WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«У Н И В Е Р С И Т Е Т С К А Я Б И Б Л И О Т Е К А А Л Е К С А Н Д Р А П О Г О Р Е Л Ь С К О Г О СЕРИЯ И С Т О Р И Я К У Л Ь Т У Р О Л О Г И Я ПЕРРИ АНДЕРСОН ПЕРЕХОДЫ ОТ АНТИЧНОСТИ К ФЕОДАЛИЗМУ ...»

-- [ Страница 4 ] --

Первоначально в городах преобладала власть мелкой феодальной знати при их епископальных правителях. Но к концу xi века про изошло сокращение сеньоральной юрисдикции в деревне, а спор об инвеституре предоставил купеческим сообществам в городах воз можность сбросить церковную власть и установить коммунальное са моуправление в собственном смысле слова — сначала в виде выбор ной «консульской» системы, а затем в виде найма профессиональных внешних администраторов, podest xiii века. С xii века эти коммуны господствовали во всей Северной Италии и постоянно предприни мали попытки завоевать сельскую округу, нападая на феодальные вла дения баронов и отменяя феодальный иммунитет, разрушая замки и подчиняя себе соседних господ. Цель этой агрессивной городской экспансии состояла в завоевании территориальных contado, которые позволяли городу собирать налоги, войска и зерно для увеличения своей собственной власти и процветания vis--vis его соперникам. С распространением contado отношения в деревне претерпели корен 24 Philip Jones, ‘The Agrarian Development of Mediaeval Italy’, Second International Conference of Economic History, Paris 1965, p. 79.

25 Об этой эволюции см.: Daniel Waley, The Italian City-Republics, London 1969, p. 12–21, 56–92.

i. ные изменения, поскольку города обычно вводили новые формы по лукоммерциализированной зависимости крестьянства, заметно от личавшиеся от крепостничества: к xiii веку в значительной части Се верной и Центральной Италии обычным делом стала mezzadria или договорная издольщина. Развитие мануфактур в коммунах затем при вело к росту социальной напряженности между торговцами и маг натами (правящей стратой с сельской и городской собственностью) и ремесленными и профессиональными группами, организованны ми в гильдии и лишенными возможности принимать участие в управ лении городом. В xiii веке политическое возвышение последних на шло любопытное отражение в создании Capitano del Popolo, с которы ми Podest зачастую приходилось делить власть на одной территории (что было, естественно, не так просто);

сама эта должность порази тельно напоминала классического римского трибуна.26 Это хрупкое равновесие продлилось недолго. В следующем столетии ломбардские коммуны одна за другой пали под напором наследственных личных тираний, signorie;

с тех пор власть сосредоточилась в руках авантюри стов-автократов, большинство из которых составляли бывшие вас салы или condottieri. Тоскана двигалась в том же направлении в тече ние следующего столетия. Наиболее развитые области Италии стали шахматной доской соперничающих городов-государств, в которых промежуточная сельская местность, в отличие от всей остальной Ев ропы, была присоединена к городам и никакой сельской феодальной пирамиды так и не возникло. Присутствие папства на полуострове, бдительно следящего за угрозой появления слишком сильного свет ского государства, конечно, служило еще одним серьезным препят ствием для появления какой-либо полуостровной монархии.

Только в двух областях Италии была установлена полномасштаб ная феодальная политэкономическая система. Не случайно, что обе они были, в сущности, «продолжениями» наиболее органично го и сильного в Европе французского феодализма. Пьемонт, примы кавший к Савойе, был пограничной для Франции территорией по ту сторону Альп: в этом нагорье действительно развились сеньоральная иерархия и зависимое крестьянство, которые не испытали никако го влияния коммун на равнинах. Но в эту эпоху крайняя северо-за падная часть полуострова была слишком маленькой и бедной, чтобы 26 Max Weber, Economy and Society, New York 1968, Vol. iii, p. 1308–1309;

Daniel Waley.

The Italian City-Republics, p. 182–197. Основной причиной появления институтов popolo были поборы патрициата;

см.: J. Lestocquoy, Aux Origines de la Bourgeoisie, Paris 1952, p. 189–193.

обладать в Италии каким-то весом. Куда более крупным было южное королевство Неаполя и Сицилии, которое было создано норманна ми после их побед над византийцами и арабами в xi веке. В нем про изошло распределение феодальных владений и сложилась настоя щая баронская система с уделами и крепостничеством;

монархия, которая правила этим южным повторением французского синтеза, вследствие длительных арабских и византийских влияний подкре плялась также ориентализированными представлениями о главен стве королевской власти. Это по-настоящему феодальное государст во дало Фридриху ii базу для его попыток завоевать и организовать всю Италию в единую средневековую монархию. По причинам, ко торые будут рассмотрены ниже, этот замысел потерпел провал. Раз деление полуострова на две различные социальные системы сохра нилось на долгие века.

В Испании всего два столетия отделяли вестготское завоевание от мусульманского. За это время смогли появиться только самые ту манные комбинации германских и романских элементов. На деле на протяжении большей части этого периода после варварских пе реселений, как мы видели, имело место полное юридическое и ад министративное разделение этих двух обществ. В этих условиях ни какой развитый синтез не был возможен. Христианская Испания пала за столетие до того, как Карл Великий создал империю, кото рая послужила подлинным инкубатором европейского феодализма.

Таким образом, вестготское наследие были полностью перечеркну то исламским завоеванием, а сохранившейся христианской общине в Астурии пришлось вновь начинать практически с нуля. Поэтому определяющую роль в испанском феодализме сыграло не первона чальное столкновение и смешение варварских и имперских обществ, а особая историческая борьба Реконкисты, Этот определяющий факт с самого начала отличал Испанию от остальных стран Запад ной Европы, породив множество черт, которые не имели соответст вия в основных типах европейского феодализма. В этом отношении матрица испанского средневекового общества всегда была уникаль ной. Исключением из общего правила была Каталония, включен ная в Каролингское королевство в ix веке и, следовательно, име ла стандартный опыт vassi dominici, системы бенефиций и графского правления. В раннем Средневековье положение крестьян здесь, как и в тогдашней Франции, с особенно тяжелыми личными обязатель ствами и развитой сеньоральной системой, последовательно ухуд шалось. Местным господам потребовалось двести лет — с середины xi столетия — для того, чтобы установить в Каталонии крепостниче i. ство.27 С другой стороны, на Западе особые условия продолжитель ной борьбы против мавританского владычества дали начало двой ственному развитию. С одной стороны, первоначальная «медленная Реконкиста» с северных окраин на юг создала обширные ничейные земли — presuras — между христианским и мусульманским государства ми, которые, в общей обстановке нехватки рабочих рук, были ко лонизированы свободными крестьянами. Эти presuras также ослаби ли сеньоральную юрисдикцию в христианских землях, так как неза нятые земли служили потенциальным пристанищем для беглецов. Свободные крестьянские общины нередко коллективно искали за щиты у феодалов, так называемые behetrias. В подобных широких и неустойчивых общественных формациях при непрекращающих ся набегах с обеих сторон через смещающиеся линии религиозной демаркации не было возможностей для оформления полноценной феодальной иерархии. Более того, религиозный характер погранич ных войн означал, что порабощение пленников сохранилось в Ис пании в качестве регулярной социальной практики намного доль ше, чем в остальной Западной Европе. Доступность мусульманского рабского труда, таким образом, сдерживала консолидацию христи анского класса крепостных на Пиренейском полуострове (обратная корреляция между двумя трудовыми системами, как мы увидим, слу жит общим правилом в средневековую эпоху). С xi века происходи ло значительное расширение сеньоральных имений и крупных вла дений в Кастилии и Леоне.29 Количество кастильских solariegos или вилланов было совсем не маленьким, но они никогда не составля ли большинства сельского населения. Расширение границ Арагона было сравнительно менее значительным, а крепостничество, соот ветственно, было более заметным в его внутренних горных облас тях.

Монархи христианских королевств x–xi веков были обязаны сво ей исключительной властью своим верховным военным функциям в постоянном крестовом походе на юг и небольшому размеру своих государств, а не какому-то очень четко артикулированному феодаль ному сюзеренитету или консолидированным королевским владе ниям.30 Личный вассалитет, земельные бенефиции и сеньоральная 27 J. Vicens Vives, Hlstorla de los Remensas en el Siglo XV, Barcelona 1945, p. 26–37.

28 J. Vicens Vives, Manual de Historia Economica de Espaa, Barcelona 1959, p. 120–123.

29 Luis De Valdeavellano, Historia de Espana, Madrid 1955, i / ii, p. 293–304.

30 C. Sanchez-Albornoz, Estudlos sobre Las Instituciones Medievales Espaoles, Mexico 1965, p. 797–799.

юрисдикция существовали, но оставались обособленными элемента ми, которые не образовали еще единой феодальной системы в соб ственном смысле слова. Местный класс caballeros villanos — рядовых рыцарей — парадоксальным образом проживал в городах и служил в кавалерии при продвижении на юг, получая взамен муниципаль ные и фискальные привилегии.31 В xii веке французское феодаль ное влияние на кастильские двор и церковь привело к росту числа senorios или территориальных владений, хотя они и не стали такими самостоятельными, как их образцы по ту сторону Пиренеев. Цистер цианские инициативы точно так же повлияли на создание трех круп ных военно-монашеских орденов — Сантьяго, Калатрава и Альканта ра, — которые с тех пор играли ключевую роль в Кастилии.

Этот аномальный комплекс институтов просуществовал вплоть до конца xii столетия, когда Реконкиста постепенно дошла до Тахо. Затем в xiii веке практически весь юг внезапно и неожи данно пал под напором «быстрой Реконкисты». Андалузия была по глощена за 30 лет. С такими огромными территориальными приоб ретениями произошло полное переворачивание всего процесса ко лонизации, а на юге сложилось земельное устройство, совершенно противоположное тому, что выросло на севере. Победоносные кам пании в значительной степени организовывались и проводились во енными сословиями Кастилии, особая структура которых копиро вала в деле распространения веры структуры их исламского врага.

Эти воинские братства захватили обширные владения и установили над ними сеньоральную юрисдикцию;

именно из числа военных ка питанов того времени появилось большинство представителей клас са грандов, который затем преобладал в испанском феодализме. Му сульманские ремесленники вскоре были изгнаны из городов в уце левший исламский эмират Гранады — удар, который также поразил мусульманское мелкое земледелие, традиционно связанное с анда лузской городской экономикой. Последующее подавление мавритан ских крестьянских восстаний привело к обезлюдению земель. Таким образом, возникла острая нехватка рабочих рук, которая могла быть преодолена только с закрепощением рабочей силы на селе — условие, выполнить которое было совсем несложно, принимая во внимание приход войск знати к Средиземноморью. Созданию обширных лати 31 Elena Lourie, ‘A Society Organized for War: Medieval Spain’, Past and Present, No. 35, December 1966, p. 55–66. В этой статье содержится прекрасное краткое изло жение некоторых основных направлений испанской историографии средних веков.

i. фундий в Андалусии способствовало также широкое превращение пахотных земель в пастбища для овец, разводившихся для получе ния шерсти. В этой безрадостной обстановке большинство пехотин цев, получивших небольшие фермы на юге, продали их крупным зем левладельцам и вернулись обратно на север.32 Новое южное устрой ство теперь отразилось и на Кастилии: чтобы предотвратить утечку рабочей силы на земли более состоятельной андалузской аристокра тии, северный класс hidalgo ускорил закрепощение своего крестьян ства, и к xiv веку на большей части испанских земель возник класс вилланов. Кастильская и Арагонская монархии, ни одна из которых не была полностью сложившимся институтом, все же пожинали бо гатые плоды этой феодализации своих военных аристократий. Про изошло закрепление традиций военной верности вассалов королев скому командованию, была создана сильная, но при этом лояльная знать, а класс крестьян прикреплен к земле.

Португалия, на дальней атлантической окраине Пиренейского полуострова, была последней значительной феодальной монархи ей, которая появилась в Западной Европе. Северо-западная область римской Испании приняла свевов, единственный германский народ из первой конфедерации, перешедшей Рейн в 406 году, который обос новался на землях, первоначально им завоеванных. Свевы были за воеваны и поглощены Вестготским королевством в vi веке, оставив после себя на полуострове плотный пучок германских топонимов, тя желый северный плуг и смутную память о первом католическом вар варском правителе в Европе. После этого западные пограничные области Иберии имели историю, которая не слишком отличалась от истории остального полуострова, и, как и Испания, пережили му сульманское завоевание и последующее закрепление христиан на гор ных рубежах. Их независимая история возобновилась, когда Португа лия — в то время скромный участок земли между Миньо и Дору — была пожалована в 1093 году в качестве удела Кастилии-Леона наследнику герцога Бургундского. Пятьдесят лет спустя его внук основал порту гальскую монархию. В этой отдаленной пограничной области испан ский образец развития во многом был повторен в преувеличенном виде. Реконкиста юга заняла намного меньше времени, чем в Испа нии, и потому привела к еще большему возрастанию роли королев ской власти. Страна была освобождена от мусульманской оккупации с захватом Алгарве в 1239 году, за два столетия до падения Гранады.

Во многом в результате этого не возникло никакой формализованной 32 G. Jackson, The Making of Mediaeval Spain, London 1972, p. 86–88.

внутрисеньоральной иерархии, а сепаратизм знати был слаб. Субвас салитет ограничивался несколькими влиятельными магнатами, напо добие дома Браганса. Немногочисленная группа cavaleiros-vilos обра зовала относительно процветающую сельскую элиту с бессрочными держаниями. Небольшая крестьянская собственность, за исключе нием дальнего севера, была минимальной из-за отсутствия «медлен ной» фазы Реконкисты, сопоставимой с той, что имела место в Кас тилии и Леоне. Значительную часть сельского населения составляли крестьяне-арендаторы, выплачивающие ренту в крупных поместьях со сравнительно небольшой собственно господской землей. Фискаль ные и оброчные платежи могли составлять до 70 % урожая непосред ственного производителя;

при этом отработки, хотя и не были рас пространены повсеместно, могли отнимать 1–3 дня в неделю.33 С дру гой стороны, прикрепление к земле исчезло уже в xiii веке, отчасти благодаря большому количеству пленных мусульман на юге;

при этом заметно выросла морская торговля с Англией и Францией. В то же время военно-религиозные ордены в социальном устройстве средне вековой Португалии играли еще более важную роль, чем в Испании.

Распределение земельной собственности среди правящего класса, ве роятно, было уникальным в Западной Европы: вплоть до восстания Ависа в 1383 году ежегодный доход монархии был приблизительно ра вен доходам церкви, а вместе они в 4–8 раз превышали совокупные до ходы знати.34 Эта крайняя централизация феодальной собственности была ярким свидетельством своеобразия португальской обществен ной формации. В сочетании с отсутствием оформленного крепостни чества и ростом прибрежной торговли с xiii века, это с самого нача ла определило особое будущее Португалии.

3. Особый характер и направленность развития скандинавских обще ственных формаций начиная с Темных веков представляют для исто рического материализма завораживающую проблему и необходимое средство проверки всякой общей марксистской типологии европейско го регионального развития, которым слишком часто пренебрегают. 33 A. H. de Oliveira Marques, A Sociedade Medieval Portuguese, Lisbon 1964, p. 143–144.

