WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«У Н И В Е Р С И Т Е Т С К А Я Б И Б Л И О Т Е К А А Л Е К С А Н Д Р А П О Г О Р Е Л Ь С К О Г О СЕРИЯ И С Т О Р И Я К У Л Ь Т У Р О Л О Г И Я ПЕРРИ АНДЕРСОН ПЕРЕХОДЫ ОТ АНТИЧНОСТИ К ФЕОДАЛИЗМУ ...»

-- [ Страница 2 ] --

творить свои притязания на центральную власть в римском государ стве, и ее скрытые амбиции после получения гражданства послужили мощным стимулом последующих социальных преобразований. Но ее гражданская интеграция тем не менее имела большое значение для будущей структуры Римской империи в целом. Относительная ин ституциональная гибкость Рима послужила важным преимуществом во время его имперского подъема: она позволила избежать двух по люсов, между которыми разрывалась греческая экспансия, которая из-за этого и потерпела поражение, — преждевременного и бессиль ного закрытия города-государства или головокружительного триум фа царей за его счет. Политическая формула республиканского Рима представляла собой заметный прогресс в эффективности.

Тем не менее основные новшества римской экспансии в конеч ном счете были экономическими — это было введение крупных рабо владельческих латифундий, которые никогда прежде не существова ли в античную эпоху. Рабы, как мы видели, широко использовались в греческом сельском хозяйстве;

но само оно ограничивалось неболь шими областями с небольшим населением, поскольку греческая ци вилизация всегда оставалась по своему характеру прибрежной и ост ровной. Кроме того, и это наиболее важно, возделываемые рабами участки земли Аттики или Мессении обычно были совсем небольши ми — в среднем от 30 до — самое большее — 60 акров. Такое сельское устройство, конечно, было связано с социальной структурой грече ского полиса, с отсутствием в нем концентрации богатства. Элли нистическая цивилизация, напротив, отличалась большим накоп лением земельной собственности в руках царских династий и знати, но рабский труд в сельском хозяйстве не был широко распространен.

И только в римской республике крупное землевладение впервые со единилось с масштабным трудом рабов в деревне. Появление рабства как организованного способа производства возвестило, как и в Гре ции, о наступлении классического этапа римской цивилизации, апо гея ее могущества и культуры. Но если в Греции оно совпало со ста билизацией небольших хозяйств и компактного корпуса граждан, то в Риме оно осуществлялось под контролем городской аристокра тии, которая уже обладала социально-экономической властью над го родом. В результате возник новый сельский институт экстенсивных латифундий с использованием труда рабов. Рабочая сила для огром ных владений, которые начали появляться с конца iii века до н.э., по ставлялась за счет ряда кампаний, проведенных Римом для установ ления своей власти в Средиземноморье — Пунических, Македонских, Югуртинской, Митридатской и Галльских войн, которые доставля i. ли военнопленных в Италию на благо римского правящего класса.

В то же время на самом полуострове продолжалась жестокая борь ба — Ганнибаловская, Союзническая и Гражданская войны, — которая предоставила в распоряжение сенаторской олигархии или одержав ших в ней верх фракций большие территории, конфискованные у по бежденных в этих конфликтах, особенно в Южной Италии.64 Кроме того, те же внешние и внутренние войны обострили упадок римско го крестьянства, которое некогда составляло здоровое мелкоземле владельческое основание социальной пирамиды города. Постоянная война вела к бесконечной мобилизации;

assidui призывались в легио ны и ежегодно погибали тысячами под их штандартами, а выжившие не могли заниматься дома своими хозяйствами, которые все более поглощались знатью. С 200 по 167 год до н.э. на военную службу по стоянно призывалось 10 % или более всех взрослых мужчин Рима — этих впечатляющих военных показателей можно было достичь, толь ко если гражданская экономика поддерживалась за счет труда рабов, высвобождающего соответствующие человеческие ресурсы для ар мий республики.65 Победоносные войны, в свою очередь, поставля ли все больше рабов-пленников в города и имения Италии.

В результате объем землевладений, обрабатываемых рабами, вы рос до невиданных ранее размеров. Выдающиеся представители зна ти i века до н.э., вроде Луция Домиция Агенобарба, могли иметь свы ше 200.000 акров земли. Эти латифундии были новым социальным явлением, которое преобразило облик италийской деревни. Они, конечно, не всегда и не обязательно составляли единые блоки зем ли, которые обрабатывались как целостные единицы.66 Часто встре 64 Где были сосредоточены два самых непримиримых врага Рима во время Ганни баловских и Союзнических войн — самниты и луканы.

65 P. A. Brunt, Italian Manpower 225 B. C.-A.D. 14, Oxford 1971, p. 426.

66 Так же обстояло дело на всем протяжении истории империи даже после того, как такие блоки земли, сгруппированные в massae, стали встречаться чаще.

Неспособность понять этот фундаментальный аспект римского латифундизма сравнительно широко распространена. Недавним примером служит крупное российское исследование Поздней империи: Е. М. Штаерман, Кризис рабовла дельческого строя в западных провинциях Римской империи, М., 1957. Весь анализ социальной истории iii столетия у Штаерман покоится на нереалистичном противопоставлении средней виллы и крупной латифундии. Первая именует ся «античной формой собственности» и отождествляется с муниципальными олигархиями этой эпохи;

последняя становится «протофеодальным» феноме ном, характерным для внемуниципальной аристократии. См.: Кризис рабовла чались латифундисты, имевшие множество вилл средней величины, иногда расположенных рядом, но чаще разбросанных по сельской местности и организованных так, чтобы достичь оптимального кон троля со стороны управляющих и его агентов латифундиста. Но даже такие разбросанные владения были намного больше своих грече ских предшественников, зачастую превышая 300 акров (500 iugera), а консолидированные владения, подобно имению Плиния-младшего в Тоскане, могли составлять 3000 акров или более.67 Появление ита лийской латифундии привело к более широкому распространению скотоводства и междурядному выращиванию винограда и маслин со злаками. Приток рабского труда был настолько значительным, что в поздней республике он преобразовал не только италийское сель ское хозяйство, но и торговлю и ремесленное производство — веро ятно, 90 % ремесленников в Риме были по своему происхождению рабами.68 Характер гигантского социального переворота, связанно го с римской имперской экспансией, и основной движущей силы, поддерживавшей его, лучше всего можно понять, взглянув на вы званную им демографическую трансформацию. По оценкам Бранта, в 125 году до н.э. в Италии были примерно 4.400.000 свободных гра ждан и 600.000 рабов;

к 43 году до н.э., вероятно, было уже 4.500. свободных и 3.000.000 рабов — на самом деле, возможно, общая чис ленность свободного населения даже сократилась, тогда как количе ство рабов выросло впятеро.69 Ничего подобного Древний мир пре жде не наблюдал. Потенциал рабовладельческого способа производ дельческого строя, с. 34–47, 116–117. На самом деле латифундия всегда состояла из отдельных вилл, «муниципальные» ограничения на земельную собствен ность никогда не имели большого значения;

а экстратерриториальные саль тусы за пределами мунициальных границ, вероятно, всегда составляли незна чительную часть территории империи в целом. (О последних, которым Шта ерман придает слишком большое значение, см.: Джонс, Гибель античного мира, с. 335–336).

67 См.: K. D. White, ‘Latifundia’, Bulletin of the Institute of Classical Studies, 1967, No. 14, p. 76–77. Уайт отмечает, что латифундии могли быть либо большими многопро фильными хозяйствами, наподобие тосканского имения Плиния, либо ското водческими хозяйствами. Последние чаще были распространены в Южной Италии, а первые — в более плодородных землях Центральной и Северной Италии.

68 Brunt, Social Conflicts in the Roman Republic, p. 34–35.

69 Brunt, Italian Manpower, p. 121–125, 131. Об огромных богатствах, добытых римским правящим классом за рубежом, помимо накопления рабов, см.: A. H. M. Jones, i. ства в полной мере был раскрыт именно Римом, который, в отличие от Греции, довел его до логического завершения. Хищнический ми литаризм римской республики был ее главным рычагом экономи ческого накопления. Война приносила земли, дань и рабов;

а рабы, дань и земли обеспечивали материальную составляющую войны.

Но историческое значение римских завоеваний в Средиземномо рье, конечно, ни в коей мере не сводилось просто к необычайно му обогащению сенаторской олигархии. Триумфальное продвиже ние легионов вызвало куда более глубокие изменения во всей исто рии античности. Рим объединил западное Средиземноморье и его северные внутренние области в единый классический мир. Это было важным достижением республики, которая, в отличие от своей ди пломатической осторожности на Востоке, с самого начала дала волю своим аннексионистским устремлениям на Западе. Греческая коло ниальная экспансия в восточном Средиземноморье, как уже было от мечено, происходила в форме основания множества новых городов, сначала создававшихся сверху самими македонскими правителями, а затем и копируемых снизу местной знатью региона;

и это произош ло в зоне с развитой цивилизацией, которая имела куда более дол гую предшествующую историю, нежели цивилизация самой Греции.

Римская колониальная экспансия в западном Средиземноморье от личалась, в основном, по контексту и характеру. Испания и Галлия — а позднее Норик, Реция и Британия — были далекими землями, насе ленными первобытными кельтскими племенами, многие из которых вообще не имели до этого связей с классическим миром. Их включе ние в состав Римской империи создало проблемы совершенно ино го порядка, чем эллинизация Ближнего Востока. Они были не толь ко социально и культурно отсталыми: это были внутренние области такого типа, который классическая древность никогда прежде даже не пыталась организовать экономически. Исходная матрица города государства предполагала наличие прибрежной территории и моря, и классическая Греция никогда от нее не отступала. Эллинистическая эпоха сопровождалась интенсивной урбанизацией приречных куль тур Ближнего Востока, которые в прошлом основывались на речной ирригации, а теперь частично переориентировались на море (пе ремена, символом которой служит переход от Мемфиса к Алексан дрии). Но пустыня слишком близко прилегала к побережью южно го и восточного Средиземноморья, поэтому в Леванте или Север ‘Rome’, Troisieme Conference International d’Histoire Economique (Munich 1965), 3, Paris 1970, p. 81–82 — статья об экономическом характере римского империализма.

ной Африке глубина заселения никогда не была слишком большой.

Однако в западном Средиземноморье расширяющиеся римские ру бежи не были ограничены ни прибрежной территорией, ни разме рами оросительных систем. Здесь классическая древность впервые столкнулась с огромными внутренними пространствами, не имевши ми предшествующей городской цивилизации. Именно римский го род-государство, создавший рабские латифундии в сельской местно сти, оказался способным совладать с ними. Речные пути Испании или Галлии способствовали этому проникновению. Но непреодоли мой силой, толкавшей легионы к Тахо, Луаре, Темзе и Рейну, была сила рабовладельческого способа производства, который в полной мере раскрыл себя на земле, где для него не было никаких ограни чений или препятствий. Именно в эту эпоху — одновременно с экс пансией Рима в западном Средиземноморье и как свидетельство ди намизма сельского хозяйства этого региона — был совершен един ственный серьезный прорыв в сельскохозяйственной технологии классической древности: изобретение ротационной мельницы для зерна, которая впервые появилась в двух своих основных формах в Италии и Испании во ii веке до н.э.70 Успешная организация мас штабного сельскохозяйственного производства с рабской рабочей силой была предпосылкой перманентного завоевания и колониза ции огромных внутренних пространств на севере и западе. Испания и Галлия вплоть до падения Империи оставались — вместе с Итали ей — римскими провинциями с наибольшим распространением тру да рабов.71 Если греческая торговля проникала на Восток, то латин 70 L. A. Moritz, Grain-Mills and Flour in Classical Antiquity, Oxford 1958, p. 74, 105, 115–116.

71 Jones, ‘Slavery in the Ancient World’, p. 196, 198. Джонс позднее был склонен исключать Галлию, ограничивая область высокого распространения рабско го труда Испанией и Италией: Джонс, Гибель античного мира, с. 435. Но, в дей ствительности, имеются веские основания для того, чтобы поддержать его первоначальную позицию. Южная Галлия отличалась своей близостью к Ита лии в социальной и экономической структуре с начала имперского перио да: Плиний считал ее практически продолжением полуострова — Italia verius quam provincial, «больше Италией, чем провинцией». Поэтому предположе ние о существовании рабовладельческих латифундий в Нарбонской Галлии кажется правдоподобным. Северная Галлия по своему характеру, напротив, была куда более примитивной и менее урбанизированной. Но именно в ней — в области Луары — при Поздней империи суждено было вспыхнуть знамени тым восстаниям багаудов, которые описываются в современной литературе i. ское сельское хозяйство «открыло» Запад. Естественно, города, кото рые основывались римлянами в западном Средиземноморье, также строились по берегам судоходных рек. Создание рабовладельческо го сельского хозяйства зависело от распространения процветающей сети городов, которые являлись пунктами назначения для его приба вочных продуктов и его структурным принципом организации и кон троля. Были построены Кордова, Лион, Амьен, Трир и сотни других городов. Их количество никогда не было сопоставимо с числом горо дов в куда более древних и плотно заселенных обществах восточно го Средиземноморья, но их было значительно больше, чем городов, основанных Римом на Востоке.

Римская экспансия в эллинистической зоне происходила совер шенно иначе, чем в кельтской глуши Запада. В течение долгого вре мени она была куда более колеблющейся и неуверенной, ограничи вавшейся скорее интервенциями, направленными против тех царей, которые угрожали разрушить существующий баланс сил в эллини стической системе государств (Филипп v, Антиох iii), и создававшей клиентские царства, а не завоеванные провинции.72 Характерно, что после разгрома последней великой армии Селевкидов в Магнезии в 198 году до н.э., на протяжении полувека не была захвачена ни одна восточная территория;

и только в 129 году до н.э. Пергам мирно пе решел под власть Рима по завещанию его лояльного царя, а не воле сената, став первой азиатской областью империи. И только в i веке до н.э., когда Рим полностью осознал, какими огромными богатст вами располагал Восток, а его военачальники взяли расширение во енного могущества Рима за рубежом в свои руки, агрессия стала бо лее быстрой и систематичной. Но власти эпохи республики обычно управляли богатыми азиатскими провинциями, отобранными теперь римскими генералами у их эллинистических правителей, не произ водя в них почти никаких социальных изменений и не преобразуя их политические системы, а лишь заявляя об их «освобождении» от деспотов-царей и удовлетворяясь взиманием с них обильных на логов. Никакого значительного внедрения рабского труда в сельском хозяйстве Восточного Средиземноморья не было;

многочисленные военнопленные превращались в рабов, но отправлялись для работ как восстания сельскохозяйственных рабов;

см.: прим. 84 ниже. Поэтому Гал лию в целом вполне можно рассматривать вместе с Испанией и Италией как крупный регион рабовладельческого сельского хозяйства.

