WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«У Н И В Е Р С И Т Е Т С К А Я Б И Б Л И О Т Е К А А Л Е К С А Н Д Р А П О Г О Р Е Л Ь С К О Г О СЕРИЯ И С Т О Р И Я К У Л Ь Т У Р О Л О Г И Я ПЕРРИ АНДЕРСОН ПЕРЕХОДЫ ОТ АНТИЧНОСТИ К ФЕОДАЛИЗМУ ...»

-- [ Страница 3 ] --

Крайним примером служит поршневская идея, что весь римский базис цели ком покоился на рабском труде пленных варваров, и следовательно, две соци альные системы с самого начала были структурно взаимосвязаны: собрания воинов раннегерманских народов служили просто оборонительным ответом на экспедиции, совершавшиеся римлянами с целью получения рабов. Соглас но этой точке зрения, империя всегда составляла «сложное и антагонистиче ское единство» со своей варварской периферией. См.: Б. Ф. Поршнев, Феода лизм и народные массы, М., 1964, с. 510–511. Здесь серьезно переоценивается роль труда пленных рабов в Поздней империи и даже доля рабов, происходивших с германских окраин в Ранней империи.

ii. но подорвано. Некоторые римские полевые армии comitatenses про существовали еще несколько десятилетий после того, как limitanei пограничной обороны были сметены;

но сохранение окруженных и изолированных землями, подвластными варварам, автономных во енных областей, вроде Северной Галлии, лишь подчеркивало пол ный распад имперской системы как таковой. Провинции вновь по грузились в хаос, традиционная администрация либо исчезла, либо просто «плыла по течению»;

социальные бунты и бандитизм рас пространялись на обширные территории;

и как только римская па тина в отдаленных областях стала сходить, наружу начали выходить архаические и подавленные местные культуры. В первой половине v века имперский порядок был сметен волной варваров, захлестнув шей весь Запад.

И все же германские племена, которые разрушили западную им перию, сами по себе не в состоянии были заменить ее каким-то но вым и определенным политическим устройством. Различие «уров ней» этих двух цивилизаций все еще было слишком значительным, и чтобы объединить их, нужно было создать своего рода систему «шлюзов». Дело в том, что варварские народы первой волны пле менных нашествий, при всей своей прогрессирующей социальной дифференциации, ко времени своего вторжения на римский Запад все же оставались еще крайне незрелыми и примитивными общест вами. Ни одному из них не было знакомо сколько-нибудь продолжи тельно существовавшее территориальное государство;

все они были язычниками, преимущественно неграмотными;

не у многих имелась сколько-нибудь четкая и стабильная система собственности. Хаотич ное завоевание обширных областей бывших римских провинций, ес тественно, создавало для них серьезные проблемы с непосредствен ным присвоением их и управлением ими. Эти неизбежные трудности усугублялись географическими особенностями первой волны наше ствий. Ведь в этих Vlkerwanderungen, часто связанных с пересечением целого континента, окончательное оседание конкретных варварских народов происходило вдалеке от отправной точки. Вестготы двига лись с Балкан в Испанию, остготы — из Украины в Италию;

вандалы — из Силезии в Тунис;

бургунды — из Померании в Савойю. Ни одно вар варское общество не занимало просто римских земель, граничивших с изначальной областью своего постоянного проживания. В резуль тате германские поселенцы в Южной Франции, Испании, Италии и Северной Африке с самого начала были ограничены в численном отношении вследствие проделанного ими большого пути и практи чески лишены возможности получать подкрепление путем дальней шей естественной миграции.7 Временное устройство первых варвар ских государств отражало общее состояние относительной слабости и изоляции. Они во многом опирались на ранее существовавшие им перские структуры, которые парадоксальным образом сохранялись всякий раз, когда существовала возможность их сочетания с герман скими аналогами, образуя систематический институциональный дуа лизм. Так, первой и наиболее важной проблемой, которую предстоя ло решить вторгавшимся сообществам после побед на поле брани, было экономическое использование земель.

Обычное решение одновременно было и очень похоже на ранние римские практики, хорошо знакомые германским солдатам, и пред полагало серьезный разрыв с племенным прошлым и переход от него к крайне дифференцированному социальному будущему. Вестготы, бургунды и отсготы навязали местным римским землевладельцам режим hospitalitas. Основанный на старой имперской системе рас квартирования войск, в которой участвовали многие германские наемники, она, в конечном счете, предоставляла варварским «гос тям» в Бургундии и Аквитании / пахотных земель крупных имений;

а в Италии, общая площадь которой позволяла выделять им мень шую долю отдельных вилл, и где неразделенные имения платили спе циальный налог для более равномерного распределения бремени, — /. Бургундские hospes также получали / римских рабов и / лесных угодий.8 В Испании вестготы позднее получили в каждом имении / земель, находящихся в непосредственном хозяйстве собственников и / арендуемых земель. Только в Северной Африке вандалы про сто экспроприировали значительную часть местной знати и церк 7 Единственные надежные цифры касательно масштабов первых вторжений отно сятся к вандальскому обществу, которое было пересчитано его вождями перед переходом в Северную Африку и составляло 80.000 человек (в войске состояло, возможно, 20.000–25.000 человек): C. Courtois, Les Vandales et l’Afrique, Paris 1955, p. 215–221. Большинство германских народов, пересекших имперские границы в ту эпоху, вероятно, обладали сопоставимой численностью, в их армиях редко было больше 20.000 человек. По оценкам Рассела, к 500 году н.э. максимально возможная численность варварского населения в бывшей западной империи составляла не более 1.000.000 из 16.000.000 человек. J. C. Russell, Population in Europe 500–1500, London 1969, p. 21.

8 Наиболее полное описание различных систем hospitalitas см.: F. Lot, ‘Du Regime de l’Hospitalit’, Recueil des Travaux Historiques de Ferdinand Lot, Geneva 1970, p. 63–99;

см. также: Джонс, Гибель античного мира, с. 138;

Jones, The Later Roman Empire, iii, 46.

ii. ви без каких-либо компромиссов или уступок — решение, за которое им, в конечном итоге, пришлось дорого заплатить. Распределение земель при системе «гостеприимства», вероятно, не так уж сильно сказалось на структуре местного римского общества: учитывая не значительную численность варварских завоевателей, sortes — или от водившиеся им доли — всегда распределялись лишь на какой-то час ти территорий, находившихся под их правлением. Обычно из стра ха распыления после оккупации военных сил происходила их еще большая территориальная концентрация — компактные поселения остготов в долине По были типичным явлением. Нет никаких свиде тельств того, что раздел крупных состояний встречал жесткое сопро тивление со стороны латинских собственников. С другой стороны, его влияние на германские сообщества не могло быть незначитель ным. Дело в том, что sortes не предоставлялись прибывавшим герман ским воинам в целом. Напротив, все сохранившиеся договоренно сти между римлянами и варварами о разделе земли касались только двух человек — провинциального землевладельца и какого-то одно го германского партнера;

хотя позднее sortes обрабатывались мно гими германцами. Поэтому, скорее всего, земли присваивались кла новыми оптиматами, а затем заселялись рядовыми соплеменника ми, становившимися их арендаторами или, возможно, небогатыми мелкими землевладельцами.9 Первые внезапно стали равными про винциальной аристократии, а последние прямо или косвенно попа ли в экономическую зависимость от них. Этот процесс, лишь косвен но прослеживаемый по документам той эпохи, несомненно, смягчал ся свежими воспоминаниями о лесном равенстве и всем характером вооруженного сообщества захватчиков, что гарантировало рядово му воину его свободное состояние. Первоначально sortes не были пол ной или наследственной собственностью, и простые солдаты, кото рые возделывали их, сохраняли большую часть своих обычных прав.

Но логика системы была очевидна — в течение примерно одного по коления германская аристократия закрепилась на земле, приобре 9 Такая реконструкция предлагается в: Thompson ‘The Visigoths from Fritigern to Euric’, Historia, Bd xii, 1963, p. 120–121 — наиболее проницательном недавнем анализе социальных последствий этого оседания. Блок полагал, что sortes из общего фонда конфискованных земель распределялись в племенной общи не неравномерно, в зависимости от статуса, и, таким образом, вначале возни кали германские крупные землевладельцы и мелкие, но не зависимые кресть ян;

но, если эта гипотеза и верна, конечный результат вряд ли мог быть совер шенно иным: Block, Melanges Historiques, i, p. 134–135.

тя зависимых крестьян, а в некоторых случаях и этнических рабов. Как только ранее скитавшиеся племенные союзы территориально закрепились в бывших имперских границах, началась быстрая клас совая стратификация.

Политическое развитие германских народов после нашествий подтверждало и отражало эти экономические изменения. Формиро вание государства, а вместе с ним и принудительной центральной власти над сообществом свободных воинов, было теперь неизбежно.

В ряде случаев этот переход сопровождался продолжительными и му чительными внутренними конвульсиями;

политическая эволюция вестготов в ходе их скитания по Европе от Адрианополя до Тулузы с 375 по 417 год представляет собой последовательность ярких эпизо дов, когда авторитарная царская власть над племенными воинами — активно насаждавшаяся и развивавшаяся под римским влиянием — постепенно закреплялась, и к прибытию во временное пристанище в Аквитании в границах бывшей империи уже сложилось полностью институционализированное династическое государство. «Закон бургундский», вскоре провозглашенный новым бургунд ским государством, был принят собранием из 31 представителя зна ти, власть которой теперь полностью упразднила всякое народное участие в законодательстве племенного общества. Вандальское госу дарство в Африке стало самой жесткой автократией, которая ослаб лялась только крайне непредсказуемой и эксцентричной системой наследования.12 Точно так же, как экономическое устройство первых германских поселений основывалось на формальном разделении римских земель, политическая и правовая форма новых германских государств покоилась на официальном дуализме, разделявшем ко ролевство административно и юридически на две различных систе мы — очевидное свидетельство неспособности захватчиков справить ся с новым обществом и организовать совпадающее с ним целостное новое государство. Типичные германские королевства на этом эта пе все еще оставались зачаточными монархиями с неопределенны ми правилами наследования, опиравшимися на корпус королевской 10 E. A. Thompson, ‘The Barbarian Kingdoms in Gaul and Spain’, Nottingham Mediaeval Studies, vii, 1963, p. 11.

11 Прекрасное описание этого сложного геополитического путешествия см.:

Thompson, ‘The Visigoths from Fritigern to Euric’, p. 105–126.

12 О вандальском переходе от общинного строя к королевской автократии, кото рому мешала выборная система наследования, см.: Courtois, Les Vandales et l’Afrique, p. 234–248.

ii. стражи или дружину,13 которая была чем-то промежуточным между личными приверженцами предводителя из племенного прошлого и землевладельческой знатью феодального будущего. Ниже находи лись рядовые воины и крестьяне, везде, где только можно — особенно в городах, — проживавшие обособленно от остального населения.

Римская община, с другой стороны, обладала собственной адми нистративной структурой с комициальными единицами и чинов никами и собственной юридической системой, обслуживавшимися провинциальным землевладельческим классом. Этот дуализм боль ше всего был развит в остготской Италии, где германский военный аппарат и римская гражданская бюрократия прекрасно сочетались в правительстве Теодорика, которое сохранило большую часть на следия имперской администрации. Обычно существовало два раз личных свода законов, применявшихся к соответствующему населе нию — германский закон, происходивший из обычного права (тари 13 Традиционное представление о распространенности германских дружин до и во время Темных веков резко оспаривается в работе: Hans Kuhn, ‘Die Gren zen der germanischen Gefolgschaft’, Zeitschrift der Savigny-Stiftung fr Rechstge schichte (Gertnanistische Abteilung), lxxxvi, 1956, p. 1–83, в которой утвержда ется, в основном с опорой на филологические свидетельства, что свободные дружины были сравнительно редким явлением, первоначально ограничивав шимся Южной Германией, и что их не следует смешивать с несвободными военными слугами или Dienstmnner, куда более распространенными, с точки зрения этого автора. Но Кун и сам колеблется в вопросе о том, существова ли ли племенные дружины во время Vlkerwanderungen, в конечном итоге, по-ви димому, соглашаясь с их существованием (ср.: 15–16, 19–20, 79, 83). На самом деле проблема Gefolgschaft не может быть решена путем обращения к филологии:

сам этот термин — современное изобретение. Смешанность форм Gefolgschaft связана с нестабильностью племенных общественных формаций, пришедших из Германии до и после вторжений: несвободные слуги, более поздними потом ками которых были средневековые ministeriales, могли со сдвигами в изменчи вых социальных отношениях уступать место свободным дружинникам, и наобо рот. Обстоятельства эпохи редко позволяли этимологическую и юридическую точность в определении вооруженных групп, окружавших сменявших друг друга племенных вождей. Естественно, политическая территориализация после вторжений, в свою очередь, создавала новые смешанные и переходные формы, вроде описанных выше. Решительное оспаривание доводов Куна см.:

Walter Schlesinger, ‘Randbemerkungen zu drei Aufstzen ber Sippe, Gefolgschaft und Treue’, Beitrge zur Deutschen Verfassungsgeschichte des Mittelalters, Bd. i, Gottin gen 1963, p. 296–316.

фицированные наказания, присяжные, родственные узы, клятвы), и римское право, фактически оставшееся неизменным со времен им перии. На германских правовых системах часто сказывалось серьез ное латинское влияние, что было неизбежно при замене неписаных обычаев писаными сводами законов;

множество элементов импера торского кодекса Феодосия ii были заимствованы в v веке бургунд ским и вестготским правом.14 Кроме того, дух этих заимствований в целом был враждебен родовым и клановым принципам, связан ным с ранними варварскими традициями — власть новых королевств должна была строиться, преодолевая влияние этих старых родовых моделей.15 В то же время не предпринималось никаких или почти ни каких попыток вмешательства в собственно латинское право, опре делявшего жизнь римского населения. Римские правовые и полити ческие структуры в этих ранних варварских королевствах во многом оставались неизменными: соответствующие германские институты просто сосуществовали бок о бок с ними. Схожим было и идеологи ческое устройство. Все основные германские захватчики все еще ос тавались перед своим вторжением в империю язычниками.16 Пле менная социальная организация была неотделима от племенной ре лигии. Политический переход к территориальной государственной системе всегда сопровождался идеологическим обращением в хри стианство, которое, по-видимому, неизменно происходило на про тяжении жизни одного поколения после пересечения границы. Это не было результатом миссионерских усилий католической церк ви, которая игнорировала или презирала вновь прибывших в им перию.17 Это было объективным результатом самого процесса со циальной трансформации при переселении, внутренним проявле 14 J. M. Wallace-Hadrill, The Barbarian West 400–1000, London 1967, p. 32.

