WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

У Н И В Е Р С И Т Е Т С К А Я Б И Б Л И О Т Е К А А Л Е К С А Н Д Р А П О Г О Р Е Л Ь С К О Г О СЕРИЯ И С Т О Р И Я К У Л Ь Т У Р О Л О Г И Я ПЕРРИ АНДЕРСОН ПЕРЕХОДЫ ОТ АНТИЧНОСТИ К ФЕОДАЛИЗМУ

Перевод с англ. Артема Смирнова Под редакцией Д. Е. Фурмана ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ДОМ «ТЕРРИТОРИЯ БУДУЩЕГО» МОСКВА 2007 ББК 63.3 А 65 :

В. В. Анашвили, А. Л. Погорельский :

В. Л. Глазычев, Г. М. Дерлугьян, Л. Г. Ионин А. Ф. Филиппов, Р. З. Хестанов :

Perry Anderson, Passages from Antiquity to Feudalism.

London—New York: Verso, 2000 (Первое издание: Perry Anderson, Passages from Antiquity to Feudalism. London:

New Left Books, 1974) А 65 Андерсон П. Переходы от античности к феодализму/Пер. с англ. А. Смир нова под. ред. Д. Е. Фурмана. — М.: Издательский дом «Территория будущего», 2007. (Серия «Университетская библиотека Александра Погорельского»). — 288 с.

© Perry Anderson, 1974, isbn 5 – 91129 – 045 – 6 © Издательский дом «Территория будущего», Георгий Дерлугьян. Политэкономия античного Запада · · · · · · · Предисловие · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · Благодарности · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · I. Классическая античность · · · · · · · · · · · · · · · ·. Рабовладельческий способ производства · · · · · · · ·. Греция · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·. Эллинистический мир · · · · · · · · · · · · · · · ·. Рим · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · II. Переход · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·. Германские истоки · · · · · · · · · · · · · · · · ·. Нашествия · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·. В направлении синтеза · · · · · · · · · · · · · · · I. Западная Европа · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·. Феодальный способ производства · · · · · · · · · · ·. Типология общественных формаций · · · · · · · · · ·. Дальний Север · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·. Феодальная динамика · · · · · · · · · · · · · · · ·. Общий кризис · · · · · · · · · · · · · · · · · · · II. Восточная Европа · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·. К востоку от Эльбы · · · · · · · · · · · · · · · · · ·. Кочевнический тормоз · · · · · · · · · · · · · · · ·. Модель развития · · · · · · · · · · · · · · · · · ·. Кризис на Востоке · · · · · · · · · · · · · · · · · ·. К югу от Дуная · · · · · · · · · · · · · · · · · · · В середине 1950-х гг. в Оксфорд поступают два впоследствии знамени тых брата, Перри и Бенедикт Андерсоны. Сыновья крупного колони ального чиновника, родившиеся в Китае накануне Второй мировой войны, они принадлежали к поколению британской аристократии, которому не было суждено повторить имперскую карьеру своих пред ков. Тем не менее в Оксфорде они получают классическое образова ние британского джентльмена, который, как известно, «не столько знал латынь и древнегреческий, сколько уже их позабыл».

Исторический фон, настроения, и интеллектуальная энергетика той эпохи столь разительно отличались от нашего времени, что сего дня трудно представить, как отпрыски аристократических семейств бурно отвергали веру и сам здравый смысл (common sense) своих предков. С одной стороны, катастрофически быстро рушилась ко лониальная империя, а в самой Британии власть оказалась в руках тогда совершенно социал-демократических лейбористов, предотвра щавших угрозу новой депрессии путем национализации промышлен ности, кейнсианской регуляции рынков, и создания широкой систе мы социального перераспределения. С другой стороны, хрущевское разоблачение сталинизма и восстания 1956 г. в социалистических Венгрии и Польше дискредитировали коммунистическую ортодок сию. Ну, и конечно «Битлз», «Пинк Флойд», пародийные телепер формансы «Монти Питонвцев». Перестав быть столицей империи, Лондон тогда становится центром молодежного творчества.

Считается, что именно Перри Андерсон изобрел название Но вые Левые, которым тогда обозначалось поколение молодой кри тической интеллигенции, не согласной ни с экономическим тредю нионизмом западной социал-демократии, ни с квазицерковной ор тодоксальностью компартий. Сам Перри, впрочем, избегал вступать в тогда модные левацкие группировки. Напротив, в маоистско-троц кистских сектах начинали многие из его оппонентов, вроде будущих французских постмодернистов и Новых философов или ныне влия тельного вашингтонского неоконсерватора Кристофера Хитчинса, который с сожалением признает, что «застряв на неверной стороне истории, Андерсон остается самым глубоким интеллектуальным эс сеистом англоязычного мира».

Вместо улично-студенческой политики, Андерсона более привле кал проект реконструкции аналитического потенциала марксизма, для чего требовалось восстановить линии интеллектуального раз вития, подавленные в межвоенный период марксистско-ленинской догматикой. Так были заново прочитаны Роза Люксембург, Антонио Грамши, Дьердь Лукач, Вальтер Беньямин, Франкфуртская школа и, конечно, знаменитые черновики самого Маркса.

Западный неомарксизм развивался в дебатах с европейской куль турологией и политической философией, но особенно с неовебе рианством, которое параллельно стремилось преодолеть собствен ную ортодоксию, установленную некогда мощной школой Талкотта Парсонса. К этому поколению историко-социологических аналити ков принадлежат, скажем, Антони Гидденс и Майкл Манн, начинав шие в лондонском кружке Эрнста Геллнера. В Западной Германии основным интеллектуальным контрпартнером Андерсона был и ос тается Юрген Хабермас, предпринявший обновленческий синтез немецкой философской традиции, восходящей к Гегелю. Во Фран ции такой фигурой стал в первую очередь Пьер Бурдье, один из дру зей Андерсона, восстановивший и серьезно достроивший интеллек туальную традицию Дюркгейма и Мосса, а также Норберта Элиаса и Карла Маннгейма. В Америке к той же когорте принадлежат такие разные теоретики как Иммануил Валлерстайн, Чарльз Тилли, Рэн далл Коллинз, Ричард Лахманн, Джек Голдстоун и Теда Скочпол. Ан дерсон дал едва ли не главный побудительный толчок грандиозной работе итальянца Джованни Арриги, соединившего грамшианскую теорию гегемонии с экономическим циклизмом Шумпетера и мир системной перспективой Фернана Броделя. Наконец, будущий лау реат Нобелевской премии по экономике Дуглас Норт в своем иссле довании исторических истоков роста экономики Запада внутренне полемизировал и отталкивался в значительной степени от неомар ксистской интерпретации кризиса феодализма в ее наиболее пол ном варианте Перри Андерсона.

Как нередко случается в интеллектуальных полях в периоды бур ного развития, «Переходы от античности к феодализму» были на писаны очень быстро, всего за несколько месяцев, с огромной по лемической энергией и даже вопреки ожиданиям самого автора.

Первоначально это эссе, разросшееся до отдельной книги, плани ровалось как вводная часть основной работы, опубликованной то гда же, в 1974 г., под заголовком «Родословные абсолютистского госу дарства».1 Молодой Перри Андерсон (в момент написания этих книг ему было 35 лет) преднамеренно в открытую использует здесь мар ксистский аппарат, впрочем, настаивая, что исторический материа лизм был бы более верным и справедливым названием для его на учного подхода, нежели нагруженный политическими и культовыми коннотациями марскизм. Вооруженный знанием греческого, латыни и основных современных европейских языков (кстати, русскому его учил еще в детстве эмигрант князь Ливен), с интеллектуальной бра вурой и классической оксфордской эрудицией, Андерсон берется за ново объяснить самое святое — первоистоки Западной цивилизации.

Посягает он при этом на всю традицию, восходящую к Гиббону и ос вященную не менее как главным символом веры современного Запа да, т. е. чувством собственного превосходства в качестве единствен ного и прямого наследника античной идеи свободы.

Досадно, что этот всплеск иконоборческой энергии едва ли мог докатиться до советской интеллектуальной аудитории. В те време на работы Андерсона проникали к нам единичными экземплярами и содержались в спецхране как западный «ревизионизм». Еще более досадно, что сегодня эта работа может отпугнуть читателя именно своим демонстративным марксизмом. Конечно, можно просто ска зать, что по сей день работы Перри Андерсона (прежде всего «Ро дословные абсолютистского государства») стоят в списках обяза тельной для аспирантов литературы ведущих отделений социологии и политологии Запада. Регулярно преподаю их и я в Чикаго. И все-та ки, раз уж мы ученые, недавно я устроил небольшой эксперимент, оп росив полтора десятка известных специалистов-античников в, Великобритании, и Франции. При этом ни один из них не является марксистом. Опрос показал, что работа Андерсона и сегодня счита ется непревзойденной по ее основному замыслу и охвату — выявить политэкономические структуры Античности и проследить их кон фликтную динамику от возникновения полисной общины через три имперские цикла (афинский, эллинистический, римский) через Тем ные века до начала Средневековья.

Спору нет, работа Андерсона оставляет в стороне множество сю жетов, позднее переместившихся в фокус исследовательского вни мания: семиотику античной демократии, гендерные отношения и сексуальность, экологию, которую по новейшим реконструкциям 1 Perry Anderson, Lineages of the Absolutist State. London: New Left Books, 1974. Рус ский перевод планируется выпустить в серии «Университетская библиотека Александра Погорельского» в конце 2008 г.

римская экономика разорила не хуже современной. Андерсона ин тересовали совсем другие вопросы — характер политической власти в античности, факторы разделения римского наследия на западную и восточную ветви и причины социально-экономического динамиз ма феодального Запада.

На эти вопросы Перри Андерсон дал варианты ответов, которые открыли совершенно новые подходы к классическим сюжетам. Нео веберианцы Майкл Манн и Рэндалл Коллинз впоследствии показа ли, каждый по-своему, альтернативные варианты анализа античной динамики. Джек Голдстоун сформулировал свою, весьма элегантную модель демографического кризиса элит. Но это не были опровер жения теории Перри Андерсона, а именно попытки расширить, до строить и укрепить теоретический прорыв, который был первона чально совершен с позиций западной неомарксистской парадигмы.

Читать Перри Андерсона по-русски надо не из превратной носталь гии по истмату, а именно для того, чтобы понять, какие варианты истмата у нас не могли получить развития в те самые подавленно-за стойные семидесятые, за которые мы продолжаем расплачиваться и сегодня. А можно и даже лучше читать просто потому, что редко кто так емко и проницательно объяснял, что за материальные силы воз несли эту удивительную античность, какое отношение к ней имели германцы и кельты, либо славяне и кочевой мир степняков. Право, куда полезней поэтического фантазирования о духе цивилизаций.

Георгий Дерлугьян, профессор социологии Чикаго, октябрь 2007 г.