34 Armando Castro, Portugal na Europa do seu Tempo, Lisbon 1970, p. 135–138.

35 Однажды Хекшер сделал ставшее знаменитым замечание, что «страны второ го ранга» не вправе рассчитывать на то, что их историю вообще будут изучать i. У нас нет возможности рассмотреть здесь этот сложный и недоста точно изученный вопрос. Но краткий обзор раннего развития этой области важен для понимания ключевой роли, которую позднее сыг рала Швеция в истории Европы раннего Нового времени.

В начале достаточно сказать, что фундаментальной исторической детерминантой скандинавского «своеобразия» была особая природа социальной структуры викингов, которая изначально отделяла всю эту зону от остальной части континента. Скандинавия, конечно, ле жала целиком за пределами римского мира. Никакая близость с ле гионерами и торговцами limes не нарушила и не ускорила темп жизни ее племенного населения в столетия pax romana. Хотя в большой вол не варварских нашествий в iv–V веках участвовало немало изначаль но скандинавских народов, особенно готы и бургунды,36 но до своего проникновения в империю они давно уже обосновались среди ос тального германского населения по ту сторону Балтики. Сама Скан динавия осталась почти незатронутой великой драмой краха антич ности. В результате, ко времени поздних Темных веков, после трех столетий франкского и ломбардского правления и соответствующе го социального развития и синтеза, заложившего основы полноцен ного феодализма, первобытное внутреннее устройство обществен ных формаций Дальнего Севера, схожее с внутренним устройством германских племен тацитовской эпохи, осталось почти неизмен ным — вооруженное крестьянство (bondi), свободный совет воинов земледельцев (thing), ведущий класс клановой знати (во главе с jarls), дружинная система (hirdh) для совершения набегов и непрочное, по за их пределами. Утверждая, что «всякое историческое исследование должно вести либо к открытию общих законов, либо к пониманию механизмов общей эволюции», он делал вывод, что развитие таких стран, как Швеция, имело смысл лишь в той степени, в какой оно предвосхищало общее международное развитие или соответствовало ему. Остальным вполне можно было пренеб речь: «не надо усложнять задачи науки без необходимости» (E. Hecksher, ‘Un Grand Chapitre de l’Histoire du Fer: Le Monopole Sudois’, Annales No. 14, March 1932, p. 127). На самом деле задачи исторической науки нельзя считать выпол ненными, если она пренебрегает регионом, который вступает в противоре чие с ее признанными категориями. Скандинавское развитие — это не просто каталог особенностей, которые можно свободно прибавить к бесконечному перечню социальных форм. Напротив, его отклонения от нормы позволяют извлекать определенные общие уроки для всякой интегральной теории евро пейского феодализма в эпоху Средневековья и раннего Нового времени.

36 Вероятно, из Готланда и Борнхольма соответственно.

лувыборное королевское правление.37 К viii веку эти зачаточные скандинавские общества, в свою очередь, стали одним из варвар ских фронтиров «возрожденной» Каролингской империи, когда она перешла через Северную Германию в Саксонию, достигнув земель, примыкающих к современной Дании. За этим контактом последо вало внезапное и разрушительное повторение нашествий варваров, которые некогда устремлялись на юг, нападая на Римскую империю.

С viii по xi век шайки викингов разорили Ирландию, Англию, Ни дерланды и Францию, добравшись даже до Испании, Италии и Ви зантии. Викинги-поселенцы колонизировали Исландию и Гренлан дию;

воины и купцы — викинги также основали первое территори альное государство в России.

Эти нашествия зачастую представлялись «вторым наступлени ем» на христианскую Европу. На самом деле они имели совершенно иную структуру, нежели вторжения германских варваров, которые положили конец античности на Западе. Во-первых, они не были Vlkerwanderungen в собственном смысле слова, потому что народы не совершали переселения по земле — это были морские вылазки, не избежно гораздо более ограниченные по числу участников. Недав ние исследования заметно снизили завышенные оценки, которые да вались напуганными жертвами набегов викингов. Численность боль шинства разбойничьих шаек не превышала 300–400 человек, а в самую большую группу, совершившую набег на Англию в ix веке, входило ме нее 1000 человек.38 Во-вторых, что особенно важно, экспансия викин гов была явно торговой по своему характеру — целью ее морских экспе диций были не просто земли для заселения, но также деньги и това ры. Они разграбили некоторые города на своем пути, но, в отличие от всех своих предшественников, они также основали и построили го раздо больше новых. Ведь города были узловыми точками в их торгов ле. Кроме того, основным предметом этой торговли были рабы, кото рые захватывались и свозились со всей Европы, но, в первую очередь, с кельтского запада и славянского востока. Однако нужно разграни 37 См. четкое недавнее описание на нескандинавском языке: Gwyn Jones, A History of the Vikings, Oxford 1968, p. 145–155. Кун утверждает, что hirdh был поздним анг ло-датским нововведением x–xi веков, впоследствии перенесенным обратно в Скандинавию, но этой точки зрения придерживается только он: Kuhn, ‘Die Grenzen der germanischen Gefolgschaft’, p. 43–47.

38 P. H. Sawyer, The Age of Vikings, London 1961, p. 125. Это наиболее трезвое и строгое исследование всей темы, хотя в нем очень мало говорится о самой скандинав ской социальной структуре.

i. чивать норвежскую, датскую и шведскую формы экспансии в эту эпо ху — различия между ними были не просто региональными нюанса ми.39 Норвежские викинги на крайнем западном фланге заморской экспансии, по-видимому, вынуждены были участвовать в ней из-за не хватки земли в своей гористой родине. Они обычно искали, помимо простой добычи, землю для заселения, независимо от того, насколько суровой была там окружающая среда — помимо набегов на Ирландию и Шотландию, они заселили промозглые Фарерские острова и от крыли и колонизировали Исландию. Датские экспедиции в центре, завоевавшие и заселившие северо-восточную Англию и Нормандию, были намного более организованными нападениями, проводивши мися под строгим квазикоролевским руководством, и создавали бо лее компактные и иерархически организованные заморские общест ва, в которых награбленные сокровища и собранная дань (например, danegeld) тратились здесь же на создание стабильного территориаль ного заселения. Шведские пиратские вылазки на крайнем восточном фланге, с другой стороны, преследовали преимущественно торговые цели — варяжское проникновение в Россию было нацелено не на за селение земель, а на установление контроля над речными торговы ми путями в Византию и мусульманский Восток. Если типичные го сударства викингов, основанные в Атлантике (Оркнейские острова, Исландия или Гренландия) были оседлыми аграрными обществами, то варяжское государство на Руси было торговой империей, постро енной в основном на продаже рабов исламскому миру первоначаль но через хазарский и булгарский каганаты, а позднее напрямую с цен трального рынка самого Киева. Варяжская торговля на славянском востоке была настолько масштабной, что, как мы видели, она созда ла новое и прочное слово для обозначения рабства во всей Западной Европе. Ее значение было особенно велико для Швеции, поскольку последняя специализировалась именно на этой форме скандинавско го грабежа. Но русская торговля рабами сама по себе была не более чем концентрированным региональным выражением общей и фун даментальной черты экспансии викингов. В самой Исландии, дале ком антиподе Киева, владения godar, жреческой знати, изначально возделывались кельтскими рабами, захваченными и перевезенными из Ирландии. Масштаб и форма набегов викингов для захвата рабов по всей Европе все еще требуют надлежащего исторического изуче 39 См.: Lucien Musset, Les Invasions: Le Second Assaut contre l’Europe Chrtienne (VIIe — XIe Sicles), Paris 1965, p. 115–118. Схожее, хотя и менее адекватное обсуждение, см.:

Johannes Bronsted, The Vikings, London 1967, p. 31–36.

ния.40 Но для нас важно подчеркнуть — ибо это делается очень ред ко — решающее воздействие широкого использования труда рабов в самой Скандинавии. Результатом этой грабительской внешней тор говли — парадоксальным образом — оказалось сохранение большей час ти внутренней первобытной структуры общества викингов. Сканди навские общественные формации последними в Европе опирались на такое широкое и обычное использование труда рабов. «Раб служил краеугольным камнем в фундаменте, на котором строилась жизнь ви кингов у себя дома».41 Типичной чертой племенных обществ на на чальном этапе социальной дифференциации, как мы видели, было господство военной аристократии, земли которой возделывались за хваченными рабами. Именно присутствие этого внешнего принуди тельного труда делало возможным сосуществование знати с местным свободным крестьянством, организованным в агнатические роды.

Прибавочный труд, необходимый для появления землевладельческой знати, еще нельзя было извлекать из обедневших родственников — та ким образом, на этом этапе рабство обычно служит «предохраните лем» от появления крепостничества. Общественные формации ви кингов, которые постоянно ввозили и пополняли численность чуже земных рабов (троллов), таким образом, не скатились к феодальной зависимости и принудительному труду крестьян. Они оставались не обычайно сильными первобытными родовыми обществами, герои ческим примером которых может служить Исландия, находившаяся на дальней гиперборейской окраине средневековой Европы. Вплоть до xii века деревни скандинавских крестьян сохраняли социальное устройство, очень похожее на устройство германских народов i века.

В судебной общине, которая управлялась по своим обычаям, ежегод но в соответствии с установленными нормами каждому домохозяйст ву выделялся участок земли.42 Общинные земли обычного типа — леса, 40 E. I. Bromberg, ‘Wales and the Mediaeval Slave Trade’, Speculum, Vol. xvii, No. 2, April 1942, p. 263–269;

в этой статье рассматриваются действия викингов в облас ти Ирландского моря и выносятся несколько эмоциональные суждения о пози ции христианской церкви в отношении торговли рабами в эпоху раннего Сред невековья.

41 Jones, A History of the Vikings, p. 148. Наиболее полное описание скандинавско го рабства см.: P. Foote and D. M. Wilson, The Viking Achievement, London 1970, p. 65–78. Эта работа справедливо подчеркивает решающее значении труда рабов для экономических и культурных достижений общества викингов: p. 78.

42 Lucien Musset, Les Peuples Scandinaves au Moyen Age, Paris 1951, p. 87–91. Для тех, кто не владеет скандинавскими языками, эта прекрасная работа по сей день оста i. луга и пастбища — совместно использовались деревенскими или сосед скими общинами. Полная индивидуальная собственность признава лась только через 4–6 поколений владельцев и, как правило, ограни чивалась собственностью знати. Рядовой земледелец bondi мог иметь трех рабов, знатный человек — возможно, порядка тридцати.43 И тот, и другой участвовали в свободных родовых собраниях thingar, кото рые организовывались по возрастающей, начиная с «сотни» и выше.

И хотя в них фактически доминировала местная власть, они все же представляли все сельское общество и, как и во времена Тацита, мог ли налагать вето на инициативы знати. Флотский сбор или leding для обслуживания военных судов выплачивался всеми свободными муж чинами. Королевские династии, ослабленные опасными и непрочны ми механизмами наследования, поставляли королей, чье вступление на престол должны было подтверждаться «избранием» провинциаль ным thingом. Таким образом, грабежи и обращение в рабство, произ водившиеся викингами за морем, позволили им сохранить сравни тельную родовую свободу и юридическое равенство у себя дома.

После трех столетий заморских набегов и заселений динами ка экспансии викингов в итоге подошла к концу с последним круп ным норвежским нападением на Англию в 1066 году, когда Харальд Хардрада, в прошлом варяжский военачальник в Византии, потер пел поражение и погиб в битве при Стамфордском мосту. Симво лично, что плоды этой экспедиции пожали три недели спустя в бит ве при Гастингсе норманны, заморское датское общество, создав шее свои собственные новые военные и социальные структуры европейского феодализма.44 Первые вторжения викингов в обста новке распада каролингской империи в ix веке ускорили кристал ется лучшим описанием средневековой Скандинавии. Мюссе добавляет, что даже в Норвегии и Исландии, где имело место рассеянное заселение и пере гонное скотоводство, расширенные «соседские» общины распределяли пахот ные земли и имели общие пастбища. Крайне интересное рассмотрение скан динавского земельного держания odd и его многочисленных социальных кон нотаций см.: A. Gurevich, ‘Reprsentations et Attitudes l’Egard de la Proprit pendant le Haut Moyen Age’, Annales ESC, May-June 1972, p. 525–529. Термин «аллод» может быть этимологически связан с «одалом» посредством метатезы.

Во всяком случае, пределы аллодиального владения можно увидеть — в крайней форме — в одальном владении викингов.

43 Jones, A History of the Vikings, p. 148.

44 И своим успешным феодальным вторжением с моря они были обязаны, конеч но, своим скандинавским предкам.

лизацию феодализма. Теперь он окреп и вырос в полноценную ин ституциональную систему, которая явно стала достаточно сильной, чтобы противостоять импровизированным и пережившим свое вре мя набегам викингов. Отбившаяся от ладей Англия не устояла пе ред тяжелой конницей. Соотношение сил между Дальним Севером и остальной Западной Европой изменилось на противоположное — с этого времени уже западный феодализм стал оказывать постепен ное и постоянное давление на Скандинавию и мало-помалу менял ее по своему образцу. Начнем с того, что прекращение заморской экспансии викингов само по себе неизбежно вело к радикальным переменам в самой Скандинавии. Это означало сокращение поста вок рабов и вытекающий отсюда постепенный распад старых соци альных структур.45 И с исчезновением постоянного притока прину дительного труда из-за рубежа социальная дифференциация могла происходить только путем последовательного подчинения земле дельцев bondi местной знати и появления зависимых крестьян, воз делывающих земли оседлой аристократии, социальная власть кото рой была теперь сухопутной, а не морской. Итогом этого процесса была постепенная стабилизация королевского правления и превра щение региональных jarlar в провинциальных правителей, подчи нивших себе работу местного thing. Постепенное введение христи анства в Скандинавии, обращение в которое так и не завершилось до конца xii века, повсюду способствовало и подстегивало пере ход от традиционных полуплеменных обществ к монархическим го сударственным системам — норвежские языческие религии, состав лявшие местную идеологию старого родового порядка, естествен но, пали вместе с ним. Эти внутренние перемены проявились уже в xii веке. А в полной мере воздействие европейского феодализ ма на северных окраинах континента сказалось в xiii веке. Первым случаем победоносного использования тяжелой конницы стало сра жение при Фотевике в 1134 году, когда германские наемные рыцари показали свою доблесть в Скании. Но только после того, как войско северогерманских правителей благодаря превосходству своей кава лерии разбило при Борнховеде в 1227 году датскую армию Вальде мара ii, наиболее сильного скандинавского правителя Средневеко вья, военная организация феодализма со всеми ее социальными по 45 Рабство в конечном итоге исчезло в Исландии в xii, в Дании — в xiii и в Шве ции — в xiv веке. Foote and Wilson, The Viking Achievement, p. 77–78.

i. следствиями была, наконец, пересажена на Север.46 Шлезвиг стал первым по-настоящему феодальным владением, которое было по жаловано датской монархией в 1253 году. Вскоре последовали гербы, системы титулов и церемонии посвящения в рыцари. В 1279–1280 го дах шведская аристократия получила юридическое освобождение от налогов (frsle) в обмен на формальное обязательство рыцарской службы (rusttjnst) монарху. Таким образом, она стала отдельным юридическим классом по континентальному образцу, получавшим феодальные пожалования (ln) от королей. Превращение местных аристократий в феодальную знать сопровождалось во всех сканди навских странах на протяжении вековой позднесредневековой де прессии последовательным ухудшением положения крестьянства.