72 Убедительное сопоставление римской политики на Востоке и Западе см.:

E. Badian, Roman Imperialism in the Late Republic, Oxford 1968, p. 2–12.

на Запад, в саму Италию. Царские владения присваивались римски ми управляющими и авантюристами, но система труда на них оста валась по сути неизменной. Основное новшество римского правле ния на Востоке касалось греческих городов региона, в которых те перь был введен имущественный ценз для занятия муниципальных должностей, что приблизило их устройство к олигархическим нор мам самого Вечного Города. Но на деле это была просто юридиче ская кодификация de facto власти местной знати, которая и так уже господствовала в этих городах.73 Цезарь и Август создали несколько собственно римских городских колоний на Востоке, чтобы поселить в Азии латинских пролетариев и ветеранов. Но это не имело боль шого значения. Примечательно, что когда при принципате (преж де всего, в эпоху Антонинов) прокатилась вторая волна основания городов, они были в большинстве своем греческими, что соответ ствовало предшествующему культурному характеру региона. И нико гда не предпринималось попыток романизации восточных областей;

полноценной латинизации подвергся именно Запад. Языковая гра ница, простиравшаяся от Иллирии до Киренаики, разделяла новый имперский порядок на две основные части.

Римские завоевания в Средиземноморье в последние два столетия республики и широкое распространение сенаторской экономики, которому они способствовали, сопровождались беспрецедентным для Древнего мира развитием надстройки. Именно в эту эпоху рим ское гражданское право появилось во всем своем единстве и своеоб разии. Постепенно развивавшаяся с iii века до н.э., римская право вая система занималась в основном регулированием неформальных отношений контракта и обмена между частными лицами. Она была ориентирована, прежде всего, на экономические сделки — покупку, продажу, наем, аренду, наследование, залог — и на экономические ас пекты семейных отношений (собственность супругов, наследствен ное право). Отношения гражданина к государству и патриархальные отношения главы семьи с домочадцами играли второстепенную роль в развитии правовой теории и практики;

первые считались слишком изменчивыми, чтобы быть систематизированными, тогда как вто рые покрывались в основном областью уголовного права.74 Но рес публиканская юриспруденция не интересовалась ни тем, ни дру гим — ни публичным, ни уголовным правом;

в центре ее внимания 73 Jones, The Greek Cities from Alexander to Justinian, p. 51–58, 160.

74 О возникновении и характере юриспруденции той эпохи см.: F. H. Lawson, ‘Roman Law’, in J. P. Balsdon (ed.), The Romans, London 1965, p. 102–110ff.

i. находилось гражданское право, которое регулировало споры меж ду сторонами по поводу собственности, и в котором были достиг нуты наиболее впечатляющие успехи. Развитие общей теории пра ва также было новшеством для античности. Она было создана не го сударственными функционерами или практикующими юристами, а специализирующимися в этой сфере аристократическими юриста ми, которые не участвовали в самом процессе судебной тяжбы, вы сказывая перед судом суждения относительно правовых принципов, а не обстоятельств дела. Республиканские юристы, не имевшие ни какого официального статуса, разработали ряд абстрактных «дого ворных фигур», применимых к анализу отдельных случаев коммер ческого и социального взаимодействия. Их интеллектуальные на клонности были аналитическими, а не систематическими, но общим результатом их работы было появление — впервые в истории — орга низованного корпуса гражданского права как такового. Экономиче ский рост товарного обмена в Италии сопровождавший строитель ство римской имперской системы и основывавшийся на широком использовании труда рабов, нашел свое юридическое выражение в создании в поздней республике беспрецедентного торгового права.

И высшим, главным достижением нового римского права было, что вполне соответствовало его социальному контексту, изобретение по нятия «неограниченной собственности» — dominium ex jure Quiritium. Ни одна предшествующая правовая система не была знакома с поня тием неограниченной частной собственности — собственность в Гре ции, Персии или Египте всегда была «относительной», иными слова ми, обусловленной превосходящими или сопутствующими правами других властей и сторон или обязательствами по отношению к ним.

Именно римское право впервые освободило частную собственность от всех внешних условий или ограничений, проведя новое различие между простым «владением» (фактическим распоряжением имуще ством) и «собственностью» (правовыми основаниями на него). Рим ское право собственности, значительная часть которого была посвя щена собственности на рабов, служило концептуально чистым выра жением коммерциализированного производства и обмена товаров в расширенной государственной системе, которая стала возможной 75 Важность этого достижения признается в лучшем современном исследовании римского права: H. F. Jolowicz, Historical Introduction to the Study of Roman Law, Cambridge 1952, p. 142–143, 426. Полная частная собственность была «квирит ской», потому что она была атрибутом римского гражданства как такового — она была неограниченной, но не всеобщей.

благодаря республиканскому империализму. Точно так же, как гре ческая цивилизация первой отделила абсолютный полюс «свободы» от политического континуума относительных условий и прав, всегда преобладавшего ранее, так и римская цивилизация первой выдели ла чистый цвет «собственности» из экономического спектра непро зрачного и неопределенного владения, который обычно предшест вовал ей. Квиритская собственность, юридическое оформление рас ширенного рабовладельческого римского хозяйства, была важным достижением, которому суждено было пережить мир и эпоху, поро дившие ее.

Республика завоевала Риму его империю, и своими победами сама сделала себя анахронизмом. Олигархия одного города не могла удер живать Средиземноморье в едином государстве — масштабы ее успе хов превосходили ее саму. Завоевания последнего столетия суще ствования республики, которые привели легионы к Евфрату и Ла Маншу, сопровождались резким ростом напряженности в римском обществе — прямое следствие триумфальных побед, которые одержи вались за границей. Крестьянское брожение из-за земельного вопро са было задушено с подавлением Гракхов. Но затем оно приняло но вые и более опасные формы уже в самой армии. Постоянный при зыв постепенно ослаблял и сокращал класс мелких землевладельцев, но его экономические чаяния сохранились и теперь нашли свое вы ражение в требованиях выделения земельных наделов отставным ве теранам — тем, кто остались в живых, исполнив воинский долг, тяж ким бременем ложившийся на римское крестьянство, — которые ста ли последовательно выдвигаться со времен Мария. Сенаторская аристократия извлекла огромную выгоду из финансового разграбле ния Средиземноморья, последовавшего за завоеваниями Рима, ско лотив огромные состояния на дани, вымогательстве, землях и рабах;

но она вовсе не собиралась предоставлять даже малейшую компен сацию солдатам, которые завоевали для нее все эти неслыханные богатства. Легионерам мало платили, и их бесцеремонно увольня ли без какой-либо компенсации за долгие годы службы, за время ко торой они не только рисковали своими жизнями, но даже часто ли шались своей собственности. Выплата компенсаций при увольнении со службы означала бы — пусть и незначительное — обложение нало гами имущих классов, на которое правящая аристократия наотрез отказывалась идти. В результате, в поздних республиканских арми ях военные выказывали лояльность уже не государству, а успешным генералам, которые своим личным авторитетом могли гарантиро вать своим солдатам добычу или дары. Связь между легионером и ко i. мандиром все больше начинала напоминать связь между патроном и клиентом в гражданской жизни — с эпохи Мария и Суллы солдаты обращались к своим генералам за экономической помощью, а гене ралы использовали своих солдат для своего политического роста.

Армии стали инструментами популярных командиров, а войны на чали становиться частными инициативами честолюбивых консулов — Помпей в Вифинии, Красс в Парфянском царстве, Цезарь в Галлии строили свои собственные стратегические планы завоевания или агрессии.76 Фракционное соперничество, которым традиционно со провождалась городская политика, последовательно перешло на во енную сцену, которая больше не ограничивалась одними только узки ми рамками самого Рима. Неизбежным результатом этого стали пол номасштабные гражданские войны.

И если бедственное положение крестьян служило предпосылкой военных волнений и беспорядков в поздней республики, то поло жение городских масс резко обострило кризис сенаторской власти.

С расширением империи столичный Рим неудержимо рос в разме рах. Все больший уход крестьян с земель и широкий ввоз рабов вы зывали стремительный рост метрополии. Ко времени Цезаря в Риме проживало, по-видимому, около 750.000 человек — больше, чем в са мых крупных городах эллинистического мира. Переполненные тру щобы столицы, населенные ремесленниками, рабочими и мелкими лавочниками из числа рабов, вольноотпущенников или свободноро жденных, были охвачены голодом, болезнями и нищетой.77 Во ii веке до н.э. знать умело направляла городские толпы против аграрных ре форматоров — операция повторилась еще раз, когда римский плебс в очередной раз поддавшись на олигархическую пропаганду о «под стрекателе» и враге государства, отверг Катилину, до конца верными которому остались только мелкие земледельцы Этрурии. Но это был последний такой эпизод. После этого римский пролетариат, по-ви димому, окончательно вышел из-под опеки сенаторов;

его настрое ния в последние годы республики становились все более угрожаю щими и враждебными по отношению к традиционному политиче скому порядку. Поскольку сколько-нибудь надежных или серьезных полицейских сил в переполненном городе с населением в три чет верти миллиона человек практически не было, непосредственное массовое давление, которое могли оказывать городские бунты в си 76 Новизна такого развития событий отмечается в: Badian, Roman Imperialism in the Late Republic, p. 77–90.

77 P. A. Brunt, ‘The Roman Mob’, Past and Present, 1966, p. 9–16.

туациях политических кризисов в республике, было очень велико.

Организованный трибуном Клодием, который вооружил часть го родской бедноты в 50-х годах, в 53 году до н.э. римский пролетариат впервые добился для себя бесплатной раздачи зерна, ставшей с тех пор отличительной особенностью римской политической жизни;

к 46 году до н.э. число его получателей выросло до 320.000 человек.

Более того, именно народные волнения позволили Помпею полу чить чрезвычайные полномочия, которые вызвали окончательный военный распад сенаторского государства;

народное восхищение Цезарем сделало его такой угрозой аристократии десять лет спустя;

и восторженный народный прием гарантировал его триумфальное вхождение в Рим после пересечения Рубикона. А после смерти Цеза ря, опять-таки именно народные волнения на улицах Рима в отсутст вие преемника вынудили Сенат в 22–19 года до н.э. обратиться к Ав густу с просьбой принять продленные консульские и диктаторские полномочия, что и положило конец республике.

Наконец, и это, возможно, самое главное, из-за стремления ос тавить все по-старому в сочетании с бессистемными действиями в управлении провинциями римская знать становилась все более не пригодной для руководства космополитической империей. Ее исклю чительные привилегии были несовместимы со сколько-нибудь про грессивным объединением ее зарубежных завоеваний. Провинции были еще неспособны дать серьезный отпор ее хищному эгоизму.

Но Италия, первая провинция, которая получила формальное граж данское равенство после жестокого восстания в предшествующем по колении, была способна на это. Италийская знать была юридически интегрирована в римское общество, но до сих пор не была допуще на в сенат и во власть. И на последнем этапе гражданских войн меж ду триумвирами у нее появилась возможность совершить решитель ное политическое вмешательство. Провинциальная знать стекалась под крыло Августа, самозваного защитника ее традиций и привиле гий от пугающего и странного ориентализма Марка Антония и его сторонников.78 Именно ее присяга на верность Августу, принесен ная ‘tota Italia’ в 32 году, гарантировала ему победу при Акции. Приме чательно, что все три гражданские войны, определившие судьбу рес публики, развивались по одному географическому образцу — все они были выиграны стороной, которая контролировала Запад, и проиг 78 Роль италийского землевладельческого класса в приходе к власти Августа — одна из основных тем наиболее известного исследования этого периода: R. Syme, The Roman Revolution, Oxford 1960, p. 8, 286–290, 359–365, 384, 453.

i. раны стороной, опиравшейся на Восток, несмотря на намного боль шее богатство и ресурсы, имевшиеся на Востоке. Победы при Фар сале, Филиппах и Акции были одержаны в Греции, которая служила аванпостом проигравшей половины империи. Динамичный центр римской имперской системы вновь оказывался в западном Среди земноморье. Но если изначальной территориальной базой Цезаря служили варварские области Галлии, то Октавиан сколотил свой по литический блок в самой Италии — и его победа оказалась впоследст вии менее «преторианской» и более прочной.

Август получил верховную власть, объединив вокруг себя множе ство сил недовольства и распада в поздней республике. Ему удалось сплотить нищий городской плебс и тоскующих по дому солдат против немногочисленной и ненавистной правящей элиты, напыщенный консерватизм которой вызывал все большее народное озлобление.

Но, прежде всего, он опирался на провинциальную знать, стремив шуюся теперь урвать свой кусок власти и славы в системе, которую она помогла создать. После битвы при Акции установилась стабиль ная и всеобщая монархия, поскольку только она могла преодолеть ограниченный муниципализм сенаторской олигархии в Риме. Маке донская монархия внезапно была навязана огромному, чужому кон тиненту и не смогла создать единый правящий класс, чтобы пра вить ею post facto, несмотря на возможное осознание Александром этой главной структурной проблемы, стоявшей перед ним. В отличие от нее, римская монархия Августа была установлена именно тогда, когда пришло ее время — ни слишком рано, ни слишком поздно — ре шающий переход от города-государства к всеобщей империи, знако мый циклический переход классической древности, произошел при принципате поразительно успешно.

Наиболее острые противоречия поздней республики теперь удалось ослабить благодаря ряду проницательных политических мер, при званных вновь стабилизировать римский общественный порядок.

Прежде всего Август предоставил земельные наделы тысячам солдат, демобилизованных после гражданских войн, оплатив приобретение многих из них из своих личных средств. Эти пожалования, как и по жалования Суллы до него, делались, по-видимому, за счет других мел ких землевладельцев, которые лишались земли, чтобы освободить место для возвращавшихся ветеранов, и потому не слишком способ ствовали улучшению социальной ситуации крестьянства в целом или изменению общего устройства сельскохозяйственной собственности в Италии.79 Но они действительно снизили остроту требований важ ного вооруженного меньшинства из класса крестьян, ключевой час ти сельского населения. Плата за действительную воинскую службу была увеличена вдвое еще при Цезаре, и при принципате рост про должился. И — что еще более важно — с 6 года н.э. ветераны стали по лучать регулярные денежные вознаграждения при увольнении в раз мере заработка за тринадцать лет, которые выплачивались из специ ально созданной военной казны, получавшей средства от скромных налогов на продажи и наследство, возложенных на имущие классы Италии. Такие меры вызвали острое противодействие сенаторской олигархии, которая требовала их отмены, но с введением новой сис темы в армию вернулись дисциплина и лояльность, численность ле гионов сократилась с 50 до 28, а сама армия превратилась в постоян ную и профессиональную силу.80 В результате, удалось произвести самую важную реформу — ко времени правления Тиберия воинская повинность была отменена, и тем самым италийские мелкие земле владельцы были освобождены от постоянного бремени, которое вы зывало такие страдания при республике. Возможно, это была для них более ощутимая материальная выгода, чем любая из схем рас пределения земли.