Нужно сказать несколько слов, чтобы пояснить охват и цель этой ра боты. Она задумывалась в качестве пролога к более объемному ис следованию, которое по своему предмету непосредственно продол жает ее: «Родословные абсолютистского государства». Эти две кни ги непосредственно взаимосвязаны друг с другом и в конечном итоге выражают одну и ту же мысль. Связь между античностью и феода лизмом, с одной стороны, и абсолютизмом — с другой, с перспекти вы большинства работ, посвященных их рассмотрению, сразу не оче видна. Как правило, античную историю от истории Средневековья отделяет профессиональная пропасть, попытки преодоления ко торой предпринимаются лишь в очень немногих современных ра ботах. Разрыв между ними институционально закреплен и в пре подавании, и в исследовательской деятельности. Дистанция между средневековой историей и историей раннего Нового времени в ис торической науке куда менее значительна (естественно или парадок сально?), но все же обычно она достаточна, чтобы исключить вся кое рассмотрение феодализма и абсолютизма как бы в едином фоку се. Основная идея этих двух взаимосвязанных исследований состоит в том, что, напротив, в некоторых важных отношениях именно так, в едином фокусе и нужно рассматривать эти сменявшие друг друга социальные формы. В настоящей работе рассматривается социаль ный и политический мир классической античности, природа пере хода от него к средневековому миру и возникшая в результате струк тура и эволюция феодализма в Европе;

при этом региональные раз личия — и в Средиземноморье, и в Европе — неизменно составляют основную тему книги. В ее продолжении абсолютизм рассматрива ется на фоне феодализма и античности в качестве их законного по литического наследника. Причины того, почему сравнительное ис следование абсолютистского государства понадобилось предварить экскурсом в классическую античность и феодализм, станут понятны ми из второй работы и будут вкратце изложены в ее выводах. В них предпринимается попытка поместить своеобразие европейского опыта и в более широкий международный контекст.

Но в начале нужно подчеркнуть ограниченность и условность положений, представленных в обеих работах. В них нет познаний и мастерства профессионального историка. Историческое сочине ние в собственном смысле слова неотделимо от непосредственного исследования оригинальных источников прошлого — архивных, эпи графических или археологических. Данные исследования не притя зают на такое высокое звание. Вместо действительного изучения ис тории в первоисточниках они опираются просто на прочтение дос тупных работ современных историков, а это — совсем другое дело.

Поэтому сопутствующий справочно-библиографический аппарат со вершенно отличается от того, который характерен для работ акаде мических историков. Настоящий историк-профессионал не станет ссылаться на них — через него говорят сами источники, непосредст венное свидетельство прошлого. Тип и объем примечаний, которые подкрепляют текст в обеих этих работах, просто указывают на вто ричный уровень, на котором они находятся. Сами историки, конечно, иногда создают сравнительные или синтетические работы, не всегда будучи хорошо знакомыми со всеми источниками в соответствующих областях, хотя их суждения, скорее всего, в силу владения ими своей специальностью будут менее категоричными. Сама по себе попыт ка описания или осмысления широких исторических структур или эпох не нуждается в особом извинении или оправдании — без таких попыток специальные и локальные исследования не могут раскрыть свой потенциал. Но все же верно, что больше всего ошибаются те интерпретации, которые полагаются как на свои основные источ ники на выводы, сделанные другими, ибо они могут оказаться несо стоятельными в свете новых открытий или в результате дальнейшей работой над имеющимся материалом. То, что является общеприня тым для историков одного поколения, всегда может быть опроверг нуто исследованиями другого. Всякая попытка обобщения на основе существующих мнений, при всей научности последних, неизбежно оказывается сомнительной и условной. В этом отношении недостат ки предлагаемых читателю работ особенно велики из-за большого периода времени, охватываемого ими. Естественно, что чем шире период рассматриваемой истории, тем более сжатым оказывается рассмотрение ее отдельных этапов. Поэтому прошлое во всей сво ей сложности, которая может быть отображена только на богатом холсте, написанном историком, во многом остается за рамками этих исследований. Нижеследующий анализ, вследствие и недостаточной компетентности автора, и объема рассматриваемых проблем, пред ставляет собой всего лишь гипотетическую схему. Будучи чем-то вро де наброска возможной истории, эти исследования призваны пред ложить основу для дискуссии, а не завершенное или всестороннее изложение.

Дискуссия, вызвать которую является их целью, это, прежде все го, дискуссия в рамках исторического материализма. Цели метода, избранного автором при применении марксизма в данных работах изложены в предисловии к «Родословным абсолютистского государ ства», где они наиболее зримо отразились и в формальной структу ре работы. Здесь же можно ограничиться изложением принципов, которыми определялось использование источников в обоих иссле дованиях. Источники, привлеченные для этого обзора, как и во вся ком по сути своей сравнительном исследовании, естественно, крайне разнообразны и заметно варьируются по своему интеллектуальному и политическому характеру. Марксистская историография не нахо дится здесь в привилегированном положении. Несмотря на переме ны, произошедшие в последние десятилетия, подавляющее большин ство серьезных исторических исследований в xx веке было написано историками, не имеющими отношения к марксизму. Исторический марксизм — это не завершенная наука, и не все его представители име ют одинаковый вес. Есть области историографии, в которых мар ксистские исследования преобладают, но есть еще больше областей, в которых немарксистские исследования превосходят марксистские и в качественном, и в количественном отношении, и, возможно, еще больше областей, в которых нет никаких марксистских работ вооб ще. Единственным допустимым критерием отбора в сравнительном исследовании, который должен использоваться при оценке работ, ос нованных на таких различных подходах, служит их внутренняя осно вательность и проницательность. Глубокое знание и уважение к рабо там историков, не принадлежащих к марксизму, вполне совместимо со строгим проведением марксистского исторического исследова ния, более того, оно является необходимым условием такого исследо вания. И наоборот, самим Марксу и Энгельсу никогда нельзя верить на слово;

не следует умалчивать или игнорировать ошибки, допущен ные в их работах о прошлом, — их нужно распознавать и критиковать.

Это не означает отступления от исторического материализма;

наобо рот, это позволяет войти в него. В рациональном знании, которое по сути своей кумулятивно, нет места фидеизму, и величие основа телей новых наук никогда не служило гарантией от заблуждений или мифов, а эти заблуждения никак не умаляют их величие. И в этом смысле «вольное» обращение с текстами, под которыми стоит под пись Маркса, свидетельствует просто о свободе марксизма.

Я бы хотел выразить признательность Энтони Барнетту, Ро берту Браунингу, Джудит Эррин, Виктору Кирнену, Тому Ней рну, Брайену Пирсу и Гарету Стедмен Джонсу за их критиче ские замечания к этой работе или к ее продолжению. При нимая во внимание характер обоих сочинений, с них больше, чем это было бы нужно в каком-либо ином случае, необходи мо снять всякую ответственность за ошибки — фактические или интерпретационные, — которые в них содержатся.

* * * Историки издавна привыкли проводить в Европе границу между Вос током и Западом. Фактически эта традиция восходит к основателю современной позитивистской историографии Леопольду Ранке. Крае угольным камнем первой крупной работы Ранке, написанной в 1824 году, был «Очерк о единстве латинского и германского народов», в котором он провел линию через весь континент, исключив восточных славян из общей судьбы «великих народов» Запада, которая должна была стать главной темой его книги. «Нельзя утверждать, что восточные славяне принадлежат к единству наших народов;

их обычаи и нравы никогда не позволяли им быть частью этого единства. В ту эпоху они не обла дали самостоятельным влиянием, а, казалось, лишь сопротивлялись или подчинялись чужим;

их как бы подхватывали волны общего дви жения истории».1 Только Запад участвовал в переселениях варваров, средневековых крестовых походах и колониальных завоеваниях Нового времени — этих, как писал Ранке, drei grosse Atemzge dieses unvergleichlichen Vereins, «трех глубоких вздохах этого несравненного союза»2. Несколько лет спустя Гегель заметил, что «часть славян приобщилась к западному разуму», поскольку «иногда они как авангард, как народы, находившие ся между двумя враждебными силами, принимали участие в борьбе хри стианской Европы и нехристианской Азии». Но по сути его представ ления об истории восточной части континента не слишком отличались от представлений Ранке. «Однако, — писал он, — вся эта масса исключа ется из нашего обзора потому, что она до сих пор не выступала как самостоятельный момент в последовательном ряду обнаружений разу ма в мире».3 Теперь, по прошествии полутора столетий, современные историки обычно остерегаются таких заявлений. Этнические категории сменились географическими терминами, но само это деление — и воз ведение его к Средневековью — остались практически неизменными.

Иными словами, его начинают применять с возникновением феода лизма в историческую эпоху, когда классические соотношения между 1 Leopold Von Ranke, Geschichte der Romanischen und Germanischen Vlker von bis 1514, Leipzig 1885, p. xix.

2 Ranke, op. cit., p. xxx.

3 Г. В. Ф. Гегель, Философия истории, б., 2000, с. 368.

регионами в Римской империи (развитый Восток и отсталый Запад) — впервые начали меняться на прямо противоположные. Такую смену зна ков можно наблюдать почти во всех описаниях перехода от античности к Средневековью. Так, объяснения падения империи в новом монумен тальном исследовании заката античности «Поздней Римской импе рии» Джонса постоянно вращаются вокруг структурных различий в ней между Востоком и Западом. Восток, с его богатыми и многочисленными городами, развитой экономикой, мелкими землевладельцами, относи тельной гражданской сплоченностью и географической удаленностью от мест, по которым были нанесены главные удары варваров, выстоял;

а Запад, с его не таким многочисленным населением и более слабыми городами, крупной землевладельческой аристократией и измученными поборами крестьянами, его политической анархией и стратегической уязвимостью перед германскими вторжениями, пал.4 Конец же антич ности был отмечен арабскими завоеваниями, разделившими два бере га Средиземного моря. Восточная империя стала Византией, полити ческой и социальной системой, отличной от остального европейского континента. И в этом новом географическом пространстве, которое появилось в Средние века, полярности между Востоком и Западом суж дено было поменять знаки. Блок высказал авторитетное суждение, что «с viii века в Западной и Центральной Европе существовала четко огра ниченная группа обществ, которая, при всех различиях между входя щими в нее обществами, прочно скреплялась глубокими сходствами и постоянным взаимодействием между ними». И именно в этой области родилась средневековая Европа: «В Средние века европейская эконо мика — в том смысле, в котором прилагательное «европейская», заимст вованное из старой географической номенклатуры пяти “частей света”, может быть использовано для определения реальной действительно сти, — была экономикой латинского и германского блока, окруженно го несколькими кельтскими островками и славянскими окраинами, постепенно включавшимися в его общую культуру… При таком пони мании и определении Европы она представляет собой творение ранне го Средневековья».5 Блок прямо исключал области, составляющие сего дня Восточную Европу, из своего социального определения континента:

«Обширные пространства славянского Востока к нему не принадлежа ли… Их экономические условия жизни и условия жизни их западных соседей невозможно рассматривать вместе, в качестве одного объекта 4 A. H. M. Jones, The Later Roman Empire, 282–602, Oxford 1964, Vol. ii, p. 1026–1068.