К 1350 году на долю свободных крестьян приходилось только две пя тых норвежских земель.47 В xiv веке шведская знать запретила быв шему классу bondi носить оружие и стремилась прикрепить его к зем ле, издавая законы, которые требовали от странствующих сельских жителей отработки трудовых повинностей.48 Thingar были ограниче ны судебными функциями, а центральная политическая власть была сосредоточена в магнатском совете или rd, который обычно доми нировал в средневековой политии этого периода. Сближение с кон тинентальным образцом стало очевидным ко времени Кальмарской унии, которая в 1397 году формально объединила три скандинавских королевства в единое государство. Тем не менее скандинавский фео дализм так и не успел из-за своего слишком позднего старта догнать континентальный. Он не смог полностью упразднить сильные сель ские институты и традиции независимого крестьянства, которое еще не забыло о народных правах и собраниях земледельцев. Име лась еще одна важная детерминанта этой скандинавской исключи тельности — большая часть территорий была на протяжении всего позднего Средневековья и раннего Нового времени практически 46 Erik Lnroth, ‘The Baltic Countries’, in The Cambridge Economic History of Europe, iii, Cambridge 1963, p. 372.

47 Foote and Wilson, The Viking Achievement, p. 88.

48 Musset, Les Peupla Scandinaves au Moyen Age, p. 278–280. Слово Fraise означало «сво бодный человек» и первоначально представляло противоположность «рабу», когда оно обычно применялось к земледельческому классу bondi. Семантиче ский сдвиг в слове к обозначению привилегий знати — в противопоставле ние к крестьянским обязанностям — отразил в себе всю социальную эволю цию позднесредневековой Скандинавии. См.: Foote and Wilson, The Viking Achievement, p. 126–127.

в безопасности от чужеземных вторжений;

поэтому роль феодаль ных войн, которые везде вели к ограничению крестьянских свобод, была здесь значительно меньше, чем где-либо. Дания — особый слу чай, так как она располагалась на континенте и потому была зна чительно больше подвержена германским влияниям и вторжени ям через пограничную область Шлезвиг-Гольштейна, в результате приблизившись в своем социальном устройстве к имперским зем лям. Но даже датское крестьянство не было полностью закрепоще но до очень позднего времени — до xvii века — и вновь получило сво боду столетие спустя. Норвегия, которая в конечном итоге попала под власть Копенгагена, управлялась датскоязычной аристократией, но при этом сохранила более традиционную сельскую структуру.

Но именно Швеция служила наиболее чистым примером обще го типа скандинавских общественных формаций в позднесредневе ковую эпоху. На протяжении всего этого периода она была самой отсталой областью в регионе.49 Это была последняя страна, кото рая сохранила рабство, существовавшее здесь практически до нача ла xiv века (оно было формально отменено только в 1325 году);

по следняя страна, которая была обращена в христианство;

и послед няя страна, которая пришла к единой монархии, которая оказалась более слабой, чем у соседей. Введенная в конце xiii века рыцар ская служба, в отличие от Дании, не приобрела подавляющего зна чения как вследствие стратегической защищенности шведских ши рот, так и вследствие того, что местная топография — ковер лесов, озер и рек — никогда не подходила для тяжеловооруженной конницы.

Поэтому производственные отношения в деревне так и не пережи ли полноценной феодализации. К концу Средневековья, несмотря на все посягательства аристократии, духовенства и монархии на кре стьянские земли, шведское крестьянство все еще владело половиной возделываемых земель страны. Хотя позднее они были объявлены королевскими юристами dominium directum короля и запрещены к сда че в аренду и разделу,50 на самом деле они составляли широкий ал 49 Шведские земельные законы xiii–xiv веков показывают общество, все еще поразительно схожее во многих отношениях с тем, что было описано Таци том в i веке;

двумя главными отличиями были исчезновение племен и суще ствование центральной государственной власти: K. Wuhrer, ‘Die schwedischen Landschaftsrechte und Tacitus’ Germania’, Zeitschrift der Savigny-Stiftung fr Rechts geschickte (Germ. Abteilung), lxxxix, 1959, p. 1–52.

50 Об этих запретах см.: Oscar Bjurling, ‘Die ltere schwedische Landwirtschaftspolitik im berblick’, Zeitschrift fr Agrargeschichte und Agrar-sojiologie, Jg 12, Hft i, i. лодиальный сектор, который должен был платить налоги королям, не имея более никаких иных обязательств и повинностей. Другая часть крестьян возделывала земли, принадлежащие монархии, церк ви и знати, принося оброк и отрабатывая барщину соответствующим господам. Шведская знать провозгласила себя «королями над свои ми крестьянами» в конце xv века (1483 год) и в xvii веке объявила, что крестьяне как класс были mediate subditi;

51 но реальное соотно шение классовых сил на земле, опять-таки, сделало невозможным осуществление этих притязаний. Поэтому крепостничество в соб ственном смысле слова так никогда в Швеции и не установилось, а сеньоральный суд остался здесь практически неизвестным — суды были либо королевскими, либо народными. Манориальные кодек сы (grdsrtt) и тюрьмы приобрели большой вес лишь в краткое деся тилетие в xvii веке. Поэтому не случайно, что, когда в начале Ново го времени в Европе начали появляться парламенты, Швеция была единственной крупной страной, в которой в них было представлено крестьянство. Неполная феодализация производственных отноше ний в деревне, в свою очередь, неизбежно оказывала ограничиваю щее воздействие на политическую организацию знати. Система фео дов, импортированная из Германии, никогда не отвечала в полной мере континентальному образцу. Скорее традиционные администра тивные должности монархии, на которые назначались ведущие пред ставители знати, теперь соединялись с феодами при региональной деволюции суверенитета;

но эти ln могли быть отозваны королев ским правителем и не становились наследственной квазисобствен ностью знати, которой они были пожалованы.52 Но это отсутствие выраженной феодальной иерархии не означало особенно сильной монархии на ее вершине;

напротив, как и везде в Европе этого вре мени, королевская верхушка политической системы была очень сла бой. В позднесредневековой Швеции не происходило никакого воз вышения феодальной монархии;

скорее, в xiv–xv веках имело место возвращение к правлению совета (rd) магнатов, для которых Каль марская уния, номинально возглавляемая датской династией в Ко пенгагене, служила удобной далекой ширмой.

1964, p. 39–41. Но в сравнительной перспективе они не отменили фундамен тального значения мелкого крестьянского держания.

51 О знаменитом высказывании Пера Браге в этой связи см.: E. Hecksher, An Economic History of Sweden, Cambridge U. S. A. 1954, p. 118.

52 Michael Roberts, The Early Vasas, Cambridge 1968, p. 38;

Lucien Musset, Les Peuples Scandinaves au Moyen Age, p. 165–167.

4. Феодализм в Европе, таким образом, возник в x веке, развился в xi веке и достиг своего расцвета в конце xii–xiii веках. Проследив некоторые из различных путей его введения в крупных западноевро пейских странах, мы можем теперь рассмотреть общий экономиче ский и социальный прогресс, который он означал.53 К xiii веку ев ропейский феодализм создал единую и развитую цивилизацию, ко торая была огромным шагом вперед по сравнению с примитивными и разрозненными обществами Темных веков. Свидетельства этого развития имеются в избытке. Первым и наиболее фундаментальным из них был порожденный феодализмом резкий рывок вперед в росте сельскохозяйственных излишков. Дело в том, что новые производст венные отношения в деревне сделали возможным быстрый рост про изводительности в сельском хозяйстве. Техническими новшествами, служившими материальными инструментами этого развития, были, 53 Одним из наиболее важных достижений медиевистики последних десятилетий стало глубокое понимание динамичности феодального способа производст ва. Еще сразу после окончания Второй мировой войны Морис Добб в своих классических «Исследованиях развития капитализма» мог неоднократно гово рить о «низком уровне техники», «плохой урожайности», «неэффективности феодализма как системы производства» и «застое в производительности труда того времени» (Maurice Dobb, Studies in the Development of Capitalism, London 1967, reedition, p. 36, 42–43). Несмотря на предостережения, содержащиеся в трудах Энгельса, такие представления, вероятно, были распространены среди мар ксистов этого времени;

хотя надо отметить, что Родни Хилтон резко возра жал против них, критикуя Добба за «склонность считать, что феодализм всегда и неизменно был отсталой экономической и социальной системой… На самом деле до конца xiii века феодализм в целом был растущей системой. В ix веке и даже раньше было произведено множество технических новшеств в произ водственных методах, что было большим шагом вперед по сравнению с метода ми классической античности. Начали возделываться обширные пространства лесов и болот, численность населения выросла, были построены новые города, во всех культурных центрах наблюдалась сильная и прогрессивная художествен ная и интеллектуальная жизнь» (The Modern Quarterly, Vol. 1, No. 3, 1947, p. 267–8).

Сегодня большинство авторов — марксистов и немарксистов — согласились бы с общим утверждением Саутерна, когда он говорил о «скрытой революции этих веков». См. его замечания о значении этого периода европейского развития для мировой истории в книге: Southern, The Making of the Middle Ages, p. 12–13.

i. прежде всего, использование железного плуга для пахоты, упряжь для конской тяги, водяная мельница для получения механической силы, мергель для удобрения почвы и трехпольная система севообо рота. Огромное значение этих изобретений, в создании и распро странении которых важную роль сыграли и предшествующие идеоло гические преобразования, произведенные церковью, для средневе кового сельского хозяйства не вызывает сомнения. Но их не следует изолировать и превращать в фетишизированные и определяющие переменные экономической истории эпохи.54 Ведь очевидно, что простое существование этих технических новшеств вовсе не гаран тировало их широкого применения. И действительно, между их пер воначальным спорадическим появлением в Темные века и их консти туированием в особую и преобладающую в Средневековье хозяйст венную систему имел место разрыв в два-три столетия.55 Ибо только формирование и консолидация новых социальных производственных отношений могли создать условия для их повсеместного применения.

Они могли быть широко освоены только после кристаллизации в де ревне развитого феодализма. Основную движущую силу сельскохо зяйственного развития следует искать во внутренней динамике само го способа производства, а не в появлении новой технологии, кото рая была лишь одним из материальных выражений этой динамики.

Мы уже видели, что феодальный способ производства определялся, среди прочего, скалярной градацией собственности, которая нико гда не делилась на гомогенные и взаимозаменяемые единицы. Этот организующий принцип на уровне знати породил право отчуждения собственности и условное феодальное держание;

в деревне он опре 54 Lynn White, Mediaeval Technology and Social Change, London 1963. В данном наибо лее пространном исследовании технических нововведений феодальной эпохи как раз это и делается — мельница и плуг становятся здесь демиургами целых исторических эпох. Фетишизация этих артефактов у Уайт и ее обращение с источниками едко критикуется в работе: R. H. Hilton and P. H. Sawyer, ‘Techni cal Determinism: the Stirrup and the Plough’, Past and Present, No. 24, April 1963, p. 90–100.

55 Дюби отмечает, что улучшенный плуг и упряжь все еще оставались редкостью среди европейского крестьянства в ix–X веках, и что конская тяга не имела широкого распространения до xii века: Duby, Rural Economy and Country Life in the Mediaeval West, p. 21. Крайняя осторожность Дюби контрастирует с вольно стями Уайт. Различия в их датировках — это вопрос не просто хронологической точности, а каузального значения техники для развития феодального сельско го хозяйства. Этот момент рассматривается выше.

делил разделение земли на собственно господские владения и кре стьянские наделы, по отношению к которым господа также могли обладать разными правами. И именно это разделение собственно господских земель и крестьянских наделов в феодальном способе производства породило двойственную форму классовых противоре чий между крестьянами и феодалами.

С одной стороны, феодал, естественно, стремился максимизиро вать и барщину на своих землях, и натуральный оброк с крестьян ских наделов, находящихся за их пределами.56 При этом уровень организации, достигнутый феодальной знатью в своих поместьях, нередко имел решающее значение для применения новых техник — наиболее очевидным примером этого, богато задокументированным Блоком, было введение водяной мельницы, которая, для того чтобы окупаться, нуждалась в определенном минимуме перерабатываемо го зерна и потому породила одну из первых и наиболее долговечных сеньоральных banalits или эксплуатационных монополий — местные крестьяне обязаны были приносить зерно для помола на мельнице господина.57 Здесь феодал действительно был, по выражению Мар кса, «руководителем и властелином процесса производства, а следо вательно, и всего общественного жизненного процесса»58 — то есть выполнял функцию, необходимую для сельскохозяйственного раз вития. В то же время это новшество, естественно, было введено для получения хозяином мельницы репрессивной выгоды за счет кре постных. Другие banalits носили чисто конфискационный характер, но большая часть их все же была связана с принудительным исполь зованием более передовых средств производства, которые контро 56 Ван Бат утверждает, что соотношение между работой в господском хозяйстве и на наделах должно было составлять примерно 1 к 2, чтобы не слишком изну рять крепостных и тем самым не ставить под угрозу обработку господских земель, если не был доступен дополнительный наемный труд. Van Bath, The Agrarian History of Western Europe, p. 45–46. Однако восточноевропейский опыт, по-видимому, не подтверждает эту гипотезу, поскольку, как мы увидим далее, барщина здесь могла быть намного больше, чем на Западе.

57 Блок рассматривает ее появление и значение последней в своей знаменитой ста тье: Bloch, ‘The Advent and Triumph of the Water-Mill’, in Land and Work in Medi aeval Europe, London 1967, p. 136–168. Banalits обычно вводились в x–xi веках после установления манориальной системы на следующем этапе закручивания гаек сеньорами.

58 Маркс, Энгельс, Соч., т. 25, ч. ii, с. 455. Замечание Маркса ретроспективно отно сится ко всей эпохе, предшествующей наступлению капитализма.

i. лировались знатью. Banalits вызывали у крестьян на всем протяже нии Средневековья глубочайшую ненависть и их уничтожение все гда было первой целью крестьянских восстаний. Непосредственная роль господина в руководстве процессом производства и надзоре за ним, конечно, сокращалась с ростом излишков — с самого ранне го времени за имениями высшей знати, которая стала экономиче ски паразитической, надзирали управляющие. Но ниже уровня маг натов мелкая знать и управляющие с целью получения максималь ного объема продукции обычно непосредственно контролировали использование земли и рабочей силы, причем социально-экономи ческое значение этой страты низшей знати в эпоху Средневековья устойчиво росло. Начиная с xi века аристократический класс в це лом объединялся новыми схемами наследования, призванными за щитить собственность знати от дробления, и у всех ее слоев росли запросы, связанные с комфортом и потреблением предметов рос коши, что служило мощным стимулом к росту поставок из деревни, а также появлению новых поборов, вроде taille, которая впервые на чала взиматься с крестьян в конце xi века. Типичным свидетельст вом роли сеньоров в развитии феодального хозяйства того времени было распространение виноградарства в xii веке — вино было элит ным напитком, а виноградники обычно были аристократическими предприятиями, использовавшими более квалифицированную ра бочую силу и приносившими более высокую прибыль, нежели зер новые культуры.59 Вообще в манориальной системе в целом общая производительность на господских землях была, вероятно, заметно выше, чем на окружающих крестьянских наделах;

60 и это было свя зано не только с присвоением правящим классом лучших земель, но и со сравнительно большей экономической рациональностью их эксплуатации.