15 Thompson, ‘The Barbarian Kingdoms in Gaul and Spain’, p. 15–16, 20.

16 Это положение оспаривается в: Vogt, The Decline of Rome, p. 218–220. Но сви детельства, приведенные в статье: Thompson, ‘Christianity and the Northern Barbarians’, in A. Momigliano (ed.) The Conflict between Paganism and Christianity in the Fourth Century, Oxford 1963, p. 56–78, кажутся убедительными. Единственным исключением в эту эпоху, по-видимому, были немногочисленные руги, обра тившиеся в христианство в Нижней Австрии до 482 года.

17 Идея Момильяно, что одной из причин возвышения христианства в Поздней Римской империи было наличие у него программы интеграции варваров путем обращения, в то время как классическое язычество исключало их из общества, кажется совершенно необоснованной: Momigliano, The Conflict between Paganism and Christianity in the Fourth Century, p. 14–15. На самом деле, католическая церковь ii. нием которой и была смена веры. Христианская религия освящала отречение от субъективного мира родового общества — более широ кий божественный порядок был духовным дополнением более проч ной земной власти. И здесь первая волна германских завоевателей воспроизводила такое же сочетание почтительного и одновремен но отстраненного отношения к институтам империи. Они единодуш но приняли арианство, а не католическую ортодоксию, и тем самым заявили о своей особой религиозной идентичности в рамках христи анского мира. В результате, во всех ранних варварских королевствах германская церковь существовала «параллельно» с римской церко вью. Нигде, кроме вандальской Африки, где была экспроприирова на старая аристократия и вместе с ней подверглась репрессиям като лическая церковь, не было арианских преследований католического большинства. Во всех других местах эти две веры мирно сосущество вали друг с другом, и прозелитизм между этими двумя сообществами в v веке в целом был минимальным. Более того, остготы в Италии и вестготы в Испании даже юридически осложнили принятие рим лянами их арианской веры, чтобы сохранить разделение между эти ми народами.18 Германское арианство не было ни случайным, ни аг рессивным: это был знак обособленности в рамках некоего признан ного единства.

Таким образом, после того, как имперская оборона была окон чательно сломлена, положительные экономические, политические и идеологические последствия первой волны варварских вторже ний были сравнительно ограниченными. Сознавая несопостави мость того, что было ими разрушено, и что они могли построить, большинство германских правителей стремилось восстановить пер воначально разрушенные ими римские строения. Наиболее выдаю щийся из них, остготский Теодорих, создал в Италии тщательно раз работанную систему административного кондоминиума, занимался украшением своей столицы, покровительствовал постклассическо му искусству и философии и в отношениях с другими государства ми использовал традиционный имперский стиль. Вообще эти вар варские королевства не слишком сильно изменили социальные, эко номические и культурные структуры позднего римского мира. Они скорее раскололи его, чем слились с ним и преобразовали его. При не осуществляла никакой прозелитической деятельности по распространению христианства среди германских народов.

18 E. A. Thompson, ‘The Conversion of the Visigoths to Catholicism’, Nottingham Mediaeval Studies, iv, 1960, p. 30–31;

: Джонс, Гибель античного мира, с. 140.

мечательно, что наряду с другими важными сельскохозяйственны ми институтами Западной Империи, включая колонат, в них сохра нилось и масштабное сельскохозяйственное рабство. Новая герман ская знать, естественно, не выказывала никаких симпатий к багаудам и при случае использовалась римскими землевладельцами, ставши ми теперь их социальными партнерами, для их подавления. Только последний остготский вождь Тотила, столкнувшийся с победоносны ми византийскими армиями, обратился in extremis к освобождению рабов в Италии, — что само по себе свидетельствовало об их значе нии, — чтобы получить широкую поддержку в своей последней, от чаянной борьбе, закончившейся его гибелью.19 Помимо этого еди ничного случая вандалы, бургунды, остготы и вестготы в крупных поместьях, в которых они встретились с обрабатывавшими землю бригадами рабов, сохранили эту систему. На средиземноморском За паде сельскохозяйственное рабство по-прежнему оставалось важным экономическим явлением. Так, в вестготской Испании, по-видимо му, имелось особенно много рабов, судя по юридически закреплен ным нормам наказания за их провинности, и по тому, что они, веро ятно, составляли большинство принудительно набранных служащих в постоянной армии.20 Таким образом, хотя города продолжали при ходить в упадок, сельская местность во многом оставалась нетрону 19 Santo Mazzarino, ‘Si puо Parlare di Rivoluzione Sociale alla Fine del Mondo Antico?’, Centro Italiano di Studi Sull’ Alto Medioevo, Settimani di Spoleto, ix, 6–12 April 1961, p. 415–416, 422. Автор полагает, что восставшие паннонские крестьяне уча ствовали в вандальско-аланских вторжениях галлов в 406 году, что явилось бы, таким образом, уникальным примером союза варваров и крестьян против имперского государства. Но на самом деле, соответствующее свидетельство источников V века относится, очевидно, к бывшим остготским федератам, которые временно осели среди местного населения. См.: Laszlo Varady, Das Letze Jahrhundert Pannoniens (376–476), Amsterdam 1969, p. 218ff. С другой сторо ны, предположение Томпсона, что римские власти в действительности могли в какой-то мере сознательно способствовать заселению Аквитании и Савойи вестготами и бургундами для сдерживания опасности местных багаудских вос станий, кажется очень натянутым: Thompson, ‘The Settlement of the Barbarians in Southern Gaul’, The Journal of Roman Studies, xlvi, 1956, p. 65–75.

20 Thompson, ‘The Barbarian Kingdoms in Gaul and Spain’, p. 25–27;

Robert Bourrache, Seigneurie et Fodalit, Paris 1959, i, p. 235. Правовые и военные аспекты вестгот ского рабства описаны в: Thompson, The Goths in Spain, Oxford 1969, p. 267–274, 318–319;

подробнее см.: Charles Verlinden, L ’Esclavage dans l’Europe Medievale, i, Bruges 1955, p. 61–102.

ii. той первой волной вторжений, если не считать неразберихи, порож денной войной и гражданскими беспорядками, и германские имения и крестьяне бок о бок сосуществовали со своими римскими прото типами. Наиболее показательным свидетельством ограниченности варварского проникновения на этом этапе было то, что оно не из менило языковой границы между латинским и тевтонским миром — ни в одной области римского Запада не произошло германизации языка под влиянием этих первоначальных завоевателей. Их прише ствие — самое большее — просто разрушило римское господство в бо лее отдаленных провинциях, позволив местным доримским языкам и культурам выйти на поверхность общественной жизни — в начале V века баскскому и кельтскому языкам удалось добиться больших ус пехов, чем германскому.

Продолжительность существования этих первоначальных варвар ских государств была не слишком большой. Франкская экспансия по работила бургундов и изгнала вестготов из Галлии. Византийские экспедиции разбили вандалов в Африке и после продолжительной войны истребили остготов в Италии. Наконец, исламские завоева тели свергли правление вестготов в Испании. От их поселений ос талось не слишком много следов, если только не считать самого се верного их оплота — Кантабрии. Но следующая волна германских пе реселений определила карту позднейшего западного феодализма глубоко и надолго. Тремя основными эпизодами этого второго этапа варварской экспансии были, конечно, завоевание Галлии франками, завоевание Англии англосаксами и — столетие спустя — приход лом бардов в Италию. Характер этих переселений отличался от пересе лений первой волны, как, вероятно, и их масштаб.21 В каждом случае это было сравнительно скромное движение непосредственно из со предельной географической базы. Франки до того, как они проник ли на юг, в Северную Галлию, населяли современную Бельгию. Англы и саксы проживали на североморском побережье Германии напротив Англии;

ломбарды до своего вторжения в Италию обитали в Нижней Австрии. Поэтому линии коммуникаций между завоеванными облас тями и местами первоначального поселения были короткими, и впо следствии постоянно могли прибывать дополнительные континген ты тех же или союзных племен, усиливая первых переселенцев. В ре зультате, произошло медленное, постепенное продвижение в Галлии, 21 Сравнение двух волн переселения см.: Lucien Musset, Les Invasions. Les Vagues Germaniques, Paris 1965, p. 116–117ff. Эта книга содержит наиболее ясное обоб щенное изложение всего периода.

множество высадок в Англии, подробности которых мало известны, и последовательное перемещение на юг в Италии, которые позво лили заселить эти бывшие римские области намного более плотно, чем во время первых военных прорывов эпохи гуннов. Только пер воначальные ломбардские вторжения сохранили эпический харак тер собственно военного Vlkerwanderung. Но даже они становились более медленными и рассеянными по мере дальнейшего продвиже ния, заходя дальше и глубже предшествующих остготских завоева ний. Хотя ломбардские силы, как и у их предшественников, были со средоточены в северных равнинах, ломбарды впервые продвинули варварские поселения до глубокого юга Италии. Франкские и англо саксонские переселения представляли собой постепенную военную колонизацию областей, в которых фактически был политический ва куум. Северная Галлия спустя шестьдесят лет после того, как импер ская система на Западе потерпела крах, оставалась оплотом послед ней, предоставленной своей судьбе римской армии. Римскому прав лению в Британии не пришлось столкнуться с военным вызовом;

оно спокойно сошло на нет, как только была прервана связь с континен том, и страна вновь распалась на отдельные молекулы кельтских пле мен. Глубину этих переселений второй волны можно оценить по сте пени языковых изменений, вызванных ими. Англия пережила герма низацию en bloc, насколько простиралось англосаксонское заселение (кельтские окраины острова не оставили ни малейших следов в язы ке завоевателей), что свидетельствует о незначительной романиза ции этой самой северной области империи, которая никогда не ох ватывала здесь массу населения. На континенте граница языковой романизации была отодвинута на 50–100 миль от Дюнкерка до Базеля и на 100–200 миль к югу от Верхнего Дуная.22 Франки оставили поряд ка 500 слов во французском словаре, а ломбарды дали около 300 слов итальянскому языку (больше, чем вестготы, которые оставили всего 60 слов испанскому, и свевы, оставившими 4 слова португальскому).

Культурные отложения второй волны завоеваний были намного бо лее глубокими и длительными по сравнению с первой.

Одна из основных причин этого, конечно, состоит в том, что по сле первой волны возможность организованного сопротивления со стороны имперской системы на Западе была уже полностью ис ключена. Созданные этой первой волной государственные структу ры были глубоко подражательными и хрупкими и по большей части даже не притязали на контроль над всей территорией, освобожден 22 Musset, Les Invasions. Les Vagues Germaniques, p. 171–181.

ii. ной от римской системы. Последующие же переселения осуществля лись большой человеческой массой и привели к достаточному кон тролю над завоеванными землями, чтобы породить на Западе более цельные и прочные социальные формы. Жесткий и хрупкий дуализм V века постепенно исчез в vi веке (за исключением последнего оп лота государств первого поколения — вестготской Испании, которая увяла в vii веке). Постепенно начался медленный процесс слияния, соединивший германские и римские элементы в новый синтез, кото рый должен был изменить и те, и другие. Наиболее важный резуль тат этого развития — появление новой сельскохозяйственной сис темы, — к сожалению, хуже всего освещен в последующей историо графии. Сельская экономика меровингской Галлии и ломбардской Италии остается одной из наиболее темных глав в истории западно го сельского хозяйства. Но о некоторых вещах в этот период мож но говорить с полной уверенностью. Никто больше не обращался к системе hospitalitas. Ни франки, ни ломбардцы (ни, тем более, анг лосаксы) не перешли к подобному регулируемому разделению рим ской земельной собственности. Вместо этого, по-видимому, сложи лась несколько аморфная двойственная система заселения. С одной стороны, и франкские, и ломбардские правители просто осуществ ляли конфискацию местных латифундий, отчуждая их в пользу ко ролевской казны или распределяя их среди своих придворных. Се наторская аристократия, которая сохранилась в Северной Галлии, отступила к югу от Луары еще до того, как Хлодвиг в 486 году раз бил армию Сиагрия и вступил во владение доставшимися ему про винциями. В Италии ломбардские короли не предпринимали ника ких попыток успокоения римских землевладельцев, которые подав лялись и уничтожались везде, где они препятствовали присвоении земли, а некоторые из них сами превращались в рабов.23 Переворот в крупной земельной собственности во время второй волны вторже ний был куда более значительным, чем во время первой. Но, с дру гой стороны, поскольку демографическая масса более поздних пере селений была значительно большей, а темпы их продвижения были более медленными и постепенными, народная и крестьянская со ставляющая нового сельскохозяйственного порядка также была бо лее заметной. Вероятно, именно в этот период деревенские общины, которые играли такую важную роль в последующем средневековом феодализме, получили широкое распространение во Франции и дру гих местах. В обстановке неопределенности и анархии той эпохи ко 23 L. M. Hartmann, Geschichte Italiens im Mittelaler, ii / ii, Gotha 1903, p. 2–3.

личество деревень выросло, а число вилл, как организованных про изводственных единиц, сократилось.

По крайней мере, в Галлии этот феномен может быть связан с дву мя встречными процессами. Распад римского правления подорвал стабильность основного инструмента латинской сельской колониза ции — систему вилл;

из-под нее теперь пробился старый кельтский ландшафт с примитивными деревушками и крестьянскими жилища ми, которых в романизированной Галлии было множество. В то же время переселение местных германских общин на юг и на запад — не обязательно военное — приводило к переносу на новую почву мно гих племенных сельскохозяйственных традиций, которые оказыва лись менее размытыми временем и ситуацией длительной миграции, чем в эпоху эпического первого Vlkerwanderung. В результате, аллоди альные крестьянские наделы и общинные деревенские земли — пря мое наследие северных лесов — появились и в поселениях новых пе реселенцев. С другой стороны, последующие войны эпохи Меровин гов привела к появлению новых рабов, поступавших из пограничных областей Центральной Европы. Но точное соотношение имений гер манской знати, зависимых держаний, небольших крестьянских на делов, общинных земель, сохранившихся римских вилл и сельского рабства не поддается оценке из-за неразберихи и темноты этой эпо хи. В то же время ясно, что в Англии, Франции и Италии свобод ное этническое крестьянство было одной из составляющих англо саксонских, франкских и ломбардских переселений, хотя доля его и не поддается определению. В Италии ломбардские крестьянские общины организовывались в виде военных колоний со своей авто номной администрацией. В Галлии франкская знать получила зем ли и должности по всей стране в форме, которая заметно отлича лась от франкских сельских поселений, и явно свидетельствующей, что простые переселенцы не обязательно были зависимыми арен даторами прежней страты оптиматов.24 В Англии англо-саксонские вторжения привели к быстрому и полному краху системы вилл, кото рая из-за ограниченной романизации была здесь куда более слабой, чем на континенте. Но и там после переселений варварская знать и свободные крестьяне сосуществовали в различных комбинациях, при общей тенденции к росту зависимости на селе по мере появле ния более стабильных административно-территориальных единиц.