5 Marc Bloch, Mlanges Historiques, Paris 1963, Vol. i, p. 113–114.

научного исследования. Их совершенно различные социальные струк туры и совершенно различные пути развития полностью исключают такое смешение: с равным успехом можно было бы в экономической истории xix столетия объединять Европу и европеизированные страны с Китаем или Персией».6 Последователи Блока со всем вниманием отне слись к его указаниям. Изучение формирования Европы и зарождения феодализма было в основном ограничено историей западной части кон тинента, тогда как восточная часть выпала из поля зрения. Впечатляю щее исследование Дюби, посвященное ранней феодальной экономике и начинающееся с ix века, имеет название «Сельская экономика и дере венская жизнь на средневековом Западе».7 Культурные и политические формы, созданные феодализмом в тот же период, — «тайная революция этих столетий»8 — находятся в центре внимания «Сотворения Средневе ковья» Саутерна. Но хотя в названии этой работы употребляется широ кий термин «Средневековье», на самом деле определенное время ото ждествляется в ней с определенным пространством — в первом же пред ложении говорится: «Предмет этой книги — формирование Западной Европы с конца X века до начала xiii века».9 Здесь средневековый мир становится Западной Европой tout court. Таким образом, для современ ной историографии различие между Востоком и Западом присутствует с самого начала постклассической эпохи. Его возникновение совпада ет с возникновением самого феодализма. Поэтому всякое марксистское исследование различий в историческом развитии на континенте долж но начинаться с рассмотрения общей матрицы европейского феодализ ма. Только после этого можно будет увидеть, насколько и в чем именно различалась история в его западных и восточных областях.

6 Bloch, op. cit., p. 124.

7 Georges Duby, L ’Economie Rurale et la Vie des Campagnes dans l’Occident Mdival, Paris 1962.

8 R. W. Southern, The Making of the Middle Ages, London 1953, p. 13.

9 Southern, op. cit., p. 11.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ i. 1. Зарождение капитализма, после того как ему были посвящены знаме нитые главы «Капитала» Маркса, было предметом многочисленных исследований, вдохновленных историческим материализмом. Гене зис феодализма, напротив, в рамках этой традиции во многом остал ся неизученным: как особый тип перехода к новому способу производ ства он никогда не входил в общий корпус марксистской теории. Тем не менее, как мы увидим, его значение для понимания законов исто рического развития, быть может, не меньше значения перехода к ка питализму. И, как это ни парадоксально, сегодня, возможно, впер вые известное суждение Гиббона по поводу падения Рима и конца античности оказывается в полной мере истинным: «переворот, кото рый останется памятным навсегда и… до сих пор отзывается на всех народах земного шара».1 В отличие от «кумулятивного» характера прихода капитализма, генезис феодализма в Европе восходит к од новременному и взаимосвязанному «катастрофическому» краху двух различных предшествующих способов производства. Начало фео дальному синтезу в собственном смысле слова, всегда сохранявшему свой гибридный характер, дала именно рекомбинация разных элемен тов. Этими двумя предшественниками феодального способа произ 1 Э. Гиббон, История упадка и разрушения Римской империи, М., 1995, с. 17. Гиббон в рукописном примечании к планировавшемуся переизданию этой книги, высказал сожаление по поводу данного высказывания, ограничив его значение только европейскими странами. «Помнят ли о Римской империи Азия и Афри ка, от Японии до Марокко, и испытывают ли они какие-либо чувства по этому поводу?», — вопрошал он. Он писал слишком рано для того, чтобы увидеть, как остальной мир действительно «испытал» на себе влияние Европы и послед ствия описанного им «переворота». Ни далекая Япония, ни близкое Марокко не остались незатронутыми историей, о начале которой он возвестил.

водства были, конечно, разложившийся рабовладельческий способ производства, на основе которого некогда было возведено все ог ромное здание Римской империи, и расширенные и деформирован ные первобытные способы производства германских завоевателей, которые сохранялись на их новой родине после варварских завоева ний. Эти два глубоко различных мира в последние столетия антич ной эпохи пережили медленный распад и постепенное взаимопро никновение.

Чтобы понять, как это произошло, необходимо сначала рассмот реть исходную матрицу всей цивилизации классического мира. Гре ко-римская античность всегда была миром, в центре которого нахо дились города. Величие и прочность раннего греческого полиса и бо лее поздней римской республики, вызывавшие восхищение у многих последующих эпох, отражали расцвет городов-государств и культуры, которому не было равных на протяжении всего последующего тыся челетия. Философия, наука, поэзия, архитектура, скульптура, право, управление, деньги, налоги, избирательное право, публичные спо ры, военная служба — все это возникло или развилось до небывалой силы и сложности. И все же этот фриз городской цивилизации все гда создавал для последующих поколений эффект фасада-обманки.

За этими городскими культурой и политией не стояло никакой со поставимой с ними городской экономики: напротив, материальное богатство, которое поддерживало их интеллектуальную и граждан скую жизнеспособность, изымалось главным образом из сельской местности. В количественном отношении классический мир был в основном и почти всегда сельским. Сельское хозяйство на протя жении всей его истории оставалось безраздельно господствующей областью производства, неизменно обеспечивая основное богат ство городов. Греко-римские города в большинстве своем никогда не были сообществами производителей, торговцев или ремесленни ков: они изначально и в принципе состояли из множества живущих в них землевладельцев. В устройстве всех городов — от демократиче ских Афин до олигархической Спарты или сенаторского Рима — пре обладали в основном собственники сельскохозяйственных земель.

Свой доход они получали от зерна, масла и вина — трех важнейших товаров античности, производимых в имениях и хозяйствах за преде лами города. Производство в нем самом оставалось незначительным и зачаточным: спектр обычных городских товаров никогда не про стирался дальше тканей, глиняной посуды, мебели и изделий из стек ла. Техника была простой, спрос — ограниченным, а транспорт — не померно дорогим. В результате, производство в эпоху античности i. развивалось не благодаря росту концентрации, как в более поздние эпохи, а благодаря рассредоточению и рассеянию, поскольку отно сительные издержки производства определялись скорее расстоя ниями, чем разделением труда. Наглядным свидетельством относи тельного веса сельских и городских экономик в классическом мире служат соответствующие доходы казны, получавшиеся в Римской им перии в iv веке н.э., когда городская торговля, наконец, стала обла гаться имперскими налогами после collatio lustralis Константина: на логовые поступления от городов никогда не превышали 5 % поступ лений от поземельного налога. Естественно, статистического распределения производства в этих двух секторах недостаточно для того, чтобы отказывать античным городам в экономической значимости. В почти полностью сельско хозяйственном мире валовая прибыль от городской торговли могла быть незначительной, но совокупное превосходство, которое она да вала данной сельскохозяйственной экономике над другими, все же могло иметь решающее значение. Важной предпосылкой этой спе цифической характеристики классической цивилизации был ее при брежный характер.3 Греко-римская античность была средиземномор ской по самой своей структуре. Ибо вести торговлю, объединявшую ее в единое целое, можно было только по воде — морской транспорт был единственным подходящим средством обмена товарами на сред ние или большие расстояния. Колоссальную важность моря для тор говли можно оценить по тому простому факту, что в эпоху Диокле тиана пшеницу было проще доставить по морю из Сирии в Испа нию — с одного конца Средиземного моря в другой, — чем провезти ее по земле 75 миль.4 Поэтому не случайно, что Эгейской зоне — лаби ринту островов, гаваней и мысов — суждено было стать первым при 2 A. H. M. Jones, The Later Roman Empire, Vol. i, p. 465. Налог выплачивался «него циаторами», то есть практически всеми, кто имел дело с каким-либо рыноч ным производством в городах, включая и купцов, и ремесленников. Несмотря на ничтожность поступлений от них, такие налоги оказались особенно тягост ными и непопулярными среди городского населения — настолько хрупкой была городская экономика в собственном смысле слова.

3 Макс Вебер был первым ученым, который сделал акцент на этом фундаменталь ном факте в своих двух великих, но забытых исследованиях: М. Вебер, Аграр ная история Древнего мира, М., 2001, с. 98 и далее;

М. Вебер, ‘Социальные при чины падения античной культуры’ М. Вебер, Избранное. Образ общества, М., 1994, с. 449 и далее.

4 Jones, The Later Roman Empire, ii, p. 841–842.

станищем городов-государств;

что Афины — классический образец та кого города — основной свой доход получали от мореплавания;

что, когда в эллинистическую эпоху греческая колонизация распростра нилась на Ближний Восток, александрийский порт стал главным го родом Египта, первой приморской столицей в его истории;

и что в конечном итоге Риму, который был расположен в верхнем тече нии Тибра, также пришлось стать приморской метрополией. Вода была незаменимым средством сообщения и торговли, которое дела ло возможными рост городов и развитие сложной городской жизни, существенно опережающей развитие сельских внутренних областей.

Поразительный блеск античности был достигнут благодаря морю.

Своеобразное сочетание города и деревни, определявшее классиче ский мир, в конечном итоге сложилось благодаря наличию в цен тре него огромного водоема. Средиземное море — это единственное крупное внутреннее море на поверхности Земли: только оно созда вало возможность быстрых морских перевозок и предоставляло при брежные убежища от ураганов или штормов на большом географи ческом пространстве. Уникальное место классической античности во всеобщей истории неразрывно связано с этим физическим пре имуществом.

Иными словами, Средиземноморье послужило необходимой гео графической основой для античной цивилизации. Ее историческое содержание и новизна, однако, состоит в социальной основе сло жившихся в ней отношений между городом и деревней. Рабовладель ческий способ производства был главным изобретением греко-рим ского мира, которое стало основной причиной и его расцвета, и его упадка. Необходимо подчеркнуть новизну этого способа производ ства. Рабство в различных формах существовало по всему древнему Ближнему Востоку (как и позднее в других частях Азии), но оно ни когда не было юридически чистым состоянием и зачастую прини мало форму долговой кабалы или каторжных работ, просто состав ляя низшую ступень в аморфной иерархии разных форм и степеней зависимости, которая охватывала практически все общество свер ху донизу.5 И оно не было преобладающим типом изъятия излишков в этих догреческих монархиях — оно было периферийным явлением, в то время как основной рабочей силой были крестьяне. Шумерская, вавилонская, ассирийская и египетская империи — «речные» государ ства, основанные на интенсивном ирригационном сельском хозяй 5 M. I. Finley, ‘Between Slavery and Freedom’, Comparative Studies in Society and History, vi, 1963–1964, p. 237–238.

i. стве, которое значительно отличалось от менее интенсивного сель ского хозяйства на не требующих ирригации почвах в более позднем средиземноморском мире, — не были рабовладельческими экономи ками, а в их правовых системах отсутствовало четкое представление о движимом имуществе в виде рабов. Именно греческие города-госу дарства впервые сделали рабство «чистым» и преобладающим, пре вратив его тем самым из вспомогательного средства в систематиче ский способ производства. Классический греческий мир, конечно, никогда не покоился исключительно на использовании труда рабов.