В столице городской пролетариат был успокоен раздачами зерна, которые вновь были увеличены с уровня цезаревских времен и ста ли теперь — после включения в империю египетской житницы — бо 79 Проблема земельных наделов, предоставлявшихся ветеранам Цезарем, триум виратом и Августом, вызвала множество различных интерпретаций. Джонс полагает, что этого перераспределения сельскохозяйственной собственности в пользу солдат-крестьян на самом деле было достаточно для успокоения сель ского недовольства в Италии — отсюда и сравнительный социальный мир при принципате после брожения при поздней республике: A. H. M. Jones, Augustus, London 1970, p. 141–142. Брант, с другой стороны, убедительно показывает, что земельные наделы зачастую бывали просто небольшими участками земли, которые изымались у солдат или сторонников побежденных в гражданских войнах армий и передавались рядовым солдатам войск победителя;

то есть они не имели никакого отношения к крупным владениям, присваивавшимся командирами-землевладельцами, и общее устройство собственности в деревне оставалось неизменным. «Римская революция, возможно, не вызвала никаких перманентных изменений в сельскохозяйственном обществе Италии». См.:

Brunt, ‘The Army and the Land in the Roman Revolution’, p. 84;

Social Conflicts in the Roman Republic, p. 149–150.

80 Jones, Augustus, p. 110–111ff.

i. лее гарантированными. Была запущена амбициозная программа строительства, которая обеспечила городским низам занятость, а го родские службы после создания пожарных команд и системы водо провода стали заметно лучше. Кроме того, в Риме теперь постоянно находились преторианские когорты и городская полиция для подав ления волнений. Тем временем произвольные и необузданные побо ры республиканских откупщиков в провинциях — одно из худших зло употреблений старого режима — были прекращены, и была введена единообразная фискальная система, включавшая поземельный и по душный налог, основанные на точных переписях — доходы центра вы росли, а периферийные области перестали страдать от поборов от купщиков. Правителям провинций стало выплачиваться регулярное жалованье. Судебная система была перестроена так, чтобы расши рить возможность апелляций против произвольных решений и для италийцев, и для жителей провинций. Чтобы соединить обширные пространства империи непрерывной системой коммуникаций, впер вые была создана имперская почтовая служба.81 В отдаленных облас тях, преимущественно в западных провинциях, основывались рим ские колонии и муниципалитеты и латинские общины. После по коления разрушительной гражданской борьбы был восстановлен внутренний мир, а вместе с ним — и процветание провинций. На гра ницах успешное завоевание и интеграция важных коридоров между Востоком и Западом — Реции, Норика, Паннонии и Иллирии — обес печило окончательное геостратегическое объединение империи. Ил лирия, в частности, была важнейшим военным звеном в имперской системе Средиземноморья. В новых границах наступление принципата означало введение се мей италийской муниципальной знати в ряды сенаторского сосло вия и высшего руководства, где они теперь служили одним из стол пов власти Августа. Сам сенат перестал быть основным органом вла сти в римском государстве — он не был полностью лишен власти или престижа, но отныне стал послушным и зависимым инструментом сменявших друг друга императоров, политически оживляясь толь 81 Jones, Augustus, p. 140–141, 117–120, 95–96, 129–130.

82 Syme, The Roman Revolution, p. 390. Попытка Августа завоевать Германию как раз тогда, когда туда началось тевтонское переселение из Балтии, была единст венной крупной внешней неудачей его правления;

граница по Рейну оказа лась, вопреки официальным ожиданиям того времени, окончательной. Недав нюю переоценку римских стратегических целей этой эпохи см.: C. M. Wells, The German Policy of Augustus, Oxford 1972, p. 1–13, 149–161, 246–250.

ко во время династических споров и междуцарствий. Но если сенат как институт стал бледной тенью себя в прошлом, само сенаторское сословие, теперь очищенное и обновленное реформами принципа та, продолжало оставаться правящим классом империи, во многом сохраняя власть над имперской государственной машиной даже по сле широкого распространения назначений на высшие должности всадников. Оно обладало выдающейся способностью к культурной и идеологической ассимиляции новичков. Ни один представитель старой знати никогда не дал столь яркого выражения ее взглядов на мир, как некогда скромный провинциал из Южной Галлии при Траяне — Тацит. На протяжении нескольких столетий после создания империи сенаторская оппозиционность проявлялась в глухом недо вольстве или открытом неприятии автократии, введенной принци патом. Афины, имевшие самую полную демократию в Древнем мире, так и не породили ни одного ее крупного теоретика или защитника.

Парадоксально, но вполне логично, что именно Рим, не знакомый ни с чем, кроме ограниченной и репрессивной олигархии, породил самые выразительные плачи по свободе в античности. Не было ни какого реального греческого эквивалента латинского культа Libertas, которому посвящены столько серьезных или ироничных страниц у Цицерона или Тацита.83 Это явно было обусловлено различной структурой двух рабовладельческих обществ. В Риме не было ника кого социального конфликта между литературой и политикой — при республике и при империи власть и культура были сосредоточены в компактной аристократии. Чем уже был круг тех, кто пользовался особой городской свободой античности, тем чище была защита этой свободы, которая завещалась потомкам и оказалась столь памятной и влиятельной даже пятнадцать веков спустя.

Сенатский идеал libertas, конечно, подавлялся и отрицался импер ской автократией принципата и отрешенным примирением имущих классов Италии с новым устройством государства, отчужденным обли 83 Об изменении коннотаций этого понятия см.: Ch. Wirszubski, Libertas as a Political Idea at Rome during the Late Republic and Early Empire, Cambridge 1950;

в этой рабо те прослеживается эволюция понятия libertas от Цицерона, когда она все еще была действенным публичным идеалом, до ее увядания в субъективной и квие тистской этике Тацита. В ней также отмечаются противоположные конно тации libertas и eleutheria, p. 13–14. Последняя была окрашена представлением о народном правлении;

в ней никогда не присутствовало оттенка аристокра тического достоинства, неотделимого от первой, и потому она не получила подобной поддержки в греческой политической мысли.

i. ком их же собственной власти в грядущую эпоху. Но он так и не исчез совсем, так как политическая структура римской монархии, которая теперь включала весь средиземноморский мир, никогда не была та кой, как структура предшествующих эллинистических монархий гре ческого Востока. Римское имперское государство покоилось на сис теме гражданского права, а не на царских прихотях, и его чиновники никогда не нарушали основных правовых установлений, унаследован ных от республики. Более того, принципат впервые предоставил рим ским юристам официальные должности в государстве, когда Август избрал видных правоведов в качестве советников и подкрепил их тол кования закона авторитетом империи. С другой стороны, самим им ператорам отныне приходилось заниматься законодательной деятель ностью, выпуская эдикты, принимая решения и вынося предписания по вопросам или ходатайствам от подданных. Развитие автократиче ского публичного права путем принятия имперских указов, конечно, делало римскую правовую систему намного более сложной и гетеро генной, чем при республике. Политическая дистанция, пройденная от цицероновского Legum servi sumus ut liberi esse possimus («Мы подчи няемся законам, чтобы быть свободными») до ульпиановского quod principi placuit legis habet vicem («Воля принцепса имеет силу закона»), говорит сама за себя.84 Но основные принципы гражданского права — прежде всего, те, что определяли экономические сделки, — остались, в сущности, нетронутыми этим авторитарным развитием публичного права, которое, в общем и целом, не посягало на область отношений между гражданами. Собственность имущих классов оставалась юриди чески гарантированной в соответствии с порядком, установленным при республике. Уголовное право — по сути, предназначенное для низших классов — оставалось таким же произвольным и репрессив ным, как и всегда, будучи социальной гарантией всего господствую щего порядка. Принципат сохранил классическую правовую систему Рима, но наложил на нее новые полномочия императора вносить ин новации в области публичного права. Ульпиан позднее сформулиро вал различие, которое придало всему корпусу права при империи осо бую чистоту: частное право — quod ad singulorum utilitatem pertinet — чет 84 Важно не смешивать последовательные фазы в этом развитии. Конституцион ная максима, согласно которой император был legibus solutus во время принци пата не означала, что он стоял над законом;

скорее, она означала, что он мог преодолеть те ограничения, освобождение от которых было юридически воз можным. Только при доминате эта фраза приобрела более широкое значение.

См.: Jolowicz, Historical Introduction to the Study of Roman Law, p. 337.

ко отделялось от публичного права — quod ad statum rei Romanae spectat.

Первое никак не пострадало от расширения последнего.85 На самом деле именно при империи благодаря деятельности северовских пре фектов Папиниана, Ульпиана и Павла в iii веке н.э. произошла серь езная систематизация гражданского права, которая придала римско му праву кодифицированную форму, сохранившуюся до более позд них времен. Своей прочностью и стабильностью римское имперское государство, столь непохожее на все, что было создано эллинистиче ским миром, было обязано этому наследию.

Последующая история принципата была во многом историей растущей «провинциализации» центральной власти в империи. Как только монополия центральной политической власти, которой об ладала римская аристократия, была разрушена, постепенный про цесс диффузии интегрировал в имперскую систему все более широ кие землевладельческие классы Запада за пределами самой Италии. Происхождение сменявших друг друга династий принципата прямо отражало это развитие. На смену дому римских патрициев Юлиев-К лавдиев (от Августа до Нерона) пришел италийский муниципальный род Флавиев (от Веспасиана до Домициана);

а за ними последовал ряд императоров провинциального испанского или южногалльского происхождения (от Траяна до Марка Аврелия). Испания и Нарбон ская Галлия были старейшими римскими завоеваниями на Западе, а их социальная структура ближе всего была к социальной структуре самой Италии. Состав сената также отражал растущий приток сель ских сановников из Транспаданской Италии, Южной Галлии и сре диземноморской Испании. Унификация империи, о которой когда-то мечтал Александр, символически была завершена в эпоху Адриана, первого императора, который лично объехал все свои огромные вла дения от края до края. Формально она было произведена по указу Каракаллы в 212 году н.э., которые предоставил римское гражданст во почти всем свободным жителям империи. Политическая и адми нистративная унификация дополнялась отсутствием внешних угроз 85 Отдельные императоры, вроде Нерона, конечно, проводили произвольные конфискации сенаторских богатств. Но такие действия были отличительной особенностью тех правителей, которых на дух не переносила большая часть аристократии;

и они не приобрели последовательной или институциональной формы и не оказали существенного влияния на общий характер землевладель ческого класса.

86 О «взлете провинциалов» в первом столетии империи см.: R. Syme, Tacitus, ii, Oxford 1958, p. 585–606.

i. и экономическим процветанием. Дакское царство было повержено, а его золотые рудники захвачены;

азиатские рубежи были расшире ны и укреплены. Сельскохозяйственные и ремесленные техники не сколько усовершенствовались: винтовой пресс способствовал масло делию, тестомесильные машины облегчили изготовление хлеба, ши рокое распространение получило стеклодувное дело.87 Новому pax romana, прежде всего, сопутствовала новая волна муниципального соперничества и украшения городов с использованием римских ар хитектурных открытий — арок и сводов почти во всех областях импе рии. Эпоха Антонинов, возможно, была периодом наивысшего рас цвета городского строительства в античную эпоху. Экономический рост при принципате сопровождался расцветом латинской культуры, когда поэзия, история и философия раскрылись во всей красе по сле сравнительной интеллектуальной и эстетической простоты ран ней республики. Для Просвещения это был «золотой век», по словам Гиббона, «период всемирной истории [когда] положение человече ского рода было самое счастливое и самое цветущее». На протяжении почти двух веков безмятежное великолепие го родской цивилизации Римской империи скрывало ограниченность и противоречия производственной базы, на которой оно покоилось.

В отличие от феодальной экономики, которая пришла ему на смену, рабовладельческий способ производства античности не обладал ес тественным внутренним механизмом самовоспроизводства, потому что его рабочую силу невозможно было гомеостатически стабили зировать в рамках системы. Традиционно поставки рабов зависели прежде всего от завоеваний за рубежом, так как военнопленные все гда служили основным источником рабского труда в античную эпоху.

Республика, чтобы установить римскую имперскую систему, награби ла рабочую силу по всему Средиземноморью. Принципат прекратил дальнейшую экспансию в трех оставшихся областях возможного про движения вперед — Германии, Дакии и Месопотамии. С окончатель ным закрытием имперских границ после Траяна источники военно пленных неизбежно иссякли. Коммерческая работорговля не в со стоянии была восполнить возникшую нехватку, так как в конечном 87 F. Kiechle, Sklavenarbeit und Technischer Fortschritt, p. 20–60, 103–107. В этой книге пред принимается попытка опровергнуть марксистские теории рабства в антично сти;

на самом деле, собранные автором свидетельства (значение которых он даже несколько преувеличил) вполне согласуются с канонами исторического материализма.

88 Гиббон, История упадка и разрушения Великой Римской империи, т. 1, с. 170.

счете она всегда зависела от поставок пленных. Варварская перифе рия империи продолжала поставлять рабов, покупавшихся посред никами на границах, но их все же было недостаточно для решения проблемы поставок в условиях мира. В результате цены на рабов резко взлетели вверх;

к i–ii векам н.э. они в восемь раз превыша ли уровень ii–i веков до н.э.89 Этот резкий рост затрат на рабов де лал все более очевидными противоречия и риски, связанные с ис пользованием их труда. Каждый взрослый раб представлял собой ненадежное капиталовложение для рабовладельца, которому в слу чае его смерти приходилось списывать его стоимость in toto, так что возобновление принудительного труда (в отличие от труда наемно го) требовало больших предварительных издержек на все более ог раниченном рынке. Ибо, как отмечал Маркс, «капитал, уплаченный при покупке раба, не входит в состав того капитала, посредством ко торого из раба извлекается прибыль, прибавочный труд. Наоборот.

Это — капитал, отчужденный рабовладельцем, вычет из того капита ла, которым он располагает в действительном производстве».90 Кро ме того, естественно, расходы на потомство рабов всегда были для рабовладельца непродуктивными издержками, и он стремился их ми нимизировать или вообще пренебрегал ими. Сельскохозяйственные рабы жили в ergastula казарменного типа, в условиях, близких к ус ловиям сельских тюрем. Рабыни-женщины были немногочисленны, ибо рабовладельцам было невыгодно содержать их из-за отсутствия для них работы, помимо работ по дому.91 Поэтому половой состав сельскохозяйственного рабского населения всегда был искаженным, и у рабов почти полностью отсутствовали супружеские отношения.

В результате, уровень воспроизводства неизбежно оказывался низ ким, и численность рабочей силы сокращалась от поколения к поко лению.92 При позднем принципате для противодействия такому со кращению землевладельцы все чаще стали заниматься «разведением» 89 Jones, ‘Slavery in the Ancient World’, p. 191–194.