В Англии более глубокая пропасть между римским и германским по рядками, возможно, привела и к более резкому изменению в самих 24 Musset, Les Invasions. Les Vagues Germaniques, p. 209.

ii. методах земледелия. Во всяком случае, форма англосаксонского сель ского поселения отличалась от формы римского сельского хозяйст ва, которая предшествовала ему, и служила прообразом для некото рых важных изменений в более позднем феодальном сельском хо зяйстве. Если римские имения обычно располагались в холмистой местности с более рыхлой почвой, которая была похожа на среди земноморскую и могла возделываться при помощи сохи, то англо саксонские хозяйства обычно располагались на равнинах с тяжелой, влажной почвой, которая распахивалась с помощью железного плу га;

если римское сельское хозяйство имело значительную скотовод ческую составляющую, то англосаксонские захватчики обычно рас чищали большие участки леса и болота для земледелия.25 Рассеянные кельтские деревни уступили место нуклеарным деревням, в кото рых индивидуальная собственность крестьянских хозяйств сочета лась с коллективным возделыванием открытых полей. Стоявшие же над этими поселениями местные правители и знать консолидирова ли свою личную власть, и к vii веку в англосаксонской Англии сло жилась юридически закрепленная наследственная аристократия. Таким образом, хотя вторая волна вторжений создала повсюду гер манскую аристократию, обладавшую имениями большими, чем ко гда-либо прежде, она также создала деревню с прочными общинами и мелкой крестьянской собственностью. В то же время она пополни ла и сельское рабство за счет военнопленных.27 Она еще неспособ на была организовать эти различные элементы сельского хозяйства Темных веков в новый цельный способ производства.

В политическом отношении вторая волна вторжений обозначи ла или предвосхитила кончину дуалистического правления и права и отмирание римского юридического наследия. Ломбарды не пыта лись повторить в Италии опыт остготского дуализма. Они пересмат ривали гражданскую и правовую систему страны в областях, кото рые они занимали, распространяя новое право, записанное на ла тыни, но основанное на традиционных германских нормах, которое вскоре стало преобладать над римским правом. Меровингские ко роли сохранили двойную правовую систему, но с ростом анархии в эпоху их правления латинские воспоминания и нормы постепенно исчезали. Германское право постепенно становилось господствую 25 H. R. Loyn, Anglo-Saxon England and the Norman Conquest, London 1962 p. 19–22.

26 Loyn, Anglo-Saxon England and the Norman Conquest, p. 199 ff.

27 О сохраняющейся роли рабов в поздние Темные века см.: Georges Duby, Guerriers et Paysans, Paris 1973, p. 41–43.

щим, а земельные налоги, унаследованные от Рима, которые больше не шли на какие-либо общественно полезные службы или на единое государство, перестали взиматься из-за противодействия населения и церкви. Налогообложение постепенно приходило в упадок во всех франкских королевствах. В Англии же римское право и администра ция практически полностью исчезли еще до появления англосаксов, так что такой проблемы там и не возникло. Даже в вестготской Ис пании, единственном варварском государстве, истоки которого вос ходили к первой волне нашествий, дуалистические право и админи страция прекратили свое существование в конце vii века, когда мо нархия в Толедо полностью отвергла римское наследие и подчинила все население видоизмененной готской системе.28 С другой сторо ны, теперь произошло исчезновение и германского религиозного сепаратизма. Франки с крещением Хлодвига в конце v века после победы над аламаннами приняли католицизм. Англосаксы постепен но были обращены в христианство римскими миссиями в vii веке.

Вестготы в Испании отреклись от своего арианства с обращением Реккареда в 587 году. Ломбардское королевство приняло католицизм в 653 году. Pari passu с этими изменениями два класса землевладель цев — римский и германский — там, где они сосуществовали друг с дру гом, постепенно устанавливали родственные отношения и ассимили ровались. Этот процесс сдерживался в Италии ломбардской исклю чительностью и византийским реваншизмом, которые исключали установление сколько-нибудь прочного мира на полуострове, и кон фликт между которыми заложил основу для постоянного разделе ния на север и юг в более поздние эпохи. Но в Галлии этот процесс при меровингском правлении неуклонно прогрессировал, и к нача лу vii века он был в основном завершен — консолидировалась еди ная сельская аристократия, которая больше не была по своему мен талитету ни сенаторской, ни дружинной. Подобное слияние рим ского и германского элементов в церкви заняло куда большее время:

на протяжении большей части vi века практически все епископы в Галлии были римлянами, и полного этнического слияния в церков ной иерархии не было до viii века. Но вытеснение простых дуалистических механизмов аккомода ции к римским имперским формам само по себе не привело в бо лее поздние Темные века к сколько-нибудь ясной и прочной новой 28 О возможной социальной основе этого процесса см.: Thompson, The Goths in Spain, p. 216–217.

29 Musset, Les Invasions. Les Vagues Germaniques, p. 190.

ii. политической формуле. Прежде всего, отказ от развитых традиций классической античности привел к регрессу в сложности и развито сти государств-преемников, усугубленному с начала vii века послед ствиями исламской экспансии в Средиземноморье, которая положи ла конец торговле и привела к сельской изоляции Западной Европы.

Возможно, климатические улучшения в vii веке, принесшие более теплую и сухую погоду в Европу, и начало демографического роста, начали благотворно сказываться на сельском хозяйстве.30 Но в поли тической неразберихе той эпохи признаки такого прогресса были едва различимы. Чеканка золотой монеты исчезла после 650 года, что стало следствием постоянного дефицита в торговле с византий ским Востоком, а также арабских завоеваний. Меровингская монар хия оказалась неспособной сохранить контроль над чеканкой, кото рая стала рассредоточиваться и вырождаться. Государственное на логообложение в Галлии было предано забвению;

дипломатия стала более жесткой и ограниченной;

управление было примитивным и де централизованным. Ломбардские государства в Италии, расколотые и ослабленные византийскими анклавами, оставались примитивны ми и находились в постоянной обороне. В этих условиях, возмож но, главным позитивным достижением варварских государств было завоевание самой Германии до Везера меровингскими кампаниями в vi веке.31 Эти завоевания впервые включили родину переселенцев в один политический мир с бывшими имперскими областями и тем самым объединили две зоны, столкновение между которыми дало на чало Средневековью, в единый территориальный и культурный по рядок. Снижение институционального уровня городской цивилиза ции во франкской Галлии сопровождалось и сделало возможным ее относительное возвышение в баварской и алеманнской Германии.

Но даже в этой области меровингское правление было необычай но грубым и бедным — ни грамотности, ни денег, ни христианства не было введено наместниками, посылавшимися править на том бе регу Рейна. По своим экономическим, социальным и политическим 30 Эта гипотеза выдвинута Дюби: Duby, Guerriers et Paysans, p. 17–19, 84–5. Но у нас нет достаточно данных, чтобы делать сколько-нибудь надежные выводы. Дюби вообще слонен предлагать более оптимистичное видение этой эпохи, чем дру гие историки. Так, исчезновение золотой монеты он считает признаком воз рождения торговли, а мелкую серебряную монету — признаком более гибких и частых торговых сделок, что полностью противоречит традиционным пред ставлениям о меровингской денежной системе.

31 Musset, Les Invasions. Les Vagues Germaniques, p. 130–132.

структурам Западная Европа оставила позади шаткий дуализм первых десятилетий после завершения античной эпохи;

произошел грубый процесс смешения, но результаты его все еще оставались неоформ ленными и разнородными. Ни простое соседство, ни грубое смеше ние не могли создать нового общего способа производства, способ ного вывести из тупика рабства и колоната, а вместе с ним и нового цельного общественного строя. Иными словами, этого можно было достичь только в результате подлинного синтеза. И лишь немногие признаки возвещали тогда о наступлении такого исхода. Наиболее примечательным было появление в пограничных областях между Галлией и Германией, очевидное уже в vi веке, полностью новых ан тропонимических и топонимических систем, соединявших герман ские и римские языковые элементы в организованные единицы, чуждые им обоим.32 Разговорный язык, вовсе не следуя постоянно за материальными изменениями, иногда может их предвосхищать.

3. Историческим синтезом, который и произошел в конечном итоге, был, конечно, феодализм. Сам термин — Synthese — принадлежит Мар ксу, наряду с другими историками того времени.33 Катастрофическое столкновение двух распадавшихся предшествовавших способов про изводства — первобытного и античного — в конечном итоге создало феодальный строй, который распространился по всей средневеко вой Европе. То, что западный феодализм был специфическим ре зультатом сплава римского и германского наследий, было очевид но уже для мыслителей эпохи Возрождения, когда его происхожде ние впервые начало обсуждаться.34 Современные споры по этому вопросу восходят к эпохе Просвещения и Монтескье, который зая вил о германских истоках феодализма. С тех пор проблема точных 32 Musset, Les Invasions. Les Vagues Germaniques, p. 197.

33 В основном изложении своего исторического метода Маркс говорит о резуль татах германских завоеваний как процессе «взаимодействия» (Wechselwirkung) и «соединения» (Verschmelzung), который породил новый «способ производст ва» (Produktionsweise), представлявший собой «синтез» (Synthese) двух его пред шественников: Маркс, Энгельс, Соч., т. 12, с. 723–724.

34 О дебатах эпохи Возрождения см.: D. R. Kelley, ‘De Origine Feudorum: The Beginnings of a Historical Problem’, Speculum, xxxix, April 1964, No. 2. p. 207–228;

взгляды Монтескье см.: О духе законов, кн. xxx–xxxi.

ii. «пропорций» в смеси романо-германских элементов, которая, в ко нечном счете, породила феодализм, распаляла страсти среди сме нявших друг друга поколений националистических историков. Фак тически, даже сам характер описания конца античности зачастую менялся в зависимости от патриотизма описывающего. Для Допша, писавшего в Австрии после Первой мировой войны, крах Римской империи был просто кульминацией многовекового мирного погло щения ее германскими народами: он воспринимался жителями За пада как спокойное освобождение.. «Римский мир постепенно был завоеван изнутри германцами, которые мирно проникали в него на протяжении многих веков и осваивали его культуру, зачастую управляя им, так что устранение его политического господства было просто окончательным следствием продолжительного процесса пе ремен, вроде изменения номенклатуры предприятия, старое назва ние которого давно перестало отражать то, кто является реальными директорами концерна… Германцы не были врагами, разрушивши ми или стершими с лица земли римскую культуру;

напротив, они со хранили и развили ее».35 Для Лота, писавшего во Франции прибли зительно в то же время, напротив, конец античности был невооб разимым крахом, гибелью самой цивилизации — германский закон был ответственен за «бесконечное, необузданное, бешеное насилие» и «непрочность собственности» последующей эпохи, «отвратитель ная развращенность» которой сделала ее «поистине проклятым пе риодом истории».36 В Англии, где не было никакой конфронтации, а была просто цезура между римским и германским порядками, спо ры велись о норманнском завоевании, а Фримен и Раунд полемизи ровали об относительных достоинствах «англосаксонского» или «ла тинского» вклада в местный феодализм.37 Тлеющие угли этих споров 35 Alfons Dopsch, Wirtschaftliche und Sociale Grundlagen der europischen Kulturentwicklung aus der Zeit von Caesar bis auf Karl den Grossen, Vienna 1920–1923, Vol. i, p. 413.

36 Ferdinand Lot, La Fin du Monde Antique et le Dbut du Moyen Age, Paris 1952 (reedition), p. 462, 469, 463. Лот завершил свою книгу в конце 1921 года.

37 По Фримену, «норманнское завоевание было временным прекращением нашего национального существования. Но это было только временное прекращение.

Поверхностному наблюдателю может показаться, что английский народ пере стал существовать или стал рабом чужеземных правителей на своей же земле.

Но за несколько поколений мы сами покорили наших завоевателей, и Анг лия вновь стала Англией». Edward A. Freeman, The History of the Norman Conquest of England, Its Causes and Results, Oxford 1867, Vol. i, p. 2. Панегирику англо-сак сонскому наследию Фримана было противопоставлено немногим менее стра все еще вспыхивают сегодня;

недавно на проведенной в России кон ференции этот вопрос вызвал жаркое обсуждение советских исто риков.38 На самом деле, конечно, определение точных пропорций романских или германских элементов в чистом феодальном способе производства имеет намного меньшее значение, чем их распределе ние в различных социальных формациях, которые появились в сред невековой Европе. Иными словами, как мы увидим, необходима ти пология, а не простая генеалогия европейского феодализма.

Изначальное происхождение определенных феодальных институ тов в любом случае кажется слишком запутанным, принимая во вни мание неоднозначность источников и параллелизм в развитии двух предшествующих социальных систем. Так, вассальная зависимость может уходить своими корнями либо в германский comitatus, либо в галло-римскую clientela — две формы аристократической дружины или свиты, которые существовали по обе стороны Рейна задолго до гибели империи, и которые обе, несомненно, внесли свой вклад в возникновение вассальной системы.39 Бенефиции, с которым они, стное превознесение Раундом норманнского нашествия. В 1066 году «продол жительное разъедающие воздействие мира сделало свое дело. Земля созрела для захватчика, и спаситель не замедлил явиться»;

норманнское завоевание, в конечном счете, принесло в Англию «нечто большее, чем гласят сухие записи нашей скудной хроники». J. H. Round, Feudal England, London 1964 (reedition), p. 304–305, 247.

38 См. большую дискуссию в: Средние века, вып. 31, 1968, по поводу доклада А. Д. Люблинской «Типология раннего феодализма в Западной Европе и про блема романо-германского синтеза» (с. 17–44). В ней приняли участие О. Л. Вайн штейн, М. Я Сюзюмов, Ю. Л. Бессмертный, А. П. Каждан, М. Д. Лордкипанид зе, Е. В. Гутнова, С. М. Стам, М. Л. Абрамсон, Т. И. Десницкая, М. М. Фрейден берг и В. Т. Сиротенко. Отметим, в частности, тон выступлений Вайнштейна и Сюзюмова, отстаивавших — соответственно — варварский и имперский вклад в феодализм;

последний — византист — выступал в явно антигерманском ключе.

Вообще советские византисты, по-видимому, в силу профессиональных при страстий склонны придавать большее значение античности в феодальном син тезе. Ответ Люблинской на это обсуждение был спокойным и взвешенным.