Свободные крестьяне, зависимые арендаторы и городские ремеслен ники всегда в различных комбинациях в различных городах-государ ствах Греции сосуществовали с рабами. К тому же соотношение ме жду ними могло существенно меняться от столетия к столетию вслед ствие собственного внутреннего развития этих городов-государств или под действием внешних факторов: каждая конкретная общест венная формация — это всегда специфическое сочетание различных способов производства, и античность здесь не является исключени ем.6 Но преобладающим способом производства в классической Гре ции, определявшим сложные сочленения локальных экономик и ос тавившим свой отпечаток на всей цивилизации городов-государств, было именно рабовладение. Это в равной степени справедливо и для Рима. Древний мир в целом никогда не отличался постоянным и по всеместным преобладанием рабского труда. Но в свои великие клас сические эпохи, когда античная цивилизация достигла своего расцве та — в v–iv веках до н.э. в Греции и со ii века до н.э. до i века н.э.

6 На протяжении всего этого текста термину «общественная формация» будет отдаваться предпочтение перед термином «общество». В марксистском языке использование понятия «общественная формация» призвано подчерк нуть многообразие и гетерогенность способов производства, которые могут сосуществовать во всякой данной исторической и социальной тотальности.

Некритическое повторение термина «общество», напротив, очень часто созда ет представление о внутреннем единстве экономики, политики или культуры в данном историческом ансамбле, когда на самом деле такого простого един ства и идентичности не существует. Общественные формации, если не делает ся никаких специальных оговорок, таким образом, всегда означают здесь кон кретные сочетания различных способов производства, организованные при преобладании одного из них. Об этом различии см.: Nicos Poulantzas, Pouvoir Politique et Classes Sociales, Paris 1968, p. 10–12. Прояснив этот момент, было бы педантизмом полностью избегать употребления привычного термина «обще ства», и мы не пытаемся этого делать.

в Риме, — рабство было наиболее распространенной формой среди всех трудовых систем. Наивысший расцвет классической городской культуры сопровождался расцветом рабства;

а ее упадок в эллинисти ческой Греции или христианском мире сопровождался его закатом.

За неимением сколько-нибудь надежной статистики, невозмож но точно определить долю рабского населения на родине рабовла дельческого способа производства постархаической Греции. При знанные оценки заметно варьируются, но, по последним оценкам, соотношение рабов и свободных граждан в перикловских Афинах составляло 3:2,7 преобладание рабов в населении Хиоса, Эгины или Коринфа в определенные времена, вероятно, было еще боль ше, а в Спарте илоты всегда численно превосходили спартанцев.

В iv веке до н.э. Аристотель отмечал как нечто само собой разумею щееся, что «в государствах неизбежно имеется большое число ра бов», а Ксенофонт разработал схему возвращения богатства Афинам, по которой они «стали бы приобретать государственных рабов, пока их не оказалось бы по три на каждого афинянина».8 В классической Греции рабы, таким образом, впервые стали использоваться в ремес ле, производстве и сельском хозяйстве за пределами домохозяйст ва. В то же время, по мере распространения использования рабства, его природа стала абсолютной — оно больше не было одной из многих форм относительной зависимости в последовательном континууме этих форм, а представляло собой состояние полной утраты свободы, которое существовало одновременно с новой и безграничной свобо 7 A. Andrewes, Greek Society, London 1967, p. 135. Автор подсчитал, что общее коли чество рабов в V веке в регионе составляло от 80 до 100 тысяч человек, а число граждан — примерно 45 тысяч. Эта цифра, вероятно, получит более широкое признание по сравнению с более низкими или более высокими оценками.

Но всем современным работам по истории античности недостает надежной информации о численности населения и социальных классов. На основании количества зерна, ввозимого в город, Джонсу удалось подсчитать соотношение рабов и граждан в iv веке (1:1), когда произошло сокращение численности насе ления Афин: Jones, Athenian Democracy, Oxford 1957, p. 76–79. С другой стороны, Финли утверждал, что в V–iv веках оно могло составлять 3 или 4:1: Finley, ‘Was Greek Civilization Based on Slave Labour?’, Historia, viii, 1959, p. 58–59. Наибо лее полная, хотя и не лишенная недостатков, современная монография, посвя щенная античному рабству (W. L. Westermann, The Slave Systems of Greek and Roman Antiquity, Philadelphia 1955, p. 9), приводит примерно ту же цифру, что и Энд рюс и Финли: около 60–80 тысяч рабов в начале Пелопонесской войны.

8 Аристотель, Политика, vii, iv, 4;

Ксенофонт, О доходах, iv, 17.

i. дой. Ибо именно формирование четко определенного рабского на селения подняло население греческих городов на неведомые досе ле высоты сознательной юридической свободы. Греческие свобода и рабство были неотделимы друг от друга — одно было структурным условием другого в диадической системе, которая не имела примера или соответствия в социальных иерархиях ближневосточных импе рий, незнакомых ни с понятием свободного гражданства, ни с поня тием рабовладения.9 Эта глубокая юридическая перемена была соци альным и идеологическим коррелятом экономического «чуда», вы званного появлением рабовладельческого способа производства.

Цивилизация классической древности, как мы видели, была осно вана на аномальном господстве города над деревней в условиях пре обладания сельской экономики — полная противоположность ранне феодальному миру, который пришел ей на смену. Условием этого вели колепия метрополии при отсутствии городского производства было существование рабского труда в сельской местности: ибо он один мог так радикально освободить землевладельческий класс от его сельско го происхождения, что тот смог превратиться в преимущественно го родское население, которое продолжало тем не менее получать свое основное богатство от земли. Аристотель выразил возникшую в ре зультате социальную идеологию позднеклассической Греции в своем высказанным им мимоходом замечании: «Если говорить о желатель ном порядке, то лучше всего, чтобы землепашцы были рабами. Они, однако, не должны принадлежать к одной народности (homophylon) и не должны обладать горячим темпераментом;

именно при таких условиях они окажутся полезными для работы, и нечего будет опа саться с их стороны каких-либо попыток к возмущению».10 Для пол ностью развитого рабовладельческого производства в римской де ревне было характерно даже делегирование руководящих функций надсмотрщикам и управляющим из числа рабов, следившим за тру дом других рабов на полях.11 Рабовладение, в отличие от феодально 9 Westermann, The Slave Systems of Greek and Roman Antiquity, p. 42–43;

Finley, ‘Between Slavery and Freedom’, p. 236–239.

10 Аристотель, Политика, vii, ix, 9.

11 Повсеместное распространение рабского труда во времена расцвета Римской республики и принципата привело к парадоксальному выдвижению опреде ленных категорий рабов на ответственные административные или профессио нальные должности, что в свою очередь облегчило освобождение и последую щее включение в класс граждан детей квалифицированных вольноотпущенни ков. Этот процесс был не столько гуманистическим смягчением классического го манора, позволяло разделить место жительства и источник дохода;

прибавочный продукт, который обеспечивал богатство классу собст венников, мог извлекаться без его присутствия на земле. Связь между непосредственным сельским производителем и городским присвои телем его продукта не основывалась на обычае и не была опосредова на самим земельным наделом (как в более позднем крепостничестве).

Напротив, в ее основе лежал, как правило, универсальный коммерче ский акт покупки товара, который осуществлялся в городах, где обыч но были рынки рабов. Рабский труд классической древности, таким образом, воплощал в себе две противоречивые черты, в единстве ко торых заключался секрет парадоксального раннего развития горо дов греко-римского мира. С одной стороны, рабство представляло со бой самую радикальную деградацию сельского труда — превращение самих людей в инертные средства производства с лишением их всех социальных прав и юридическим приравниванием к вьючным жи вотным — в римском праве сельский раб определялся как instrumentum vocale, говорящий инструмент, недалеко ушедший от скота, считавше гося instrumentum semi-vocale, и простых инструментов, которые были instrumentum mutum. С другой стороны, рабство отражало самую ра дикальную коммерциализацию труда в городе: сведение всей лично сти работника к стандартному объекту покупки-продажи на город ских рынках. Большинство рабов в классической древности исполь зовалось в сельскохозяйственном труде (так обстояло дело не везде и не всегда, но в целом было именно так), но их сосредоточение, рас пределение и отправка производились на рыночных площадях го родов, которые, конечно, также были местом работы и для многих из них. Рабство, таким образом, было экономическим стержнем, со единявшим город и деревню и обеспечивавшим непомерные богат ства полиса. Оно поддерживало невольническое сельское хозяйство, которое сделало возможным полный отрыв городского правящего класса от его сельских корней, и способствовало междугородной тор говле, которая дополняла такое сельское хозяйство в Средиземномо рье. Рабы, помимо других достоинств, в мире, где транспортные ог раничения играли определяющую роль в структуре всей экономики, были чрезвычайно мобильным товаром.12 Их без труда можно было перевозить из одной области в другую;

их можно было обучить мно рабства, сколько еще одним показателем глубокой оторванности римского правящего класса от всякого производительного труда вообще, даже в руково дящей форме.

12 Вебер, Аграрная история Древнего мира, с. 99–100.

i. жеству различных навыков;

к тому же во времена избыточного пред ложения они, будучи альтернативной рабочей силой, позволяли со кращать затраты там, где трудились наемные работники или незави симые ремесленники. Богатство и беззаботность имущего городского класса классической древности — прежде всего, Афин и Рима во вре мена их расцвета — основывались на значительных излишках, извле кавшихся при помощи этой системы труда, которая оказывала ре шающее влияние на все другие.

Но цена, которую приходилось платить за такое грубое и прибыль ное устройство, была высокой. Рабовладельческие производствен ные отношения накладывали определенные непреодолимые ограни чения на античные производительные силы в классическую эпоху.

И, прежде всего, они вели к параличу производства как в сельском хозяйстве, так и в промышленности. Конечно, в экономике класси ческой древности были определенные технические улучшения. Каж дый способ производства на этапе своего подъема порождает мате риальный прогресс;

и рабовладельческий способ производства дос тиг определенного прогресса в экономике благодаря своему новому общественному разделению труда. Здесь можно вспомнить распро странение более прибыльных культур для производства вина и масла;

внедрение жерновых мельниц для зерна и улучшение качества хлеба.

Были придуманы винтовые прессы, развивалось стеклодувное дело и строительство печей;

определенные успехи были достигнуты так же в селекции зерновых, ботанике и орошении.13 Ни о какой про стой и окончательной остановке развития техники в классическом мире не может быть и речи. Но в то же время не было сделано кла стера значительных изобретений, который способствовал бы пере ходу античной экономики к качественно новым производительным силам. При сравнительном взгляде в прошлом более всего поражает общий технологический застой античности.14 Достаточно сравнить достижения восьми веков, начиная от возвышения Афин до паде ния Рима, с таким же промежутком времени для феодального спосо 13 См. особ.: F. Kiechle, Sklavenarbeit und Technischer Fortschrift im rmischen Reich, Wiesbaden 1969, p. 11–114;

L. A. Moritz, Grain-Mills and Flour in Classical Antiquity, Oxford 1958;

K. D. White, Roman Farming, London 1970, p. 113–114, 147–172, 188–191, 260–261, 452.

14 Общая проблема была четко поставлена, как всегда, Финли: Finley, ‘Technical Innovation and Economic Progress in the Ancient World’, Economic History Review, xviii, No. 1, 1955, p. 29–45. О Римской империи см.: F. W. Walbank, The Awful Revo lution, Liverpool 1969, p. 40–41, 46–47, 108–110.