С другой стороны, массовые стимулы к средневековому сельско хозяйственному развитию имел как раз класс непосредственных про изводителей. Ведь феодальный способ производства, сложивший ся в Западной Европе в жестких рамках манориальной системы, как правило, все же предоставлял крестьянству минимальные возможно сти для увеличения собственного урожая. Рядовому крестьянину при ходилось отрабатывать барщину на землях сеньора — нередко до трех дней в неделю — и выполнять множество других повинностей;

но он 59 Duby, Guerriers et Paysans, p. 266–7.

60 M. Postan, ‘England’, The Cambridge Economic History of Europe, Vol. i, The Agrarian Life of the Middle Ages, p. 602;

The Mediaeval Economy and Society, p. 124.

при этом мог попытаться увеличить урожайность своих наделов в ос тальные дни недели. Маркс заметил, что: «производительность ос тальных дней в неделю, которыми может располагать сам непосред ственный производитель, есть величина переменная, которая необ ходимо развивается с ростом его опыта… Здесь дана возможность известного экономического развития».61 Оброк, который собирал ся сеньорами с крестьянских наделов, постепенно стал регулярным и стабильным, так что его обычные размеры могли быть измене ны только в результате радикальных изменений в локальном соот ношении сил между этими двумя классами.62 Тем самым результаты более высокой производительности труда могли теперь доставать ся непосредственному производителю. Так, высокое Средневековье было отмечено устойчивым распространением зернового земледе лия и ростом удельного веса пшеницы в посевах зерновых, что было, прежде всего, результатом труда крестьян, питавшихся в основном хлебом. Постепенно происходил переход к использованию для пахо ты лошадей, более быстрых и более эффективных, хотя и более до рогих, по сравнению с использовавшимися ранее волами. По мере развития рассеянного сельского ремесленничества во все большем числе деревень стали появляться кузницы для местного производст ва железных орудий труда.63 Это совершенствование техники вело к сокращению потребности в барщине в имениях знати и сделало возможным соответствующий рост вложений труда на самих крес тьянских наделах. Но в то же самое время по мере роста численности населения в связи с развитием средневековой экономики происхо 61 Маркс, Энгельс, Соч., т. 25, ч. i, 357.

62 R. H. Hilton, ‘Peasant Movements in England before 1381’, in Essays in Economic History, Vol. ii, ed. E. M. Carus-Wilson, London 1962, p. 73–75. Маркс подчерки вал важность этой регулярности для целостности всего способа производ ства: «здесь, как и повсюду, господствующая часть общества заинтересована в том, чтобы возвести существующее положение в закон и те его ограничения, которые даны обычаем и традицией, фиксировать как законные ограниче ния. Это же, — оставляя все другое в стороне, — делается, впрочем, само собой, раз постоянное воспроизводство базиса существующего состояния, лежащих в основе этого состояния отношений, приобретает с течением времени урегу лированную и упорядоченную форму, и эти регулярность и порядок сами суть необходимый момент всякого способа производства, коль скоро он должен приобрести общественную устойчивость и независимость от простого случая или произвола». Маркс, Энгельс, Соч., т. 25, ч. ii, с. 356.

63 См.: Duby, Guerriers et Paysans, p. 213, 217–221.

i. дило устойчивое сокращение среднего размера крестьянских держа ний в результате дробления с почти 100 акров в ix веке до 20–30 ак ров в xiii веке.64 Обычно этот процесс приводил к росту социальной дифференциации в деревнях с главной разделительной линией, про ходящей между семьями, которые имели плуги и лошадей, и семьями, которых их не имели;

зарождающаяся страта «кулаков» обычно по лучала большинство благ от сельскохозяйственного прогресса в де ревне и зачастую превращала самых бедных крестьян в зависимых работников, трудившихся на них. Но и богатые, и бедные крестья не структурно противостояли господам, которые наживались на них, и постоянная рентная борьба между ними велась на всем протяже нии феодальной эпохи (иногда перерастая и в открытую войну;

хотя вообще в рассматриваемые столетия это было не так часто). Фор мы крестьянского сопротивления были необычайно многообразны:

обращения в публичный суд (там, где он существовал, как в Англии) против непомерных сеньоральных притязаний, коллективный от каз выходить на барщину (протозабастовки), требования прямого сокращения ренты или уловки с взвешиванием урожая и замерами земли.65 Феодалы — мирские или церковные, — в свою очередь, при бегали к юридической фабрикации новых повинностей и к прямому принудительному насилию для обеспечения роста ренты или отъе ма общинных или спорных земель. Борьба из-за ренты, таким обра зом, могла возникать на любом из полюсов феодальных отношений и обычно способствовала росту производительности на обеих сто ронах.66 И господа, и крестьяне объективно были вовлечены в кон 64 Rodney Hilton, Bond Men Made Free, London 1973, p. 28.

65 Об этих различных формах борьбы, иногда скрытых, иногда явных, см.:

R. H. Hilton, A Mediaeval Society: The West Midlands, p. 154–160;

‘Peasant Movements in England before 1381’, p. 76–90;

‘The Transition from Feudalism to Capitalism’, Science and Society, Fall 1953, p. 343–348;

Witold Kula, Thorie Economique du Systme Fodale, The Hague-Paris, 1970, p. 50–53, 146.

66 Дюби, напротив, видит основную движущую силу в экономике этой эпохи толь ко в крестьянстве. С его точки зрения, знать обеспечивала рост европейской экономики в период с 600 по 1000 год своим накоплением добычи и земель во время войны;

крестьянство — в период с 1000 по 1200 своими достиже ниями в обработке земель в мирное время;

а городская буржуазия — в пери од с 1200 года торговлей и производством в городах: Duby, Guerriers et Paysans, passim. Но несколько подозрительная симметрия этой схемы не подтвержда ется приводимыми им же свидетельствами. Весьма сомнительно, чтобы общее количество войн серьезно сократилось после 1000 года (как он сам признает фликтный процесс, общие следствия которого двигали вперед все сельское хозяйство.

Одна область социального конфликта была особенно важна по своим последствиям для развития способа производства как таково го. Поскольку общинные земли в деревне не были лучшими сельско хозяйственными землями, а огромные пространства были заняты девственными лесами, болотами или же представляли собой пусто ши, споры по поводу земли, естественно, были эндемичными. По этому расчистка и освоение необработанных земель было наиболее плодотворным направлением экспансии сельского хозяйства в эпо ху Средневековья и наиболее ярким выражением возросшей произ водительности феодального сельского хозяйства. И действительно, с 1000 по 1250 год развернулось широкое движение по освоению и ко лонизации новых земель. В этом широком процессе принимали уча стие и феодалы, и крестьяне. Крестьянские расчистки земель пред ставляли собой постепенное расширение существующих границ па хотной земли за счет окружающих лесов или пастбищ. Освоение земель знатью обычно происходило позднее и в большем масштабе с привлечением огромных ресурсов для расчистки более трудных зе мель.67 Но самое трудное освоение отдаленных пустошей было делом крупных монашеских орденов, прежде всего цистерцианцев, погра ничные аббатства которых служили материальным свидетельством пользы католического антинатурализма. Продолжительность жиз ни монастыря была несопоставима с продолжительностью жизни барона, и монастырю не нужно было возмещать вложения труда, не в одном месте, p. 207);

а активная роль феодалов в экономике xi–xii веков бога то задокументирована самим Дюби. С другой стороны, трудно понять, почему в период до xi века главенствующая роль в экономике отводится военной дея тельности знати, а не труду крестьян. На самом деле язык, используемый Дюби в его определении «главной движущей силы экономического развития», меня ется на каждом этапе, (ср. явно противоречивые формулировки на p. 160 и и на p. 200 и 237, где он последовательно связывает причинную роль то с вой ной и земледелием на фазе 1, то с мелкой знатью и крестьянами на фазе 2). Эти колебания отражают реальные аналитические трудности в блестящем иссле довании Дюби. На самом деле, конечно, невозможно определить точные эко номические соотношения субъективных ролей соперничающих классов того времени — именно объективная структура способа производства определяла их соответствующие — переменные — успехи в антагонистической социальной борьбе.

67 См.: Duby, Rural Economy and Country Life in the Mediaeval West, p. 72–80.

i. обходимые для сложного освоения земель, обязательно в пределах жизни одного поколения. Поэтому превращением в пашни или паст бища самых отдаленных и трудных земель, для чего требовались дол госрочные экономические проекты, чаще всего занимались именно религиозные ордены. Но они же зачастую и особенно сильно угне тали крестьянство, так как религиозные общины были более «осед лыми», чем рыцари или бароны, нередко отправлявшиеся в дале кие военные экспедиции. Противоречивые устремления и притяза ния, которые были результатом соперничества за новые области, таким образом, представляли собой еще одну форму классовой борь бы за землю. Иногда для того, чтобы привлечь рабочую силу для рас чистки лесов или пустошей под пашню, знать освобождала кресть ян из крепостного состояния;

для крупных предприятий их предста вителям или locatores обычно приходилось обещать участникам этих расчисток особые феодальные поблажки. В других случаях расчи щенные крестьянами земли впоследствии, наоборот, захватывались и отчуждались знатью, а мелкие держатели этих участков даже дела лись крепостными.

Вообще в конце xii–xiii веках в сельском обществе Западной Ев ропы можно было наблюдать глубоко противоречивое развитие.

С одной стороны, земли, входящие в хозяйство знати и барщина на них в большинстве областей, за примечательным исключением Англии, сокращались. В имениях феодалов все чаще стали встречать ся сезонные работники, получавшие заработную плату за выполне ние обычных работ;

а передача крестьянам господской земли в арен ду при сокращении ее прямого использования господами существен но возросла. В некоторых областях, особенно в Северной Франции, крестьянские общины и деревни выкупали свою свободу у господ, которые желали получить деньги.68 С другой стороны, в ту же эпоху наблюдалась новая волна закрепощения, которая лишала свободы прежде свободные социальные группы и с формулированием с кон ца xi века доктрины «прикрепления к земле» делала юридические определения несвободы более жесткими и точными. Свободные кре стьянские владения, которые, в отличие от держаний крепостных, могли делиться при передачи по наследству, и одновременно под вергались давлению со стороны феодалов, теперь во многих регио нах превращались в зависимые держания. Аллодиальные держания 68 Такие выкупы обычно производились в областях, участвующих в рыночных отношениях, будь-то во Франции или Италии, деревнями, в которых домини ровали богатые крестьяне: Hilton, Bond Men Made Free, p. 80–85.

в эту эпоху, когда происходило дальнейшее распространение систе мы феодальных владений, в целом сократились и пришли в упадок. Эти противоречивые тенденции в сельском хозяйстве служили отра жением неявной социальной борьбы за землю, которая и придавала эпохе ее экономическую жизненность. Именно эта скрытая, но не престанная напряженность между правителями и народом, воору женными хозяевами общества и подчиненными им непосредствен ными производителями, лежала в основе великого средневекового роста xii–xiii веков.

Результатом этого динамичного напряжения, присущего западной феодальной экономике, стал существенный рост общего производ ства. Приращение пахотных земель, конечно, невозможно количест венно оценить в континентальном масштабе, поскольку из-за много образия климатов и почв нельзя вывести какие-либо средние пока затели, хотя и не приходится сомневаться, что почти везде оно было весьма значительным. Но рост урожаев получил хотя и осторожную, но все же более точную оценку историков. По расчетам Дюби, между ix и xiii веками средние урожаи зерновых выросли минимум с 2,5: до 4:1, а доля урожая, которой располагал производитель, удвоилась:

«Существенная перемена в производительности, единственная в ис тории вплоть до прорыва xviii–xix веков, произошла в сельской местности Западной Европы между каролингским периодом и нача лом xiii века… Средневековое сельское хозяйство достигло в конце xiii века технического уровня, эквивалентного уровню тех лет, ко торые непосредственно предшествовали сельскохозяйственной ре волюции».70 Резкий рост производительных сил, в свою очередь, вы звал соответствующий демографический бум. С середины X по се редину xiv века общая численность населения Западной Европы выросла более чем вдвое — с примерно 20.000.000 до 54.000.000 чело век.71 Подсчитано, что средняя продолжительность жизни, состав 69 Boutruche, Seigneurie et Fodalit, ii, p. 77–82, 102–104, 276–284.

70 Duby, Rural Economy and Country Life in the Mediaeval West, p. 103–102. Эпохальное заявление Дюби кажется здесь преувеличенным — см. ниже в настоящей работе оценки урожаев в сельском хозяйстве после Средневековья у Ван Бата. Но сам его акцент на значительности средневекового роста вызвал всеобщую под держку.

71 J. C. Russell, Late Ancient and Mediaeval Populations, Philadelphia 1958, p. 102–114. Насе ление Франции, Британии, Германии и Скандинавии на самом деле, по-види мому, выросло за это время втрое;

более низкие темпы роста в Италии и Испа нии снизили общие средние показатели.

i. лявшая в Римской империи 25 лет, к xiii веку в феодальной Англии возросла до 35 лет.72 И в этом растущем обществе после продолжи тельного спада в период Темных веков произошли возрождение тор говли и возникновение и расцвет многочисленных городов как цен тров региональных рынков и мануфактурного производства.

Этот рост городских анклавов невозможно рассматривать в отры ве от их сельского окружения. В любом анализе высокого Средневе ковья неправильно жестко отделять город от села.73 С одной сторо ны, большинство новых городов изначально либо непосредственно насаждались феодалами, либо пользовались их покровительством, поскольку феодалы, естественно, стремились овладеть местными рынками или получать доходы от торговли на дальние расстояния, собрав торговлю под своим крылом. С другой стороны, резкий рост цен на зерно с 1100 по 1300 год — примерно на 300 % — создал благо приятную инфляционную почву для продажи городских товаров. Но, созданные и развитые в экономических целях, средневековые горо да вскоре приобрели относительную автономию, которая приня ла зримую политическую форму. Первоначально находившиеся под властью представителей феодалов (Англия) или проживавшей в них мелкой знати (Италия), они затем вырастили свои специфически городские верхи, происходившие в основном из числа бывших фео дальных посредников или преуспевающих торговцев и производи телей.74 Эти новые страты патрициев контролировали городскую экономику, в которой производство стало жестко регулироваться цехами, получившими распространение в последние десятилетия xii века. В этих корпорациях не было никакого отделения ремеслен ника-производителя от средств производства, и мелкие мастера об разовывали плебейскую массу, подчиненную торгово-промышлен ной олигархии. Лишь во фламандских и итальянских городах имелся 72 R. S. Lopez, The Birth of Europe, London 1967, p. 398.