39 Ср.: Dopsch, Wirtschaftliche und Sociale Grundlagen, ii, p. 300–2, с М. Блок, Феодаль ное общество, М., 2003, с. 144–149. Промежуточными формами были галло римские bucellarii или телохранители, франкские antrustiones (дворцовая стра жа) или leudes (военные слуги). О последних см.: Carl Stephenson, Mediaeval Institutions, Ithaca 1954, p. 225–227;

автор считает leudes прямыми предками каро лингских vassi.

ii. в конечном счете, соединились, чтобы сформировать феод, точ но так же могут восходить к поздним римским церковным практи кам и к германским племенным разделам земли.40 С другой сторо ны, манор явно происходит из галло-римского fundus или villa, кото рые не имели никакого соответствия в варварском мире — крупные, обособленные имения, которые возделывались зависимыми кресть янами coloni, отдававшими часть урожая в натуральном виде круп ным землевладельцам, явно были прообразом хозяйства домена. Общинные анклавы средневековой деревни, напротив, были в ос новном германским наследием, сохранившимся от первоначальных лесных систем при общей эволюции варварского крестьянства че рез аллодиальное к зависимому состоянию. Крепостничество, ве роятно, происходит одновременно из классического статуса colonus и из медленного вырождения свободных германских крестьян путем квазипринудительной «коммендации» клановым воинам. Правовая и конституционная система, которая сложилась в эпоху Средневеко вья, также была гибридной. Народный суд и традиция формально взаимных обязательств между правителями и управляемыми в пле менной общине оказали большое влияние на правовые структуры феодализма даже там, где, как во Франции, народных судов в собст венном смысле слова не осталось. Сословная система, сложившаяся позднее в феодальных монархиях, многим была обязана, в частно сти, и этому. С другой стороны, римское наследие кодифицирован ного и письменного права также имело большое значение для пра вового синтеза Средневековья, а соборное наследие классической христианской церкви сыграло важную роль в развитии сословной системы.42 Составлявший вершину средневековой политии институт феодальной монархии первоначально представлял собой неустойчи вую смесь германского военного вождя, полуизбираемого и с зача точными гражданскими функциями, и римского имперского прави 40 Dopsch, Wirtschaftliche und Sociale Grundlagen, ii, p. 331–336.

41 Dopsch, Wirtschaftliche und Sociale Grundlagen, i, p. 332–339. Этимология ключевых терминов европейского феодализма может пролить какой-то свет на их раз личные истоки. «Феод» происходит от древнегерманского vien, слова для обо значения стада. «Вассал» происходит от кельтского kwas, первоначально озна чавшего раба. С другой стороны, «деревня» (‘village’) происходит от римской villa, «крепостной» (‘serf’) — от servus, а «манор» — от mansus.

42 Такое происхождение подчеркивается в: Hintze, ‘Weltgeschichtliche Bedingungen der Reprsentativverfassung’, in Otto Hintze, Gesammelte Abhandlungen, Vol. i, Leipzig 1941, p. 134–135.

теля, священного самодержца, наделенного безграничными полно мочиями и обязанностями.

Базисный и надстроечный комплекс, который должен был по сле краха и неразберихи Темных веков образовать общую структу ру феодальной тотальности в Европе, таким образом, имел глубоко двойственное происхождение. Но единственным институтом, кото рый оставался, в сущности, неизменным на всем протяжении пере хода от античности к средневековью, была христианская церковь.

На деле она была важнейшим, хотя и слабым акведуком, через кото рый содержимое культурных резервуаров классического мира пере текло теперь в новый мир феодальной Европы, где грамотность ста ла церковной. Странный исторический объект par excellence, особая темпоральность которого никогда не совпадала с простой последо вательностью перехода от одной экономики или политии к другим, но которая при этом пересекалась со многими из них — и пережи ла их — в своем собственном ритме, церковь так и не получила тео ретического осмысления в историческом материализме.43 У нас нет возможности восполнить здесь этот недостаток. Но нужно сделать несколько кратких замечаний касательно ее роли в переходе от ан тичности к феодализму, так как в большинстве исторических опи саний этой эпохи она либо переоценивается, либо недооценивает ся. В эпоху поздней античности христианская церковь, как уже было показано, внесла значительный вклад в ослабление сопротивления римской имперской системы. И этому способствовали не деморали зующие учения или внемирские ценности, как полагали историки эпохи Просвещения, а ее значительный мирской вес. Ибо обшир ный церковный аппарат, который она породила в поздней империи, 43 Возникшая в послеплеменном этническом меньшинстве, одержавшая триум фальную победу в поздней античности, господствовавшая при феодализме, пришедшая в упадок и возродившаяся вновь при капитализме, римская цер ковь пережила все остальные институты — культурные, политические, юриди ческие или лингвистические, — исторически сосуществовавшие с ней. Энгельс оставил несколько мыслей об этой долгой одиссее (Маркс, Энгельс, Соч., т. 21, с. 313–316);

но он ограничился простой фиксацией зависимости ее мутаций от общей истории способов производства. Ее собственная региональная авто номия и ни с чем не сравнимая способность к приспособлению требуют серь езного изучения. Лукач полагал, что все дело было в относительном постоян стве отношения человека к природе, невидимой основе религиозного космо са. Но он оставил только случайные замечания по этому вопросу. См.: Г. Лукач, История и классовое сознание, М., 2003, с. 315.

ii. был одной из главных составляющих паразитического давления, ис тощившего римскую экономику и общество. Ведь к уже существую щему репрессивному бремени светского государства присоединилась вторая, дополнительная бюрократия. К vi веку епископов и духовен ства в империи было намного больше, чем административных чи новников и функционеров государства, и они получали намного бо лее высокое жалованье.44 Невыносимое бремя этого раздутого ап парата было главной причиной краха империи. Прозрачный тезис Гиббона, что христианство было одной из двух основных причин па дения Римской империи, — яркое проявление идеализма Просвеще ния — таким образом, может быть пересмотрен сегодня в материали стическом ключе.

Тем не менее, именно в церкви появляются первые признаки ос вобождения техники и культуры от ограничений мира, основанного на рабстве. Необычайные достижения греко-римской цивилизации были собственностью небольшой правящей страты, полностью ото рванной от производства. Ручной труд отождествлялся с рабством и eo ipso вырождался. В экономическом отношении рабовладельче ский способ производства вел к техническому застою: в нем не было никаких стимулов к трудосберегающим улучшениям.

Мы уже видели, что на всем протяжении истории Римской импе рии сохранялась александрийская технология — было сделано не мно го серьезных изобретений, и ни одно из них не получило широко го применения. С другой стороны, в культурном отношении рабство сделало возможной зыбкую гармонию человека и мира природы, ко торой были отмечены искусство и философия классической древно сти — бездумное освобождение от труда было одной из предпосылок безмятежного отсутствия противоречий с природой. Тяжкий труд ма териального преобразования или даже руководства этим преобразо ванием, являющийся субстратом общества, по сути, был исключен из сферы его культуры. Но блистательное интеллектуальное и куль турное наследие Римской империи не только сопровождалось тех ническим застоем: оно еще и изначально ограничивалось узкой про слойкой правящих классов метрополии и провинций. Наиболее по казательным примером его вертикальной ограниченности служит то, что значительная масса населения в языческой империи не знала латыни. Язык управления и сама грамотность были монополией не большой элиты. И именно возвышение христианской церкви впер вые сигнализировало о подрыве и изменении этого положения ве 44 Джонс, Гибель античного мира, с. 375–376, 533.

щей. Ибо христианство разорвало союз между человеком и приро дой, духом и миром плоти, потенциально развернув отношения между ними в двух противоположных, болезненных направлениях: аскетиз ма и активизма.45 В то же время победа церкви в поздней империи сама по себе не привела к немедленному изменению традиционного отношения к технологии или к рабству. Амброзий Миланский выра зил новое официальное мнение, объявив даже чисто теоретические науки, вроде астрономии и геометрии, нечестивыми: «Нам неведо мы тайны императора, и мы еще притязаем на знание тайн Госпо да».46 Точно так же отцы церкви от Павла до Иеремии единодушно принимали рабство, просто советуя рабам подчиняться своим госпо дам, а господам — быть справедливыми к своим рабам — в конце кон цов, в этом мире и не может быть подлинной свободы.47 На деле цер ковь в эти века зачастую сама была крупным институциональным ра бовладельцем, а ее епископы могли иногда отстаивать свои законные 45 Этот разрыв, конечно, был свойственен не только новой религии, но распро странялся также на традиционное язычество. Это отмечает Браун: «После поколений внешне удовлетворительной публичной деятельности, все выгля дело так, словно поток, гладко перетекавший из внутреннего мира человека в мир внешний, прервался. Тепло испарилось из знакомой среды… Класси ческая маска больше не подходила огромному и непостижимому ядру мира».

Brown, The World of Late Antiquity, p. 51–52. Но, как показывает сам Браун, наи более сильным языческим ответом на него был неоплатонизм, последняя док трина внутреннего примирения между человеком и природой, первая теория чувственной красоты, заново открытая и освоенная в другую эпоху Возрожде нием.

46 E. A. Thompson, A Roman Reformer and Inventor, Oxford 1952, p. 44–45.

47 Энгельс язвительно замечал, что: «Христианство совершенно не повин но в постепенном отмирании античного рабства. Оно в течение целых сто летий уживалось в Римской империи с рабством и впоследствии никогда не препятствовало работорговле у христиан»;

см.: Маркс, Энгельс, Соч., т. 21, с. 149. Это суждение отдает излишней безапелляционностью, как можно уви деть из более тонкого анализа отношения церкви к рабству у Блока: Bloch, ‘Comment et Pourquoi Finit l’Esclavage Antique?’ (особ. p. 37–41). Но основные выводы Блока не слишком отличаются от выводов Энгельса, несмотря на необ ходимые уточнения, которые он добавляет к ним. Более свежий и подтвер ждающий такую точку зрения анализ отношения раннего христианства к раб ству см.: Westermann, The Slave Systems of Greek and Roman Antiquity, p. 149–162;

A. Hadjinicolaou-Marava, Recherches sur la Vie des Esclaves dans le Monde Byzantin, Athens 1950, p. 13–18.

ii. права на беглых рабов даже с большим, чем обычное, карательным рвением.48 Но на окраинах самого церковного аппарата рост мона шества указывал в другом возможном направлении. Египетское кре стьянство имело традицию уединенного проживания в пустыне или анахорезиса как формы протеста против сбора налогов и другого со циального зла;

в конце iii века н.э она была преобразована Антони ем в аскетическое религиозное анахоретство. Затем в начале iv века в возделываемых областях близ Нила Пахомием создается общин ное монашество, в котором сельскохозяйственный труд и образова ние были также обязательны, как молитвы и пост;

49 а в 370-х годах Ва силий впервые связал аскетизм, ручной труд и интеллектуальное на ставление в едином монашеском уставе. Но хотя это развитие можно ретроспективно рассматривать как один из первых признаков мед ленного преобразования социального отношения к труду, рост мона шества в поздней Римской империи, вероятно, только усугубил эконо мический паразитизм церкви, частично лишив производство трудо вых ресурсов. И потом оно не играло особенно тонизирующей роли в византийской экономике, где восточное монашество вскоре стало, в лучшем случае, просто созерцательным, а в худшем — бесполезным и обскурантистским. С другой стороны, перенесенные на Запад и за ново озвученные Бенедиктом Нурсийским из темных глубин vi столе тия, монашеские принципы, начиная с поздних Темных веков, оказа лись организационно действенными и идеологически влиятельными.

Дело в том, что в западных монашеских орденах интеллектуальный и ручной труд сочетались в служении Богу. Тяжелый труд в сельском хозяйстве обрел достоинство божественного служения и производил ся грамотными монахами: laborare est orare. Вместе с этим, несомнен но, пало одно из культурных препятствий техническому изобретению и прогрессу. Было бы ошибкой связывать эту перемену с каким-то са модостаточным влиянием церкви50 — различного развития событий 48 См., напр.: Thompson, The Goths in Spain, p. 305–308.

49 D. J. Chitty, The Desert a City, Oxford 1966, p. 20–21, 27. Прискорбно, что, вероят но, единственное полноценное исследование раннего монашества оказалось столь последовательно благочестивым по своему подходу. Замечания Джонса по поводу разнородных сведений о монашестве в эпоху поздней античности точны и проницательны: Джонс, Гибель античного мира, с. 374–375.

50 В этом состоит основной недостаток статьи: Lynn White, ‘What Accelerated Technological Progress in the Western Middle Ages?’, in A. C. Crombie (ed.), Scientific Change, London 1963, p. 271–291 Это — смелое исследование последст вий монашества, в некоторых отношениях превосходящее «Средневековую на Востоке и Западе достаточно, чтобы прояснить, что в конечном итоге весь комплекс социальных отношений, а не только религиоз ный институт определил экономическую и культурную роль монаше ства. Его производственная карьера могла начаться только после того, как распад классического рабства освободил элементы для иной дина мики, достигнутой с формированием феодализма. И в этом трудном переходе поражает как раз гибкость церкви, а не ее ригоризм.

Но в то же самое время церковь, несомненно, несла более прямую ответственность за другое громадное постепенное преобразование, произошедшее в последние века империи. Сама вульгаризация и раз ложение классической культуры, осуждавшиеся Гиббоном, на самом деле были частью огромного процесса ее ассимиляции и адапта ции к более широкому населению, которому суждено было одновре менно и погубить и спасти ее в условиях краха ее традиционной ин фраструктуры. Наиболее поразительное проявление этой передачи культуры опять-таки связано с языком. Вплоть до iii века крестьяне Галлии или Испании говорили на своих кельтских языках, не прони цаемых для культуры классического правящего класса, и любое гер манское завоевание этих провинций в это время имело бы совер шенно иные последствия для более поздней европейской истории.

Но с христианизацией империи в iv–v веках епископы и духовенст во западных провинций, обратившие в христианскую веру много численное сельское население, глубоко латинизировали его речь. технологию и социальные изменения» этого автора, поскольку техника в нем не фетишизируется в исторически самостоятельную силу, а, по крайней мере, связывается с социальными институтами. Утверждение Уайта о важности идеологического разодушествления природы христианством в качестве пред посылки последующей технологической трансформации кажется соблазни тельным, но в нем упускается тот факт, что еще большее «разколдовывание мира», произошедшее вскоре после этого в исламе, не оказало заметного влия ния на мусульманскую технологию. Значение монашества как средства размы вания классической трудовой системы не следует переоценивать.

51 Brown, The World of Late Antiquity, p. 130. Эта работа в каком-то смысле являет ся лучшим за многие годы осмыслением конца классической эпохи. Одной из основных тем в ней является живая и творческая передача классической культуры христианством, которое создало типичное искусство поздней антич ности, низшим сословиям в последующие столетия. Понижение социальной и интеллектуальной планки было целительным испытанием, которое спас ло ее. Примечательно сходство этой точки зрения, наиболее убедительно изложенной Брауном, с известным представлением Грамши об отношениях ii. В результате этой популяризации появились романские языки, одно из основных связующих звеньев между античностью и средневековь ем. Чтобы оценить важность этого достижения, достаточно предста вить себе последствия германского завоевания этих западных про винций, если бы они не испытали до этого серьезной латинизации.

Это главное достижение ранней церкви указывает на ее истинные место и роль в переходе к феодализму. Ее самостоятельную действен ность следует искать не в области экономических отношений или социальных структур, где ее иногда по ошибке искали, а в культур ной сфере над ними — во всей ее и ограниченности, и необъятности.