ба производства, сменившего его, чтобы ощутить разницу между ста тичной и динамичной экономикой. В самом же классическом мире еще больше поражает контраст между богатством его культуры и над стройки и бедностью его базиса — ручная технология древности была совершенно примитивной не только по меркам последующей исто рии, но и, прежде всего, по меркам собственных интеллектуальных достижений классической древности, которые в наиболее важных отношениях намного превосходили достижения Средневековья. Нет никаких сомнений в том, что такая необычайная диспропорция была обусловлена именно структурой рабовладельческой экономики. Ари стотель, величайший и наиболее показательный мыслитель антич ности, сжато изложил ее социальный принцип в своем замечании:

«Наилучшее государство не даст ремесленнику гражданских прав, ибо ручным трудом сейчас занимаются в основном рабы и иноземцы». Такое государство было идеалом рабовладельческого способа произ водства, который не был полностью претворен в жизнь ни в одной реальной общественной системе Древнего мира. Но его логика все гда имманентно присутствовала в природе классических экономик.

Как только физический труд стал ассоциироваться с утратой сво боды, исчезли все возможные социальные основания для изобрете ния. Отсутствие развития техники оказывало влияние на рабство, и это не было просто следствием низкой средней производительно сти самого рабского труда или даже объема его использования — оно незаметно сказывалось на всех формах труда. Маркс попытался опи сать воздействие, которое оно оказывало, в своей знаменитой, хотя и загадочной теоретической формуле: «Каждая форма общества име ет определенное производство, которое определяет место и влия ние всех остальных производств, и отношения которого поэтому точно так же определяют место и влияние всех остальных отноше ний. Это — то общее освещение, в сферу действия которого попали все другие цвета и которое модифицирует их в их особенностях». У самих сельскохозяйственных рабов, как только надсмотр над ними ослабевал, по понятным причинам было мало стимулов для полно ценного и добросовестного выполнения своих экономических обя занностей;

наиболее удобно использовать их было в работах на не больших виноградниках или в оливковых рощах. С другой стороны, многие рабы-ремесленники и земледельцы часто обладали выдающи мися умениями и навыками, конечно, в рамках господствующей тех 15 Аристотель, Политика, iii, iv, 2.

16 К. Маркс, Ф. Энгельс, Сочинения, 2-е изд., т. 46, ч. ii, с. 43.

i. нологии. Структурные ограничения, которые накладывало рабство на технологии, таким образом, связаны не столько с прямой внутри экономической причинностью, хотя и она имела немаловажное зна чение, сколько с опосредующей социальной идеологией, которая ох ватывала тотальность физического труда в классическом мире, ставя на наемный и даже независимый труд клеймо унижения.17 Труд ра бов в целом не был менее производительным, чем труд свободных, а иногда был и более производителен, но он задавал темп обоих ви дов труда, так что между ними не было серьезных различий в общем экономическом пространстве, которое исключало применение куль туры к технике для изобретений. Оторванность материального тру да от сферы свободы была настолько значительной, что в греческом языке даже не было слова для выражения идеи труда как социальной функции или личной деятельности. И сельскохозяйственный, и ре месленный труд обычно считались «приспособлением» к природе, а не преобразованием ее;

они были формами обслуживания. Пла тон полностью исключал ремесленников из полиса, так как для него «труд остается чуждым всякому человеческому достоинству и в ка ком-то смысле кажется даже противоположным тому, что составля ет сущность человека».18 Техника как продуманное, прогрессивное применение человеком орудий труда к природному миру была не совместима с ассимиляцией людей этому миру в качестве «говоря 17 Финли отмечает, что греческий термин penia, обычно противопоставлявшийся ploutos как «бедность» «богатству», на самом деле имел более широкое пейоратив ное значение «рутины» или «вынужденного и изматывающего труда» и мог при меняться даже к преуспевающим небольшим собственникам, на труд которых падала та же культурная тень: M. I. Finley, The Ancient Economy, London 1973, p. 41.

18 J. P. Vernant, Mythe et Pense chez les Grecs, Paris 1965, p. 191, 197–199, 217. В двух стать ях Вернана — «Прометей и функция техники» и «Труд и природа в Древней Греции» — предложен тонкий анализ различий между poiesis и praxis и отноше ниями земледельца, ремесленника и ростовщика к полису. Александр Койре пытался показать, что технический застой греческой цивилизации был связан не с рабовладением или обесцениванием труда, а с отсутствием эксперимен тальной физики, которая применяла бы математические измерения к земно му миру: Alexandre Koyr, ‘Du Monde de l’A Peu Prs l’Univers de la Prcision’, Critique, September 1948, p. 806–808. Этим он явно старался избежать социоло гического объяснения феномена. Но, как он сам имплицитно признал в дру гом месте, Средние века тоже не знали физики, но все же создали динамичную технологию: дело было не в развитии науки, а в производственных отношени ях, которые определяли судьбу техники.

щих орудий». Производительность сдерживалась непрестанной ру тиной instrumentum vocalis, которая обесценивала весь труд, исключая сколько-нибудь серьезный интерес к средствам его экономии. Типич ной формой экспансии в античности для всякого данного государ ства всегда была экспансия «вширь» — географическое завоевание, а не экономический прогресс. Поэтому классическая цивилизация была колониальной по своему характеру: «клетки» городов-государств неизменно воспроизводили себя — на этапах подъема — путем основа ния новых поселений и ведения войн. Грабеж, получение дани и за хват рабов были основными целями и средствами колониальной экс пансии. Военная сила была связана с экономическим ростом теснее, чем, возможно, в любом другом предшествующем или последующем способе производства, потому что главным источником рабской ра бочей силы, как правило, были пленники, а создание свободных го родских войск для ведения войн зависело от поддержания рабовла дельческого производства;

поля сражений поставляли рабочую силу для сельскохозяйственных полей, и наоборот — пленные позволяли создавать армии граждан. В классической античности можно просле дить три больших цикла имперской экспансии, последовательные и различные черты которых определяли общее развитие греко-рим ского мира: афинский, македонский и римский. Каждый из них пред лагал определенное решение политических и организационных про блем, связанных с завоеваниями, которое принималось и преодо левалось следующим, никогда не ставя, однако, под угрозу основы общей городской цивилизации.

2. Греческие города-государства появились в Эгейской зоне еще до клас сической эпохи, но на основе имеющихся неписьменных источни ков о них можно говорить только в самых общих чертах. После кра ха микенской цивилизации около 1200 года до н.э. Греция пережи вала продолжительный период «темных веков», когда грамотность исчезла, а экономическая и политическая жизнь свелась к зачаточ ной стадии домохозяйства;

этот примитивный деревенский мир опи сан в гомеровском эпосе. Затем наступила эпоха архаической Греции, продлившаяся с 800 по 500 год до н.э., когда произошла постепен ная кристаллизация городского устройства классической цивилиза ции. Незадолго до появления исторических записей местные цари были свергнуты племенными аристократиями, и именно при вла i. сти этой знати были основаны или получили свое развитие горо да. Аристократическое правление в архаической Греции совпало с возрождением торговли на большие расстояния (главным образом с Сирией и Востоком), первым появлением чеканной монеты (изо бретенной в Лидии в vii веке) и созданием алфавитного письма (за имствованного у Финикии). Урбанизация неуклонно прогрессирова ла, распространяясь все дальше в Средиземноморье и Причерномо рье, и к окончанию периода колонизации в середине vi века в самой Греции и за ее пределами было уже примерно 1500 греческих горо дов, причем практически ни один из них не отстоял от береговой ли нии дальше, чем на 25 миль. Эти города были, в сущности, местом со средоточения земледельцев и землевладельцев — в типичных неболь ших городах той эпохи земледельцы проживали в пределах города, каждый день выходя работать в поле и возвращаясь вечером;

кро ме того, в города входила сельская округа с проживавшим в ней по стоянно сельским населением. Социальная организация этих горо дов во многом была отражением племенного прошлого, из которого они выросли — их внутренняя структура четко определялась наслед ственными объединениями, родовая номенклатура которых отража ла перенос в города традиционного сельского деления. Так, жите ли городов обычно организовывались в порядке убывания размера и открытости — в «племена», «фратрии» и «кланы». «Кланы» были закрытыми аристократическими группами, а «фратрии», возмож но, — их первоначальной клиентелой.19 Нам мало известно о фор мальном политическом устройстве греческих городов архаической эпохи, поскольку, в отличие от Рима, оно не сохранилось в классиче скую эпоху;

но, очевидно, это устройство основывалось на привиле гированном правлении наследственной знати остальным городским населением, обычно осуществлявшемся посредством закрытого ари стократического совета.

Разрыв с этим общим порядком произошел в последнем столе тии архаической эпохи с наступлением эпохи «тиранов» (около 650–510 гг. до н.э.). Эти диктаторы порвали с господством в городах наследственных аристократий. Они представляли новых землевла дельцев и новое богатство, накопленное во время экономического роста предшествующей эпохи, и в своей власти в намного большей степени опирались на уступки непривилегированной массе горожан.

Тирании vi века на деле были важным этапом при переходе к класси ческому полису, поскольку именно в эпоху их преобладания были за 19 A. Andrewes, Greek Society, London 1967, p. 76–82.

ложены экономические и военные основы классической греческой цивилизации. Тираны были продуктом двоякого процесса, развора чивавшегося в греческих городах поздней архаической эпохи. Появ ление чеканки монеты и распространение денежной экономики со провождалось быстрым ростом общей численности населения и тор говли Греции. Волна заморской колонизации viii–vi веков была наиболее очевидным выражением этого развития;

в то же время бо лее высокая производительность вина и оливкового масла по срав нению с тогдашним зерновым производством, возможно, обеспечи ла Греции сравнительное преимущество в торговом обмене в зоне Средиземноморья.20 Экономические возможности, которые откры лись благодаря этому росту, привели к появлению страты новых бо гатых сельскохозяйственных собственников, не связанных с тради ционной знатью и в некоторых случаях, возможно, получавших при быль от вспомогательных торговых предприятий. Новое богатство этой группы никак не сказывалось на распределении власти в горо де. В то же время увеличение численности населения и рост и распад архаической экономики вызвали острую социальную напряженность среди беднейшего класса земледельцев, постоянно находившихся под угрозой впасть в полную нищету и зависимость от знатных землевла дельцев, и породили новые трения и противоречия.21 Одновремен ное давление недовольного крестьянства снизу и новых богачей свер ху сломало систему правления в городах узкого круга аристократии.