73 Часто озвучиваемая точка зрения состоит в том, что, как пишет Постен, горо да этой эпохи были «нефеодальными островками в феодальных морях» (Postan, The Mediaeval Economy and Society, p. 212). Такое описание несовместимо с каким-либо компаративным анализом средневековых городов в рамках более широкой исторической типологии городского развития.

74 О происхождении флорентийской, генуэзской и сиенской олигархий см.:

J. Lestocquoy, Aux Origines de la Bourgeoisie: Les Villes de Flandre et de l’Italie sous le Gouvernement des Patriciens (Xle — XVe Sicles), Paris 1952, p. 45–51. Лучший общий ана лиз проблемы см.: A. B. Hibbert, ‘The Origin of the Mediaeval Town Patriciate’, Past and Present, No. 3, February 1953, p. 15–17.

значительный класс наемных городских работников, стоявший ниже этих ремесленников и обладавший особой идентичностью и инте ресами. Форма муниципального правления варьировалась в разных городах в зависимости от относительного веса в них «производст венной» или «торговой» деятельности. Там, где центральное значе ние имела первая, цехи ремесленников в конечном итоге получали определенное участие в гражданской власти (Флоренция, Базель, Страсбург, Гент);

а там, где решительно преобладала последняя, го родские власти обычно состояли исключительно из торговцев (Ве неция, Вена, Нюрнберг, Любек).75 Крупные мануфактуры были со средоточены в основном в двух плотно заселенных областях — Флан дрии и Северной Италии. Шерстяные ткани были главным сектором роста, производительность в котором, по всей видимости, выросла более чем втрое с введением горизонтального ткацкого станка с пе дальным приводом. Но самую большую прибыль средневековый го родской капитал получал, несомненно, от торговли на дальние рас стояния и от ростовщичества. Принимая во внимание сохранявшее ся (хотя и сократившееся) преобладание натурального хозяйства и все еще зачаточное состояние сети транспорта и коммуникаций в Европе, возможности дешевой покупки и дорогой продажи на не совершенных рынках были необычайно заманчивыми. Торговый капитал мог получать большую прибыль, просто выполняя посред нические функции между двумя регионами с разными потребитель ными стоимостями.76 Шампаньские ярмарки, связывавшие Нижние земли с Италией с xii до начала xiv века, стали известным центром таких межрегиональных трансакций.

Кроме того, структурный сплав экономики и политики, который определял феодальный способ производства, не ограничивался од ним только сеньоральным изъятием излишков сельскохозяйствен ной продукции. Внеэкономическое принуждение военно-политиче ского характера точно так же свободно использовалось олигархия ми патрициев, которые стали править средневековыми городами:

вооруженные экспедиции для установления монополий, каратель ные набеги против конкурентов, военные кампании с целью навя зывания разного рода поборов сельской округе. Кульминацией это го применения политического насилия для принудительного господ ства производства и обмена стал аннексионизм итальянских городов, 75 См. замечания в: Guy Fourquin, Histoire Economique de l’Occident Mdival, Paris 1909, p. 240–241.

76 См.: Маркс, Энгельс, Соч., т. 25, ч. ii, с. 355–361.

i. с их жадным подчинением и выколачиванием продовольствия и тру довых повинностей из завоеванной сельской contado. Антисеньораль ный характер городских вылазок в Ломбардии или Тоскане не делал их антифеодальными в строгом смысле слова — это были, скорее, городские формы общего механизма изъятия излишков, типично го для той эпохи, направленные против сельских соперников. Тем не менее корпоративные городские общины, несомненно, представ ляли авангардную силу во всей средневековой экономике, поскольку они занимались исключительно товарным производством и опира лись исключительно на денежный обмен. И сами громадные масшта бы прибыли, получавшейся купцами в обстановке общей редкости денег в это время от их другого важнейшего занятия, свидетельству ет о колоссальном прогрессивном значении этой их деятельности.

Ведь максимальные доходы патрициям приносило банковское дело, которое позволяло получать астрономические проценты от граби тельских ссуд правителям и знати, испытывавших нехватку налич ных денег. «Ростовщичество живет как бы в порах производства, по добно тому как боги Эпикура жили в межмировых пространствах.

Деньги получить тем труднее, чем меньше товарная форма являет ся всеобщей формой продукта. Ростовщик не знает поэтому никаких иных границ, кроме дееспособности или способности к сопротив лению лиц, нуждающихся в деньгах».77 Но «паразитический» харак тер этих операций не обязательно делал их экономически непроиз водительными — плодотворные вливания средств в мануфактурное производство или транспорт часто истекали из полноводных рек ростовщичества. Возвращение золотой монеты в Европе в середи не xiii века с одновременным началом чеканки януария и флорина в Генуе и Флоренции в 1252 году служило прекрасным символом ком мерческой жизнеспособности городов.

Города также вернули феодальной Европе господство в окружаю щих морях — важнейший для ее роста дар. Городская экономика Сред невековья всюду была неразрывно связана с морским транспортом и обменом;

неслучайно два ее больших региональных центра в Се верной и Южной Европе находились неподалеку от морского по бережья. Первой предпосылкой возвышения итальянских городов было установление военно-морского господства в Западном Среди земноморье, которое было освобождено от мусульманских флотов в начале xi века. За этим последовали два других международных дос тижения — установление господства в Восточном Средиземноморье 77 Там же, с. 148.

с победой первого крестового похода и открытие регулярных атлан тических торговых путей из Средиземноморья к Ла-Маншу.78 Именно морское владычество Генуи и Венеции гарантировало теперь Запад ной Европе поддержание постоянного активного торгового баланса с Азией, благодаря которому стало возможным возвращение к золо ту. Масштаб богатства, накопленного в этих средиземноморских го родах, можно оценить при помощи простого сравнения: в 1293 году морские налоги порта одной только Генуи в 3,5 раза превышали все королевские доходы во французской монархии. Структурным условием этой городской мощи и процветания была, как мы видели, парцелляция суверенитета, свойственная феодаль ному способу производства в Европе. Это делало возможной поли тическую автономию городов и их освобождение от сеньорального или монархического контроля, что резко отличало Западную Евро пу от восточных государств той же эпохи с их намного большей кон центрацией населения в столицах. Наиболее зрелой формой, кото рую принимала такая автономия, была коммуна, институт, напоми навший о непреодолимом разрыве между городом и деревней при всем их феодальном единстве. Коммуна представляла собой конфе дерацию, основанную на обязательстве взаимной лояльности ме жду равными: conjuratio.80 Такая клятва в верности была аномалией в средневековом мире, так как, несмотря на взаимность феодальных вассально-ленных обязательств, они всегда представляли собой вза имные обязательства выше- и ниже стоящих на определенной иерар хической лестнице. Городская conjuratio, основной договор коммуны и одно из наиболее близких действительных исторических соответ ствий формального «общественного договора», воплощала в себе совершенно новый принцип — общину равных. Естественно, знать, прелаты и монархи ненавидели и боялись ее. Для Гвиберта Ножан 78 О важности этих достижений см.: Bautier, The Economic Development of Mediaeval Europe, p. 96–100, 126–30.

79 Lopez, The Birth of Europe, p. 260–261. Этот год был особым для Генуи: денежные поступления тогда вчетверо превысили поступления 1275 года и вдвое поступ ления 1334 года. Но возможность такого пика все равно поражает.

80 Weber, Economy and Society, iii, p. 1251–62. Отдельные замечания Вебера по пово ду средневековых городов почти всегда точны и проницательны, но его общая теория не позволяет ему понять структурные причины их динамики. Он свя зывает городской капитализм Западной Европы с более поздним соперниче ством между замкнутыми городами-государствами: М. Вебер, История хозяйст ва, М., 2001, с. 299.

i. ского в начале xii века коммуна была «новым и отвратительным сло вом».81 На практике коммуна, конечно, ограничивалась узкой эли той в городах. Но хотя пример коммун вдохновлял союзы между го родами в Северной Италии и в Рейнланде и даже рыцарские союзы в Германии, тем не менее в своих истоках этот новый институт вос ходил к самоуправлению автономных городов. Коммуна возникает тогда, когда ломбардские города свергли своих правителей-еписко пов и порвали цепь феодальной зависимости, в которую они раньше были интегрированы. Коммуны итальянского образца не получили распространения в Европе — они были привилегией лишь наиболее развитых экономических областей. Двумя другими местами, в кото рых они встречались, были Фландрия и (столетие спустя) Рейнланд.

Но в обеих этих зонах они существовали благодаря хартиям само управления, полученным от феодальных сюзеренов;

тогда как италь янские города сами раз и навсегда упразднили имперский сюзерени тет над Ломбардией в xii веке. Коммуны также играли важную роль на протяжении примерно столетия в вассальных областях за преде лами королевских владений в Северной Франции, где их влияние га рантировало терпимое отношение со стороны монархии и к bonnes villes центра и юга.82 С другой стороны, в Англии, где ведущая роль чу жеземных торговых общин свидетельствовала об относительной сла бости местного городского класса, города были слишком малы, что бы получить экономический вес, необходимый для политического освобождения, за исключением Лондона, который, однако, как сто лица, оставался под прямым королевским контролем.83 Но по всей Западной Европе городские центры получили основные хартии и корпоративное муниципальное управление. В каждой стране сред невековые города служили важнейшей экономической и культурной составляющей феодального порядка.

Именно на этой двойной основе впечатляющего прогресса в сель ском хозяйстве и жизнеспособности городов возникли величествен ные эстетические и интеллектуальные памятники высокого Сред невековья — огромные соборы и первые университеты. Ван Бат от 81 Эта фраза попалась на глаза и Марксу (Маркс, Энгельс, Соч., т. 28, с. 324), и Блоку (Блок, Феодальное общество, с. 349). Для Жака де Витри, еще одного прелата, коммуны были «буйными и пагубными»: Lopez, The Birth of Europe, p. 234.

82 C. Petit-Dutaillis, Les Communes Franaises, Paris 1947, p. 62, 81.

83 Лондон получил формальную хартию вольностей от Эдуарда iii в 1327 году;

но в позднем Средневековье город был надежно подчинен центральной вла сти монархии.

мечает: «В xii веке в Западной и Южной Европе начался период стремительного развития. В культурной и материальной области наибольшие успехи, которые оставались непревзойденными очень долгое время, были достигнуты в период между 1150 и 1300 годами.

Значительный прогресс удалось достигнуть не только в богословии, философии, архитектуре, скульптуре, стекольном производстве и ли тературе, но и в материальном благосостоянии».84 Истоки готиче ской архитектуры, высшего продукта этого культурного «изобилия», служили прекрасным выражением общей энергии этой эпохи. Ее ро диной была Северная Франция, колыбель феодализма начиная с Кар ла Великого, а ее родоначальником был Сугерий — аббат, регент и па трон, три ипостаси которого проявились в реорганизации и рациона лизации им владений Сен-Дени, консолидации и расширении власти капетингской монархии при Людовике vi и vii и появлении и распро странении в Европе воздушного архитектурного стиля, поэтической программой которого служили религиозные вирши его собственного сочинения.85 Эти внутренние достижения цивилизации средневеко вого Запада нашли свое внешнее отражение в его географической экспансии. Экспансивность феодального способа производства в мо мент его наивысшего развития породила международные крестовые походы 1000–1250 годов. Тремя основными направлениями этой экс пансии были Балтия, Пиренеи и Левант. Германские и шведские ры цари завоевали и колонизировали Бранденбург, Пруссию и Финлян дию. Мавры были оттеснены от Тахо в Сьерра Гранаду;

Португалия была полностью очищена и в ней было основано новое королевство;

Палестина и Кипр были отвоеваны у их мусульманских правителей.

Завоевание самого Константинополя, окончательно разрушившее ос татки старой Восточной империи, внешне довершило и символизи ровало торжество западного феодализма.

5. В следующем столетии весь континент охватил огромный общий кризис. Как будет видно, именно этот кризис ретроспективно часто представляется водоразделом, определившим различные судьбы раз ных стран Европы. Его причины по-прежнему требуют систематиче 84 Van Bath, The Agrarian History of Western Europe, p. 132.

85 Превосходную статью о Сугерии см.: Erwin Panofsky, Meaning in the Visual Arts, New York 1955, p. 108–145.

i. ского изучения и анализа, хотя его проявления к настоящему време ни уже хорошо описаны.86 Но самой глубокой детерминантой этого общего кризиса, вероятно, служит «заклинивание» механизмов вос производства системы в точке предельного развития ее возможно стей. В частности, кажется очевидным, что основной двигатель, ко торый на протяжении трех столетий толкал вперед всю феодальную экономику, в конечном итоге освоение новых сельскохозяйственных земель достигло своих объективных пределов как в отношении зем ли, так и в отношении возможностей, предоставляемых социальной структурой. Население продолжало расти, тогда как урожаи в усло виях, когда при существующем уровне техники для освоения поч ти не оставалось пригодных земель, а почва истощалась из-за гру бого обращения с ней, падали. Последние освоенные земли обычно имели не слишком высокое качество, это были влажные или слабые почвы, на которых труднее было заниматься сельским хозяйством и которые использовались для засевания худших зерновых культур, вроде овса. С другой стороны, старейшие пахотные земли старились и приходили в упадок вследствие того, что они возделывались с не запамятных времен. Кроме того, рост пахотных земель зачастую дос тигался за счет сокращения пастбищ;

следовательно, пострадало жи вотноводство, а вместе с этим уменьшилось и количество удобрений для самого земледелия.87 Так, средневековое сельское хозяйство те 86 Лучшим общим описанием кризиса по-прежнему остается: Leopold Gnicot, ‘Crisis: from the Middle Ages to Modern Times’, in The Agrarian Life of the Middle Ages, p. 660–741. См. также: R. H. Hilton, ‘Y Eut-Il une Crise Gnrale de la Fodal it?’, Annales ESC, January-March 1951, p. 23–30. Дюби недавно выступил с крити кой «романтической» идеи общего кризиса, утверждая, что в некоторых сек торах в последние столетия Средневековья наблюдался значительный куль турный и городской прогресс. Duby, ‘Les Socits Mdivales: Une Approche d’Ensemble’, Annales ESC, January-February 1971, p. 11–12. Но не нужно смеши вать понятие кризиса с понятием упадка. Общий кризис способа производст ва никогда не бывает просто вертикальным падением. Ограниченное появле ние новых производственных отношений и производительных сил не толь ко совместимо с нижней точкой падения, достигнутой в середине xiv века, но зачастую служит неотъемлемой составляющей такого падения, особенно в городах. Не стоит сомневаться в существовании общего кризиса просто пото му, что он был приукрашен в романтической литературе.

87 Лучшее рассмотрение этих процессов в позднефеодальном сельском хозяйстве содержится в: Postan, The Mediaeval Economy and Society, p. 57–72. Книга Постена посвящена Англии, но выводы из его исследования имеют общее значение.