Цивилизация классической древности отличалась развитием край не изощренных и сложных надстроек над сравнительно неизменным грубым и простым базисом;

в греко-римском мире всегда существова ло поразительное несоответствие между величественным интеллек туальным и политическим небосводом и ограниченной экономиче ской почвой, лежащей под ним. И когда наступил его окончательный крах, было совершено не очевидно, что его надстроечное наследие, полностью оторванное теперь от породивших его социальных реа лий, все же сохранится, пусть и в измененном виде. Для этого нужен был особый носитель, достаточно отдаленный от классических ин ститутов античности, хотя и сформированный в них, и потому спо собный избежать полного краха для передачи таинственных посла ний из прошлого менее развитому будущему.

Эта роль объективно и выполнялась церковью. В некоторых клю чевых отношениях надстроечная цивилизация античности сохраня ла за собой превосходство над цивилизацией феодализма на протя жении целого тысячелетия — вплоть до эпохи, которая сознательно объявила себя ее Возрождением, указав тем самым на произошед ший в промежутке откат. Условием сохранения ее влияния в хаотич ную и примитивную эпоху Темных веков была прочность церкви.

Ни один другой динамичный переход от одного способа производ ства к другому не сопровождался подобными сложными «перекоса ми» в развитии надстройки;

равным образом ни при одном другом не было сопоставимого института, соединявшего основанные на раз ных способах производства общества.

между Возрождением и Реформацией. Грамши полагал, что культурный блеск Возрождения, утонченность аристократической элиты, неизбежно должны были быть огрублены и размыты в обскурантизме Реформации, чтобы дойти до масс, а затем, в конечном итоге, возродиться на более широкой и свобод ной основе. Gramsci, Il Materialisrno Storico, Turin 1966, p. 85.

Таким образом, церковь была необходимым мостом между двумя эпохами при «катастрофическом», а не «кумулятивном» переходе от одного способа производства к другому (структура которого неиз бежно in toto отличалась от перехода от феодализма к капитализму).

Примечательно, что она была официальным наставником первой систематической попытки «обновления» империи на Западе, каро лингской монархии. С каролингским государством и начинается ис тория феодализма в собственном смысле слова. Ибо эти огромные идеологические и административные усилия по «обновлению» им перской системы старого мира на самом деле, как это часто было в ис тории, как раз наоборот, содержали в себе и скрывали неосознанное закладывание основ новой системы. Именно в каролингскую эпоху были предприняты основные шаги в формировании феодализма.

Но впечатляющая экспансия новой франкской династии давала лишь слабые намеки на то, какое наследие она оставит Европе. Ее главной темой было политическое и военное объединение Запада.

Победа Карла Мартелла над арабами в битве при Пуатье в 733 году остановило продвижение ислама, который только что поглотил го сударство вестготов в Испании. Затем в течение каких-то тридцати лет Карл Великий захватил ломбардскую Италию, завоевал Саксо нию и Фрисландию, а также поглотил Каталонию. Тем самым он стал единственным правителем христианского мира за пределами Визан тии, если не считать недоступного побережья Астурии. В 800 году он принял давно забытый титул императора Запада. Каролингская экспансия была не просто приращением территорий. Ее имперские притязания сопровождались реальным административным и куль турным возрождением на всем пространстве континентального За пада. Чеканка монеты с восстановлением централизованного кон троля подверглась реформированию и стандартизации. В тесной координации с церковью каролингская монархия способствовала восстановлению литературы, философии, искусства и образования.

В языческие земли за пределами империи направлялись религиоз ные миссии. Новая широкая зона фронтира в Германии, расширив шаяся с покорением саксонских племен, впервые стала объектом пристального внимания и последовательной христианизации — про грамма, которой способствовал перевод каролингского двора на вос ток, в Ахен, посередине между Луарой и Эльбой. Кроме того, на все земли от Каталонии до Шлезвига и от Нормандии до Штирии была наложена сложная и централизованная административная сеть. Ее основными единицами были графства, созданные на основе старых римских civitatis. Для управления этими областями графами назна ii. чались доверенные представители знати, обладавшие военными и судебными полномочиями с ясным и четким делегированием го сударственной власти, которая всегда могла быть отозвана импера тором. Во всей империи было, наверное, 250–350 таких должностей;

их носителям не выплачивалось никакого жалованья, но они полу чали долю местных королевских доходов и земельные пожалования в графстве.52 Графские карьеры не ограничивались какой-то одной областью — способного представителя знати могли направлять в раз личные области, хотя на практике отзывы с должности или перево ды случались нечасто. Браки среди знати и перемещение семей зем левладельцев из разных областей империи создали определенную социальную основу для «надэтнической» аристократии, придержи вавшейся имперской идеологии.53 Одновременно над региональной системой графств возвышалась менее крупная центральная группа религиозных и светских магнатов, привлекавшихся в основном из Ло тарингии и Эльзаса и нередко близких к личному окружению самого императора. Они обеспечивали missi dominici, мобильный резерв не посредственных имперских агентов, направлявшихся полномочны ми представителями для разрешения особенно сложных вопросов в отдаленных провинциях. Missi стали регулярным институтом прав ления Карла Великого после 802 года. Обычно направляемые парой, они все чаще набирались из числа епископов и аббатов, дабы огра дить их от местного давления на их миссии. Именно они в принципе обеспечивали действительную интеграцию обширной сети графств.

В стремлении исправить традиции откровенной безграмотности, унаследованной от Меровингов, возросло использование письмен ных документов.54 Но на практике это был механизм, работа которо го, в отсутствие сколько-нибудь серьезной придворной бюрократии, способной обеспечить безличную интеграцию системы, всегда была крайне медленной и неповоротливой и страдала от множества изъя нов и проволочек. Тем не менее, принимая во внимание тогдашнюю обстановку, охват и масштаб каролингских административных идеа лов был серьезным достижением.

Но реальные и потенциальные новшества этой эпохи состояли в другом — в постепенном появлении фундаментальных институтов феодализма под аппаратом имперского правления. Меровингской Галлии были известны и присяга личной верности правящему мо 52 F. L. Ganshof, The Carolingians and the Frankish monarchy, London 1971, p. 91.

53 H. Fichtenau, The Carolingian Empire, Oxford 1957, p. 110–113.

54 Ganshof, The Carolingians and the Frankish monarchy, p. 125–135.

нарху, и предоставление королевских земель приближенным пред ставителям знати. Но они так никогда и не слились в единую и значи мую систему. Меровингские правители обычно предоставляли име ния своим верным слугам напрямую, используя для таких дарений церковный термин «бенефиция». Позднее многие имения, предос тавлявшиеся таким образом, были конфискованы у церкви арнуль фингами для получения дополнительных войск для своих армий;

хотя церковь и получила компенсацию с введением Пипином iii де сятины, единственного подобия всеобщего налога во франкском го сударстве. Но именно в эпоху Карла Великого произошел важнейший синтез между земельными дарениями и обязательствами служения.

В конце viii века происходило постепенное сплавление «вассалите та» (обещания личной верности) и «бенефиции» (пожалования зе мель), а в ix веке «бенефиция», в свою очередь, стала все больше сра щиваться с «честью» (должностью и юрисдикцией).56 Пожалования земель правителями перестали служить дарами, превращаясь в ус ловные держания, предоставлявшиеся в обмен на клятву в верности и службу;

схожие юридические изменения касались и нижестоящих административных должностей. В сельской местности теперь сло жился класс vassi dominici, непосредственных вассалов императора, которые получили свои бенефиции от самого Карла Великого, сфор мировав местный землевладельческий класс, разбросанный по граф ствам империи. Именно эти королевские vassi, которые каждый год призывались для службы в постоянных зарубежных кампаниях Кар ла Великого, составляли ядро каролингской армии. Но система рас пространилась далеко за пределы верности непосредственно импе ратору. Другие вассалы были держателями бенефиций князей, кото рые сами были вассалами вышестоящего правителя. В то же время правовой «иммунитет», первоначально предоставленный церкви (юридические изъятия из действия германских «правд», восходящие к началу Темных веков), стал распространяться и на воинов-мирян.

Поэтому вассалы, наделенные таким иммунитетом, были защищены от вмешательства графа в их владения. Конечным итогом сходящих ся, ведущих к одному результату, процессов было появление «фео да» как землевладения, сопряженного с соответствующими юриди ческими и политическими полномочиями, пожалованного в обмен на военную службу. Развитие примерно в то же время тяжеловоору 55 D. Bullough, The Age of Charlemagne, London 1965, p. 35–36.

56 L. Halphen, Charlemagne et l’Empire Carolingien, Paris 1949, p. 198–206, 486–493;

Boutruche, Seigneurie et Fodalit, i, p. 150–159.

ii. женной кавалерии способствовало консолидации новых институ циональных связей, хотя и не было причиной их появления. Потре бовалось еще столетие, чтобы на Западе сформировалась и укорени лась полноценная система феодальных владений;

но ее первое ядро несомненно было различимо уже при Карле Великом.

Между тем постоянные войны королевства ложились все более тяжким бременем на массу сельского населения. Условиями сущест вования свободных воинов-земледельцев в традиционном герман ском обществе были подсечно-огневое земледелие и война, которая была локальной и сезонной. Как только произошла стабилизация сельских поселений, а военные кампании стали более продолжитель ными и требующими перемещения на дальние расстояния, матери альная основа социального единства войны и земледелия неизбеж но была разрушена. Война стала прерогативой конной знати, тогда как оседлое крестьянство трудилось у себя дома, поддерживая посто янный ритм земледелия, не имея оружия и неся на своих плечах бре мя снабжения королевских армий.57 В результате произошло общее ухудшение положения массы крестьянского населения. В этот пери од сформировалась также типичная феодальная единица производ ства, обрабатываемая зависимыми крестьянами. Каролингская им перия практически была громадным замкнутым внутриконтинен тальным пространством и, несмотря на свои средиземноморские и североморские рубежи, вела минимальную внешнюю торговлю и имела очень вялое денежное обращение. И экономическим отве том на изоляцию было развитие манориальной системы. Villa в госу дарстве Карла Великого уже предвосхитила структуру манора раннего средневековья — большое автаркическое имение, состоящее из лич ного хозяйства собственника и множества мелких крестьянских на делов. Размер этих владений знати или церкви зачастую был очень значительным — порядка 2000–4000 акров. Урожаи оставались крайне низкими;

при таких примитивных методах возделывания даже отно шение 1:1 не было редкостью.58 Земли, входящие в личное хозяйство сеньора, mansus indominicatus, составляли обычно примерно четверть всей территории;

остальные земли обычно возделывались servi или mancipia, проживавшими на небольших «мансах».

Они составляли значительную часть зависимой рабочей силы в де ревне и хотя юридически они продолжали определяться римским 57 См. проницательные замечания Дюби: Duby, Guerriers et Paysans, p. 55.

58 J. Boussard, The Civilisation of Charlemagne, London 1968, p. 57–60;

Duby, Guerriers et Paysans, p. 38.

словом, использовавшимся для обозначения «раба», их положение теперь на деле было ближе к положению будущего средневекового «крепостного — серва» — перемена, отмеченная семантическим сдви гом в употреблении слова servus в viii веке. Ergastulum исчез. Каро лингские mancipia, как правило, были крестьянскими семьями, свя занными с землей, выплачивавшими своим господам натуральный оброк и отрабатывавшими барщину;

эти повинности, по-видимому, были больше, чем у старых галло-римских колонов. В крупных каро лингских имениях могли также быть арендаторы из числа свободных крестьян (manses ingenuiles), которые также обязаны были платить оброк и отрабатывать барщину, но при этом не были крепостными, но такие крестьяне встречались намного реже.59 Часто в обработке хозяйской земли mancipia помогали наемные работники и рабы, ко торые никуда не исчезли. Принимая во внимание неоднозначную терминологию того времени, невозможно сколько-нибудь точно уста новить количество реальной рабской рабочей силы в каролингской Европе;

но, по некоторым оценкам, она составляла 10–20 % сельско го населения.60 Система villa, конечно, не означала, что земельная собственность стала исключительно аристократической. Небольшие аллодиальные держания, все еще существовавшие между большими пространствами поместий, находились в собственности свободных крестьян — pagenses или mediocres — и обрабатывались ими. Их относи тельную численность еще предстоит определить, хотя ясно, что в на чале правления самого Карла Великого значительная часть крестьян еще не была закрепощена. Но с этого времени началось закрепление основных производственных отношений в деревне.

Таким образом, ко времени смерти Карла Великого под навесом псевдоримской централизованной империи уже существовали ос новные институты феодализма. На самом деле, вскоре стало очевид но, что быстрое распространение бенефиций и их растущее насле дование вели к подрыву всего громоздкого каролингского государ ственного аппарата, честолюбивая экспансия которого, принимая во внимание низкий уровень развития производительных сил в viii– ix веках, никогда не отвечала его реальным способностям админист ративной интеграции. Внутреннее единство империи, с династиче 59 R.-H. Bautier, The Economic Development of Mediaeval Europe, London 1971, p. 44–45.

60 Boutruche, Seigneurie et Fodalit, i, p. 130–131;

см. также: Duby, Guerriers et Paysans, p. 100–103. Прекрасный анализ общего перехода в каролингской Фран ции от рабства к крепостничеству как правовому статусу см. в: C. Verlinden, L ’Esclavage dans l’Europe Mdivale, i, p. 733– ii. скими гражданскими войнами и растущей регионализацией класса магнатов, который некогда сплачивал ее, вскоре стало распадать ся. В итоге произошло неустойчивое разделение Запада на три час ти. Дикие и неожиданные нападения извне, со всех сторон, с моря и по суше, викингов, сарацинов и мадьяров разрушили последние остатки параимперской системы графского правления. Для того, чтобы противостоять этим нападениям, не было никакой регуляр ной армии или флота;

франкская кавалерия была слишком медлен ной и неповоротливой, чтобы ее можно было быстро мобилизовать, а идеологический цвет каролингской аристократии погиб в граждан ских войнах. Централизованная политическая структура, завещан ная Карлом Великим, распалась. К 850 году почти везде бенефиции стали наследственными;

к 870 году исчезли последние missi dominici;

к 880-м годам vassi dominici перешли под власть местных правителей;

а к 890-м годам и графы стали на деле наследственными региональ ными правителями.61 И в последние десятилетия ix века, когда шай ки викингов и мадьяров разорили земли Западной Европы, термин feudum впервые начал использоваться в средневековом смысле «фео да». Тогда же сельская местность, например, Франции была пересе чена частными замками и укреплениями, возводившимися сельскими господами безо всякого спроса императора для противостояния но вым нашествиям варваров и закрепления их местной власти. Новый, усеянный замками ландшафт был одновременно и защитой, и тюрь мой для крестьян. Крестьянство, которое становилось все более за висимым уже в последние дефляционные и военные годы правления Карла Великого, теперь стало окончательно превращаться в единую массу крепостных. Укрепление местных графов и землевладельцев в провинциях благодаря складывавшейся системе феодальных вла дений и консолидации их манориальных имений и власти над кре стьянством создало основу феодализма, постепенно установившего ся по всей Европе в последующие два столетия.