90 Маркс, Энгельс, Соч., т. 25, ч. ii, с. 371. Маркс рассматривал использование раб ского труда при капиталистическом способе производства в xix веке, и, как будет показано ниже, экстраполировать его наблюдения на эпоху античности опасно. Но в данном случае суть его комментария mutatis mutandis применима к рабовладельческому способу производства как таковому. Та же мысль позд нее была высказана Вебером: Вебер, Аграрная история Древнего мира, с. 114.

91 Brunt, Italian Manpower, p. 143–144, 707–708.

92 Классическое замечание об этом см.: Вебер, ‘Социальные причины падения античной культуры’, с. 454–455;

Вебер, Аграрная история Древнего мира, с. 115:

i. рабов, выдавая рабыням премии за рождение ребенка.93 И хотя у нас не слишком много сведений относительно масштабов такого «раз ведения» рабов в империи, на какое-то время оно могло стать сред ством, способным смягчить кризис во всем способе производства после закрытия границ. Но сколь-нибудь долгосрочным решением этого вопроса оно стать не могло. И при этом рост свободного сель ского населения неспособен был возместить потери в рабовладель ческом секторе. Опасения имперской власти по поводу демографи ческой ситуации на селе выказывались еще Траяном, который учре дил государственные ссуды землевладельцам на содержание местных сирот — предзнаменование грядущей депопуляции.

Сокращение рабочей силы невозможно было компенсировать и за счет роста производительности. Рабовладельческое сельское хо зяйство в поздней республике и ранней империи было более рацио нальным и выгодным для землевладельцев, чем любая другая форма «стоимость и содержание женщин и воспитание детей ложилось бы мертвым балластом на основной капитал».

93 В i века н.э. Колумелла советовал выплачивать премии беременным рабыням, но случаев систематического разведения рабов известно немного. Финли утверждал, что, поскольку «разведение» рабов успешно практиковалось на аме риканском Юге в xix веке, где численность рабов действительно выросла после прекращения работорговли, нет никаких оснований полагать, что таких перемен не могло произойти в Римской империи после закрытия границ;

см.:

The Journal of Roman Studies, xlviii, 1958, p. 158. Но это сравнение некоррект но. Хозяева хлопковых плантаций Юга поставляли сырье централизованной обрабатывающей промышленности мировой капиталистической экономики и их затраты на рабочую силу могли быть привязаны к международному уровню прибыли, беспрецедентному по своим размерам, который этот капиталисти ческий способ производства получал после промышленной революции начала xix века. Кроме того, условием «разведения» рабов, очевидно, была и нацио нальная интеграция Юга в более широкую капиталистическую экономику Соединенных Штатов в целом. Никакого сопоставимого уровня воспроизвод ства не удалось достичь и в Латинской Америке, где смертность рабов повсе местно была катастрофической, например, в Бразилии ко времени формаль ной отмены рабства численность рабов сократилась на 20 % по отношению к уровню 1850 года. См.: C. Van Woodward, ‘Emancipation and Reconstruction.

A Comparative Study’, 13th International Congress of Historical Sciences, Moscow 1970, p. 6–8. Рабство в классической античности, конечно, было куда примитивнее, чем в Южной Америке. И для предвосхищения опыта американского Юга в античности не было никаких объективных возможностей.

эксплуатации, отчасти и потому, что рабов можно было использо вать постоянно, в то время как от арендаторов на протяжении зна чительных промежутков времени в течение года прока не было.94 Ка тон и Колумелла старательно перечисляют различные виды домаш ней и несезонной работы, которую рабы могли выполнять, когда уже не нужно было заниматься вспахиванием полей или сбором уро жая. Рабы-ремесленники были такими же умелыми, как и свободные мастера, так что именно они стали определять общий уровень раз вития всякой области, в которой они были заняты. С другой сторо ны, производительность латифундий зависела не только от качест ва их vilicus управляющих (всегда бывшего слабым звеном в хозяй стве fundus), но и от надсмотра за рабами, который было особенно трудно осуществлять при выращивании на полях экстенсивных зер новых культур.95 Но, прежде всего, невозможно было преодолеть оп ределенные внутренние пределы производительности рабской рабо чей силы. При рабовладельческом способе производства были свои технические достижения;

как мы видели, его возвышение на Запа де было отмечено важными нововведениями в сельском хозяйст ве, прежде всего, внедрением ротационной мельницы и винтового пресса. Но его развитие было очень ограниченным, так как он по коился, по сути, на аннексии труда, а не на эксплуатации земель или накоплении капитала;

поэтому, в отличие от феодального и капита листического способов производства, которые пришли ему на смену, рабовладельческий имел слишком мало объективных стимулов для 94 K. D. White, ‘The Productivity of Labour in Roman Agriculture’, Antiquity, xxxix, 1965, p. 102–107.

95 И в таком зерновом хозяйстве, возможно, наиболее оправданы замечания Маркса по поводу эффективности рабов: «Рабочий, по меткому выражению древних, отличается здесь только как instrumentum vocale от животного как instrumentum semivocale и от неодушевленного орудия труда как от instrumentum mutum. Но сам-то рабочий дает почувствовать животному и орудию труда, что он не подобен им, что он человек. Дурно обращаясь с ними и con amore подвер гая их порче, он достигает сознания своего отличия от них». Маркс, Энгельс, Соч., т. 23, с. 208. При этом не следует забывать, что в «Капитале» Маркса инте ресовало, прежде всего, использование рабов при капиталистическом способе производства (американский Юг), а не рабовладельческий способ производ ства как таковой. Он не оставил полноценных теоретических размышлений о функции рабовладения в античности. Более того, в современных исследова ниях многие из его суждений о самом американском рабстве также подверг лись радикальному пересмотру.

i. технологического прогресса — его тип роста, постоянно требующий дополнительного труда, образовывал структурную область, которая в конечном итоге сопротивлялась техническим нововведениям, хотя изначально и не исключала их. Поэтому, хотя и не вполне справед ливо утверждать, что александрийская технология оставалась неиз менной основой трудовых процессов в Римской империи или что за четыре века ее существования не было введено ни одного трудо сберегающего орудия труда, пределы развития римского сельского хозяйства вскоре были достигнуты и жестко закреплены.

Непреодолимые социальные препятствия на пути к дальнейше му техническому прогрессу и основные ограничения рабовладельче ского способа производства лучше всего можно проиллюстрировать судьбой двух основных изобретений, которые появились при прин ципате — водяной мельницы (в Палестине на рубеже i века н.э.) и жат ки (в Галлии на рубеже i века н.э.). Огромный потенциал водяной мельницы — основы более позднего феодального сельского хозяй ства — вполне очевиден. Это было первым приложением неоргани ческой силы в экономическом производстве;

по замечанию Маркса, «машина в ее элементарной форме завещана была еще Римской им перией в виде водяной мельницы».96 Но само это изобретение не по лучило в империи широкого распространения. Оно практически ос талось незамеченным при принципате;

в более поздней империи она применялась несколько чаще, но в античную эпоху так никогда, по-видимому, и не стала обычным сельскохозяйственным инструмен том. Точно так же жатка, созданная для ускорения жатвы в дождли вом северном климате, не получила сколько-нибудь широкого при менения за пределами Галлии.97 Здесь отсутствие интереса было от ражением более общей неспособности изменить методы сельского хозяйства Средиземноморья — с его сохой и двупольной системой — при переходе на глинистую и влажную почву Северной Европы, ко торая нуждалась в новых орудиях труда. Оба этих случая показывают, что сама техника никогда не была основным движителем экономиче ских изменений — изобретения отдельных людей могут веками оста ваться незамеченными, пока не возникнут социальные отношения, которые сделают из них коллективную технологию. В рабовладельче ском способе производства не было места для мельницы или жатки, 96 Маркс, Энгельс, Соч., т. 23, с. 361.

97 О водяной мельнице в поздней античности см.: Moritz, Grain-Mills and Flour, p. 137–139;

A. H. M. Jones, The Later Roman Empire, 282–602, Oxford 1964, ii, 1047–1048.

О жатке см.: White, Roman Farming, p. 452–453.

и римское сельское хозяйство в целом до самого конца не знало о них.

Примечательно, что основные трактаты о прикладных изобретени ях или технике, сохранившиеся от Римской империи, были военны ми или архитектурными и касались ее сложных вооружений и фор тификаций, а также ее гражданского «украшательства».

Но и в городах не было никакого спасения от болезни деревни.

Принципат способствовал беспрецедентному городскому строитель ству в Средиземноморье. Но рост числа больших и средних городов в первые два столетия существования империи никогда не сопрово ждался качественным изменением структуры общего производства в них. Ни промышленность, ни торговля не в состоянии были вый ти в накоплении капитала или своем росте за жесткие рамки, уста новленные экономикой классической древности в целом. Региона лизация производства из-за транспортных издержек препятствовала всякой концентрации промышленности и развитию более передово го разделения труда в мануфактурах. Население, состоявшее в основ ном из самостоятельно обеспечивавших себя всем необходимым кре стьян, рабочих-рабов и городской бедноты, образовывало ничтож ный по своим размерам потребительский рынок. Помимо налоговых откупов и государственных подрядов республиканской эпохи (роль которых заметно снизилась при принципате после финансовых ре форм августовской эпохи), не создавалось никаких коммерческих компаний и не делалось никаких долгосрочных займов — система кре дитования оставалась зачаточной. Имущие классы сохраняли свое традиционное презрение к торговле. Торговцы были презираемой категорией, часто комплектовавшейся за счет вольноотпущенников.

Освобождение домашних рабов и рабов-управителей было распро страненной практикой, которая регулярно сокращала численность рабов среди горожан;

к тому же численность рабов-ремесленников в городах должна была постепенно уменьшаться из-за сокращения поставок извне. Экономическая жизнеспособность городов всегда была ограниченной и производной — она отражала, а не дополняла развитие деревни. И не было никаких общественных стимулов для изменения отношений между ними. Более того, после установления принципата, характер самого имперского государственного аппара та начал подавлять развитие коммерческих предприятий. Государст во было крупнейшим потребителем империи и единственным реаль ным центром сбыта для товаров массового производства, который был способен содействовать динамичному развитию производствен ного сектора. Но проводимая политика в сфере поставок и специфи ческая структура имперского государства исключали такую возмож i. ность. В классической античности обычные общественные работы — строительство дорог, зданий, акведуков, водостоков — как правило, выполнялись рабами. Римская империя со своей масштабной госу дарственной машиной развила этот принцип еще дальше: все доспе хи и оружие, а также значительная часть снабжения военного и граж данского аппарата автаркически производились и поставлялись госу дарственными предприятиями, укомплектованными полувоенными кадрами или наследственными государственными рабами.98 Таким образом, единственный действительно масштабный производствен ный сектор был во многом исключен из товарного обмена. Посто янное и прямое использование римским государством труда рабов — структурная особенность, которая сохранилась вплоть до Византий ской империи, — было одним из основных столпов политической экономии поздней античности. Рабовладельческий базис нашел одно из наиболее ярких своих выражений в самой имперской надстройке.

Государственное хозяйство могло расширяться, но большого прока для городской экономики от этого не было — более того, его разме ры и вес, как правило, подавляли частную коммерческую инициативу и предпринимательскую деятельность. Таким образом, никакой рост производства в сельском хозяйстве или промышленности в пределах империи не в состоянии был возместить постепенное сокращение рабской рабочей силы после прекращения внешней экспансии. 98 О традиции применения труда рабов на государственных работах см.: Finley, The Ancient Economy, p. 7f. Имперские монетные дворы и текстильные фабри ки (поставлявшие форму для государственного аппарата, которая была обя зательной для гражданских чиновников и военных, начиная с Константина) использовали труд государственных рабов;

то же касалось и обширного кор пуса работников cursus publicus или имперской почтовой службы, которые под держивали основную коммуникационную систему империи. Оружие произ водилось наследственными рабочими, обладавшими статусом военных, кото рые клеймились для того, чтобы не допустить их бегства из этого состояния.

На практике социальные различия между ними и рабами были не так уж вели ки. Джонс, Гибель античного мира, с. 455–457.

99 Финли недавно предложил интересное объяснение сокращения рабства к концу принципата. Он утверждает, что разрыв между закрытием границ (14 год н.э.) и началом упадка рабства (после 200 года н.э.) был слишком продолжитель ным, чтобы объяснять последнее с помощью первого. Он говорит, что основ ной механизм, скорее, следует искать в утрате значения гражданства в импе рии, которое привело к юридическому разделению на два класса honestiores и humiliores и попаданию крестьянства под тяжелым политическим и финан В результате к началу iii века в экономической и социальной системе начался общий кризис, который вскоре привел к глубокому разложе нию традиционного политического порядка в сочетании с усиливши мися нападениями на империю извне. Внезапная нехватка источни ков, также один из симптомов кризиса середины iii века, осложняет ретроспективное отслеживание его точного развития или механиз мов.100 Серьезные трудности возникли, кажется, уже в последние совым гнетом имперского государства в зависимое состояние. Как только дос таточное количество местной рабочей силы попало в эксплуатируемое зави симое состояние (более поздней формой которого был колонат), ввоз новых рабов стал ненужным, и рабство начало постепенно увядать;

см.: Finley, The Ancient Economy, p. 85–87ff. Но это объяснение страдает от того же недостат ка, который оно приписывает отвергаемому объяснению. Ведь политическое упразднение всякого реального народного гражданства и экономический упа док свободного крестьянства произошли задолго до упадка рабства — эти собы тия были связаны в основном с периодом поздней республики. Даже различие между honestiores и humiliores датируется по крайней мере началом ii века н.э. — за сто лет до кризиса рабовладельческой экономики, который сам Финли скло нен датировать iii веком н.э. За аргументами Финли стоит некое неприятие римского имперского государства, возлагающее всю ответственность за изме нения в экономике на автократию империи. Материалистический анализ, отталкивающийся от внутренних противоречий самого рабовладельческого способа производства, по-прежнему остается предпочтительным. Возможно, что хронологический разрыв, на который справедливо обращает внимание Финли, на самом деле был обусловлен смягчающим воздействием «разведения» рабов в самой империи и закупок на границах.

100 Великий перелом середины iii века до сих пор остается самым неясным эта пом истории Римской империи, куда хуже документированным и изученным, по сравнению со временем ее падения в iv–V веках. Большинство существую щих объяснений содержит множество недостатков. Подробное описание см.:

Rostovtsev, The Social and Economic History of the Roman Empire, Oxford 1926, p. 417–448.

Но его объяснение страдает от явного анахронизма его аналитических понятий, которые необоснованно превращают муниципальных землевладельцев в «бур жуазию», а имперские легионы в «крестьянские армии», выступавшие против нее, и истолковывает весь кризис с точки зрения противостояния между ними.