перь должно было расплачиваться за свой прогресс. При расчистке лесов и пустошей не выказывалось должной заботы о сохранении земель;

в лучшие времена удобрениями почти не пользовались, по этому поверхностный слой почвы нередко быстро истощался;

уча стились случаи наводнений и пыльных бурь.88 Кроме того, в некото рых областях диверсификация европейской феодальной экономики, связанная с расширением международной торговли, привела к рос ту других направлений сельского хозяйства (виноградарства, льно водства, производства шерсти или скотоводства) за счет сокраще ния зернового производства и, следовательно, к росту зависимости от импорта со всеми сопутствующими этому опасностями. 88 Postan, ‘Some Economic Evidence of Declining Population in the Later Middle Ages’, Economic History Review, No. 3, 1950, p. 238–240, 244–246;

Van Bath, The Agrarian History of Western Europe, p. 132–144. Эти факты явно свидетельствуют о кризисе производительных сил при господствующих производственных отношениях.

Они служат примером того, что Маркс называл структурным противоречием между этими силами и отношениями. Альтернативное объяснение кризиса, некогда осторожно выдвинутое Доббом и Косминским, является эмпириче ски спорным и теоретически редукционистским. Они утверждали, что общий кризис феодализма в xiv веке был вызван в основном линейным усилением феодальной эксплуатации, начиная с xi века, что в конечном итоге вызвало общие крестьянские восстания и, следовательно, крах старого порядка. См.:

E. A. Kosminsky, ‘The Evolution of Feudal Rent in England from the 11th to the 15th Centuries’, Past and Present, No. 7, April 1955, p. 12–36;

M. Dobb, Studies in the Development of Capitalism, p. 44–50;

в работе Добба содержится больше нюансов.

Эта интерпретация, по-видимому, не согласуется с общей тенденцией рентных отношений в Западной Европе в эту эпоху;

более того, она превращает Мар ксову теорию сложных объективных противоречий в простое субъективное состязание классовых воль. Разрешение структурных кризисов в способе произ водства всегда зависит от прямого вмешательства классовой борьбы;

но зарож дение таких кризисов вполне может заставать врасплох все социальные классы в данной исторической тотальности, возникая на других ее структурных уров нях, а не из их непосредственного противостояния. Именно их столкновение в складывающейся чрезвычайной обстановке, как мы увидим на примере кри зиса феодализма, затем определяет его исход.

89 Но эта тенденция может преувеличиваться. Ботье, например, сводит весь эко номический кризис xiv века к неблагоприятному побочному эффекту про гресса в сельскохозяйственной специализации, результату развития междуна родного разделения труда: Bautier, The Economic Development of Mediaeval Europe, p. 190–209.

i. На фоне такого растущего экологического дисбаланса демогра фический рост мог в случае первого же серьезного неурожая при вести к перенаселенности. Начало xiv столетия было отмечено та кими бедствиями — 1315–1316 годы были годами европейского голо да. Земли начали забрасываться, а показатели рождаемости упали еще до разразившихся на континенте немного позднее катаклиз мов. В некоторых областях, вроде центральной Италии, взвали вание на плечи крестьянства непомерных рентных платежей еще в xiii веке привело к снижению показателей его воспроизводства. В то же время и городская экономика теперь столкнулась с некото рыми важными препятствиями своему развитию. Нет никаких ос нований полагать, что мелкому товарному производству, на котором основывались мануфактуры, всерьез препятствовали цеховые огра ничения или монополизм патрициев, которые правили городами.

Но основное средство обращения, необходимое для товарного об мена, несомненно, было поражено кризисом — с первых десятиле тий xiv века происходило возрастание дефицита денег, который не избежно сказывался на банковском деле и торговле. Причины это го денежного кризиса темны и сложны. Но одним из основных его факторов была объективная ограниченность самих производитель ных сил. Как и в сельском хозяйстве, в горном деле был достигнут технологический предел, после которого эксплуатация становилась бессмысленной и убыточной. Добыча серебра, с которой был орга нически связан весь городской и денежный сектор феодальной эко номики, стала в основных добывающих зонах Центральной Европы невозможной или невыгодной, потому что больше не было никакой возможности погружаться в еще более глубокие шахты или очищать еще более грязную руду. «В конце xiv века добыча серебра почти пре кратилась. В Голсаре происходило повышение уровня грунтовых вод;

те же проблемы с водой имелись и богемских шахтах. В Австрии спад начался уже в xiii веке. В Дойчброде добыча прекратилась в 1321 году, в Фрейсахе — около 1350 года, а в Брандесе (Французские Альпы) — око 90 Описание этого феномена в Тоскане см.: D. Herlihy, ‘Population, Plague and Social Change in Rural Pistoia, 1201–1450’, Economic History Review, xviii, No. 2, 1965, p. 225–244. Сельское хозяйство Северной Италии, с другой стороны, было довольно нетипичным для Западной Европы в целом, и было бы неразумно делать общие выводы о рентных отношениях на основании одного только пис тойского случая. Следует отметить, что следствием тосканской сверхэксплуа тации было крестьянское бесплодие, а не восстание.

ло 1320 года».91 Нехватка металлов приводила к порче монеты в одной стране за другой и, следовательно, к росту инфляции.

Это, в свою очередь, вызывало рост ножниц цен в отношениях ме жду городом и деревней.92 Сокращение численности населения при вело к сокращению спроса на товары первой необходимости, вслед ствие чего цены на зерно после 1320 года резко упали. Городское про изводство и дорогостоящие товары, производимые для потребления феодалов, напротив, имели сравнительно неэластичную и элитар ную клиентуру и росли в цене. Этот противоречивый процесс ока зал значительное влияние на класс знати, так как ее образ жизни все больше зависел от предметов роскоши, производимых в городах (в xiv веке с распространением по всей Европе бургундской при дворной моды наблюдался расцвет феодального показного потреб ления), тогда как барщина и феодальные повинности в их имениях сокращались, постепенно уменьшая доходы. В результате произош ло сокращение доходов феодалов, что, в свою очередь, вызвало бес прецедентную волну войн, поскольку рыцари повсеместно пытались восполнить свое благосостояние грабежом.93 В Германии и Италии эти поиски добычи вызвали феномен неорганизованного и анархич ного разбойничества отдельных господ — безжалостные Raubrittertum в Швабии и Рейнланде и разбойнические condottieri, распространив шиеся из Романьи по всей Северной и Центральной Италии. В Ис пании в результате давления тех же обстоятельств разразилась гра жданская война в Кастилии, где знать раскололась на фракции, спо рившие из-за династического наследования и королевской власти.

Во Франции Столетняя война — убийственное сочетание граждан ской войны между Валуа и бургундскими домами и международной борьбы между Англией и Францией с участием Фландрии и иберий ских держав — погрузила самую богатую страну в Европе в беспреце дентные хаос и нищету. В Англии эпилогом окончательного пора жения англичан во Франции стало баронское разбойничество войн Алой и Белой Розы. Война, рыцарское призвание знати, стало ее профессиональным товаром — рыцарская служба все больше уступа 91 Van Bath, The Agrarian History of Western Europe, p. 106.

92 См.: H. Miskimin, ‘Monetary Movements and Market Structures — Forces for Con traction in Fourteenth and Fifteenth Century England’, Journal of Economic History, xxiv, December 1964, No. i, p. 483–90;

Gnicot, ‘Crisis: from the Middle Ages to Modern Times’, p. 691.

93 О кризисе доходов знати см.: Fourquin, Histoire Economique de l’Occident Mdival, p. 335–340.

i. ла место наемным капитанам и платному насилию. И везде жертвой этого было гражданское население.

В завершение этого обзора запустения надо сказать, что этот струк турный кризис был сверхдетерминирован еще одной, случайно сов павшей во времени катастрофой — приходом Черной смерти из Азии в 1348 году. Это бедствие пришло в европейскую историю извне и при несло разрушения, сопоставимые с теми, которые европейская коло низация позднее принесла в американские и африканские общест ва (по своему воздействию она, возможно, была сопоставима с эпи демиями в Карибском бассейне). Перейдя из Крыма через Черное море на Балканы, чума бурей пронеслась через Италию, Испанию и Португалию, завернула на север во Францию, Англию и Нидердан ды, а затем двинулась обратно на восток через Германию, Скандина вию и Россию. При уже ослабшем демографическом сопротивлении Черная смерть унесла с собой, вероятно, четверть жителей конти нента. После этого новые вспышки эпидемии стали периодически появляться во многих областях. Вместе с этими повторяющимися до полнительными эпидемиями потери к 1400 году составили, возможно, две пятых населения.94 В результате острая нехватка рабочих рук воз никла как раз тогда, когда феодальную экономику начали раздирать серьезные внутренние противоречия. Этот снежный ком различных бедствий вызвал острую классовую борьбу за землю. Знати, которой угрожали долги и инфляция, теперь противостояла недовольная и со кращавшаяся рабочая сила. Непосредственной реакцией знати была попытка вернуть свои излишки, прикрепив крестьян к поместью или снизив плату за труд в городах и деревне. Статуты о рабочих, введен ные в Англии в 1349–1351 годах сразу же после Черной смерти, пред ставляют собой одну из самых бесстыдных программ эксплуатации за всю историю европейской классовой борьбы.95 Французский Ор 94 Russell, Late Ancient and Mediaeval Population, p. 131. В противовес традиционным интерпретациям среди современных историков стало модно принижать сте пень воздействия эпидемий xiv века на европейскую экономику и общест во. Но по любым сравнительным меркам, такое отношение говорит о стран но искаженном чувстве пропорции. Совокупные потери двух мировых войн в xx веке унесли куда меньше жизней, чем Черная смерть. Трудно даже пред ставить, какие последствия могла бы иметь потеря 40 % всего населения Евро пы на протяжении жизни двух поколений.

95 «В то время как против злонамеренности слуг, которые стали дороги после чумы и не хотят служить иначе, как за чрезмерную плату, недавно был издан нашим сеньором королем с согласия прелатов, знати и других из его совета донанс 1351 года по сути повторял положения, содержавшиеся в анг лийских Статутах.96 Кастильские кортесы, собравшиеся в Вальядоли де в том же году, закрепили регулирование заработной платы. Не ста ло дело и за германскими правителями — схожие меры были введены в Баварии в 1352 году.97 Португальская монархия приняла свои законы о seismarias два десятилетия спустя, в 1375 году. Но это стремление фео далов навязать крепостное состояние и взвалить на производящий класс издержки кризиса теперь столкнулось с резким насильствен ным противодействием, нередко возглавляемым более образованны ми и преуспевающими крестьянами и мобилизующим глубокую на родную ненависть. Приглушенные и локализованные конфликты, ко торые были характерны для длительного периода феодального роста во время феодальной депрессии в средневековых обществах, кото рые к этому времени были уже куда более едины в экономическом и политическом отношении, внезапно слились в огромные регио ордонанс, что такого рода слуги, как мужчины, так и женщины обязаны слу жить, получая денежную плату и содержание, которые были обычным в мес тах, где они должны были служить в двадцатый год царствования названного нашего сеньора короля или пятью или шестью годами раньше, и что эти слуги в случае отказа служить таким образом будут подвергаться наказанию путем заключения в тюрьму… [и вот] оказывается, что названные слуги, не обра щая никакого внимания на названный ордонанс, но лишь на свои удобства и свое чрезмерное корыстолюбие, отказываются служить как магнатам, так и другим, если не получат денежного жалования и содержания вдвое и втрое больше того, какое они обыкновенно получали в названный двадцатый год и перед тем, к великому урону магнатов и разорению всей общины, против чего эта же община просит какого-нибудь средства»: ‘Статут о рабочих (1350– 1351),’Хрестоматия памятников феодального государства и права стран Европы.

М., 1961, с. 265–266. Статут применялся ко всем, кто не имел достаточно земли, чтобы содержать себя, обязывая их работать на феодалов за фиксированный заработок;

таким образом, он был нацелен против держателей мелких наделов как таковых.

96 E. Perroy, ‘Les Crises du XlVe Sicle’, Annales ESC, April-June 1949, p. 167–181. Пер руа замечает, что определяющую роль в французской депрессии середи ны столетия сыграли три фактора: зерновой кризис из-за плохих урожаев в 1315–1320 годах, финансовый и денежный кризис, приведший к последова тельным девальвациям 1335–1345 годов, а затем демографический кризис после эпидемий 1348–1350 годов.

97 Friedrich Ltge, ‘The Fourteenth and Fifteenth Centuries in Social and Economic History’, in G. Strauss (ed.), Pre-Reformation Germany, London 1972, p. 349–350.

i. нальные или национальные взрывы.98 Проникновение в деревню то варного обмена ослабило сложившиеся отношения, а появление ко ролевских налогов теперь часто дополняло здесь традиционные по боры знати;

и то, и другое вело к централизации народной реакции на феодальные поборы или гнет в крупные коллективные движения.

Уже в 1320-х годах Западная Фландрия стала театром яростной кре стьянской войны против фискальных поборов ее французского сю зерена, а также повинностей и десятины ее местной знати и церкви.

В 1358 году в Северной Франции полыхала Жакерия, пожалуй, самое крупное крестьянское восстание в Западной Европе со времен багау дов, вызванное военными реквизициями и грабежами во время Сто летней войны. Затем в 1381 году разразилось восстание Уота Тайлера в Англии, подстегнутое новым подушным налогом, которое имело са мые передовые и широкие цели из всех этих восстаний — ни больше ни меньше, чем полная отмена крепостничества и упразднение суще ствующей правовой системы. В следующем столетии калабрийские крестьяне взбунтовались против своих арагонских господ во время крупного восстания 1469–1475 годов. В Испании крепостные remena в Каталонии выступило против распространения «дурных обычаев», навязываемых им их баронскими господами, и в 1462 году, а затем в 1486 году последовали ожесточенные гражданские войны.99 И это — только отдельные крупные эпизоды общеконтинентального явления, которое распространилось от Дании до Майорки. Между тем в наи более развитых городских областях, во Фландрии и Северной Ита лии, произошли автономные коммунальные революции: в 1309 году мелкие мастера и ткачи Гента вырвали власть из рук патрициев и по бедили армию знати, которая собиралась разбить их при Куртре.

В 1378 году Флоренция пережила еще более радикальное восстание, когда голодным чесальщикам-чомпи — не ремесленникам, а наемным работникам — удалось установить непродолжительную диктатуру.

Все эти восстания угнетенных, за частичным исключением дви жения remena, потерпели поражение и были политически подавле ны.100 Но тем не менее их воздействие на окончательный исход боль 98 См.: Hilton, Bond Men Made Free, p. 96ff.

99 В обеих этих областях серьезные волнения имели место уже в xiv веке: в неапо литанских землях при правлении представителя анжуйской династии Роберта i (1309–1343) и в Каталонии в 1380–1388 годах.

100 Только крестьянство в одной стране Европы смогло успешно бросить вызов феодальному классу. Случаем Швейцарии часто пренебрегают при рассмот рении великих сельских восстаний позднесредневековой Европы. Но хотя шого кризиса феодализма в Западной Европе было очень глубоким.