61 Boussard, The Civilisation of Charlemagne, p. 227–229;

L. Musset, Les Invasions. Le Second Assaut contre l’Europe Chrtienne, Paris 1965, p. 158–165.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ i. 1. Феодальный способ производства, возникший в Западной Европе, отличался сложным единством. В традиционных его определениях это зачастую находило лишь частичное выражение, вследствие чего описание какой-либо динамики феодального развития оказывалось непростым делом. Это был способ производства, в котором решаю щую роль играли земля и натуральное хозяйство, а труд и продукты труда не были товарами. Непосредственный производитель — кресть янин — был связан со средствами производства — землей — особым со циальным отношением. Юридическое определение крепостной за висимости — glebae adscripti или «прикрепленные к земле» буквально передавало это отношение: крепостные обладали юридически огра ниченной мобильностью.1 Крестьяне, занимавшие землю и обраба тывавшие ее, не были ее владельцами. Земельная собственность на ходилась в руках класса феодалов, изымавших у крестьян излишки при помощи политико-правовых отношений принуждения. Это вне экономическое принуждение, принимавшее форму барщины и нату рального или денежного оброка, выплачиваемых крестьянином оп ределенному господину, осуществлялось как на манориальных зем лях, входящих в личное хозяйство господина, так и на виргатах или наделах, на которых вели свое хозяйство крестьяне. Его неизбеж ным следствием было юридическое слияние экономической эксплуа тации с политической властью. Крестьянин подчинялся власти сво его господина. В то же время права собственности этого господи на на его землю обычно были условными — они предоставлялись ему 1 Хронологически это правовое определение появилось гораздо позднее явле ния, которое оно описывало. Оно было изобретено юристами, работавшими в традиции римского права, в xi–xii веках и популяризовано в xiv веке. См.:

Marc Bloch, Les Caractres Originaux de l’Histoire Rurale Franaise, Paris 1952, p. 89–90.

Мы еще не раз столкнемся с примерами такой задержки в юридической коди фикации экономических и социальных отношений.

вышестоящим знатным лицом (или знатными лицами), которому он был обязан служить, предоставляя войско во время войны. Иными словами, его имения были условными держаниями. Сеньор, в свою очередь, нередко сам был вассалом вышестоящего феодала,2 и цепоч ка таких условных держаний, связанных с военной службой, тянулась до самой вершины феодальной иерархии — в большинстве случаев, до монарха, который, в принципе, обладал высшими правами на всю землю. Типичными промежуточными ступенями этой феодальной иерархии в эпоху раннего средневековья — между простым манором и сюзеренной монархией — были кастеллянства, баронства, графст ва или княжества. Вследствие такой системы политический сувере нитет никогда не был сосредоточен в едином центре. Функции госу дарства распределялись сверху вниз по вертикали, на каждом уровне которой, с другой стороны, политические и экономические отноше ния сливались воедино. Эта парцелляция суверенитета лежала в ос нове всего феодального способа производства.

Отсюда вытекали три структурные особенности западного фео дализма, каждая из которых имела фундаментальное значение для его развития. Во-первых, сохранение общинных деревенских зе мель и крестьянских аллодов от дофеодальных способов производ ства, хотя и не порождалось самим феодализмом, было вполне с ним совместимо. Феодальное разделение суверенитета на обособленные зоны с пересекавшимися границами при отсутствии общезначимого центра юрисдикции всегда позволяло существовать в образующих ся пустотах разнообразным «аллогенным» корпорациям. Так, хотя феодальный класс по возможности пытался проводить в жизнь пра вило nulle terre sans seigneur (нет земли без сеньора), на деле достичь это го не удалось ни в одной феодальной общественной формации: об щинные земли — пастбища, луга и леса — и рассеянные аллоды всегда оставались важным сектором крестьянской автономии и сопротив ления, что имело серьезные последствия для всего сельскохозяйст венного производства.3 Более того, в самой манориальной системе 2 Присяга на верность сеньору технически принимала форму вассального обяза тельства, преобладающего над всеми остальными обязательствами, которые могли иметься у вассала перед множеством других господ. На деле же сеньора ми вскоре стали считаться все вышестоящие феодалы, а присяга на верность утратила свое первоначальное и специфическое значение. См.: Блок, Феодаль ное общество, с. 210–214.

3 Энгельс всегда справедливо отмечал социальные последствия существования сельских общин, объединяемых общинными землями и трехпольной системой, i. скалярная структура собственности отражалась в характерном деле нии феодальной собственности на земли, непосредственно входя щие в хозяйство господина, находящиеся под его прямым контролем и возделываемые его вилланами, и на крестьянские наделы, от ко торых он получал дополнительные излишки, но где организация и контроль над производством находились в руках самих вилланов. Таким образом, не было никакой простой горизонтальной концен трации двух основных классов сельского хозяйства в единой гомо генной форме собственности. Производственные отношения были опосредованы этим двойственным земельным устройством манора.

Кроме того, зачастую существовало также противоречие между под судностью крепостных манориальному судопроизводству своего гос подина, и сеньоральной юрисдикцией территориального правите ля. Маноры обычно не совпадали с отдельными деревнями, а были распределены среди множества деревень;

поэтому во всякую дан ную деревню могло бы быть вплетено множество различных мано риальных владений. Над этой юридической неразберихой обычно возвышалось haute justice (высокое правосудие) территориальных сеньоров, юрисдикция которых была географической, а не связан для положения средневекового крестьянства. Именно они, замечал он в «Про исхождении семьи, частной собственности и государства», дали «угнетенно му классу, крестьянам, даже в условиях жесточайших крепостнических поряд ков средневековья, локальную сплоченность и средство сопротивления, чего в готовом виде не могли найти ни античные рабы, ни современные пролета рии». Маркс, Энгельс, Соч., т. 21, с. 155. Опираясь на работы немецкого истори ка Маурера, Энгельс ошибочно полагал, что эти общины, восходящие в своих истоках к самому началу Темных веков, были «общинами-марками»;

на самом деле, последние были новшеством позднего средневековья, впервые появив шимся в xiv веке. Но это заблуждение не отменяет важности его основной идеи.

4 Средневековые маноры различались по структуре в соответствии с удельным весом этих двух их составляющих. С одной стороны, существовали имения (их было не слишком много), где земля целиком входила в господское хозяйст во (например, хозяйства цистерцианских монастырей, обрабатываемые «мир скими братьями»);

а с другой — существовало определенное количество имений, полностью отданных крестьянам. Но наиболее распространенной формой все гда было сочетание — в различных пропорциях — собственного хозяйства гос подина и крестьянских наделов — «это деление манора и получаемых с него доходов на две составные части было характерной чертой типичного манора».

M. M. Postan, The Mediaeval Economy and Society, London 1972, p. 89–94.

ной с определенным имением.5 Таким образом, крестьянский класс, у которого в этой системе изымались излишки, обитал в социальном мире пересекающихся притязаний и властей, где само многообра зие «инстанций» эксплуатации создавало скрытые пустоты и несо образности, невозможные при более единой правовой и экономиче ской системе. Сосуществование общинных земель, аллодов и виргат с собственными хозяйствами феодалов лежало в основе феодально го способа производства в Западной Европе и сыграло решающую роль в его развитии.

Во-вторых, что еще более важно, феодальная парцелляция сувере нитета в Западной Европе породила феномен средневекового горо да. И опять-таки генезис городского товарного производства не сле дует связывать с феодализмом как таковым: оно, конечно, появи лось раньше него. Но феодальный способ производства был первым, который сделал возможным его самостоятельное развитие при на туральном сельском хозяйстве. Тот факт, что самые крупные сред невековые города по своему масштабу никогда не могли сравнить ся с городами античности или азиатских империй, зачастую мешал увидеть, что они играли в общественной формации куда более пе редовую роль. В Римской империи с ее крайне сложной городской цивилизацией города подчинялись власти знатных землевладель цев, которые жили в них, но имели источники дохода за их преде лами;

в Китае обширные провинциальные агломерации контроли ровались бюрократами-мандаринами, проживавшими в особом рай оне, отделенном от всей торговой деятельности. Образцовые города средневековой Европы, которые занимались торговлей и производ ством, напротив, были самоуправляемыми общинами, обладавшими корпоративной политической и военной независимостью от знати и церкви. Маркс прекрасно видел и выразил это отличие: «История классической древности — это история городов, но городов, основан ных на земельной собственности и земледелии;

история Азии — это своего рода нерасчлененное единство города и деревни (подлинно крупные города могут рассматриваться здесь просто как государе вы станы, как нарост на экономическом строе в собственном смыс 5 Прекрасное описание основных черт этой системы см. в: B. H. Slicher Van Bath, The Agrarian History of Western Europe, London 1963, p. 46–51. Там, где территори альной власти феодального господина не существовало, как, например, в боль шей части Англии, наличие множества маноров в одной деревне предоставля ло крестьянской общине значительную свободу самоуправления;

см.: Postan, The Mediaeval Economy and Society, p. 117.

i. ле). В средние века (германская эпоха) деревня как таковая является отправной точкой истории, дальнейшее развитие которой протека ет затем в форме противоположности города и деревни. Новейшая история есть проникновение городских отношений в деревню, то гда как в древнем мире, наоборот, имело место проникновение де ревенских отношений в город».6 Таким образом, динамическое проти востояние города и деревни было возможно только при феодальном способе производства: противостояние городской экономики, осно ванной на растущем товарном обмене, контролируемой торговцами и организованной в цеха и корпорации, и сельского хозяйства, ос нованного на натуральном обмене, контролируемого знатью и орга низованного в маноры и крестьянские наделы с общинными и ин дивидуальными крестьянскими анклавами. Не стоит и говорить, что последнее имело огромный перевес — феодальный способ производ ства, бесспорно, был аграрным. Но его законы развития, как будет видно, определялись сложным единством его различных областей, а не простым преобладанием манора.

В-третьих, имела место определенная двусмысленность и неустой чивость на вершине всей иерархии феодальных зависимостей. «Вер шина» цепи в некоторых важных отношениях была ее самым слабым звеном. В принципе, высший уровень феодальной иерархии на вся кой данной территории Западной Европы отличался от нижестоя щих подчиненных уровней власти не по своему типу, а лишь по сте пени. Иными словами, монарх был феодальным сюзереном своих вассалов, с которыми он был связан взаимными узами верности, а не высшим сувереном, стоящим над своими подданными. Его эко номические ресурсы практически полностью заключались в его лич ных феодальных владениях, и его власть над вассалами фактически осуществлялась только, когда он призывал их на войну. Он не имел прямого политического доступа к населению в целом, поскольку его юрисдикция над ним была опосредована бесчисленным множест вом слоев субинфеодаций. На самом деле господином он был только в своих собственных владениях, а во всех остальных он был по боль шей части церемониальной фигурой. Но чистая модель такой поли тии, в которой политическая власть стратифицировалась по нисхо дящей таким образом, что ее вершина не сохраняла за собой ника кой качественно особой или безраздельной власти, не существовала в средневековой Европе никогда и нигде.7 Дело в том, что отсутст 6 Маркс, Энгельс, Соч., т. 46, ч. i, с. 470.

7 Государство крестоносцев в Леванте зачастую считают наиболее близким к иде вие реального интеграционного механизма наверху системы, пред полагаемое этим типом политии, представляло постоянную угрозу ее стабильности и выживанию. Полная фрагментация суверените та была несовместима с классовым единством самой знати, посколь ку потенциальная анархия, предполагаемая ею, неизбежно подрыва ла весь способ производства, на котором покоились ее привилегии.

Таким образом, феодализм раздирало противоречие между имма нентной ему тенденцией к разложению суверенитета и острой по требностью в верховной власти, которая могла бы практически вос становить этот суверенитет. Поэтому феодальная монархия никогда не сводилась к королевскому сюзеренитету: она всегда существовала в какой-то степени в идеологической и юридической области по ту сторону вассальных отношений, которые не полностью распростра нялись выше уровня баронов или графов, и обладала правами, на ко торые последние не вправе были рассчитывать. В то же время дей ствительной королевской власти всегда приходилось утверждаться и распространяться вопреки стихийному сопротивлению феодаль ного политического устройства в постоянной борьбе за установ ление «публичной» власти за пределами компактной сети частных юрисдикций. Феодальный способ производства на Западе, таким об разом, в самой своей структуре изначально характеризовался дина мической напряженностью и противоречием в центробежном госу дарстве, которое он органически производил и воспроизводил.

Такая политическая система неизбежно исключала сколько-ни будь широкую бюрократию и функционально разделенное классовое правление по образцу нового времени. С одной стороны, парцел ляция суверенитета в раннесредневековой Европе привела к уста новлению совершенно особого идеологического порядка. Церковь, альному феодальному устройству. Заморские конструкции европейского фео дализма создавались ex nihilo в чужеродном окружении и потому принимали необычайно систематическую юридическую форму. Энгельс, среди прочих, отмечал такое своеобразие: «Разве феодализм когда-либо соответствовал сво ему понятию? Возникший в Западнофранкском королевстве, развитый дальше в Нормандии норвежскими завоевателями, усовершенствованный француз скими норманнами в Англии и Южной Италии, он более всего приблизился к своему понятию в эфемерном Иерусалимском королевстве, которое остави ло после себя в “Иерусалимских ассизах” наиболее классическое выражение феодального порядка» (К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т. 39, с. 356). Но на практи ке реалии даже государства крестоносцев никогда не соответствовали юриди ческой кодификации его баронских юристов.

i. которая в эпоху поздней античности всегда была непосредственно включена в машину имперского государства и подчинялась ей, те перь стала совершенно независимым институтом внутри феодаль ной политии. Будучи единственным источником религиозного авто ритета, она обладала огромной властью над верованиями и ценно стями масс;

но ее церковная организация отличалась от организации светской знати или монархии. Благодаря рассеянному принуждению, присущему складывавшемуся западному феодализму, церковь при не обходимости могла защищать свои корпоративные интересы с по мощью оружия и опираясь на непосредственно контролируемые ей земли. Институциональные конфликты между светскими и религи озными феодалами были внутренне присущи средневековой эпохе:

их следствием был раскол в структуре феодальной легитимности, ко торому суждено было иметь громадные культурные последствия для позднейшего интеллектуального развития. С другой стороны, свет ское правительство само приняло новую — более узкую — форму. Оно стало отождествляться в основном с осуществлением «правосудия», которое при феодализме играло совершенно иную функциональ ную роль, чем при сегодняшнем капитализме. Суд был основной мо дальностью политической власти, что определялось самой приро дой феодального политического устройства. Ибо чистая феодальная иерархия, как мы видели, полностью исключала всякую «исполни тельную» составляющую в современном смысле постоянного адми нистративного аппарата государства, занимающегося исполнени ем законов — парцелляция суверенитета делала его ненужным и не возможным. В то же время не было никакого пространства и для нормальных «законодательных» органов позднейшего типа, так как феодальный порядок не имел никакого общего представления о по литическом обновлении путем создания новых законов. Королев ские правители выполняли свои функции, сохраняя старые законы, а не изобретая новые. Таким образом, политическая власть на ка кое-то время стала отождествляться исключительно с «судебной» функцией толкования и применения существующих законов. Кроме того, в отсутствие какой-либо публичной бюрократии, в судопроиз водство неизбежно входило и местное управление и принуждение — обеспечение порядка, наложение штрафов, взыскание пошлин и ис полнение решений. Поэтому всегда нужно помнить, что средневе ковый «суд» в действительности включал намного более широкую область действий, чем современный суд, так как структурно он за нимал куда более важное положение во всей политической системе.