Марксистскую критику этой неисторической трактовки социальных процес сов в работе Ростовцева см.: Meyer Reinhold, ‘Historian of the Ancient World: A Critique of Rostovtseff’, Science and Society, Fall 1946, X, No. 4, p. 361–391. С другой стороны, наиболее крупное марксистское исследование этой эпохи, «Кризис рабовладельческого строя» Е. В. Штаерман, также имеет серьезный изъян, свя i. годы эпохи Антонинов. Германское давление на дунайские рубежи привело к продолжительным Маркоманнским войнам;

серебряные динары были обесценены Марком Аврелием на 25 %;

произошла пер вая крупная вспышка социального разбойничества с угрозой захвата обширных областей Галлии и Испании вооруженными бандами де зертира Матерна, попытавшегося при несчастном правлении Ком мода даже вторгнуться в саму Италию.101 Вступление на престол по сле непродолжительной гражданской войны дома Северов привело к власти африканскую династию: региональная ротация императо ров, по-видимому, вновь сработала, так как гражданский порядок и процветание, очевидно, были восстановлены. Но вскоре началась стремительная инфляция не совсем ясного происхождения, и валю та начала резко обесцениваться. К середине столетия произошел полный крах серебряной монеты, в результате которого динарий упал до 5 % его обычной стоимости, а цены на зерно к концу столетия взлетели в 200 раз по сравнению с началом принципата.102 Полити ческая стабильность быстро исчезала вместе с денежной стабильно стью. За хаотические пятьдесят лет, прошедшие с 235 по 284 год, сме нилось не менее 20 императоров, восемнадцать из которых погибли насильственной смертью, один был взят в плен за границей, а другой пал жертвой чумы — судьбы, весьма показательные для эпохи. Граж данским войнам и узурпациям не было конца — от Максимина Фра кийца до Диоклетиана. К этому нужно присовокупить непрестанные и разрушительные нападения на границах и вторжения вглубь стра ны. Франки и другие германские племена не раз разоряли Галлию, прокладывая себе путь в Испанию;

аламанны и ютунги наступали на Италию, карпы совершали набеги на Дакию и Мезию;

герулы запо лонили Фракию и Грецию;

готы пересекли море, чтобы разграбить Малую Азию;

Сасанидская Персия захватила Киликию, Кападокию и Сирию;

Пальмира перекрыла путь в Египет;

кочевые племена мав ров и блеммиев не оставляли в покое Северную Африку. Афины, Ан тиохия и Александрия в разное время попадали в руки неприятелей;

занный с жестким противопоставлением средней виллы, использовавшей труд рабов, — «античной формы собственности» — и больших латифундий — результа та «протофеодального» развития негородской аристократии.

101 Недавние и глубокие замечания о Матерне см.: M. Mazza, Lotte Sociale e Restaurazione Autoritaria nel Terzo Secolo D. C., Catania 1970, p. 326–327.

102 F. Millar, The Roman Empire and its Neighbours, London 1967, p. 241–242. Чрезвы чайно подробное рассмотрение великой инфляции см.: Mazza, Lotte Sociale e Restaurazione Autoritaria, p. 316–408.

Париж и Таррагона были сожжены;

сам Рим пришлось укреплять за ново. Внутренняя политическая неразбериха и внешние вторжения вскоре вызвали эпидемии, которые привели к ослаблению и сокра щению численности населения империи, и без того пострадавшего от войны. Земли были заброшены и начались перебои с поставками сельскохозяйственной продукции.103 Налоговая система распалась с обесцениванием валюты, а фискальные сборы приняли натураль ный вид. Городское строительство резко прекратилось, археологи ческие свидетельства чего встречаются по всей империи;

в некото рых областях городские центры увяли и пришли в упадок.104 В Гал лии, где отколовшееся от империи государство со столицей в Трире продержалось пятнадцать лет, в 283–284 годах происходили масштаб ные восстания эксплуатируемых масс сельского населения — первые в ряду восстаний «багаудов», которые потом вновь и вновь повторя лись в западных провинциях. Под сильным внутренним и внешним давлением на протяжении почти пятидесяти лет — с 235 по 284 год — римское общество столкнулось с возможностью своего краха.

Но к концу iii — началу iv века имперское государство изменилось и оправилось. Военная безопасность постепенно была восстановле на силами дунайских и балканских генералов, которые последова тельно захватывали трон — Клавдий ii разбил готов в Мезии, Аврели ан изгнал аламаннов из Италии и покорил Пальмиру, Проб избавил от германских захватчиков Галлию. Эти успехи позволили преобра зовать все устройство римского государства в эпоху Диоклетиана, провозглашенного императором в 284 году, вследствие чего стало возможным не слишком прочное возрождение в последующем сто летии. Прежде всего, имперские армии существенно выросли после повторного введения воинской повинности — в течение столетия ко личество легионов удвоилось, а общая численность войск была дове дена до более чем 450.000 человек, или около того. С конца ii и в на чале iii века для поддержания внутренней безопасности и обеспече ния порядка в сельской местности на сторожевых постах вдоль дорог стало размещаться все больше солдат.105 Позднее, со времен Галлие 103 Roger Rmondon, La Crise de l’Empire Romaine, Paris 1964, p. 85–86. Ремондон скло нен связывать кризис в деревне в основном с уходом крестьян в города вслед ствие общей урбанизации;

но известно, что в эту эпоху в городском строитель стве произошел упадок.

104 О резком прекращении развития городов как основном свидетельстве глубо кого кризиса см.: Millar, The Roman Empire and Its Neighbours, p. 243–244.

105 Millar, The Roman Empire and its Neighbours, p. 6. Рост числа этих stationes был сим i. на, с 260-х годов, полевые армии вновь были развернуты в отдалении от имперских границ для большей мобильности в борьбе с внешни ми нападениями, оставив второсортные подразделения limitanei для охраны внешнего периметра империи. В армию было принято также множество добровольцев из числа варваров, которые стали состав лять многие элитные подразделения. Более важно, что все ведущие военные посты теперь стали предоставляться только всадникам;

та ким образом, сенатская аристократия перестала играть свою тради ционно ведущую роль в политической системе, поскольку высшая власть в империи стала все больше переходить к профессионально му офицерскому корпусу. Диоклетиан систематически отстранял се наторов от гражданской администрации.106 Количество провинций выросло вдвое, так как они были разделены на менее крупные и бо лее управляемые единицы, и соответственно выросло количество чиновников в них, которые должны были осуществлять более жест кий бюрократический контроль. После провала середины столетия была введена новая фискальная система, сочетавшая принципы по земельного и подушного налогообложения, рассчитываемого на ос нове новых и всесторонних переписей. Впервые в античном мире были введены ежегодные бюджетные сметы, которые позволяли приводить налоговые ставки в соответствие с текущими расходами, — и понятно, что произошел резкий рост и тех, и других. Резкое рас ширение государственного аппарата, которое произошло в резуль тате принятия всех этих мер, неизбежно вступало в противоречие с идеологически мотивированными попытками Диоклетиана и его преемников стабилизировать социальную структуру поздней импе рии. Указы, превращавшие большие группы населения в подобные птомом растущего социального недовольства в период от Коммода до Карина.

Но описания тетрархии как чрезвычайной хунты, призванной восстановить внутренний политический порядок, предложенные Штаерман и Маца, пред ставляются крайне ограниченными. Штаерман считает режим Диоклетиа на результатом примирения при столкновении с социальным недовольством снизу двух типов собственников, конф,ликт между которыми, как полагает она, определял эпоху преобладания крупных латифундистов. См.: Кризис рабовладель ческого строя, с. 479–480, 499–501, 508–509. Русский критик заметил, среди про чих возражений, что во всей схеме Штаерман странным образом остались неза меченными многочисленные внешние вторжения, которые привели к установ лению тетрархии: В. Н. Дьяков, Вестник древней истории, 1958, iv, с. 116.

106 См. особ.: M. Arnheim, The Senatorial Aristocracy in the Later Roman Empire, Oxford 1972, p. 39–48.

кастам наследственные гильдии после потрясений прошедшего по лувека не имели большого практического эффекта;

107 социальная мобильность, вероятно, даже несколько выросла благодаря появле нию новых возможностей продвижения по военной и гражданской службе.108 Периодические попытки административной фиксации цен и жалований по всей империи были еще менее реалистичны ми. С другой стороны, имперская автократия сама упразднила все традиционные ограничения, накладываемые сенаторским мнением и традицией на осуществление личной власти. «Принципат» сменил ся «доминатом», когда императоры, начиная с Аврелиана, стали объ являть себя dominas et deus и насаждать восточные церемониалы паде ния ниц при появлении императора — proskynesis, введение которого некогда Александром знаменовало появление эллинистических им перий Ближнего Востока.

В связи с этим политический облик домината часто истолковы вался как отражение смещения центра тяжести римской имперской системы к восточному Средиземноморью, вскоре завершившемуся возвышением Константинополя, нового Рима на берегах Босфора.

Несомненно, в двух важных отношениях восточные области теперь имели большее значение в рамках империи. С экономической точ ки зрения, кризис развитого рабовладельческого способа производ ства, как и следовало ожидать, поразил Запад, где он был сильнее укоренен, серьезно ухудшив его положение: он больше не обладал никакой внутренней динамикой, способной уравновесить традици онное богатство Востока, и явно начал превращаться в более бед ную часть Средиземноморья. В культурном отношении Запад также себя исчерпал. Греческая философия и история вернула свое влия ние уже в конце эпохи Антонинов: литературный язык Марка Авре лия, не говоря уже о Дионе Кассии, больше не был латинским. Еще 107 R. Macmullen, ‘Social Mobility and the Theodosian Code’, The Journal of Roman Studies, liv, 1964, p. 49–53. Традиционное представление (например, Ростовце ва), что Диоклетиан навязал практически кастовую структуру поздней импе рии, кажется сомнительным: очевидно, что имперская бюрократия неспособ на была осуществлять официальные указы и следить за гильдиями.

108 Лучший краткий анализ социального продвижения через государствен ную машину см.: Keith Hopkins, ‘Elite Mobility in the Roman Empire’, Past and Present No. 32, December 1965, p. 12–26. В статье подчеркивается неизбежная ограниченность этого процесса: большинство новых сановников в поздней империи всегда привлекались из провинциального землевладельческого клас са.

i. более важным, конечно, было постепенное созревание новой рели гии, которой суждено было захватить империю. Христианство ро дилось на Востоке и распространилось здесь в течение iii века, то гда как Запад оставался сравнительно незатронутым им. Тем не ме нее эти важные изменения все же не находили соответствующего отражения в политической структуре самого государства. Никакой эллинизации правящей верхушки имперского государства на самом деле не было, и еще меньше оснований говорить о сколько-нибудь серьезной ее ориентализации. Ротация династической власти рез ко остановилась перед греческо-левантийским востоком.109 Каза лось, что африканскому дому Северов в очередной раз удалось про извести спокойную передачу имперской власти новой области, когда сирийская семья, с которой породнился Септимий Север, органи зовала возведение на трон местного юноши, объявленного его вну ком, и в 218 году он стал императором Элагабалом (Гелиогабалом).

Но из-за культурной экзотичности этого молодого человека — рели гиозной и сексуальной — среди римлян о нем осталась не самая луч шая память. Он был быстро изгнан оскорбленным в своих лучших чувствах сенатом, установившим свою опеку над его ничем не вы дающимся двоюродным братом Александром Севером, другим несо вершеннолетним, получившим образование в Италии и ставшим его преемником до своего убийства в 235 году. После этого только один выходец с Востока стал римским императором — опять-таки крайне нетипичный представитель региона Юлий Филипп, араб из транси орданской пустыни. Поразительно, но ни один грек из Малой Азии или из самой Греции, ни один сириец и египтянин никогда больше не получили императорской мантии. Самые богатые и урбанизиро ванные области империи так и не смогли добиться участия во вла сти в государстве, которое правило ими. Они не допускались в рим скую по своему характеру империю, основанную и построенную За падом, который в культурном отношении всегда был гораздо более гомогенным, нежели разнородный Восток, где по крайней мере три основных культуры — греческая, сирийская и египетская — вели спор 109 Это важное обстоятельство часто оставляется без внимания. Экуменический перечень сменявших друг друга династий у Миллара на самом деле вводит в заблуждение: Millar, The Roman Empire and its Neighbours, p. 3. Позднее он заме чает, что только «игра судьбы» сделала Элагабала и его двоюродного брата, «а не каких-либо сенаторов из процветающей буржуазии Малой Азии» (p. 49), первыми императорами с греческого Востока. На самом деле ни один грек из Малой Азии никогда не был правителем неразделенной империи.

за наследие эллинистической цивилизации (не говоря уже о других заметных меньшинствах в этой области).110 К iii веку италийцы пе рестали составлять большинство в сенате, треть которого, возмож но, составляли выходцы с грекоязычного Востока. Но пока у сената сохранялась возможность выбирать и контролировать императоров, он избирал представителей землевладельческих классов латинского Запада. Бальбин (Испания) и Тацит (Италия) были последними се натскими претендентами на титул императора в iii веке.

В то же время столица перестала быть центром политической власти, который переместился в военные лагеря пограничных об ластей. Галлиен был последним правителем той эпохи, проживав шим в Риме. Впредь императоры приводились к власти и свергались за пределами сенаторского влияния в результате фракционной борь бы между военачальниками. Это политическое изменение сопровож далось новым и важным изменением региона, из которого происхо дили династии императоров. С середины iii века и далее имперская власть с удивительной регулярностью переходила к генералам из от сталой области, которая исторически называлась Иллирией, а теперь состояла из ряда провинций — Паннония, Далмация и Мезия. Домини рование этих дунайско-балканских императоров сохранилось до па дения римского государства на Западе и даже после него. Среди них были Деций, Клавдий Готик, Аврелиан, Проб, Диоклетиан, Констан ций, Галерий, Иовиан, Валентиниан и Юстиниан;

111 их общее регио нальное происхождение тем более примечательно, что между ними отсутствует какое-либо родство. Вплоть до рубежа vi века единствен ным выдающимся императором не из этой зоны был выходец с далеко го Запада империи испанец Феодосий. Наиболее очевидная причина возвышения этих паннонских или иллирийских правителей состоит в той роли, которую играли дунайские и балканские области в обес печении новобранцев для армии — они были традиционным источни ком профессиональных солдат и офицеров для легионов. Но были 110 На Востоке существовало четыре местных литературных языка — греческий, сирийский, коптский и арамейский, — тогда как на Западе не было ни одного письменного языка, кроме латыни.