Один из наиболее важных выводов, к которым приводит изучение великого краха европейского феодализма, заключается в том, что — вопреки представлениям, распространенным среди марксистов, — ха рактерная «модель» кризиса способа производства состоит не в том, что мощные (экономические) производительные силы триумфаль но прорываются сквозь отсталые (общественные) производствен ные отношения и вскоре создают более высокую производительность и более передовое общество на их развалинах. Напротив, произво дительные силы обычно застывают и отступают при существующих производственных отношениях;

эти отношения сами сначала долж ны быть радикально изменены и перестроены прежде, чем новые про изводительные силы смогут быть созданы и соединены в совершен но новый способ производства. Иными словами, в переходную эпоху изменение производственных отношений, как правило, предшеству ет изменению производительных сил, а не наоборот. Таким образом, в результате кризиса западного феодализма не произошло какого-то стремительного развития новой технологии в промышленности или сельском хозяйстве;

это должно было произойти только после зна чительного перерыва. Непосредственным и решающим следствием было, скорее, глубокое социальное преобразование западной дерев ни. Крестьянские восстания той эпохи, несмотря на свое поражение, незаметно привели к изменениям в балансе классовых сил на земле.

В Англии заработки в деревне заметно сократились с введением «Ста тута о рабочих», а после крестьянских восстаний они начали вновь расти, причем этот рост продолжался на протяжении всего следую щего столетия.101 В Германии наблюдался тот же процесс. Во Фран ции экономический хаос, вызванный Столетней войной, нарушил все факторы производства, и потому заработок поначалу оставался отно сительно стабильным и соответствовал сократившимся объемам про швейцарское кантональное движение во многих отношениях, конечно, было историческим опытом sui generis, отличным от крестьянских восстаний в Анг лии, Франции, Испании, Италии или Нижних землях, его нельзя отделять от них. Оно было одним из основных эпизодов этой эпохи аграрной депрес сии и социальной борьбы на земле. Его историческое значение рассматрива ется в продолжении этого исследования: Anderson, Lineages of the Absolutist State, p. 301–302.

101 E. Kosminsky, ‘The Evolution of Feudal Rent in England from the nth to the 15th Centuries’, p. 28;

R. Hilton, The Decline of Serfdom in Mediaeval England, London 1969, p. 39–40.

i. изводства;

но даже здесь он начал заметно расти к концу столетия. В Кастилии уровень заработка в течение десяти лет (1348–1358) после Черной смерти вырос в четыре раза.103 Таким образом, кризис фео дального способа производства отнюдь не ухудшил положение непо средственных производителей в сельской местности, напротив, он привел к улучшению положения и освобождению крестьян, оказав шись переломным моментом в распаде крепостничества на Западе.

Причины этого очень важного результата, несомненно, состоят прежде всего в двойственности феодального способа производства, отмеченной в начале этого исследования. Городской сектор, структур но защищенный парцелляцией суверенитета в средневековом поли тии, развился теперь настолько, что мог решающим образом повли ять на исход классовой борьбы в сельскохозяйственном секторе. Географическая локализация крупных крестьянских восстаний позд него Средневековья на Западе сама по себе показательна. Практи чески всегда восстания происходили в зонах с сильными городски ми центрами, которые объективно служили ферментом народных волнений: Брюгге и Гент во Фландрии, Париж в Северной Франции, Лондон в юго-восточной Англии, Барселона в Каталонии. Присут ствие крупных городов всегда было сопряжено с распространением рыночных отношений на близлежащую сельскую местность;

и в пе реходную эпоху напряжения, порожденные таким полукоммерциа лизированным сельским хозяйством ощущались в ткани сельского общества особенно остро. В юго-восточной Англии в районах, наи более затронутых крестьянским восстанием, безземельные слуги и работники численно превосходили крестьян, имевших неболь шие наделы.105 Сельские ремесленники играли заметную роль в вой не во Фландрии. Области Парижа и Барселоны были наиболее раз 102 E. Perroy, ‘Wage-Labour in France in the Later Middle Ages’, Economic History Review, Second Series, viii, No. 3, December 1955, p. 138–139.

103 Jackson, The Making of Mediaeval Spain, p. 146.

104 Структурные взаимосвязи между преобладанием села и городской автономией в феодальном способе производства в Западной Европе особенно ярко видны на парадоксальном примере Палестины. В ней практически вся община кре стоносцев — магнаты, рыцари, торговцы, духовенство и ремесленники — была сосредоточена в городах (сельскохозяйственным производством занимались местные крестьяне). Следовательно, это была единственная область, в кото рой не было никакой муниципальной автономии и не появилось никакого местного сословия горожан.

105 Hilton, Bond Men Made Free, p. 170–172.

витыми в экономическом отношении областями Франции и Испа нии с самой высокой плотностью товарного обмена в стране. Кроме того, роль городов в крестьянских восстаниях того времени не огра ничивалась их подрывным воздействием на традиционный феодаль ный порядок в их окрестностях. Многие города так или иначе ак тивно поддерживали или помогали крестьянским восстаниям — из-за неоформленной народной симпатии снизу или корыстных расчетов патрициев сверху. Бедняки из Лондона присоединились к крестьян скому восстанию из чувства социальной солидарности;

а богатые горожане при режиме Этьена Марселя в Париже оказали тактиче скую помощь Жакерии, преследуя собственные политические инте ресы. Торговцы и цехи Барселоны держались в стороне от восста ний remena;

но ткачи Брюгге и Ипра были естественными союзника ми крестьян в приморской Фландрии. Таким образом, и объективно, и нередко субъективно города влияли на характер и направленность крупных восстаний этой эпохи.

Но города вмешивались в судьбу деревни не просто или в основ ном в такие переломные моменты — они никогда не переставали де лать этого и в обстановке внешнего социального мира. На Западе относительно плотная сеть городов оказывала постоянное грави тационное воздействие на баланс сил в сельской местности. Ибо, во-первых, преобладание этих рыночных центров делало бегст во из крепостного состояния постоянной возможностью для недо вольных крестьян. Немецкая максима Stadtluft macht frei (воздух горо да делает человека свободным) была правилом для городских пра вительств по всей Европе, поскольку беглые крепостные вливались в рабочую силу на городских мануфактурах. Во-вторых, присутствие городов постоянно заставляло знать получать свой доход в денеж ном виде. Феодалы нуждались в наличных и не могли допустить все общего бродяжничества крестьян или их исхода в города. Поэтому они вынуждены были согласиться с общим ослаблением крепостной зависимости. В результате на Западе шла медленная, но верная за мена повинностей денежным оброком и широкая передача господ ских земель в крестьянские наделы. Этот процесс развился раньше и дальше всего в Англии, где доля свободного крестьянства всегда была сравнительно высока;

в ней к 1400 году держания крепостных стали постепенно превращаться в держания лично свободных арен даторов, а крепостническая система землепользования — в копиголь дерскую.106 В следующем столетии, по-видимому, наблюдался значи 106 R. H. Hilton, The Decline of Serfdom in Mediaeval England, p. 44ff.

i. тельный рост общих реальных доходов английского крестьянства в сочетании с резко выраженной социальной дифференциацией в нем, поскольку «кулацкая» страта йоменов стала господствовать во многих деревнях, и в сельской местности распространился наем ный труд. Но нехватка рабочих рук в сельском хозяйстве была на столько острой, что, несмотря на сокращение площади возделы ваемых земель, земельная рента сокращалась, цены на зерно пада ли, а заработная плата росла — счастливое, хотя и кратковременное, стечение обстоятельств для непосредственного производителя. Знать отреагировала на это все большим переключением на ското водство для поставок шерстяной промышленности, которая разви валась в новых ткацких городах, уже начав движение огораживания;

а также сложной системой использования вооруженной охраны, на емных банд и особых полномочий, которая обозначается как «ублю дочный феодализм» xv века108 и основной ареной действия которой были земли, охваченные войной Йорков и Ланкастеров. Это новое стечение обстоятельств, вероятно, было более благоприятным для класса рыцарей, который получал доход от наемничества, чем для традиционных магнатских родов.

Процесс преобразований в Англии принял форму прямого пере хода от барщины к денежному оброку. На континенте, как правило, происходило несколько более медленная эволюция от барщины сна чала к натуральному оброку, а уже затем и к денежному. Это спра ведливо как для Франции, где окончательным следствием Столет ней войны стало сохранение за крестьянами владения их участками земли, так и для юго-западной Германии.109 Французский путь отли 107 Это сочетание описывается в: M. Postan, ‘The Fifteenth Century’, Economic His tory Review, Vol. ix, 1938–95 p. 160–7. Постен недавно заявил, что растущее бла госостояние крестьян могло также на время привести к сокращению уровня коммерциализации в деревне, поскольку деревенские домохозяйства оставля ли больше произведенной сельскохозяйственной продукции для собственно го потребления: Postan, The Mediaeval Economy and Society, p. 201–204.

108 K. B. MacFarlane, ‘Bastard Feudalism’, Bulletin of the Institute of Historical Research, Vol. xx, No. 61, May-November 1945, p. 161–181.

109 Kohachiro Takahashi, ‘The Transition from Feudalism to Capitalism’, Science and Society, xvi, No. 41, Fall 1952, p. 326–7. Переход от барщины к денежному обро ку был более прямым в Англии, потому что остров не пережил более раннего континентального перехода к натуральному оброку в xiii веке;

поэтому трудо вые повинности дольше сохранились здесь в своем первоначальном виде, чем где-либо еще. О колебаниях в Англии в xi и xiii веках (ослаблении, а затем чался двумя чертами. Господа обращались к прямому выкупу чаще, чем где-либо, получая максимальную непосредственную прибыль от перехода. В то же самое время поздние королевские суды и рим ское право соединились для того, чтобы сделать крестьянские наде лы после освобождения более наследственными, чем в Англии, так что в конечном итоге мелкая собственность здесь глубоко укрепи лась;

тогда как в Англии дворянство смогло избежать этого, заклю чая договоры копигольда безо всяких гарантий и на время, и тем са мым облегчило себе более позднее выселение крестьян с земли. В Испании борьба крепостных крестьян в Каталонии против «шес ти дурных обычаев» в конечном итоге завершилась «Гваделупским вердиктом» 1486 года, когда Фердинанд Арагонский формально ос вободил их от этих повинностей. Наделы перешли в их постоянное владение, а их господа сохранили юрисдикционные и юридические права над ними;

вместе с тем, чтобы не вводить в соблазн других, уча стники волнений remena были одновременно наказаны монархом. В Кастилии, как и в Англии, землевладельческий класс отреагировал на нехватку рабочих рук в xiv веке широким переводом пахотных земель в пастбища для разведения овец, которое стало доминирую щей ветвью сельского хозяйства на плоскогорье Месета. Производ ство шерсти вообще было одним из наиболее важных сеньоральных решений сельскохозяйственного кризиса;

в позднесредневековый период европейское производство шерсти выросло, вероятно, поч ти в три-пять раз.112 В кастильских условиях прикрепление к земле больше не имело веских экономических оснований, и в 1481 году то ледские кортесы, наконец, предоставили крестьянам право покидать своих господ и тем самым отменили личную зависимость. С другой стороны, в Арагоне, где скотоводство не имело большого значения, города были слабее и существовала более жесткая феодальная иерар хия, репрессивное манориальное устройство не было серьезно поко леблено в позднем Средневековье, и прикрепление к земле осталось усилении повинностей) см.: M. Postan, ‘The Chronology of Labour Services’, Transactions of the Royal Historical Society, xx, 1937, p. 169–193.

110 M. Bloch, Les Caractres Originaux de l’Histoire Rurale Franaise, p. 131–133. Блок отме чает, что именно из-за этого укрепления крестьянства французские феодалы с xv века всеми силами стремились вернуть себе правовыми и экономически ми средствами крупные имения для ведения собственного хозяйства, и достиг ли в этом заметных успехов: p. 134–154.

111 Vicens Vives, Historia de los Remensas en el Siglo XV, p. 261–269.

112 Bautier, The Economic Development of Mediaeval Europe, p. 210.

i. прочным.113 В Италии коммуны почти всегда сознательно боролись с сеньоральной юрисдикцией, разделяя функции господина и зем левладельца в своих contado. Болонья, например, освободила своих крепостных громкой декларацией уже в 1257 году. Фактически кре постничество полностью исчезло в Северной Италии уже к началу xiv века — за два-три поколения до того, как этот процесс произошел во Франции или Англии.114 Это раннее итальянское развитие толь ко подтверждает правило, что городской катализатор определял рас пад крепостничества на Западе. С другой стороны, в Южной Италии с ее преимущественно баронским характером страшное обезлюдение xiv века привело к междоусобной борьбе среди знати и новой волне создания сеньоральных юрисдикций. Произошел широкий переход от пашни к пастбищам и рост размеров латифундий. Калабрийское восстание 1470–1475 годов, в отличие от практически всех остальных сельских восстаний в Западной Европе, не встретило никакого от клика в городах — крестьяне не получили никаких привилегий, и де ревня погрузилась в глубокую экономическую депрессию. Напро тив, раннее и безусловное господство городов в Северной Италии ускорило появление первых масштабных форм коммерческого сель ского хозяйства с использованием наемного труда, впервые начав шимся в Ломбардии, и развитие краткосрочных арендных догово ров и испольщины, которые в течение столетия постепенно начали распространяться на север через Альпы в Западную и Южную Фран цию, Бургундию и Восточные Нидерланды. К середине xv века гос подские земли, обрабатываемые трудом крепостных, стали анахро низмом во Франции, Англии, Западной Германии, Северной Италии и большей части Испании.

113 О характере и сохранении крепостничества в Арагоне см.: Eduardo de Hinojo sa, ‘La Servidumbre de la Gleba en Aragon’, La Espaa Moderna, 190, October 1904, p. 33–44.

114 Philip Jones, ‘Italy’, in The Agrarian Life of the Middle Ages, p. 406–407.

ii. 1. По другую сторону Эльбы экономические последствия великого кризиса были диаметрально противоположными. Теперь нам нуж но обратиться к рассмотрению истории обширных областей к вос току от центральной территории европейского феодализма, нахо дившихся выше Дуная, и особой природы развившихся там обще ственных формаций.1 Для нас основной чертой всей равнинной зоны, простирающейся от Эльбы до Дона, является постоянное от сутствие этого особого западного синтеза между распадающимся общинно-племенным способом производства, основанном на при митивном сельском хозяйстве, в котором доминируют зачаточные военные аристократии, и распадающимся рабовладельческим спо собом производства с обширной городской цивилизацией, основан ной на товарном обмене, и имперской государственной системой.

За пределами франкских limes не произошло никакого структурно го сплава различных исторических форм, сопоставимого с тем, что имел место на Западе.

Это основное обстоятельство исторически предопределило не равномерное развитие Европы в целом и постоянное отставание ее Востока. Огромные и отсталые области по ту сторону Карпат всегда лежали за пределами античности. Греческая цивилизация окаймляла берега Черного моря и имела отдельные колонии в Скифии. Но эти слабые морские форпосты не осуществляли проникновения во внут ренние области Причерноморья и в конечном итоге были сметены сарматским нашествием в южнорусские степи, оставив после себя только археологические следы.2 Римская цивилизация смогла за 1 Ниже Дуная Балканский полуостров образовывал отдельный регион, отличав шийся от остального Востока своей интеграцией в Византийскую империю.

Его особая судьба будет рассмотрена позднее, когда пойдет речь о Юго-Восточ ной Европе.