Под «судом» обычно понималась власть вообще.

2. Итак, мы рассмотрели генезис феодализма в Западной Европе как синтез элементов, возникший вследствие одновременного распа да первобытнообщинного и рабовладельческого способов произ водства;

а затем мы выделили собственно конститутивную структу ру развитого феодального способа производства на Западе. Теперь нужно вкратце показать, как внутренняя природа этого синтеза соз дала пеструю типологию общественных формаций в эпоху Средне вековья. Дело в том, что описанный способ производства в «чистом виде» в Европе никогда не существовал, как — позднее — в «чистом виде» никогда не существовал и капиталистический способ произ водства. Конкретные общественные формации средневековой Европы всегда были сложными системами, в которых другие способы про изводства сохранялись и переплетались с собственно феодализмом;

рабы, например, существовали на всем протяжении Средневековья, а свободные крестьяне в Темные века так и не исчезли окончательно.

Поэтому важно рассмотреть, пусть и бегло, пеструю карту западного феодализма, как она сформировалась с ix века. Советские истори ки Люблинская, Гутнова и Удальцова очень точно выделили три типа феодализма, соответствующие трем европейским регионам.8 Клю чевым регионом европейского феодализма был регион, в котором имел место «сбалансированный синтез» романских и германских элементов — это, прежде всего, Северная Франция и примыкающие к ней зоны, родина Каролингской империи.9 К югу от этой области, в Провансе, Италии и Испании, распад и рекомбинация варварских и античных способов производства произошли при доминировании 8 А. Д. Люблинская, ‘Типология раннего феодализма в Западной Европе и пробле ма романо-германского синтеза,’ Средние века, вып. 31, 1968, с. 9–17;

З. В. Удаль цова и Е. В. Гутнова, Генезис феодализма в странах Европы, М., 1970 (Доклад на xiii Международном конгрессе исторических наук). Проблема типологии раньше была вкратце поставлена Поршневым в его книге «Феодализм и народ ные массы» (с. 507–518). Статья Удальцовой и Гутновой точна и вдумчива, хотя отдельные выводы в ней вызывают возражения. Авторы говорят о византий ском государстве раннего Средневековья как об одной из разновидностей фео дализма с уверенностью, которую едва ли можно разделить.

9 Недавнюю попытку выделить пять региональных подтипов в феодализме, сло жившемся в послеварварской Галлии, см.: А. Я. Шевеленко, ‘К типологии гене зиса феодализма,’ Вопросы истории, 1971, № 1, с. 97–107.

i. наследия античности. К северу и востоку от нее, в Германии, Сканди навии и Англии, куда так и не дошло римское правление или где оно пустило лишь слабые корни, напротив, более медленный переход к феодализму происходил с преобладанием местного варварского на следия. «Сбалансированный» синтез породил феодализм наиболее быстро и полно и создал его классическую форму, которая, в свою очередь, оказала большое влияние на отдаленные зоны с менее вы раженной феодальной системой.10 Именно здесь впервые появи лось крепостничество, развилась манориальная система, сеньораль ный суд играл наибольшую роль, а иерархические субинфеодации были наиболее распространенными. Северный и южный подтипы, в свою очередь, симметрично отличались сохранением в них насле дия предшествующих способов производства. В Скандинавии, Гер мании и англосаксонской Англии аллодиальное крестьянство с силь ными общинными институтами сохранилось и после установления стабильной иерархической дифференциации в сельском обществе, роста зависимости и превращения родовых воинов в землевладель ческую аристократию. В Саксонии крепостничество не было введе но до xii–xiii веков;

а в Швеции ему так никогда и не удалось по-на стоящему закрепиться. С другой стороны, в Италии и прилегающих регионах городская цивилизация поздней античности никогда пол ностью не исчезла, и с X века здесь расцвела муниципальная поли тическая организация в сочетании с церковной властью, где церковь заняла место старой сенаторской аристократии. При этом римские юридические понятия собственности как свободной, наследуемой и отчуждаемой с самого начала модифицировали феодальные нормы землевладения.11 Таким образом, карта раннего европейского феода 10 В Европе распространение феодальных отношений во всех крупных регио нах всегда было топографически неравномерным. Горные зоны повсеместно сопротивлялись манориальной организации, установление которой в скали стых и бесплодных нагорьях было делом непростым, а поддержание — невы годным. Поэтому в горах обычно сохранялись очаги бедных, но независимых крестьянских общин, в экономическом и культурном отношении более отста лых по сравнению с сеньорализированными равнинами, но нередко способ ных с оружием в руках отстаивать свой суровый оплот.

11 Германские аллоды всегда отличались от римской собственности, поскольку, будучи переходной формой между общинным и индивидуальным землевладе нием в деревне, они были типом частной собственности, все еще связанным с традиционными обязательствами и обращением земель в общине, Аллоды не были свободно отчуждаемыми.

лизма, по сути, включала три зоны, простирающиеся с севера на юг и более или менее разграниченные друг от друга разной плотностью аллодов, феодов и городов.

На этом фоне можно описать некоторые основные различия ме жду основными общественными формациями Западной Европы того времени, которые зачастую имели важные скрытые последст вия. Во всех случаях нас будет интересовать форма производствен ных отношений в деревне, распространенность городских анклавов и — особенно — тип политического государства, появившегося в ран нем Средневековье. Этот последний вопрос неизбежно потребует рассмотрения истоков и судьбы монархии в различных странах За падной Европы.

На Франции, как главной родине европейского феодализма, мож но долго не задерживаться. В действительности, Северная Фран ция всегда была ближе к архетипу феодальной системы по сравне нию с любой другой частью Европы. Крах Каролингской империи в ix веке сопровождался неразберихой междоусобных войн и нор вежскими вторжениями. Среди общей анархии и неопределенности и в обстановке, которая ускорила рост зависимости крестьянства, по стоянно сталкивавшегося с угрозой разграбления викингами или му сульманами, здесь произошла всеобщая фрагментация и локализация власти знати, сосредоточившейся теперь в отдельных укрепленных местах и замках по всей стране.12 Таким образом, феодальная власть в эту мрачную эпоху оказалась особенно приближенной к земле. Су ровые сеньоральные суды над закрепощенными крестьянскими мас сами, утратившими собственные народные суды, распространились почти повсеместно;

хотя юг, на котором наследие античности оста вило более глубокий отпечаток, был менее феодализирован, и здесь было больше имений знати, находившихся в прямой собственности, а не в феодальном держании, и больше независимых крестьян. Более органичный характер северного феодализма обеспечил ему экономическую и политическую инициативу на всем протяжении 12 Описание этого времени в первой части «Феодального общества» Блока по праву получило свою известность. О распространении замков см.: Boutruche, Seigneurie et Fodalit, ii, Paris 1970, p. 31–39.

13 Этой конфигурации сопутствовало большее сохранение рабства в южной Фран ции на протяжении Средних веков. О возрождении работорговли в xiii веке см.: Verlinden, L ’Esclavage Mdival, i, p. 748–833. Как мы увидим позднее, корре ляция между наличием рабов и незавершенностью закрепощения существова ла и в других регионах феодальной Европы.

i. Средневековья. Но к концу X — началу xi века всесторонняя феодаль ная иерархия, выстроенная снизу вверх, нередко с множеством уров ней субинфеодации была общей французской моделью. Эта верти кальная система дополнялась крайней территориальной раздроб ленностью. К концу X века в стране в целом существовало более отдельных политических единиц. Шесть крупных властителей — гер цоги или графы Фландрии, Нормандии, Франции, Бургундии, Акви тании и Тулузы — самостоятельно правили в провинциях. В конечном итоге именно герцогство Франции послужило ядром для строитель ства новой французской монархии.

Первоначально ограниченный слабым анклавом в области Лао на-Парижа, королевский дом Капетингов постепенно консолидиро вал свою территориальную базу и начал предъявлять все большие сюзеренные притязания на великие герцогства при помощи церкви, военной агрессии и матримониальных союзов. Первыми великими строителями его власти были Людовик vi и Сугерий, которые усми рили и объединили само герцогство Французское. Возвышение капе тингской монархии в xii–xiii веках сопровождалось заметным эко номическим ростом, широким освоением земель как в королевских владениях, так и во владениях герцогских и графских вассалов, и по явлением процветающих городских общин, особенно на далеком се вере. Правление Филиппа Августа в начале xiii века имело решаю щее значение для превращения монархии в реальную королевскую власть над герцогствами. Нормандия, Анжу, Мен, Турен и Артуа были присоединены к королевским владениям, размеры которых вырос ли втрое. Искусно осуществленное сплочение северных городов под эгидой монархии еще больше увеличило военную мощь Капетингов — именно городские войска и транспорт обеспечили победу французов над англо-фламандскими силами при Бувине в 1214 году, переломном моменте международной политической борьбы столетия. Преемник Филиппа Августа Людовик viii успешно захватил значительную часть Лангедока и распространил власть Капетингов до Средиземноморья.

Для управления землями, находящимися под прямым королевским контролем, был создан относительно большой и лояльный бюрокра тический аппарат baillis и snschaux. Но размеры этой бюрократии свидетельствовали не столько о внутренней силе французских коро лей, сколько о проблемах, с которыми сталкивалось всякое унитар ное правление страной.14 Чреватое опасностями превращение не 14 О капетингской административной системе см.: Charles Petit-Dutaillis, Feudal Monarchy in England and France, London 1936, p. 233–258.

давно приобретенных областей в уделы, которыми правили младшие представители династии Капетингов, было еще одним свидетельст вом внутренней сложности этой задачи. Одновременно существова ла независимая власть провинциальных правителей, и происходи ло аналогичное укрепление ее административного аппарата. Таким образом, основным процессом во Франции оставалась постепенная «концентрическая централизация», в которой степень королевско го контроля, осуществлявшегося из Парижа, все еще была крайне сомнительной. После побед Людовика ix и Филиппа Красивого эта внутренняя нестабильность стала совершенно очевидной. В продол жительных гражданских войнах последующих трех веков (Столетняя война, Религиозные войны) ткань французского феодального един ства не раз угрожающе трещала по швам, хотя так и не разошлась окончательно.

В Англии, напротив, централизованный феодализм были привне сен извне норманнскими завоевателями и последовательно насаж ден сверху на компактной земле, составлявшей всего четверть Фран ции. Англосаксонская общественная формация, которая пала жерт вой норманнского вторжения, была в Европе наиболее развитым примером потенциально «стихийного» перехода от германского об щества к феодальной общественной формации, не испытавшей ни какого прямого римского воздействия. С другой стороны, Англия, конечно, с ix века испытала серьезное воздействие скандинавских вторжений. Местные англосаксонские общества в vii–viii веках мед ленно развивались в консолидированные социальные иерархии с за висимым крестьянством, но без политического объединения остро ва и без сколько-нибудь серьезного развития городов. Участившие ся с 793 года норвежские и датские вторжения постепенно изменили темп и направленность этого развития. Скандинавская оккупация сначала половины Англии в ix веке, а затем и ее полное завоевание и включение в североморскую империю в начале xi века оказали двойственное воздействие на англосаксонское общество. Скандинав ские поселения способствовали росту городов и основанию свобод ных крестьянских общин в областях их наибольшей концентрации.

В то же время военное давление викингов вызвало на острове соци альные процессы, в целом схожие с теми, что разворачивались в эпо ху длинных викингских кораблей на континенте — постоянная неоп ределенность в деревне привела к росту коммендации и все больше му вырождению крестьянства. В Англии экономическое наступление местных господ на сельское население сочеталось с королевскими налогами на оборонные нужды, вводившимися для англосаксонского i. сопротивления или для откупа от датской агрессии, сборами geld, ко торые стали первым регулярным налогом, взимавшимся в Западной Европе в эпоху поздних Темных веков.15 К середине xi века сканди навское господство было сброшено, а недавно объединенное англо саксонское королевство восстановлено. Крестьянство к этому време ни в основном состояло из полузависимых арендаторов, за исключе нием северо-восточных областей бывшего датского заселения, где более многочисленными были аллодиальные наделы «сокменов».

Рабы никуда не исчезли и составляли около 10 % рабочей силы;

наи более важную экономическую роль они играли в более отдаленных западных областях, где кельтское сопротивление англосаксонскому завоеванию было наиболее упорным, и где они составляли пятую часть населения или даже больше. В социальной структуре деревни господствовала местная аристократия из тэнов, которая эксплуати ровала имения протоманориального типа.16 Монархия обладала от носительно развитой и скоординированной административной ор ганизацией, с королевским налогообложением, денежной и судеб ной системами, действующими по всей стране. С другой стороны, не было введено никакой надежной системы династического насле дования. Но самой серьезной внешней слабостью этого островного королевства было отсутствие структурной связи между землевладе нием и военной службой, которая составляла основу континенталь ной феодальной системы.17 Тэны были знатными пешими воинами, 15 Loyn, Anglo-Saxon England and the Norman Conquest, p. 139, 195–197, 305, 309–314.

16 Политическая власть этой знати подчеркивается, возможно, чересчур сильно, в работе: E. John, ‘English Feudalism and the Structure of Anglo-Saxon Society’, Bulletin of the John Rylands Library, 1963–1964. p. 14–41.

17 См.: Henry Loyn, The Norman Conquest, London 1965, p. 76–77;

G. O. Sayles, The Medi aeval Foundations of England, London 1964, p. 210, 225. Однако, политический раз рыв между англосаксонской и англо-норманнской общественными форма циями преуменьшается в обеих работах. Удивительно, что Сайлс называет наследие Фримена источником вдохновения для современных исследований.