Специфическим итогом политических потрясений в городах стало появление переходных режимов тирании конца vii–VI веков. Сами тираны обычно были обладавшими большим богатством выходцами из низов, а их личная власть символизировала получение социаль ной группой, из которой они вышли, почета и положения в городе.

Но их победа была возможна только благодаря использованию ими глубокого недовольства бедных, а их самым важным достижением были экономические реформы в интересах народных классов, кото рые им пришлось провести или с которыми им пришлось смириться ради сохранения собственной власти. Тираны, вступившие в борьбу с традиционной знатью, объективно заблокировали монополизацию сельскохозяйственной собственности, к которой могло привести не ограниченное правление знати и которая могла вызвать дальнейший 20 См.: William McNeill, The Rise of the West, Chicago 1963, p. 201, 273.

21 О новом экономическом росте на селе см.: W. G. Forrest, The Emergence of Greek Democracy, London 1966, p. 55, 150–156;

о социальной подавленности класса мел ких земледельцев см.: A. Andrewes, The Greek Tyrants, London 1956, p. 80–81.

i. рост социального угнетения в архаической Греции. За исключением единственной не имевшей выхода к морю области, равнины Фесса лии, в эту эпоху небольшие крестьянские хозяйства по всей Греции смогли не просто сохраниться, но и окрепнуть. Различные формы, в которых происходил этот процесс, принимая во внимание нехват ку письменных свидетельств из доклассической эпохи, приходится реконструировать в основном на основании его более поздних по следствий. Первое крупное восстание против господства аристокра тии, которое при поддержке низших классов привело к успешному установлению тирании, произошло в Коринфе в середине vii века, где семья Бакхиадов лишилась традиционной власти над городом, который был одним из наиболее ранних и процветающих торговых центров в Греции. Но наиболее ясным и подробно описанным при мером того, что, возможно, было чем-то вроде общей закономерно сти того времени служат, конечно, реформы Солона в Афинах. Со лон, который сам не был тираном, был облачен высшей властью, чтобы положить конец серьезной социальной борьбе между богаты ми и бедными, разразившейся в Аттике на рубеже vi века. Его глав ным шагом была отмена долговой зависимости, вследствие которой мелкие земледельцы становились жертвами крупных землевладель цев и превращались в зависимых арендаторов, а арендаторы попада ли в кабалу и личную зависимость к аристократическим собственни кам.22 В результате рост владений знати был остановлен, и произош ла стабилизация небольших и средних хозяйств, которые с тех пор стали определяющей чертой сельской местности в Аттике.

Этот экономический порядок сопровождался новым распреде лением политического влияния. Солон лишил знать ее монополии на власть, разделив население Афин в зависимости от дохода на че тыре класса: первые два получили доступ к высшим административ ным должностям, третий — к более низким, а четвертый — и послед ний — к голосованию на собрании граждан, которое отныне стало созываться регулярно. Такое устройство просуществовало недол го. В последующие тридцать лет Афины с созданием городской ва люты и распространением местной торговли пережили быстрый экономический рост. Социальные конфликты между гражданами 22 Неясно, были ли до реформ Солона бедные земледельцы в Аттике арендатора ми или собственниками своих земель. Эндрюс утверждает, что они могли быть арендаторами (Andrewes, Greek Society, p. 106–107), но последующие поколения не сохранили воспоминаний о том, что при Солоне произошло действитель ное перераспределение земель, так что это кажется маловероятным.

вспыхнули с новой силой, достигнув наивысшей точки в захвате вла сти тираном Писистратом. Именно при этом правителе произош ло окончательное оформление афинской общественной формации.

Писистрат поддерживал программу строительства, которая обеспе чила занятость городским ремесленникам и чернорабочим, и уста новил свой контроль над стремительным развитием морских путей из Пирея. Но, прежде всего, он оказывал прямую финансовую по мощь афинским земледельцам в виде общественных кредитов, ко торые в конечном итоге обеспечили их автономию и безопасность накануне появления классического полиса.23 Выживание мелких и средних земледельцев было гарантировано. Этот экономический процесс, отсутствие которого позднее определило совершенно иную социальную историю Рима, по-видимому, происходил по всей Гре ции, хотя никаких иных описаний этих событий, кроме афинских, не имеется. В других местах средний размер землевладений иногда мог быть и больше, но крупные аристократические имения были только в Фессалии. Экономической основой существования греков являлась небольшая аграрная собственность. Вместе с этим социаль ным успокоением в эпоху тиранов произошли существенные измене ния в военной организации городов. Армии отныне состояли в ос новном из гоплитов, тяжеловооруженных пехотинцев — новшество, которым средиземноморский мир обязан грекам. Каждый гоплит по купал себе оружие и доспехи за свой счет, таким образом, эти вои ны должны были обладать достаточными средствами, и гоплитское войско всегда состояло из проживавших в городах средних землевла дельцев. Свидетельством его военной эффективности стали впечат ляющие победы греков над персами в следующем столетии. Но наи большее значение в конечном итоге имело положение гоплитов в по литической структуре городов-государств. Вооружавшие сами себя граждане-воины послужили предпосылкой более поздней греческой «демократии» или расширенной «олигархии».

Спарта была первым городом-государством, воплотившим в сво ем устройстве социальные результаты гоплитской войны. Ее разви тие является своеобразным вариантом развития Афин в докласси ческую эпоху. Дело в том, что в Спарте не было тирании, и отсутст вие этого нормального переходного этапа сказалось впоследствии на ее экономических и политических институтах, особым образом 23 О том, что политика Писистрата для экономической независимости земледель цев Аттики была важнее реформ Солона, см.: M. I. Finley, The Ancient Greeks, London 1963, p. 33.

i. сочетавших в себе передовые и архаические черты. За короткий про межуток времени Спарта завоевала сравнительно большие облас ти на Пелопоннесе, сначала на востоке в Лаконии, а затем на запа де в Мессении, поработив значительную часть жителей обеих облас тей, которые стали государственными «илотами». Это расширение территории и социальное порабощение соседнего населения были достигнуты при монархическом правлении. Но в течение vii века — или после первоначального завоевания Мессении, или после после дующего подавления мессенского восстания, и вследствии их — в спар танском обществе произошли радикальные перемены, традиционно связываемые с мифической фигурой реформатора Ликурга. Соглас но греческой легенде, земля была разделена на равные части, кото рые были распределены между спартанцами в виде kleroi или наделов, возделываемых принадлежавшими государству илотами. Эти «древ ние» держания позднее стали считаться неотчуждаемыми, в то вре мя как другие, купленные позже, участки земли считались личной собственностью, которую можно было покупать или продавать.24 Ка ждый гражданин обязан был вносить фиксированный вклад в нату ральном виде для проведения совместных трапез — сисситий, пова рами и прислугой на которых были илоты: тот, кто был неспособен внести его, автоматически терял гражданство и становился своеоб разным «гражданином второго сорта», беда, во избежание которой, возможно, и было введено владение неотчуждаемыми наделами. Ре зультатом этой системы было создание прочной сплоченности сре ди спартанцев, которые гордо называли себя hoi homoioi — «равные», хотя полного экономического равенства среди граждан Спарты ни когда не существовало.25 Политическая система, возникшая на осно ве клеров, также была новой для своего времени. В отличие от других греческих городов, монархия здесь так до конца никогда и не исчезла, но она была сведена к наследственному праву командования войска ми и ограничивалась совместным правлением представителей двух 24 Реальность первоначального раздела земли или даже более поздней неотчуждае мости наделов вызывает сомнения;

см., напр.: A. H. M. Jones, Sparta, Oxford 1967, p. 40–43. Более осторожную точку зрения, согласующуюся с представлениями греков, см. в: Andrewes, Greek Society, p. 94–95.

25 Вопрос о размере наделов, поддерживавших социальную сплоченность спартан цев, вызвал широкие споры. По различным оценкам, он составлял от 20 до акров пахотных земель;

см.: P. Oliva, Sparta and Her Social Problems, Amsterdam Prague 1971, p. 51–52.

царских домов.26 Во всех остальных отношениях спартанские «цари» были простыми членами аристократии, не имевшими особых при вилегий в совете из тридцати старейшин или герусии, которая изна чально правила городом — типичный конфликт ранней архаической эпохи между монархией и знатью здесь был разрешен институцио нальным компромиссом между ними. Но в vii веке рядовые гражда не образовали полноценное городское собрание, которому совет ста рейшин, сам ставший избираемым органом, передал право решения политических вопросов;

в то же время пять годовых магистратов или эфоров наделялись высшей исполнительной властью путем прямых выборов, в которых принимали участие все граждане. Герусия мог ла наложить вето на решение собрания, и эфоры были наделены не обычайно большой самостоятельной властью. Но спартанская кон ституция, которая кристаллизовалась в доклассическую эпоху, в со циальном отношении была тем не менее самой передовой для своего времени. В ней впервые в Греции гоплиты действительно стали об ладать правом голоса.27 Ее введение часто связывается с новой ролью тяжеловооруженной пехоты в завоевании или порабощении жителей Мессении;

и после этого Спарта, конечно, всегда славилась невероят ной дисциплиной и отвагой своего гоплитского войска. Необычай ные военные достоинства спартанцев, в свою очередь, были следст вием повсеместно распространенного илотского труда, который ос вобождал граждан от какого-либо участия в производстве, позволяя им заниматься исключительно подготовкой к войне, не отвлекаясь ни на что другое. В результате сложился корпус из 8000–9000 спартан ских граждан, экономически самодостаточных и политически полно правных, который был намного более широким и эгалитарным, чем любая современная аристократия или более поздняя олигархия в Гре ции. Крайний консерватизм спартанской общественной формации и политической системы в классическую эпоху, благодаря которым к V веку она стала казаться отсталой, на самом деле была продуктом успеха ее передовых преобразований в vii веке. Греческое государст во, первым пришедшее к гоплитской конституции, последним изме нило ее — устройство архаической эпохи сохранялось в основных чер тах вплоть до окончательного падения Спарты пять веков спустя.

В других местах, как было отмечено ранее, греческие города-госу дарства шли к своей классической форме более медленно. Тирания обычно служила необходимым промежуточным этапом развития: ее 26 О конституционном устройстве Спарты см.: Jones, Sparta, p. 13–43.