2 Ростовцев в своей первой крупной работе отмечал, что восточные влияния в Южной Руси, которая так и не подверглась серьезной эллинизации, всегда были важнее греческих: Rostovtsev, Iranians and Greeks in South Russia, Oxford 1922, ii. воевать и колонизировать большую часть земель Западной Европы, но это великое географическое распространение структур классиче ской античности так и не повторилось в сколько-нибудь сопостави мом масштабе в Восточной Европе. Единственным крупным успехом в продвижении вглубь континента здесь стало присоединение Дакии Траяном — скромное приобретение, которое вскоре было потеряно.

Внутренние восточноевропейские области так и не влились в сис тему Римской империи.3 Они не имели и тех военных и экономиче ских контактов с империей, которые всегда поддерживала Германия, пусть и лежавшая за ее пределами. Римское дипломатическое, торго вое и культурное влияние в Германии оставалось глубоким даже по сле вывода из нее легионов, а римское знакомство с ней — близким и точным. Но между империй и варварскими территориями на Вос токе таких связей не было. Тацит, прекрасно осведомленный о гер манской социальной структуре и этнографии, понятия не имел о на p. vii-ix. Современное исследование черноморских колоний см.: J. Boardman, The Greeks Overseas, London 1964, p. 245–278.

3 Примечательно, что Дакия образовывала изолированный выступ, уязвимо выдающийся из линии имперских рубежей в трансильванские нагорья, при этом римлянами не предпринималось никаких попыток заполнить ее разры вы с основной территорией империи, образуемые равнинами, тянущимися к Паннонии на западе и Валахией на востоке. Возможно, нежелание римлян двигаться дальше во внутренние области Восточной Европы было связано с большой трудностью доступа в этот регион с моря, в отличие от обширной береговой линии Западной Европы, и потому его можно считать обусловлен ным самой внутренней структурой классической цивилизации. Возможно, в этом отношении показательно, что Август и Тиберий, по-видимому, обдумы вали стратегическое расширение римской державы в Центральную Европу от Балтики до Богемии, ведь эта линия потенциально позволяла осуществить захват в «клещи» с Севера и Юга, предприняв экспедиции с Северного моря и вверх по германским рекам, наподобие тех, что проводились Друзом и Гер маником. Имевшая решающее значение богемская кампания 6 года н.э. пред полагала соединение армии Тиберия, выдвинувшейся из Иллирии, со второй армией, двигавшейся по Эльбе: Wells, The German Policy of Augustus, p. 160. Глу бинные области Восточной Европы по ту сторону Эльбы были не так доступ ны. Во всяком случае, даже поглощение Богемии оказалось слишком слож ным для римских сил. Еще одной причиной неспособности империи двигать ся дальше в восточные области был степной характер многих земель, обычно населенных сарматскими кочевниками — естественная среда, роль которой будет рассмотрена ниже.

родах, проживавших за германцами. Дальше на восток пространство было мифическим и пустым: cetera iam fabulosa. Поэтому не случайно, что нам сегодня все еще очень мало извест но о переселениях и перемещениях племен в Восточной Европе в раннехристианскую эпоху, хотя они и были огромными. Очевидно, что великие равнины к северу от Дуная, в прошлом служившие обла стью проживания остготов, вестготов или вандалов, в V веке были частично обезлюжены в результате Vlkerwanderungen германских пле мен в Галлию, Италию, Испанию и Северную Африку. Фактически произошло общее смещение германских народов на запад и юг, рас чищающее пространство для движения другой этнической группы племенных и сельскохозяйственных народов позади них. Славяне, вероятно, сформировались в области Днепра-Припяти-Буга и стали заполнять пустое пространство, оставленное германцами на восто ке, в v–vi веках. Должно быть, в тех местах, откуда они были родом, произошел де мографический взрыв, которым объясняется приливный характер этого движения. К концу vi века славянские племена заняли прак тически все огромное пространство от Балтии до Эгейского моря и Волги. Точный темп и распределение этих миграций остаются не ясными, но их общие социальные последствия в следующие столетия достаточно очевидны.6 Славянские земледельческие общины посте пенно двигались к более дифференцированной внутренней структу ре по пути, уже проделанному германцами. Племенная организация сменилась нуклеарными деревенскими образованиями, которые объ единяли близкие семьи, со все более индивидуализированной собст венностью. Возникли военные аристократии с крупными землевла дениями — сначала военные вожди, обладавшие исключительными полномочиями в племени, а затем более прочные правители-князья, обладавшие властью над крупными племенными союзами. Вооружен 4 quod ego ut incompertum in media relinquam — «все прочее уже баснословно… и так как ничего более достоверного я не знаю, пусть это останется нерешенным и мною», — последние слова, на которых обрывается «Германия» Тацита.

5 См.: F. Dvornik, The Slavs. Their Early History and Civilisation, Boston 1956, p. 3–45;

в этой работе автор помещает родину первых славян еще дальше на западе, между Вислой и Одером;

а также: L. Musset, Les Invasions: Le Second Assaut contre e L ’Europe Chrtienne (VII–IX Sicles), p. 75–79;

в этой работе говорится: «Это запол нение громадных пустых пространств напоминает скорее наводнение, чем завоевание» (p. 81).

6 Типичный общий обзор см.: S. H. Cross, Slavic Civilisation through the Ages, p. 17–18.

ii. ные свиты или охранники этих правителей образовали зачаточный землевладельческий правящий класс, возвышавшийся над свобод ным крестьянством. В этом отношении русская дружина была весь ма схожа с германской Gefolgschaft или скандинавской hirdh, несмотря на локальные различия в них и между ними.7 Еще одной характерной чертой этих зачаточных социальных образований зачастую служили пленные-рабы, которые выполняли работы по дому и, в от сутствие класса крепостных, занимались обработкой земель родовой знати. Сохранившиеся общинные политические институты с народ ными собраниями или судами нередко сосуществовали с наследст венной социальной иерархией. Сельское хозяйство оставалось край не примитивным, а подсечно-огневой метод долгое время преобла дал посреди бесконечных лесов. Городское развитие поначалу было очень слабым. Иными словами, развитие славянских народов на вос токе было более или менее последовательным повторением разви тия германских народов, которые предшествовали им, до нашествия последних на Римскую империю и ассимиляции ими намного более передовой цивилизации в катастрофическом распаде обоих предше ствующих способов производства. Это неуверенное «самостоятель ное» развитие лишь подчеркивает огромную роль античности в фор мировании западного феодализма.

2. В то же время медленное развитие земледельческих славянских об ществ на востоке в направлении стабильных государственных сис тем не раз прерывалось и нарушалось шедшими одно за другим на шествиями кочевников из Средней Азии, которые с начала Темных веков проносились по Европе, нередко доходя до самых границ за пада. Сама география региона притягивала эти нашествия, которые оказали фундаментальное влияние на историю Восточной Европы.

Он не только соседствовал с азиатскими рубежами скотоводческого кочевничества, и потому не раз принимал на себя основной удар на падений кочевников на Европу, играя для Запада роль своеобразно го буфера, но имел также большое топографическое сходство с ази атскими степями, из которых эти кочевники периодически прихо дили. От побережья Черного моря и до лесов в верховьях Днепра 7 Frantisek Graus, ‘Deutsche und Slawische Verfassungsgeschichte’, Historische Zeitschrift, cxlvii, 1963, p. 307–311.

и от Дона до Дуная обширный пояс, включавший большую часть со временной Украины и Крыма и сужавшийся к Румынии и Венгрии, образовывал ровное европейское пастбище, которое, будучи не та ким засушливым, как азиатская степь, естественным образом подхо дило для скотоводства, но в то же время было пригодно и для осед лого земледелия.8 Эта зона сформировала широкий черноморский коридор, через который союзы кочевников, калейдоскопически сме нявшие друг друга, накатывались вновь и вновь для разграбления и завоевания оседлых земледельческих обществ, лежавших далее.

Таким образом, развитию стабильного сельского хозяйства в лесах Восточной Европы всегда препятствовали этот врезавшийся в нее из Азии клин полустепных земель и разрушительные нападения ко чевников, которых он притягивал.

Первым и самым известным ударом было страшное нашествие гуннов, которое, вызвав движение всего германского мира, привело к падению самой Римской империи в v веке. В то время как тевтон ские племена переходили en masse через имперские границы, гунн ский правитель Атилла создал захватническое государство по ту сто рону Дуная, грабя Центральную Европу. Затем в vi веке на восток при шли авары, также грабя все на своем пути и установив свою власть над местным славянским населением. В vii веке булгарская конни ца была бичом паннонских и трансдунайских равнин. В ix–x веках мадьярские кочевники из своих опорных пунктов в Восточной Ев ропе опустошали целые регионы. В xi–xii веках печенеги и кума ны последовательно грабили Украину, Балканы и Карпаты. Наконец, в xiii веке монгольские армии наводнили Русь, разбили польское и венгерское сопротивление и после зимовки, проведенной у ворот Запада, свернули, чтобы разорить Балканы на своем обратном пути в Азию. Это последнее и самое серьезное нашествие оказало наибо лее глубокое социальное и политическое влияние. Золотая Орда, тюркская ветвь империи Чингисхана, обосновавшаяся близ Каспия, установила 150-летнее данническое иго над Русью.

Форма и частота этих нашествий сыграли важную роль в форми ровании Восточной Европы. Хотя многое в восточноевропейской истории определялось, прежде всего, отсутствием классической ан тичности, от западноевропейской истории ее также отличало и дав ление со стороны кочевого скотоводства. Ранняя история западного 8 Описание и обсуждение причерноморских пастбищ см.: D. Obolensky, The Byzantine Commonwealth, London 1971, p. 34–37;

W. H. McNeill, Europe’s Steppe Frontier 1500–1800, Chicago 1964, p. 2–9.

ii. феодализма — это история синтеза между разлагавшимися первобыт нообщинным и рабовладельческим способами производства, обще ственными формациями, в центре которых находились поля и горо да. Ранняя история восточного феодализма — это, в каком-то смысле, история отсутствия всякой возможности синтеза между оседлыми земледельческими и грабительскими скотоводческими обществами, способами производства полей и степей. Влияние нашествий кочев ников, конечно, не следует переоценивать, но очевидно, что они су щественно затормозили внутреннее развитие земледельческих об ществ Восточной Европы. Чтобы оценить степень этого влияния, необходимо сначала сказать несколько слов об особенностях эконо мической и социальной организации кочевников. Кочевое скотовод ство представляет собой особый способ производства со своей соб ственной динамикой, пределами и противоречиями, которые не сле дует путать с динамикой, пределами и противоречиями племенного или феодального земледелия.

В Темные и Средние века этот способ производства исторически преобладал в азиатских пограничных областях за пределами Европы, обозначая внешние границы континента. Это кочевничество не про сто было первобытной формой хозяйства, более ранней и прими тивной по сравнению с оседлым крестьянским земледелием. Типоло гически оно, вероятно, было результатом определенной эволюции в тех полу- и просто засушливых областях, где оно изначально воз никло.9 На самом деле, особый парадокс кочевого скотоводства со стоял в том, что в некоторых отношениях оно было гораздо более специализированным и квалифицированным использованием мира природы, нежели дофеодальное сельское хозяйство, хотя в то же вре мя по самой своей сути имеющим более жесткие пределы развития.

Этот путь эволюции, представлявший собой ответвление первобыт ного сельского хозяйства, поначалу достиг впечатляющих успехов, но в конечном счете оказался тупиком, тогда как крестьянское земле делие обнаружило намного больший потенциал общего социального и технического прогресса. Однако до определенного этапа кочевые общества в случае конфликтов нередко обладали значительным по литическим превосходством над оседлыми в организации и приме нении силы, хотя и это превосходство, в свою очередь, также имело свои жесткие и порожденные имманентными ему противоречиями ограничения. Тюркские и монгольские скотоводы этой эпохи в силу 9 Owen Lattimore, Inner Asian Frontiers of China, New York 1951, p. 61–65, 361–365;

Nomads and Commissars, New York 1962, p. 34–35.

самого устройства своего способа производства и войска неизбеж но были значительно менее многочисленными по сравнению с по коренным славянским земледельческим населением, а их правление, за исключением прилегающих земель, обычно было эфемерным.

Кочевнические общественные формации определялись мобиль ным характером своих основных средств производства — стада, а не земли всегда составляли основное богатство перегонного ско товодства и отражали характер его системы собственности.10 В ре зультате, кочевые общества обычно сочетали индивидуальную соб ственность на скот с коллективным использованием пастбищ. Жи вотные принадлежали домохозяйствам, а пастбища были узуфруктом агнатических родов или племен. Но земельная собственность была не только коллективной — она еще была и не фиксированной, в от личие от земель в земледельческом обществе, которые служили объ ектом постоянного освоения и возделывания. Ведь кочевое ското 10 Эта идея отстаивается С. Е. Толибековым в статье: С. Е. Толибеков, ‘О патри архально-феодальных отношениях у кочевых народов’, Вопросы истории, 1955, № 1, с. 77. Взгляды Толибекова отличаются от взглядов других советских спе циалистов, которые приняли участие в обсуждении кочевничества на стра ницах того же журнала, инициированном докладом: Л. П. Потапов, ‘О сущ ности патриархально-феодальных отношений у кочевых народов Средней Азии и Казахстана’, Вопросы истории, 1954, № 6, с. 73–89. Все остальные участ ники дискуссии — Л. П. Потапов, Г. П. Башарин, И. Я. Златкин, М. М. Эфендиев, А. И. Першиц, С. З. Зиманов — утверждали, что именно земля, а не стада состав ляла основное средство производства кочевых общественных формаций, и эта позиция получила поддержку в редакционной статье в конце дебатов (Вопросы истории, 1956, № 1, с. 77). Эти разногласия имели место в рамках общего согла сия относительно того, что кочевые общества были по своей сути «феодальны ми», хотя и не без примеси «патриархальных» пережитков — отсюда понятие «патриархального феодализма» для обозначения кочевых социальных струк тур. Коллеги Толибекова полагали, что он необоснованно ослабил эту класси фикацию, подчеркивая различия между кочевым и сеньоральным типами соб ственности. На самом деле, кочевничество явно представляет собой отдель ный способ производства, несовместимый с земледельческим феодализмом, как давно и справедливо отмечалось в работе: Lattimore, Inner Asian Frontiers of China, p. 66ff. Вполне очевидно, что сам Маркс считал кочевое скотоводство особым способом производства, как можно увидеть из его замечаний по пово ду скотоводческих обществ в его введении 1857 года: Маркс, Энгельс, Соч., т. 12, с. 724, 733. Но он ошибочно полагал, что монголы были прежде всего животно водами.

ii. водство означало постоянное перемещение стад и отар с одного па стбища на другое в сложном сезонном цикле. По словам Маркса:

«У кочевых пастушеских племен, — а все пастушеские народы перво начально были кочевыми, — земля, наравне с прочими природными условиями, выступает в своей первичной безграничности, например в степях Азии и на азиатском плоскогорье. Ее используют как паст бище и т. д., на ней пасутся стада, которые, в свою очередь, достав ляют средства существования пастушеским народам. Они относятся к земле как к своей собственности, хотя они никогда не фиксируют этой собственности… Присваивается и воспроизводится здесь на са мом деле только стадо, а не земля, которую, однако, на каждом мес те стоянки временно используют сообща».11 «Собственность» на зем лю, таким образом, означала возможность периодического и регу лируемого прохождения по ней;

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.