111 Сайм утверждает, что Максимин Фракиец — возможно, был выходцем из Мезии, а не Фракии — и что, возможно, к этому перечню следует добавить еще и Тацита:

Syme, Emperors and Biography, Studies in the Historia Augusta, Oxford 1971, p. 182–186, 246–247. Немногие из императоров той эпохи были выходцами с Запада. Требо ниан Галл, Валериан и Галлиен — из Италии, Маркин — из Мавритании, а Кар — возможно, из Южной Галлии.

i. и более веские причины, которые определяли важность этого регио на. Паннония и Далмация были основными завоеваниями августов ской эпохи, так как включение их в империю завершило ее географи ческое пространство, закрыв разрыв между ее восточной и западной частями. И с тех пор они служили основным стратегическим мостом, связывавшим две части империи. Все сухопутные движения войск по оси восток-запад неизбежно проходили через эту зону, обладание которой имело решающее значение для исхода многих крупных гра жданский войн империи, в отличие от войн республиканского перио да в Греции, разворачивавшихся в основном на море. Контроль над проходами в Юлийских Альпах позволял быстро перебрасывать вой ска и разрешать конфликты в Италии. Победа Веспасиана в 69 году была одержана из Паннонии;

можно также вспомнить триумф Сеп тимия в 193 году, узурпацию Деция в 249 году, захват власти Диоклетиа ном в 285 году и Констанцием в 351 году. Но помимо стратегической важности этой зоны, она имела для империи еще и особое социаль ное и культурное значение. Паннония, Далмация и Мезия были непо корными областями, которые, несмотря на свою близость к греческо му миру, так никогда и не были полностью включены в него. Это были последние континентальные области, подвергшиеся романизации, а переход к обычному сельскому хозяйству, основанному на виллах, произошел в них намного позднее, чем в Галлии, Испании или Афри ке, и не был таким полным.112 Рабовладельческий способ производст ва не получил в них такого распространения, как в других латинских провинциях Запада, хотя, возможно, и имел определенный успех, ко гда он уже начал приходить в упадок в более старых областях: Панно ния выделяется как главный экспортер рабов в обзоре провинций им перии конца iv века.113 Кризис рабовладельческого сельского хозяй ства, соответственно, не был здесь таким ранним или таким острым, численность свободных землевладельцев и арендаторов была более значительной, а структура сельского хозяйства была схожа с восточ ной. Сохранение жизнеспособности этого региона в условиях даль нейшего упадка Запада, несомненно, было связано с этим особым уст ройством. Но в то же время его основная политическая роль была неразрывно связана с его латинской принадлежностью. В языковом отношении он был римским, а не греческим — грубой, самой восточ ной окраиной латинской цивилизации. Таким образом, его значение 112 P. Oliva, Pannonia and the Onset of Crisis in the Roman Empire, Prague 1962, p. 248–258, 345–350.

113 Штаерман, Кризис рабовладельческого строя, с. 354.

определялось не только его территориальным положением в точке соединения Востока и Запада — положение на «верной», латинской стороне культурной границы сделало возможным его неожиданное преобладание в имперской системе, которая все еще по самой сво ей природе и происхождению оставалась римским порядком. Дина стический переход к дунайским и балканским землям отражал макси мально возможный сдвиг римской политической системы в восточ ном направлении, позволявший сохранить и единство империи, и ее интегрально латинский характер.

Военная и бюрократическая решительность новых паннонских и иллирийских правителей позволила восстановить стабильность имперского государства к началу iv века. Но административное вос становление империи было куплено ценой серьезного раскола, на растающего в общей структуре власти. Новая политическая унифи кация Средиземноморья привела к расколу среди господствующих классов. Благодаря традиционной концентрации богатства сена торская аристократия Италии, Испании, Галлии и Африки остава лась на Западе, безусловно, наиболее сильной в экономическом от ношении стратой. Но теперь она была отделена от военного аппара та, который служил источником политической власти, перешедшей к зачастую незнатным офицерам с бедных Балкан. Таким образом, весь правящий порядок домината был пронизан теперь структурным антагонизмом, которого никогда не было при принципате и кото рый в конечном итоге должен был иметь фатальные последствия.

Он был доведен до крайности жестким отказом Диоклетиана назна чать кандидатов из сенаторов на какие-либо важные военные и гра жданские должности. В этой обостренной форме конфликт не мог продлиться долго. Константин полностью изменил политику сво их предшественников по отношению к традиционной знати на За паде и систематически обхаживал ее, назначая на должности управ ляющих провинциями и другие почетные административные посты, но не на командные посты в армии, от которых она теперь была от лучена навсегда. Сам сенат был расширен, а в нем была создана но вая элита из патрициев. В то же время состав аристократии во всей империи в целом радикально изменился после серьезных институ циональных перемен в правление Константина — христианизации государства после обращения Константина и его победы над Мак сенцием в битве у Мульвиева моста. Примечательно, что новая вос точная религия завоевала империю только после принятия ее цеза рем на Западе. То, что армия, шедшая из Галлии, навязала веру, рож денную в Палестине, было не просто парадоксальной случайностью, i. но скорее свидетельством политического влияния латинских облас тей римской имперской системы. Возможно, наиболее важным ин ституциональным следствием этих религиозных перемен стало соци альное продвижение многих «служилых христиан», которые сделали свои административные карьеры благодаря лояльности новой вере и вошли в расширенные ряды «светлейших» iv столетия.114 Большин ство из них были выходцами с Востока, которые заполонили второй сенат, созданный в Константинополе Констанцием ii. Их включение в обширную машину домината с ее громадным количеством новых бюрократических должностей одновременно и отражало и усилива ло постепенное расширение влияния государства в позднем римском обществе. Кроме того, введение христианства как официальной ре лигии империи прибавляло к и без того раздутому светскому госу дарственному аппарату огромную церковную бюрократию, которой прежде не существовало. В самой церкви также, по-видимому, разво рачивался подобный процесс усиления мобильности, поскольку цер ковная иерархия набиралась главным образом из куриального сосло вия. Жалованье и дополнительные доходы этих церковных сановни ков, выплачиваемые из огромных рент, получаемых от совокупных богатств церкви, вскоре стали превышать доходы светской бюрокра тии. Константин и его преемники делали церкви щедрые пожалова ния;

в результате, количество и объем индикций и налогов начали не уклонно расти. Но при Константине была увеличена и численность войск (пехоты и кавалерии): в iv веке она достигла почти 650.000 че ловек — почти вчетверо больше войск, чем при раннем принципате.

Римская империя iv–v веков была перегружена растущей военной, политической и идеологической надстройкой.

С другой стороны, разрастание государства сопровождалось со кращением экономики. От демографических потерь iii века так и не удалось оправиться до конца. Хотя сокращение численности на селения невозможно выразить статистически, продолжительное за пустение некогда обрабатывавшихся земель (agri deserti поздней им перии) служит безошибочным свидетельством общей тенденции к сокращению населения. В iv веке политическое возрождение им перской системы вызвало временный подъем в городском строитель стве и восстановление денежной стабильности с выпуском золотых солидов. Но в обоих случаях возрождение было ограниченным и не 114 Об этом феномене см.: Jones, ‘The Social Background of the Struggle between Paganism and Christianity’ in A. Momigliano (ed.), The Conflict Between Paganism and Christianity in the Fourth Century, Oxford 1963, p. 35–37.

прочным. Городской рост был во многом сосредоточен в новых адми нистративных центрах, находящихся под прямым покровительством императоров: в Милане, Трире или Сардике и, конечно, прежде все го, Константинополе. Этот рост не был спонтанным экономическим феноменом и не мог прекратить общий долгосрочный экономиче ский упадок городов. Муниципальные олигархи, которые некогда контролировали гордые и жизнеспособные города, во времена ран него принципата, когда специальные имперские «кураторы» стали направляться из Рима для наблюдения за провинциальными города ми, были поставлены под все более сильный контроль. Но, начиная с кризиса iii века, отношения между центром и периферией полно стью изменились — отныне императоры постоянно пытались убедить или заставить сословие декурионов, которое осуществляло муници пальную администрацию, исполнять свои наследственные обязанно сти в советах, в то время как эти местные землевладельцы избегали выполнения своих гражданских обязанностей (и связанных с этим расходов), а города приходили в упадок из-за нехватки государствен ных средств или частных капиталовложений. Наиболее распростра ненным вариантом «бегства из декурионов» был переход в более вы сокий ранг «светлейших» или в центральную бюрократию, которые освобождали от муниципальных обязанностей. Между тем мелкие ре месленники и мастера, сталкиваясь с социальными трудностями, бе жали из городов, пытаясь найти убежище и работу в имениях сель ских магнатов, несмотря на официальные указы, запрещавшие такое переселение.115 Обширная сеть дорог, соединявших города империи, которые всегда были прежде всего стратегическими, а не коммерче скими конструкциями, могла в конечном итоге оказывать даже не гативное влияние на экономику областей, которые они пересекали, будучи не торговыми путями или путями привлечения капиталовло жений, а путями, по которым прибывали солдаты на постой и чи новники для сбора налогов. В этих условиях стабилизация валюты и монетизация налогов в iv веке не привели к сколько-нибудь зна чительному возрождению городской экономики. Новый денежный стандарт, введенный Константином, соединял новую золотую моне ту, предназначенную для использования государством и богатыми с постоянно обесцениваемыми медными монетами, используемыми 115 Вебер справедливо замечает, что этот исход был полной противоположностью типично средневекового бегства из деревень в города для получения город ской свободы и работы;

см.: Вебер, ‘Социальные причины падения античной культуры’, с. 462.

i. для своих нужд бедняками, не устанавливая никаких соотношений между ними и создав фактически две раздельные денежные систе мы, явился скорее ярким свидетельством социальной поляризации Поздней империи.116 В большинстве провинций городская торговля и промышленность сокращались — в империи происходило медлен ное, но верное наступление деревни.

Завершающий кризис античности начался именно в деревне;

и пока города пребывали в состоянии застоя или приходили в упа док, именно в сельской экономике произошли далеко идущие изме нения, предвещавшие переход к совершенно другому способу произ водства. После того как границы империи перестали расширяться, неизбежные ограничения рабовладельческого способа производ ства стали очевидны — именно они лежали в основе политических и экономических неурядиц iii века. Теперь, в условиях приходящей в упадок Поздней империи, рабский труд, который всегда был связан с системой политической и военной экспансии, начал становиться все более редким и обременительным;

и поэтому широкое распро странение среди землевладельцев получило прикрепление к земле.

Важный поворотный момент наступил, когда кривая цен на рабов, которая, как мы видели, резко рванула вверх в первые два столетия принципата из-за перебоев с поставками, в iii веке начала выравни ваться и падать — верный признак сокращения спроса.117 Собствен ники перестали содержать многих своих рабов, но стали предостав лять им небольшие наделы, позволявшие им самим заботиться о себе, и собирать с них произведенные излишки.118 Имения стали делиться на нуклеарные хозяйства рядом с домом землевладельца, на которых продолжали работать рабы, и массу арендованных земель, населен ных зависимыми земледельцами, вокруг них. Благодаря этим изме нениям производительность, возможно, несколько выросла, но, учи 116 Прекрасный анализ состояния денежной системы см.: Andr Piganiol, L ’Empire Chrtien (325–395), Paris 1947, p. 294–300. См. также: Jones, ‘Inflation under the Roman Empire’, Economic History Review, V, No. 3, 1953, p. 301–314.

117 Jones, ‘Slavery in the Ancient World’, p. 197;

Вебер, Аграрная история Древнего мира, с. 444. Вебер;

как показывает Джонс, преувеличивает падение цен на рабов в поздней империи. Хотя они и сократились вдвое по сравнению с уровнем ii века, рабы везде, кроме пограничных провинций, оставались сравнитель но дорогим товаром.

118 Лучшее описание этого процесса содержится в посмертно опубликованной ста тье Марка Блока: Marc Bloch, ‘Comment et Pourquoi Finit l’Esclavage Antique?’, Annales E. S. C., 2, 1947, p. 30–44, 161–170.

тывая сокращение общего числа рабочей силы в деревне, — не произ водство. В то же время деревни мелких землевладельцев и свободных арендаторов, которые всегда существовали бок о бок с рабами в им перии, стремясь найти защиту от фискальных поборов и воинской повинности, попадали под «покровительство» крупных землевла дельцев, и их обитатели начинали занимать экономическое положе ние, очень близкое к положению бывших рабов.

В результате в большинстве областей появились и, возможно, на чали преобладать колоны, зависимые крестьяне, связанные с имени ем своего господина и выплачивающие ему ренту в натуральном или денежном виде, или отрабатывая ее на издольной основе (отработоч ная рента в собственном смысле слова была редким явлением). Ко лонам оставалась примерно половина урожая с их наделов. Преиму щества этой новой системы труда для эксплуататорского класса в из держках в конечном итоге стали очевидными, когда землевладельцы пожелали платить больше, чем рыночную цену рабов, за то, чтобы колонов не забирали в армию.119 Диоклетиан своим указом устано вил, что арендаторы должны быть прикреплены к своим деревням с целью сбора налогов;

после этого юридическая власть землевла дельцев над колонами в iv–V веках постепенно усилилась в соответ ствии с указами Константина, Валента и Аркадия. Между тем сель скохозяйственные рабы постепенно перестали служить обычными товарами, пока Валентиниан i — последний великий преторианский император Запада — формально не запретил их продажу за предела ми земель, на которых они трудились.120 Так, в результате процесса сближения рабов и свободных земледельцев или мелких землевла дельцев в Поздней империи сложился класс зависимых сельскохо зяйственных производителей, юридически и экономически отличав шийся и от тех и от других. Появление этого колоната не означало сокращения богатства или влияния землевладельческого класса: на против, именно благодаря поглощению прежде независимых мелких крестьян и смягчению проблем масштабного управления и надзора произошло серьезное общее увеличение размера имений, принадле жавших римской аристократии. Совокупные владения сельских маг натов, часто рассеянные среди множества областей, достигли своей максимальной величины к v веку.

Естественно, никакого окончательного исчезновения рабства не произошло. На самом деле, имперская система никогда не могла 119 Джонс, Гибель античного мира, с. 532.

120 Там же, с. 438.

i. обойтись без него. Ведь государственный аппарат все еще опирал ся на основанные на рабском труде системы снабжения продоволь ствием и коммуникаций, которые поддерживались в почти тради ционных масштабах до самого конца империи на Западе. Рабы по всеместно трудились в домашних хозяйствах имущих классов, хотя их роль в городском ремесленном производстве заметно сократи лась. Кроме того, по крайней мере в Италии и Испании, и, возмож но, больше, чем принято думать, и в Галлии, они оставались отно сительно многочисленными в сельском хозяйстве, работая на лати фундиях провинциальных землевладельцев. Аристократка Мелания, в начале v века обратившаяся к религии, могла иметь 25.000 рабов в 62 деревнях только в своих имениях вокруг Рима.121 Рабовладельче ского сектора сельского хозяйства, обслуживавшего рабского насе ления и основанного на рабском труде государственного производст ва было достаточно, чтобы гарантировать дальнейшую социальную деградацию рабочей силы и закрытость сферы труда для техниче ских изобретений. «Но умирающее рабство оставило свое ядовитое жало в виде презрения свободных к производительному труду», — пи сал Энгельс. «То был безвыходный тупик, в который попал римский мир».122 Изолированные технические находки принципата, незаме ченные во время расцвета рабовладельческого способа производст ва, оставались также невостребованными в эпоху его распада. Пре вращение рабов в колонов не создало никаких стимулов для развития технологии. Производительные силы античности были заблокиро ваны на своем традиционном уровне.