27 Andrewes, The Greek Tyrants, p. 75–76.

i. аграрные законы или военные нововведения подготовили греческий полис V века. Но для появления классической греческой цивилиза ции нужно было еще одно важное нововведение. Речь, конечно же, идет о введении масштабного рабства. Сохранение мелкой и сред ней собственности на землю разрешило социальный кризис в Атти ке и не только в ней. Но само по себе оно лишь удерживало политиче ское и культурное развитие греческой цивилизации на «беотийском» уровне, препятствуя появлению более сложного социального разде ления труда и городской надстройки. Относительно эгалитарные крестьянские общества физически могли сосредоточиться в горо дах;

но в своем простом состоянии они никогда бы не смогли создать ту блистательную городскую цивилизацию, которую теперь впервые должна была продемонстрировать античность. Для этого был необ ходим широкий прибавочный труд рабов, позволявший освободить правящую страту для создания нового гражданского и интеллектуаль ного мира. «Вообще говоря, рабство лежало в основе греческой ци вилизации в том смысле, что его отмена и замена свободным трудом, если бы кто-то попытался сделать это, стала бы потрясением для все го общества и лишила бы высшие классы Афин и Спарты их свобод ного времени». Поэтому не случайно, что за спасением независимых земледель цев и отменой долговой кабалы вскоре последовал стремительный рост использования труда рабов и в городах, и в сельской местности классической Греции. И как только в греческих общинах произош ло блокирование крайностей социальной поляризации, логичным решением нехватки рабочей силы для господствующего класса ста ло обращение к поставкам рабов. Цена рабов — в основном фракий цев, фригийцев и сирийцев — была крайне низкой, немногим превы шавшей стоимость их годового содержания;

29 поэтому их использо вание распространилось по всему греческому обществу — ими смогли владеть часто даже самые скромные ремесленники или мелкие зем ледельцы. Первым образчиком такого экономического развития так же послужила Спарта;

ведь именно предшествующее создание массы илотов, занятых сельскохозяйственным трудом в Лаконии и Мессе нии, позволило появиться сплоченному братству спартанцев. Появ ление первого многочисленного рабского населения в доклассиче ской Греции и достижение гоплитами гражданских свобод и прав — 28 Andrewes, Greek Society, p. 133. Ср.: V. Ehrenburg, The Greek State, London 1969, p. 96:

«Без метеков или рабов существование полиса едва ли было бы возможно».

29 Andrewes, Greek Society, p. 135.

две стороны одного и того же процесса. Но в этом, как и в других случаях, спартанское первенство сдерживало дальнейшее развитие:

илотия оставалась «неразвитой формой» рабства,30 поскольку ило тов нельзя было покупать, продавать или освобождать и посколь ку они были коллективной, а не индивидуальной собственностью.

Полноценное товарное рабство, определявшееся рыночным обме ном, было введено в городах-государствах Греции, соперничающих со Спартой. К V веку, расцвету классического полиса, Афины, Ко ринф, Эгина и практически все остальные крупные города имели огромное рабское население, нередко превосходившее по числен ности свободное население. Именно введение этой рабовладельче ской экономики — в горном деле, сельском хозяйстве и ремесле — сде лало возможным внезапный расцвет греческой городской цивили зации. Естественно, последствия этого, как было отмечено ранее, были не только экономическими. «Рабство, конечно, было не про сто экономической необходимостью;

оно было жизненно важно для всей социальной и политической жизни граждан».31 Классический полис основывался на новом концептуальном открытии свободы, сопровождавшимся систематическим насаждением рабства — свобода гражданина, в том числе и свобода от труда, теперь могла быть про тивопоставлена рабству и труду. Первые «демократические» инсти туты в классической Греции появились в Хиосе в середине vi века, и именно Хиос считается первым греческим городом, который при ступил к масштабному ввозу рабов с варварского Востока.32 В Афи нах после реформ Солона в эпоху тирании произошел резкий рост численности рабского населения;

а вслед за этим была введена но вая конституция, разработанная Клисфеном, которая отменила тра диционное племенное деление, позволявшее поддерживать отноше ния аристократической клиентелы, реорганизовала население в тер риториальные «демы» и ввела избрание по жребию в расширенный совет пятисот для контроля над делами города в сочетании с народ ным собранием. В V веке в греческих городах-государствах наблю далось распространение политической формулы «предварительно го обсуждения»: небольшой совет предлагал публичные решения бо лее широкому собранию, которое голосовало за них, не имея права инициативы (хотя в более демократических государствах собрание 30 Oliva, Sparta and Her Social Problems, p. 43–44. Илоты также имели свои собствен ные семьи и иногда использовались для военных нужд.

31 Victor Ehrenburg, The Greek State, p. 97.

32 Finley, The Ancient Greeks, p. 36.

i. позднее получило такое право). Различия в составе совета и собра ния и в системе выборов магистратов государства, которые осуще ствляли управление им, определяли относительную степень «демо кратии» или «олигархии» в пределах каждого полиса. Спартанская система, в которой господствовали эфоры, воспринималась как про тивоположность афинской системе, властью в которой обладало об щее собрание граждан. Но главная разделительная линия проходила не внутри граждан полиса, организованного или стратифицирован ного тем или иным образом. Она отделяла граждан — 8000 спартан цев или 45 000 афинян — от неграждан и несвободных, над которыми они возвышались. Община классического полиса, несмотря на свое внутреннее классовое разделение, возвышалась над порабощенной рабочей силой, которая определяла его форму и сущность.

Эти города-государства классической Греции постоянно соперни чали и боролись друг с другом. Распространенной формой экспансии после завершения процесса колонизации в конце vi века было во енное завоевание и получение дани. С изгнанием персидских войск из Греции в начале V века Афины постепенно стали самым сильным среди соперничающих городов Эгейского бассейна. Афинская им перия, построенная поколением от Фемистокла до Перикла, каза лось, обещала политическое объединение Греции под властью одно го полиса (или несла в себе угрозу такого объединения). Ее матери альной основой служило особое положение самих Афин, наиболее крупного в территориальном и демографическом отношении гре ческого города-государства, хотя и занимавшего по площади всего около 1000 квадратных миль и имевшего, возможно, до 250.000 чело век населения. Аграрная система Аттики была типичной для своего времени (и возможно, наиболее ярким образцом общегреческой).

По греческим меркам, крупным землевладением было имение пло щадью 100–200 акров.33 В Аттике было не слишком много крупных имений, и даже состоятельные землевладельцы имели не сконцен трированные латифундии, а множество небольших хозяйств. Вла дения площадью в 70 или даже в 45 акров считались выше средне го, а самые маленькие участки, по-видимому, были немногим больше 5 акров. К концу V века три четверти свободного населения имело свои земельные участки.34 Рабы служили прислугой, работали на по лях, обычно возделывая земли богатых, и занимались ремесленным 33 Forrest, The Emergence of Greek Democracy, p. 46.

34 M. I. Finley, Studies in Land and Credit in Ancient Athens 500–200 B. C., New Brunswick, p. 58–59.

трудом;

численно свободные работники в сельском хозяйстве и, воз можно, в ремеслах, по-видимому, превосходили рабов, но рабы в це лом составляли намного более многочисленную группу, чем гражда не. В V веке в Афинах, очевидно, было около 80.000–100.000 рабов и 30.000–40.000 граждан.35 Треть свободного населения жила в самом городе. Большая часть остальных проживала в сельской местности неподалеку от города. Большинство граждан в соотношении 1:2 со ставляли классы «гоплитов» и «фетов»;

последние были беднейшей частью населения, неспособной экипировать себя для службы в тя желовооруженной пехоте. Разделение между гоплитами и фетами за висело от дохода, а не от рода занятий или места жительства: гоп литы могли быть городскими ремесленниками, а половина фетов, очевидно, были бедными крестьянами. Над этими двумя рядовыми классами возвышались два не столь многочисленных сословия более богатых горожан, элита которых составляла верхушку афинского об щества из примерно 300 семей.36 Эта социальная структура с ее при знанной стратификацией, но отсутствием глубоких расколов в массе граждан, составляла основу афинской политической демократии.

К середине V века совет пятисот, следивший за отправлением вла сти в Афинах, набирался из всех граждан по жребию во избежание преобладания аристократии и клиентелизма на выборах. Единст венными крупными избираемыми должностями в государстве были десять военачальников, которые, как правило, были выходцами из верхней городской страты. Совет больше не предлагал спорных решений собранию граждан, которое к этому времени сосредоточи ло в себе весь суверенитет и политическую инициативу, занимаясь простой подготовкой программы для него и ставя перед ним ключе вые вопросы, требующие решения. Собрание проводило минимум 40 заседаний в год, на которые обычно являлись никак не меньше 5000 граждан, так как кворум в 6000 человек был необходим для об суждения даже самых рядовых вопросов. На нем обсуждались и раз решались все важные политические вопросы. Судебная система, ко торая обрамляла законодательный центр полиса, состояла из засе дателей, избираемых по жребию из населения и получавших, как и члены совета, плату за исполнение своих обязанностей, что позво ляло беднякам принимать участие в судопроизводстве. В iv веке этот принцип был распространен и на работу самого собрания. Никако го постоянного бюрократического аппарата не существовало;

адми 35 Westermann, The Slave Systems of Greek and Roman Antiquity, p. 9.

36 A. H. M. Jones, Athenian Democracy, Oxford 1957, p. 79–91.

i. нистративные должности распределялись по жребию среди участни ков собрания, а немногочисленная полиция состояла из скифских рабов. На практике, конечно, прямая народная демократия афин ской конституции размывалась неформальным господством над со бранием профессиональных политиков, набиравшихся из традици онно богатых и знатных городских семей (или — позднее — из новых богатых). Но это социальное доминирование никогда не было юри дически установленным или закрепленным и всегда могло быть по дорвано и оспорено вследствие самой природы афинской политии, основанной на гражданском равенстве и прямой демократии. Про тиворечие между этими двумя моментами лежало в основе структуры афинского полиса и находило поразительное отражение в единодуш ном осуждении беспрецедентной демократии города мыслителями, олицетворявшими его беспримерную культуру — Фукидидом, Сокра том, Платоном, Аристотелем, Исократом или Ксенофонтом. Афины так никогда и не создали никакой демократической теории — практи чески все выдающиеся аттические философы или историки придер живались олигархических убеждений.37 Аристотель предложил наи более полное выражение этой точки зрения в своем решительном требовании исключения из идеального государства всех, кто зани мается физическим трудом.38 Рабовладельческий способ производ ства, поддерживавший афинскую цивилизацию, естественно, нахо дил свое наиболее чистое идеологическое выражение в привилеги рованной социальной страте города, интеллектуальные достижения которой покоились на прибавочном труде, создавшемся молчащими низами, служившими основанием полиса.

Структура афинской общественной формации, однако, сама по себе была недостаточна для достижения имперского господства в Греции. Для этого нужны были еще две особые черты, которые от личали афинскую экономику и общество от всех остальных грече ских городов-государств V века. Во-первых, в Аттике в Лаврийских горах имелись богатейшие в Греции месторождения серебра. Бла годаря труду многочисленных рабов (около 30.000 человек), руда из этих шахт позволила оплатить строительство афинского флота, одержавшего победу над персидскими судами при Саламине. Афин ское серебро с самого начала было условием военно-морского могу 37 Джонс описывает этот разрыв, но не замечает его роли в структуре афинской цивилизации в целом, ограничиваясь защитой полисной демократии от город ских мыслителей: Jones, Athenian Democracy, p. 41–72.

38 Политика, iii, iv, 2, см. выше.