Крайний расизм Фримена, конечно, побил все рекорды;

африканцы были у него «отвратительными обезьянами», евреи и китайцы — «грязными чужа ками»;

тогда как норманны были тевтонскими родственниками саксов, «кото рые пришли в Галлию, чтобы покрыться французским лоском, а затем пришли в Англию, чтобы очиститься от него» (sic);

подробнее об этом см.: M. E. Bratch el, Edward Augustus Freeman and the Victorian Interpretation of the Norman Conquest, Ilfracombe 1969. Но этот расизм может молча игнорироваться, поскольку основная идея Фримена — загадочная «непрерывная драма» английской исто которые приезжали к месту битвы верхом, но сражались по старин ке — спешившись. Англосаксонская армия, таким образом, состоя ла из хускерлов (военных слуг короля) и фирдов (народного опол чения). Она не могла сравниться с тяжелой норманнской кавалери ей, ударной силой намного более развитого феодального общества на краю французского массива, где связь между условным владением и службой в кавалерии уже давным-давно стала основой обществен ного устройства. Сами норманны были, конечно, скандинавскими захватчиками, которые поселились в северной Франции и влились в ее общество только столетием ранее. Норманнское завоевание, ре зультат неравномерного развития двух варварских обществ, столк нувшихся друг с другом после пересечения Ла-Манша, одно из кото рых прошло через «романо-германское» слияние, таким образом, по родило в Англии «запоздалый» синтез двух сравнительно развитых общественных формаций. В результате возникло особое сочетание крайне централизованного государства и устойчиво сохраняющего ся народного суда, которое служило отличительной особенностью средневековой Англии.

Сразу же после своей победы Вильгельм i произвел планомер ную и систематичную раздачу примерно 5.000 феодальных владе ний для оккупации и покорения страны. Вопреки континентальным обычаям, субвассалы обязаны были присягать на верность не толь ко своим непосредственным господам, но и самому монарху — глав ному дарителю всех земель. Норманнские короли, дабы укрепить свое государство, продолжили эксплуатировать дофеодальное на следие англосаксонской общественной формации. Фирдское опол чение иногда присоединялось к обычному феодальному войску и ко ролевской дружине;

18 и что еще более важно, традиционный налог на оборонные нужды danegeld, феномен, незнакомый ортодоксаль рии, отличная от исторической драмы европейского континента с его револю ционными разрывами, — до сих пор горячо принимается многими. Заветные идеологические мотивы неизменной «преемственности» с X до xx века повто ряются с сомнамбулическим упорством в работах многих английских исто риков. Лойн завершает свою серьезную и полезную книгу типичным кредо:

«В том, что касается институтов, преемственность составляет основную тему английской истории»: Loyn, The Norman Conquest, p. 195.

18 О военной системе после завоевания см.: J. O. Prestwich, ‘Anglo-Norman Feu dalism and the Problem of Continuity’, Past and Present, No. 26, November 1963, p. 35–57. Это — полезная критика ограниченных и шовинистических мифов о преемственности. См. также: Warren Hollister, ‘1066: the Feudal Revolution’, i. ной системе получения доходов средневековой монархии, продол жал собираться в дополнение к доходам, получаемым от самих коро левских владений (очень обширных), и феодальных поборов. Таким образом, англо-норманнское государство представляло собой самую сплоченную и прочную институциональную систему в Западной Ев ропе того времени. Наиболее развитая манориальная система была установлена в основном на юге и в центре страны, где эффектив ность сеньоральной эксплуатации заметно возросла с ростом тру довых повинностей и серьезным ослаблением местного крестьян ства. В других местах оставались значительные области с небольши ми держаниями, не слишком сильно обремененными феодальными обязательствами, и сельским населением, которое избежало непо средственно крепостного статуса. Но тенденция к общему закрепо щению была очевидна. В последующие несколько столетий при нор маннских и анжуйской династиях происходило постепенное сглажи вание различий в правовом положении английского крестьянства и общее ухудшение этого положения, пока к xii веку villani и native не образовали единого крепостного класса. С другой стороны, при нимая во внимание полное исчезновение в Англии римского пра ва и отсутствие всякого неоимперского опыта каролингского типа, суды широв и сотен — первоначально места народных общинных су дов — перешли из англосаксонской общественной формации в но вый порядок. Но теперь, пусть и находясь под властью королев ских назначенцев из числа баронов, они все же составляли систему «публичного» правосудия, относительно менее сурового к бедня кам по сравнению с частными сеньоральными судами, распростра ненными в других местах.19 Должность шерифа после проведенных Генрихом ii в xii веке чисток, призванных предотвратить эту угро зу, так и не стала наследственной;

при этом сфера королевского су допроизводства была при этом же суверене расширена выездными судами. Городов было мало, и они не обладали сколько-нибудь зна чительной независимостью. В результате, возникло феодальное го сударство с незначительной субинфеодацией и высокой степенью административной гибкости и единства.

American Historical Review, Vol. lxxiii, No. 3, February 1968, p. 708–723, где дается краткий исторический обзор споров по этому вопросу.

19 Конечно, манориальные суды процветали, и реальная экономическая власть английских господ в эпоху Средневековья была ничуть не меньше, чем у их кон тинентальных собратьев. Это отмечает Хилтон: R. H. Hilton, A Mediaeval Society:

The West Midlands at the End of the Twelfth Century, London 1964, p. 127–141.

Опыт Германии был полностью противоположным. Там восточ ные франкские земли были в основном недавними завоеваниями Ка ролингской империи и находились за границами классической ан тичности. Римский элемент в окончательном феодальном синтезе, соответственно, был намного более слабым и опосредованным но вым влиянием каролингского государства на эти пограничные об ласти. Так, если графская административная структура во Франции совпадала со старым римским civitatus и накладывалась сверху на все более выраженную вассальную систему с крепостным крестьянством внизу, то первобытнообщинный характер германского сельского об щества, все еще юридически построенного на квазиплеменной ос нове, исключал всякое прямое ее копирование. Графы, правившие от имени императора, имели неясные юрисдикции в слабо опреде ленных регионах без какой-либо реальной власти над местными на родными судами или надежной поддержки в крупных королевских владениях.20 Во Франконии и Лотарингии, которые граничили с Се верной Францией и входили в состав владений Меровингов, разви лась протофеодальная аристократия и крепостническое сельское хо зяйство. Но в куда более значительной части Германии — Баварии, Тюрингии, Швабии и Саксонии — все еще существовало свободное аллодиальное крестьянство и федеративная клановая знать, не орга низованная ни в какие вассальные сети. Германская знать традици онно была «непрерывной средой»,21 в которой ранговые различия не имели жесткого формального значения;

монархия не наделялась здесь какой-то особой высшей ценностью. Каролингская импер ская администрация насаждалась в общественной формации, в ко торой отсутствовали сложные иерархии зависимости, появившие ся во Франции;

поэтому в этой более примитивной среде и память о ней сохранилась намного дольше. Кроме того, Германия меньше, чем Франция, страдала от новых нашествий варваров в ix–x веках:

если Францию разоряли все трое захватчиков — викинги, мадьяры и сарацины, — то Германия имела дело только с венграми. Эти кочев ники на востоке были в конечном итоге разбиты в сражении при Лехфельде, в то время как на западе Нормандия была уступлена ви 20 Sidney Painter, The Rise of the Feudal Monarchies, Ithaca 1954, p. 85.

21 Die Herrschaftsformen gehen kontinuierlich ineinander ber (формы господства посто янно переходят одна в другую) — это меткое выражение принадлежит Вальтеру Шлезингеру: Walter Schlesinger, ‘Herrschaft und Gefolgschaft in der germanisch deutschen Verfassungsgeschichte’, Beitrge zur deutschen Verfassungsgeschichte des Mittelalters, Bd. i, Gottingen 1963, p. 32.

i. кингам. Таким образом, Германия избежала худших бедствий этой эпохи, как это показало и ее сравнительно быстрое оттоновское воз рождение. Но каролингское политическое наследие, хотя и более со хранившееся здесь, не создавало сколько-нибудь прочной альтерна тивы компактной сеньориальной иерархии. Таким образом, с кра хом династии в Германии в X веке поначалу наступил своеобразный политический вакуум. Вскоре в ней появились узурпаторские «родо вые» герцогства племенного характера, которые в какой-то мере ус тановили контроль над пятью основными областями страны: Бава рией, Тюрингией, Швабией, Франконией и Саксонией. Опасность мадьярских вторжений побудила этих враждующих герцогов-магна тов выбрать формального короля-сюзерена. История германской монархии после этого во многом была историей неудачных попы ток создания органической пирамиды феодальной верности на этой неподходящей основе. Наиболее сильное (и нефеодальное) из сло жившихся герцогств — Саксония — дало первую династию, которая по пыталась объединить страну. При поддержке церкви правители от тоновской Саксонии последовательно подчинили своих соперников и установили королевскую власть по всей Германии. Чтобы обезо пасить свой западный фланг, Оттон i также принял императорскую мантию, которая перешла от Каролингов к слабому «срединному ко ролевству» Лотарингии, включавшему Бургундию и Северную Ита лию. На востоке он перенес германские границы на славянские зем ли и установил сюзеренитет над Богемией и Польшей. Оттоновское «возрождение» было и идеологически, и административно поздним продолжением каролингской империи;

в нем также наблюдалось классическое культурное возрождение и притязания на всеобщее господство. Но век его был еще короче.

Оттоновские успехи, в свою очередь, создали новые трудности и опасности для унитарного германского государства. Покорение герцогских магнатов саксонской династией на самом деле просто ос вободило нижестоящую страту знати, тем самым переместив пробле му региональной анархии на более низкий уровень. Салическая дина стия, которая сменила саксонскую в xi столетии, пыталась справить ся с широким аристократическим противодействием и неразберихой, создавая особый класс несвободных королевских ministeriales, кото рые образовали корпус лояльных кастелянов и управляющих, поса женных по всей стране. Это обращение к зависимым администрато рам, получившим влиятельные политические должности, но не за нимавшим соответствующего социального положения (они нередко владели имениями, но не имели вассальных привилегий и, следова тельно, возможности влиться к какую-либо феодальную иерархию), было признаком сохраняющейся слабости монархической функции в социальной формации, которая по-прежнему не имела никакой цельной системы феодальных отношений на деревенском уровне.

Внешне салические правители сделали большой шаг в направлении централизованного имперского правления — раскольнические ари стократические восстания в Саксонии были подавлены, была осно вана постоянная столица в Госларе, а королевские владения сущест венно расширились. Но в этот момент спор об инвеституре с папст вом прервал дальнейшую консолидацию королевской власти. Борьба Григория vii с Генрихом iv за контроль над назначениями епископов вызвала всеобщую гражданскую войну в Германии, поскольку мест ная знать воспользовалась возможностью выступить против импе ратора при папском благословении. За полвека непрекращающейся борьбы в Германии произошли серьезные социальные изменения — в условиях жестоких грабежей, анархии и социального насилия гер манская аристократия уничтожила аллодиальную основу незнатного свободного населения, которое всегда преобладало в Саксонии и Тю рингии и играло заметную роль в Баварии и Швабии. С исчезнове нием публичных и народных судов крестьяне перешли в крепостное состояние, они стали выполнять феодальные повинности, а среди самой знати, в состав которой — в обстановке суматохи того време ни и высокой «текучести» традиционных семей — теперь вошли еще и ministerielles, произошло закрепление и кодификация воинской по винности. В конце концов, с большим опозданием — в xii веке — в Германии ус тановился полноценный феодализм. Но если в Англии сама феодаль ная иерархия была введена норманнскими монархами, а во Франции она сложилась раньше монархии и затем сфокусировалась вокруг нее в процессе концентрической централизации, то здесь феодализм складывается в противовес монархической интеграции страны. Как только это произошло, политические последствия оказались необ ратимыми. Династия Гогенштауфенов, которая возникла после кри сталлизации новой социальной структуры, стремилась построить об новленную имперскую власть на ее основе, признав опосредование юрисдикций и разветвленный вассалитет, который развился теперь в Германии. Фридрих i, по сути, взял на себя инициативу по органи зации новой феодальной иерархии, беспримерной по своей слож 22 Классическое описание см.: Geoffrey Barraclough, The Origins of Modern Germany, Oxford 1962, p. 136–140.

i. ности и жесткости — Heerschildordnung, — и созданию княжеского клас са из своих опорных вассалов, возвысив их над остальной знатью и возведя их в ранг Reichsfrsten.23 Логика этой политики заключалась в превращении монархии в феодальный сюзеренитет в собственном смысле слова и отказе от всей традиции каролингского правления.

Но ее необходимым дополнением было выделение достаточно боль ших королевских владений, предоставляющих императору самостоя тельную финансовую основу, которая делала его сюзеренитет более действенным. Поскольку родовые имения Гогенштауфенов в Шва бии совершенно не подходили для этого, а прямая агрессия против своих же германских князей была неразумна, Фридрих попытался превратить Северную Италию, которая всегда была чисто номиналь но имперским владением, в прочный внешний оплот королевской власти по ту сторону Альп. Но такое сочетание германского и италь янского суверенитета угрожало нанести смертельный удар по пап ской власти на полуострове, особенно после того, как за ее спиной Сицилия вошла в имперские владения при Генрихе vi. Возобновле ние в результате этого войны между империей и папством, в конце концов, исключило всякую возможность установления прочной им перской монархии в самой Германии. С Фридрихом ii династия Го генштауфенов существенно итальянизировалась по своему характе ру и взглядам, тогда как Германия оказалась предоставленной своему баронскому устройству. После еще одного столетия войн окончатель ным итогом стала нейтрализация любой наследственной монархии в xiii веке, когда императорская власть окончательно стала выбор ной, а Германия превратилась в сложный архипелаг княжеств.

Если установление германского феодализма было отмечено и от срочено сохранением племенных институтов, восходящих ко време нам Тацита, то развитие феодализма в Италии пошло ускоренным, но значительно модифицированным путем вследствие сохранения здесь классических традиций. Отвоевание Византией большей час ти полуострова у остготов в vi веке, несмотря на материальные раз рушения, которые оно за собой повлекло, помогло сохраниться этим традициям на критическом этапе Темных веков. Варварское заселе ние все же было относительно ограниченным. В результате Италия так и не утратила муниципальную городскую жизнь, которая была в ней во времена Римской империи. Крупные города вскоре вновь превратились в центры средиземноморской торговли, процветая в качестве портов и перевалочных пунктов задолго до любых других 23 Barraclough, The Origins of Modern Germany, p. 175–177, 189–190.

городов в Европе. Церковь во многом стала социальной и политиче ской преемницей старой сенаторской аристократии;

епископы были типичными администраторами итальянских городов до xi века. Из за преобладания романских элементов в феодальном синтезе этой зоны, где юридическое наследие Августа и Юстиниана, естествен но, имело большое значение, отношения собственности здесь нико гда не строились по строго феодальному образцу. Начиная с Темных веков сельское общество всегда оставалось крайне гетерогенным, сочетая в различных областях феодальные держания, свободные крестьянские владения, латифундии и городских землевладельцев.

Маноры в собственном смысле слова встречались в основном в Лом бардии и на Севере, тогда как земельная собственность, с другой сто роны, больше всего была сосредоточена на Юге, где классические латифундии, обрабатывавшиеся рабами, сохранились при византий ском правлении до раннего Средневековья.24 Небольшие крестьян ские держания больше всего были распространены в гористом цен тре страны. Поэтому манориальная система в Италии всегда была на много слабее, чем к северу от Альп, а возвышение городских коммун произошло здесь раньше и было более значительным, чем где-либо в другом месте.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.