Но с формированием колоната центр тяжести экономической сис темы сместился — теперь его образовывали отношения между зави симым сельским производителем, землевладельцем и государством.

Разбухшая военная и бюрократическая машина поздней империи требовала огромных затрат от общества, экономические ресурсы ко торого существенно сократились. Появление городских налогов ос лабляло торговлю и ремесленное производство в городах. Но непе реносимо тяжкое бремя постоянных поборов было взвалено, прежде всего, на плечи крестьян. Годовые бюджетные оценки или «индик ции» выросли вдвое за период с 324 по 364 год. К концу империи став ки налога на землю были втрое больше тех, что существовали при 121 Кроме того, она владела землями в Кампании, Апулии, на Сицилии, в Тунисе, Нумидии, Мавритании, Испании и Британии;

при этом для современников ее доход был доходом сенаторской семьи средней руки. См.: Там же, с. 435–436.

122 Маркс, Энгельс, Соч., т. 21, с. 149.

поздней республике, и государство поглощало от четверти до тре ти всей сельскохозяйственной продукции.123 Кроме того, возрос ли издержки взимания налогов: до 30 % собранных средств уходило на содержание чиновников, которые вытягивали их.124 Часто нало ги собирались самими землевладельцами, которые могли избежать выплаты своих финансовых обязательств, переложив их на плечи своих колонов. Государственная церковь — институциональный ком плекс, неизвестный классической античности, в отличие от ближне восточных цивилизаций, которые предшествовали ей — была еще од ним паразитом, питавшимся сельским хозяйством, от которого она получала 90 % своей ренты. Внешней беззаботности церкви в мате риальной сфере и невероятной алчности государства сопутствова ла резкая концентрация частной собственности, когда крупная знать приобретала владения у мелких землевладельцев и присваивала зем ли прежде независимых крестьян.

Таким образом, в последние годы iv века империю раздирали эко номические трудности и социальная поляризация. Но именно на За паде эти процессы достигли своей наивысшей точки, приведя к краху всей имперской системы, столкнувшейся с варварскими вторжения ми. Распространенный анализ этой финальной катастрофы обраща ется к концентрации германского давления на западные провинции и их большей стратегической уязвимости по сравнению с восточны ми провинциями. Знаменитая эпитафия Пиганьоля гласит: L’Empire Romaine n’est pas mort de sa belle mort;

elle a t assassine.125 («Римская им перия не умерла своей смертью;

она была убита»). В этом объясне нии правильно подчеркивается катастрофический характер паде ния империи на Западе, в противовес многочисленным попыткам ученых представить его в виде мирной и незаметной мутации, поч ти не замеченной теми, кто ее пережил.126 Но вера в то, что «внут 123 A. H. M. Jones, ‘Over-Taxation and the Decline of the Roman Empire’, Antiquity, xxxiii, 1959, p. 39–40.

124 Jones, The Later Roman Empire, i, p. 468.

125 Piganiol, L ’Empire Chrtien, p. 422.

126 Противоположная точка зрения высказывалась Зюндваллем: das westrmische Reich ist ohne Erschutterung eingeschlafen — «Западная империя уснула вечным сном безо всяких конвульсий»: J. Sundwall, Westrmische Studien, Berlin 1915, p. 19, Затем это высказывание много раз цитировалось, особенно Допшем, а недавно его вспомнили вновь в работе: K. F. Stroheker, Germanentum und Sptantike, Zurich 1965, p. 89–90. Эти противоположные суждения не свободны от влияния нацио нальных чувств.

i. ренняя слабость империи не могла быть главным фактором в ее па дении», явно несостоятельна.127 Здесь отсутствует какое-либо струк турное объяснение причин того, почему империя на Западе сдалась первобытным отрядам захватчиков, бродившим по ней в v веке, то гда как империя на Востоке, нападения на которую вначале представ ляли намного более серьезную опасность, выжила и сохранилась.

Ответ на этот вопрос состоит в предшествующем историческом раз витии двух зон римской имперской системы. Обычно ее окончатель ный кризис рассматривается на слишком кратком временном фоне;

на самом деле различные судьбы Восточного и Западного Средизем номорья в v веке н.э. тесно связаны с их интеграцией в римское прав ление еще в начале республиканской экспансии. Запад, как мы виде ли, служил действительной основой римской имперской экспансии, театром подлинного и решающего расширения всего мира классиче ской античности. Именно здесь республиканская рабовладельческая экономика, доведенная до совершенства в Италии, была успешно пе ренесена и пересажена на практически девственную социальную поч ву. Именно здесь основывались римские города. Именно здесь про живала большая часть позднего провинциального правящего класса, пришедшего к власти с принципатом. Именно здесь латинский язык стал сначала среди чиновников, а потом и среди народа основным разговорным языком. С другой стороны, на Востоке римское завое вание просто накладывалось на развитую эллинистическую цивили зацию, которая уже составляла фундаментальную социальную «эко логию» региона — греческие города, проживающие вокруг них кре стьяне и знать, восточный монархизм. Развитый рабовладельческий способ производства, придавший энергию римской имперской систе ме, с самого начала был натурализирован преимущественно на Запа де. Поэтому логично и предсказуемо, что внутренним противоречиям этого способа производства суждено было окончательно раскрыться и прийти к своему логическому завершению именно на Западе, где они не смягчались и не сдерживались какими-либо предшествующи ми или альтернативными историческими формами. Там, где среда была наиболее чистой, симптомы были наиболее острыми.

127 Этим предложением заканчивается работа Джонса: Jones The Later Roman Empire, ii, 1068. Но этому противоречит множество приводимых им же сами свиде тельств. Величие и ограниченность Джонса как историка лучше всего показа на в: Momigliano, Quarto Contribuito alla Storia degli Studi Classici e del Mondo Antico, Rome 1969, p. 645–647;

в этой работе справедливо критикуется вывод, сделан ный Джонсом.

Начнем с того, что сокращение численности населения импе рии с iii века должно было сильнее сказаться на куда менее насе ленном Западе, чем на Востоке. Точные оценки невозможны, хотя можно предположить, что численность населения Египта в позд ней империи составляла примерно 7.500.000 человек по сравне нию с 1.500.000 человек в Галлии.128 Города Востока были намного более многочисленными и оставались намного более жизнеспособ ными в коммерческом отношении — блестящий взлет Константино поля как второй столицы империи был важным городским успехом iv–V веков. И не случайно, как мы видели, рабовладельческие лати фундии до самого конца оставались наиболее распространенными в Италии, Испании и Галлии — там, где они впервые возникли. По разительно, но географическая граница новой системы колоната со ответствовала тому же основному разделению. Распространение ко лоната началось с Востока, прежде всего из Египта, где он впервые появился;

и тем более примечательно, что его превращение в основ ную систему отношений в сельской местности произошло на Западе, где его преобладание в конечном итоге намного превзошло его роль в эллинистической деревне Восточного Средиземноморья.129 Точ но так же patrocinium поначалу был феноменом, распространенным в Сирии и Египте, где он обычно означал защиту деревень командую щими военными подразделениями от злоупотреблений мелких аген тов государства. Но именно в Италии, Галлии и Испании под ним стала пониматься передача крестьянином своих земель своему патро ну-землевладельцу, который затем возвращал их обратно в качестве временного держания (т. н. precario).130 Этот тип патронажа никогда не получил такого распространения на Востоке, где свободные де ревни часто сохраняли свои автономные собрания и свою независи мость как сельские общины дольше, чем города,131 и где мелкая кре стьянская собственность была намного более распространена (в со четании с крепостными и зависимыми держаниями), чем на Западе.

Имперское налоговое бремя на Востоке также, по-видимому, было сравнительно более легким: судя по всему, по крайней мере в Италии ставка налога на землю в v веке вдвое превышала египетскую. Более того, на Западе официально санкционированные поборы мытарей 128 Jones, The Later Roman Empire, ii, p. 1040–1041.

129 Joseph Vogt, The Decline of Rome, London 1965, p. 21–22.

130 M. T. W. Amheim, The Senatorial Aristocracy in the Later Roman Empire, Oxford 1972, p. 149–152;

Vogt, The Decline of Rome, p. 197.

131 Jones, The Greek City from Alexander to Justinian, p. 272–274.

i. в форме «вознаграждения» за их услуги, по-видимому, были в шесть десят раз больше, чем на Востоке. Наконец, важно, что в обеих этих областях преобладали во мно гом различные классы собственников. На Востоке сельские зем левладельцы были средними собственниками, базировавшими ся в городах, отлученными от центральной политической власти и подчинявшимися указам царя и бюрократии: это было то крыло провинциального землевладельческого класса, которое не основало ни одной императорской династии. С ростом вертикальной мобиль ности в поздней империи и созданием второй столицы в Константи нополе, эта страта стала оплотом государственной администрации на Востоке. Именно она составляла значительную часть «служилых христиан» и нового константинопольского сената, расширенного Констанцием ii до 2000 человек и состоявшего практически полно стью из вышедших в люди чиновников и сановников в грекоязычных провинциях. Их состояния были меньше, чем у более старой и бо лее влиятельной римской знати, их местная власть — менее репрес сивной, а их лояльность государству соответственно — более глубо кой.133 На Востоке от Диоклетиана до Маврикия почти не было гра жданских войн, тогда как Запад страдал от непрестанных узурпаций и междоусобной борьбы среди класса землевладельцев. Отчасти это было связано с политической традицией эллинистического почита ния обожествленных царей, которая все еще была сильна в регио не. Но это также отражало и совершенно иное соотношение соци альных сил между государством и знатью. Ни один западный импе ратор никогда не пытался сдерживать распространение патроната, несмотря на то, что это вело к выходу целых областей из-под надзо ра агентов государства;

тогда как восточные императоры в iv веке, напротив, постоянно принимали законы, направленные на проти водействие этому. 132 Джонс, Гибель античного мира, с. 116;

Jones, The Later Roman Empire, iii, p. 129.

В Италии при уплате налогов крестьяне могли лишиться двух третей урожая.

Крупные землевладельцы, конечно, не платили всех положенных налогов.

На Западе они широко уклонялись от своих обязательств. Согласно Зюндвал лю, неспособность имперского государства взимать налоги с землевладельче ской аристократии на самом деле послужила причиной его окончательного краха на Западе;

Sundwall, Westrmische Studien, p. 101.

133 Peter Brown, The World of Late Antiquity, London 1971, p. 43–44.

134 Джонс, Гибель античного мира, с. 434.

Сенаторская аристократия представляла совершенно иную силу.

Она больше не составляла той же сети семей, что и при раннем принципате — очень низкие показатели рождаемости среди римской аристократии и политические потрясения послеантониновской эпо хи привели к возвышению новых родов на всем Западе. Провинци альные землевладельцы Галлии и Испании утратили политическое влияние в столице в эпоху средней империи;

135 с другой стороны, ха рактерно, что единственной зоной, создавшей сепаратистскую «ди настию» в эту эпоху, была Галлия, где ряду региональных узурпа торов — Постуму, Викторину и Тетрику — удавалось сохранять срав нительно стабильный режим на протяжении десятилетия, причем влияние этой династии простиралось также на Испанию. Италий ская знать по понятным причинам оставалась ближе к центру импер ской политики. Но установление тетрархии привело к существен ному сокращению традиционных прерогатив землевладельческой аристократии на всем Западе, хотя и не ослабило ее экономическое влияние. В iii веке сенаторский класс лишился своей военной силы и большей части своего прямого политического влияния. Но он так и не лишился своих земель и не забыл своих традиций — имений, ко торые всегда были самыми большими в империи, и памяти об анти имперском прошлом. Диоклетиан, сам имевший не слишком знатное происхождение и казарменное мировоззрение, лишил сенаторское сословие почти всех должностей наместников провинций и систе матически отстранял его от основных властных постов в тетрархии.

Но его преемник Константин полностью отошел от его антиаристо кратической политики и вновь позволил сенаторскому классу, кото рый теперь вместе с сословием всадников составлял единую знать «светлейших», занимать высшие посты в бюрократическом аппа рате империи на Западе. При его правлении сенаторские президы (praesides) и викарии (vicarii) вновь распространились в Италии, Ис пании, Северной Африке и по всему Западу.136 Мотивом для сбли жения Константина с западной аристократией, возможно, послужи 135 Анализ роли испанской и галльской знати в поздней империи см.: K. F, Stroheker, ‘Spanische Senatoren der sptromischen und westgotischen Zeit’, Germanentum und Sptantike, p. 54–87;

Der Senatorische Adel im Sptantiken Gallien, Tubingen 1948, p. 13–42. В этих работах подчеркивается возвращение политического влияния обеими этими областями после их заката в iii веке в более позднюю эпоху Гра циана и Феодосия.

136 Статистические расчеты см.: Arnheim, The Senatorial Aristocracy in the Later Roman Empire, p. 216–219.

i. ла другая важная перемена, произошедшая при его правлении, — его обращение в христианство. Сенаторское сословие на Западе было не только экономически и политически самой сильной частью зем левладельческой знати в империи: оно также было идеологической цитаделью традиционного язычества, потенциально враждебным к религиозным нововведениям Константина. Реинтеграция этого класса в состав административной элиты, вероятно, была обуслов лена краткосрочной потребностью в примирении с ним в рискован ной ситуации установления христианства в качестве официальной религии империи.137 Но в конечном счете именно богатство и связи богатых семей патрициев на Западе, всех этих породнившихся друг с другом Анициев, Бетициев, Сципионов, Цейониев, Ацилиев и дру гих, обеспечили их политическое возвращение.

Ведь сенаторская аристократия Запада, отлученная от полити ки при тетрархии, добилась невероятных экономических успехов.

Высокие показатели обогащения и низкие — рождаемости привели к огромной концентрации земельной собственности в руках немно гочисленных крупных землевладельцев, а средний доход западной аристократии в iv веке впятеро превысил доходы их предшествен ников в i веке.138 Императоры, пришедшие на смену Константину, часто были военными низкого происхождения — от Иовиана и далее все чаще они происходили из scholae palatinae или дворцовой стра жи.139 Но все они, даже резко настроенный против сената Валенти ниан i, заканчивали назначением «светлейших» на ключевые госу дарственные посты, начиная с преторианской префектуры. Кон траст с Востоком разителен: там те же бюрократические функции 137 Arnheim, op. cit., 5–6, 49–51, 72–73. Но следует отметить, что, независимо от сопротивления, которое западный сенаторский класс мог оказать христиа низации империи, в своих собственных рядах он был неформально терпи мым к религиозному многообразию в нравах и брачных отношениях. См.: Peter Brown, Religion and Society in the Age of St Augustine, London 1972, p. 161–182.

