, xvi, 1, с. 92–113. Спор о происхождении системы thema вращается в основном вокруг значения одного предложения у Феофана, историка, писавшего двести лет спустя после эпохи Ираклия, и потому вряд ли вообще может разрешить ся. Надо сказать, что идея самого Лемерля, что возрастание крестьянской сво боды в средневизантийскую эпоху в основном было связано с переселениями славян, которые сняли проблему нехватки рабочих рук в империи и потому сде лали ненужным закрепощение, намного менее убедительна, чем его критика объяснений, связывающих ее с системой thema.

91 Ostrogorsky, History of the Byzantine State, p. 271–274, 306–307.

92 Судьба городов с vii по ix века — еще один предмет споров. Каждан утверждал, что в эту эпоху произошел настоящий крах городов: Каждан, ‘Византийские города в vii–ix в.’, Советская археология, 1954, № 2, с. 164–188;

но это описание продолжилось;

несколько лучше стали обстоять дела в мореплава нии;

но, прежде всего, сохранились централизованная админист рация и единая система налогообложения имперского государства — далекая звезда единства, видимая издалека в ночи Запада. Чеканка монеты служила наиболее ярким свидетельством этого преуспева ния — византийский золотой безант стал наиболее распространен ной валютой того времени в Средиземноморье. Это возрождение обошлось дорогой ценой. Византийская импе рия на самом деле достаточно избавилась от наследия античности, чтобы выжить в новую эпоху, но недостаточно для того, чтобы ди намично развиваться в ней. Она застряла между рабовладельческим и феодальным способами производства, оказавшись неспособной ни вернуться к одному, ни перейти к другому, в социальном тупике, который в конечном итоге мог привести только к ее исчезновению.

С одной стороны, возврат к экстенсивному рабовладельческому хо зяйству был невозможен — только огромная имперская программа экспансии могла создать рабочую силу из числа пленных, необхо димую для воссоздания такого хозяйства. И византийское государ ство, действительно, постоянно пыталось отвоевать утраченные ра нее территории в Европе и Азии, и всякий раз, когда ее кампании оказывались успешными, количество рабов в империи резко увели чивалось, поскольку солдаты возвращались с этой добычей домой, особенно после болгарских завоеваний Василия ii в начале xi века.

Кроме того, имелись также удобные рынки Крыма, через которые рабы-варвары экспортировались на юг в Византийскую и арабскую империи и которые, вероятно, служили основным поставщиком ра бов для Константинополя.94 Но ни один из этих источников рабов было скорректировано: Ostrogorsky, ‘Byzantine Cities in the Early Middle Ages’, Dumbarton Oaks Papers, No. 13, 1959, p. 47–66;

Сюзюмов, ‘Византийский город (середина vii — середина ix в.’, Византийский временник, 1958, xiv, с. 38– Сюзюмов показывает, что оно весьма преувеличено.

93 R. S. Lopez, ‘The Dollar of the Middle Ages’, The Journal of Economic History, xi, Summer 1951, No. 3, p. 209–234. Лопез отмечает, что денежная стабильность Византии, хотя и свидетельствовала о сбалансированных бюджетах и органи зованной торговле, не обязательно означала серьезный экономический рост.

Византийская экономика в эту эпоху вполне могла быть застойной.

94 A. Hadjinicolaou-Marava, Recherches sur la Vie des Esclaves dans le Monde Byzantin, Athens 1950, p. 29, 89;

Р. Браунинг, ‘Рабство в Византийской империи (600–1200 гг.)’, Византийский временник, 1958, xiv, с. 51–52. Статья Браунинга представляет собой лучшее обобщение этой темы.

ii. не мог сравниться с великими завоеваниями, которые сделали воз можным получение Римом своего богатства. Рабство вовсе не исчез ло из Византии, но оно так и не стало преобладающим в ее сель ском хозяйстве. В то же самое время решение земельного вопроса, которое избавило Восток от судьбы Запада — консолидация мелкой земельной собственности за пределами крупных имений, — неизбеж но оказалось лишь временным;

в vi–vii веках стремление провинци ального правящего класса к введению зависимого колоната удалось сдержать, но к x веку оно заявило о себе с новой силой. Указы «ма кедонской» династии вновь и вновь осуждали неуклонное присвое ние крестьянских земель и подчинение бедняков крупными госпо дами того времени, dunatoi или «могущественными». Концентрация земель в руках местных олигархий встречала отчаянное сопротив ление имперского государства, так как она угрожала разрушить его рекрутскую и налоговую базу, выводя сельских жителей за пределы сферы действия публичной администрации, точно так же, как это де лали римский patrocinium и колонат. Парасеньоральная система в де ревне означала конец столичного военного и финансового аппара та, способного осуществлять имперскую власть во всем государстве.

Но попытки сменявших друг друга правителей не допустить усиле ния dunatoi оказались тщетными, поскольку местная власть, которая должна была заниматься исполнением указов, сама во многом со стояла из тех же семей, влияние которых она была призвана ограни чивать.95 В деревне происходила не только экономическая поляриза ция;

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.