138 Brown, The World of Late Antiquity, p. 34. При поздней империи землевладель ческая аристократия получала большую долю сельскохозяйственных излиш ков в качестве арендной платы, чем имперское государство в виде налогов — и это во время беспрецедентных поборов;

см.: Jones, ‘Rome’, Troisime Conference Internationale d’Histoire Economique, p. 101.

139 Иовиан, Валентиниан i, Валент и Майориан — все они были офицерами scholae.

Проницательное рассмотрение роли позднеимперской военной элиты см.:

R. I. Frank, Scholae Palatinae. The Palace Guards of the Later Roman Empire, Rome 1969, p. 167–194.

выполнялись незнатными, а немногочисленные аристократы, полу чавшие должности, зачастую — что еще более поразительно — сами были выходцами с Запада.140 Военная машина западной империи оставалась в стороне от аристократического сообщества Запада.

Но со смертью Валентиниана в 375 году сенаторская плутократия на чала возвращать себе саму императорскую власть, отбирая ее у ар мии, и со слепым эгоизмом патрициев постепенно сокращать весь оборонный аппарат, который находился под особым покровительст вом военных правителей империи начиная с Диоклетиана. Уклоне ние от налогов и военной службы долгое время были распростране ны среди западного землевладельческого класса. Его закореневшая «цивильность» получила новый стимул с переходом армейского ко мандования на Западе к германским генералам, которые в силу сво его этнического происхождения не могли, в отличие от своих пред шественников из Паннонии, присвоить себе императорский титул и вызывали ксенофобскую ненависть у солдат, которых они возглав ляли, чего никогда не было при балканских генералах. Арбогаст или Стилихон, франк и вандал, так и не смогли перевести свое военное влияние в стабильную политическую власть. Сменявших друг друга слабых императоров — Грациана, Валентиниана ii и Гонория — ари стократические клики без труда настраивали против этих социально изолированных чужеземных генералов, чья ответственность за обо рону империи не могла обеспечить им господство в ней или даже их собственную безопасность. Таким образом, землевладельческая знать окончательно вернула себе власть в империи — и тем самым привела ее к гибели. Через несколько лет за этим постепенным ари стократическим переворотом сверху последовали массовые восста ния снизу. Начиная с конца iii века в Галлии и Испании происходили спорадические крестьянские восстания: беглые рабы, дезертиры, уг нетенные колоны и деревенская беднота периодически соединялись в банды грабителей, именовавшихся багаудами, которые в течение многих лет вели партизанские войны против военных гарнизонов и провинциальных властей, так что для их усмирения иногда тре бовалось даже прямое вмешательство императоров. Эти восстания, не имевшие аналогов на Востоке, были одновременно восстания ми и против рабства и против колоната — первой и последней сис тем труда в сельском хозяйстве на Западе. На рубеже V века в усло виях тяжкого бремени налоговых и рентных платежей и ослабления границ после восстановления сенаторской власти восстания багау 140 Arnheim, The Senatorial Aristocracy in the Later Roman Empire, p. 167–168.

i. дов разразились вновь в еще большем масштабе и с еще большей силой в 407–417, 435–437 и 442–443 годах. В центральной зоне восста ния — Арморике, простиравшейся к северу от долины Луары, — вос ставшие крестьяне, по сути, создали независимое государство, из гнав чиновников, экспроприировав земельные владения, наказывая рабовладельцев обращением их самих в рабство и создав свой собст венный суд и армию.141 Социальная поляризация Запада, таким об разом, имела мрачный двойной финал, в котором империя была ра зодрана внутренними силами сверху и снизу, прежде чем внешние силы поставили жирную точку в ее судьбе.

141 О багаудах см.: V. Sirago, Gallia Placidia e La Trasformazione Politica dell’Occidente, Louvain 1961, p. 376–390;

наилучшее краткое изложение см.: E. A. Thompson, ‘Peasant Revolts in Late Roman Gaul and Spain’, Past and Present, November 1951, p. 11–23. Значение галльского рабства можно оценить по документам, оставшим ся от той эпохи. Томпсон замечает: «Наши источники показывают, что эти вос стания были восстаниями сельскохозяйственных рабов или, по крайней мере, рабы играли в них важную роль» (p. 11). Еще одна важная категория сельских бедняков — зависимые колоны — тоже наверняка были участниками восстаний в Галлии и Испании. Странствующие циркумцеллионы (circumcelliones) в Север ной Африке, напротив, были свободными земледельцами более высокого поло жения, испытавшие влияние донатизма. Социальный и религиозный харак тер этого движения делает его особым феноменом, который никогда не был столь значительным или опасным, как багауды. См.: B. H. Warmington, The North African Provinces from Diocletian to the Vandals, Cambridge 1954, p. 87–88, 100.

ii. 1. Именно в этот мрачный мир сибаритствующих олигархов, разрушен ной оборонительной системы, и доведенных до отчаяния деревен ских масс пришли германские варвары, пересекшие в конце 406 года покрытый льдом Рейн. Каким был общественный строй этих захват чиков? Когда римские легионы впервые столкнулись с германскими племенами в эпоху Цезаря, те были оседлыми земледельцами с пре имущественно пастушеским хозяйством. У них преобладал первобыт нообщинный способ производства. Частная собственность на землю была им неведома. Каждый год вожди племени определяли, какую часть общих земель предстояло вспахать и выделяли части ее соот ветствующим родам, которые возделывали землю и присваивали уро жай сообща. Периодические перераспределения исключали возмож ность появления больших различий в богатстве между родами и до мохозяйствами, хотя скот находился в частном владении и составлял богатство лучших воинов племени.1 В мирное время никаких вож дей, чья власть распространялась бы на весь народ, не было — они из бирались лишь на время войны. Многие роды оставались матрили нейными. Эта первобытная социальная структура с приходом рим лян на Рейн и их временной оккупацией Германии вплоть до Эльбы в i веке н.э. подверглась значительным изменениям. Торговля пред метами роскоши на границе вызвала среди германских племен рост внутренней стратификации — чтобы покупать римские товары, вои ны продавали скот или совершали набеги на другие племена для за хвата рабов, которые экспортировались на римские рынки. Ко вре мени Тацита земля перестала распределяться между родами и наде лы начали передаваться напрямую индивидам, причем частота этих 1 Это описание основывается на: E. A. Thompson, The Early Germans, Oxford 1965, p. 1–28. Это — марксистское исследование германских общественных формаций от Цезаря до Тацита, которое служит образцом ясности и четкости. Работы Томпсона составляют бесценный цикл, который охватывает все развитие гер манского общества в античности с этой эпохи до падения вестготского коро левства в Испании почти семь веков спустя.

ii. перераспределений сократилась. Обрабатываемые земли, располо женные среди безлюдных лесов, часто менялись, и племена не име ли никакой прочной территориальной закрепленности — сельскохо зяйственная система поощряла сезонные войны и делала возможны ми частые масштабные переселения.2 Наследственная аристократия с накопленным богатством составляла постоянный совет, который осуществлял стратегическую власть в племени, хотя общее собра ние свободных воинов все еще могло отклонять его предложения.

Происходило складывание династических квазикоролевских родов, из которых избирались стоявшие над советом вожди. Еще более важ но то, что сильные мужчины в каждом племени собирали вокруг себя для совершения набегов «дружины» воинов, которые не были связа ны с родовыми единицами. Эти «дружины» состояли из знати, кото рая жила за счет урожая с отведенных для нее земель, но сама в сель скохозяйственном производстве не участвовала. Они составляли ядра будущего постоянного классового деления и институционали зировали принудительную власть в этих первобытных обществен ных формациях.3 Борьба между рядовыми воинами и амбициозны ми знатными вождями, стремившимися узурпировать диктаторскую власть в племенах, опираясь на силу своих дружин, становилась все более острой;

сам Арминий, победитель сражения в Тевтобургском лесу, был участником и жертвой одного из таких столкновений из-за власти. Римская дипломатия подогревала эти междоусобные споры при помощи субсидий и альянсов, чтобы нейтрализовать варварское давление на границу и создать страту аристократических правите лей, готовых сотрудничать с Римом.

2 M. Bloch, ‘Une Mise au Point: Les Invasions’, Mlanges Historiques, i, Paris 1963, p. 117–18.

3 Thompson, The Early Germans, p. 48–60. Формирование «дружинной» системы было важным предварительным шагом в постепенном переходе от племенно го устройства к феодальному. Оно означало разрыв с социальной системой, основанной на родственных отношениях. «Дружина» всегда определялась как элита, которая не ограничивалась родственной солидарностью, а, напротив, заменяла своими новыми формами лояльности и солидарности привычные биологические узы. Это свидетельствовало об упадке родовой системы. Пол ностью сформировавшаяся феодальная аристократия, конечно, имела свою собственную (новую) систему родства, которую историки только начинают изучать, но она никогда не была ее доминирующей структурой. Прекрасное рассмотрение этой важнейшей проблемы см. в: Owen Lattimore, ‘Feudalism in History’, Past and Present, No. 13, November 1957, p. 52.

Так и экономическими, и политическими средствами — благода ря торговому обмену и дипломатическому вмешательству — римское давление ускорило социальную дифференциацию и распад общин ных способов производства в германских лесах. Народы, наиболее тесно контактировавшие с империей, неизбежно вырабатывали и наиболее «передовые» социально-экономические структуры, все дальше отходя от традиционного племенного образа жизни. Але манны в Шварцвальде и, прежде всего, маркоманны и квады в Бо гемии имели виллы, устроенные по римскому образцу, с имениями, обрабатывавшимися трудом пленных рабов. Более того, маркоман ны подчинили другие германские народы и создали ко ii веку в об ласти центрального Дуная организованное государство с королев ским правлением. Их империя вскоре была разрушена, но это было предвозвестие грядущего. Полтора века спустя — в начале iv века — вестготы, которые заняли Дакию после того, как Аврелиан вывел из нее свои легионы, переживали ровно те же социальные процес сы. Их сельскохозяйственная техника была более развита, и в основ ном они были крестьянами, выращивавшими зерновые культуры, занимавшимися деревенскими ремеслами (с использованием гон чарного круга) и имевшими элементарный алфавит. Вестготская эко номика в этой некогда римской провинции с сохранившимися горо дами и укреплениями теперь настолько сильно зависела от торговли через Дунай, что римляне могли успешно использовать в качестве ос новной военной меры против них торговую блокаду. Общее собра ние воинов полностью исчезло. Союзный совет оптиматов осущест влял центральную политическую власть над покорными деревнями.

Оптиматы были классом собственников, которые имели земли, дру жины и рабов и были четко отделены от остального народа.4 И чем дольше существовала римская имперская система, тем больше сво им влиянием и примером она способствовала появлению у герман ских племен на своих границах все большей социальной дифферен циации и все более высокого уровня политической и военной орга низации. Последовательный рост варварского давления на империю с эпохи Марка Аврелия и далее, таким образом, не был для нее слу чайным ударом судьбы — он был прежде всего структурным следстви ем ее собственного существования и успеха. Медленные изменения, вызванные в ее внешнем окружении подражанием и вмешательст 4 E. A. Thompson, The Visigoths in the Time of Ulfila, Oxford 1966, особ. p. 40–51;

еще одно ясное исследование, составляющее продолжение его более ранней работы.

ii. вом, постепенно накапливались, и пограничные германские облас ти становились все опаснее по мере того, как римская цивилизация постепенно меняла их.

Между тем в самой Римской империи все больше германских вои нов служило в рядах имперских армий. Римская дипломатия тради ционно пыталась везде, где только можно, оградить империю внеш ним кольцом foederati, союзных или «вассальных» вождей, которые сохраняли свою независимость за пределами римских границ, но от стаивали римские интересы в варварском мире в обмен на финансо вую и политическую поддержку и военную защиту. Но в поздней им перии имперское правительство перешло к постоянному рекрути рованию солдат из этих племен в свои собственные подразделения.

В то же время варварские беженцы или пленники оседали на пус тующих землях как laeti, обязанные служить в армии в обмен на свои держания. Кроме того, многие свободные германские воины добро вольно шли служить в римские полки, привлеченные перспектива ми заработка и продвижения по службе в имперском военном аппа рате.5 К середине iv века значительная часть отборных дворцовых войск, офицеров и генералов имела германское происхождение, бу дучи культурно и политически интегрированной в римский соци альный мир. Франкские генералы, вроде Сильвана или Арбогаста, дослужившиеся до звания magister militum или главнокомандующего на Западе, не были большой редкостью. В самом имперском государ ственном аппарате имело место определенное смешение римских и германских элементов. Социальные и идеологические последст вия интеграции большого количества тевтонских солдат и офицеров в римский мир для германского мира, который они оставили навсе гда или на время, не трудно представить — они служили мощным ка тализатором дифференциации и стратификации в племенных обще ствах за пределами Рима. Политическая автократия, социальный ста тус, военная дисциплина и денежное вознаграждение были уроками, усвоенными за рубежом и с готовностью усваивавшимися местными правителями и оптиматами у себя дома. Таким образом, ко време ни Vlkerwanderungen в V веке, когда вся Германия пришла в движение под давлением гуннских кочевников из Средней Азии, и племена на чали пересекать римские границы, германское общество вследствие внутреннего и внешнего давления уже заметно отличалось от того, каким оно было во времена Цезаря. К этому времени сложившаяся дружинная знать и индивидуальные земельные состояния почти по 5 Frank, Scholae Palatinae, p. 63–72;

Jones, The Later Roman Empire, ii, p. 619–622.

всеместно сменили первоначальное грубое родовое равенство. Дли тельный симбиоз римских и германских общественных формаций в пограничных областях постепенно сократил разрыв между ними, хотя в наиболее важных отношениях этот разрыв все еще оставался значительным.6 И из их окончательного, катастрофического столк новения и смешения, в конечном итоге, суждено было родиться фео дализму.

2. Германские нашествия, захлестнувшие Западную империю, развора чивались в два последовательных этапа, каждый из которых имел свои отличительные особенности и направленность. Первая боль шая волна началась с рокового перехода ночью 31 декабря 406 года покрытого льдом Рейна широким союзом свевов, вандалов и аланов.

Через несколько лет, — в 410 году — вестготы под руководством Алариха разграбили Рим. Двадцать лет спустя — в 439 году — вандалы захватили Карфаген. К 480 году на старых римских землях была создана первая грубая система варварских государств: бургундцы в Савойе, вестго ты в Аквитании, вандалы в Северной Африке и остготы в Северной Италии. Характер этого страшного первого нашествия, послуживше го для более поздних эпох архетипическим образом начала Темных веков, на самом деле был очень сложным и противоречивым. Ведь оно одновременно было крайне разрушительным нападением гер манских народов на римский Запад и необычайно консервативным с точки зрения почитания латинского наследия. Военное, политиче ское и экономическое единство Западной империи было окончатель 6 В xx веке историки подчас были склонны, в противовес традиционным кон цепциям, преувеличивать степень предшествующего симбиоза обоих миров.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.