щества Афин. Кроме того, благодаря ему появилась аттическая моне та, которая — единственная из всех греческих монет того времени — стала широко приниматься за границей и превратилась в средство торговли между различными местностями, во многом способствуя торговому процветанию города. Этому процветанию также немало способствовала необычайная концентрация в Афинах чужестранцев «метеков», которым запрещалось владеть землей, но которые нача ли господствовать в городских торговле и промышленном произ водстве, сделав Афины основным торгово-промышленным центром в регионе Эгейского моря. Морская гегемония, установленная Афи нами, сказалась на политическом устройстве города. Гоплитский класс средних земледельцев, составлявший пехоту полиса, насчиты вал примерно 13.000 человек — треть населения. Но афинский флот был укомплектован моряками, которые происходили из более бед ного класса фетов;

гребцам выплачивалась заработная плата, и они были заняты на службе восемь месяцев в году. Их численность была почти равна численности пехотинцев (12.000), а их присутствие спо собствовало сохранению в афинском государстве более широкой де мократии, чем в других греческих городах-государствах, в которых социальной основой полиса служила одна только категория гопли тов.39 Именно денежное и военно-морское превосходство Афин сде лало возможным их империализм;

и оно же способствовало их де мократии. Население города было освобождено от прямых налогов:

в частности, собственность на землю, которой обладали только граж дане, не облагалась никакими налогами, что было главным условием независимости землевладельцев в полисе. Доходы Афины получали от государственной собственности, косвенных налогов (например, портовых сборов) и обязательных финансовых «литургий», прино сившихся городу состоятельными гражданами. Этот мягкий налого вый режим дополнялся оплатой работы судей и многочисленных мо ряков — сочетание, которое позволяло поддерживать значительную степень гражданского мира, бывшую отличительной особенностью политической жизни Афин.40 Экономические издержки этой народ ной гармонии переносились на афинскую экспансию вовне.

39 Традиционно считается, что именно победа моряков при Саламине сделала невозможным сопротивление притязаниям фетов на политические права, подобно тому как когда-то завоевание Мессении обеспечило спартанским гоп литам право голоса.

40 M. I. Finley, Democracy Ancient and Modern, London 1973, p. 45, 48–49;

см. также: Finley, The Ancient Economy, p. 96, 173.

i. Афинская империя, возникшая после персидских войн, была мор ской системой, созданной для силового подчинения греческих го родов-государств Эгейского моря. Собственно заселение новых тер риторий играло второстепенную, хотя и весьма существенную, роль в ее структуре. Примечательно, что Афины были единственным гре ческим государством, создавшим особый класс заморских граждан или «клерухов», которым предоставлялись земли, отобранные у мя тежных союзников за рубежом, и за которыми, в отличие от всех ос тальных греческих колонистов, сохранялись все юридические пра ва в их родном городе. Постепенное насаждение клерухий и колоний в V веке позволило городу перевести более 10.000 афинян из фе тов в гоплиты, наделив их землями за рубежом и значительно уси лив свое военное могущество. Но суть афинского империализма со стояла не в создании этих поселений. Рост влияния Афин в Эгей ском море создал политический порядок, реальной задачей которого были контроль над уже урбанизированным побережьем и острова ми и их эксплуатация при помощи системы денежной дани, собирав шейся для содержания постоянного флота, номинально общего за щитника греческой свободы от угрозы с Востока, а на деле основно го инструмента имперского угнетения Афинами своих «союзников».

В 454 году основная казна Делосского союза, первоначально создан ного для борьбы с Персией, перешла к Афинам;

в 450 году Афины отказались распустить этот союз после того, как заключение мира с Персией сделало его de facto империей. Во время своего расцвета в 440-х годах афинская имперская система включала около 150 — глав ным образом ионийских — городов, которые ежегодно выплачивали Афинам установленную сумму и не имели права держать собствен ный флот. Общий объем дани от империи на 50 % превышал собст венные внутренние доходы Аттики и, несомненно, финансировал гражданский и культурный расцвет перикловского полиса.41 В самих Афинах флот, оплачиваемый государством, давал работу наиболее многочисленному и наименее состоятельному классу горожан, а об щественные работы, финансировавшиеся им, были связаны в ос новном с украшением города, наиболее заметным из которых был Парфенон. За пределами Афин их эскадры охраняли воды Эгейско го моря, а постоянные политические представители, военачальники и пребывавшие из Афин с поручениями посланники обеспечивали покорность городских властей в подчиненных государствах. Афин 41 R. Meiggs, The Athenian Empire, Oxford 1972, p. 152, 258–260.

ские суды преследовали граждан союзных городов, заподозренных в неблагонадежности. Но вскоре пределы внешней власти Афин были достигнуты. Воз можно, она стимулировала торговлю и производство в Эгейском бас сейне, в котором использование аттической монеты было расши рено приказным путем, а пиратство решительно подавлено, хотя основные доходы от роста торговли и накапливались у общины ме теков в самих Афинах. Имперская система также пользовалась сим патией у более бедных классов союзных городов, потому что афин ское покровительство, как правило, означало установление в них де мократических режимов, подобных тому, что существовал в самом имперском городе, а бремя выплаты дани в основном падало на выс шие классы.43 Но она была неспособна институционально включить союзников в единую политическую систему. В самих Афинах права граждан были настолько широкими, что афинское гражданство не возможно было распространить на неафинян, поскольку это функ ционально противоречило прямой демократии собрания жителей, осуществимой только в очень ограниченном географическом мас штабе. Поэтому, при всех демократических влияниях, которые ока зывало на союзные города афинское правление, «демократическая» внутренняя основа перикловского империализма неизбежно порож дала «диктаторскую» эксплуатацию ионийских союзников Афин, ко торая вела к колониальному рабству. Не было никаких оснований для равенства или федерации, которые могла бы дать более олигар хическая конституция. Но в то же время демократическая приро да афинского полиса, основным принципом которого было прямое участие, а не представительство, исключала и создание бюрократи ческой машины, способной поддерживать расширенную террито риальную империю при помощи административного принуждения.

В городе, политическая структура которого определялась неприяти ем специализированных органов управления — гражданских или во енных, — отсутствовал профессиональный государственный аппа рат, отделенный от массы простых граждан;

в афинской демократии 42 Meiggs, The Athenian Empire, p. 171–174, 205–207, 215–216, 220–233.

43 Об этой симпатии см.: G. E. M. De Ste Croix, ‘The Character of the Athenian Empire’, Historia, Bd. iii, 1954–1955, p. 1–41. В Делосском союзе были некоторые олигархические союзники — например, Митилены, Хиос или Самос, и Афины не осуществляли систематического вмешательства во внутренние дела союз ных городов. Но местные конфликты обычно использовались ими как пред логи для принудительного установления народных режимов.

i. отсутствовало разделение между «государством» и «обществом». Не было никакой основы для создания имперской бюрократии.

Афинский экспансионизм поэтому довольно быстро потерпел крах — как вследствие собственных структурных противоречий, так и вслед ствие сопротивления ему (облегченного этими противоречиями) бо лее олигархических городов материковой Греции во главе со Спар той. Спартанский союз обладал преимуществами как раз в том, в чем были слабости Афинского союза: это была конфедерация олигар хий, сила которой основывалась на гоплитских собственниках без примеси простонародных моряков, а сплоченность не была связана с денежной данью или военной монополией гегемонистского горо да (самой Спарты), власть которого всегда представляла для других греческих городов меньшую угрозу, чем власть Афин. Нехватка сколь ко-нибудь значительных тылов на материке существенно ограничи вала для Афин возможность — и в комплектовании войска, и в ресур сах, — военного противостояния коалиции сухопутных соперников. В Пелопоннесской войне нападение внешнего противника сопро вождалось мятежом бывших союзников Афин, имущие классы кото рых присоединились к сухопутным олигархиям, как только она на чалась. Но даже в этом случае для победы спартанского флота над афинским понадобилось персидское золото — прежде, чем Лисандру удалось, наконец, разбить афинскую империю на суше. После этого у греческих городов не было уже никаких шансов самим создать еди 44 Эренбург видел в этом главную слабость Афин. Тождество государства и обще ства неизбежно было противоречием, поскольку государство должно быть единым, а общество в силу деления на классы всегда оставалось разделенным.

Поэтому либо государство должно было воспроизводить в своем устройстве социальное деление общества (олигархия), либо общество должно было погло тить государство (демократия). Ни одно решение не соответствовало этому институциональному различию государства и общества, которое оставалось неизменным, и оба содержали в себе семена разрушения: Ehrenburg, The Greek State, p. 89. Конечно, для Маркса и Энгельса в этом структурном отказе разре шить это противоречие и заключалось величие афинской демократии.

45 Вообще границы между «олигархией» и «демократией» довольно четко соот ветствовали в классической Греции морской и сухопутной ориентациям поли сов;

преобладающее в жизни Афин значение моря было характерно и для горо дов в их ионийской зоне влияния, тогда как большинство союзников Спарты на Пелопоннесе и в Беотии, напротив, были более тесно связаны с землей.

Важное исключение, конечно, составлял Коринф, традиционный торговый соперник Афин.

ное имперское государство, несмотря на их сравнительно быстрое экономическое возрождение после окончания продолжительной Пе лопоннесской войны — равенство сил и множество городских цен тров в Греции исключали возможность совместной внешней экспан сии. В середине iv столетия, когда классический полис столкнулся со все более серьезными трудностями в финансах и в привлечении к военной службе, симптомами неизбежной старости, стало очевид но, что греческие города исчерпали свои возможности.

3. Второй большой цикл колониального завоевания исходил из сельской северной периферии греческой цивилизации с ее огромными демо графическими и крестьянскими резервами. Македонская империя из начально была племенной монархией в горной местности, отсталым регионом, в котором сохранились многие социальные отношения по стмикенской Греции. Македонское царство — именно благодаря своей примитивности в сравнении с городами-государствами Юга — не уго дило, как они, в тупик и оказалось способным в новую эпоху их упад ка преодолеть их ограничения. Его территориальная и политическая основа, как только к нему присоединилась значительно более разви тая цивилизация собственно Греции, сделала возможной их совме стную международную экспансию. Титул македонского царя переда вался по наследству, хотя и требовал признания собранием воинов царства. Все земли формально находились в собственности монарха, но на деле племенная знать получала от него владения и претендовала на родство с ним, образуя окружение царских «спутников», которые служили его советниками и правителями. Большинство населения со стояло из свободных земледельцев-арендаторов, а численность рабов была сравнительно невелика.46 Города были развиты слабо, а сама сто лица — Пелла — была недавно возникшим и не крупным городом. Воз вышение македонской державы на Балканах в правление Филиппа ii началось, прежде всего, с аннексии фракийских золотых рудников (они сыграли ту же роль, что и аттические серебряные копи в пре дыдущем столетии), которая позволила Македонии получить необхо димые средства для внешней агрессии.47 Армиям Филиппа ii удалось 46 N. G. L. Hammond, A History of Greece to 323 B. С., Oxford 1959, p. 535–536.

47 Доход, который приносили фракийские золотые рудники, намного превосходил доход от лаврийских серебряных рудников в Аттике;

см. наиболее здравое иссле i. победить греческие города-государства и объединить греческий по луостров во многом благодаря его военным нововведениям, отражав шим иной социальный состав племенного населения внутренних об ластей Северной Греции. Кавалерия — аристократический род войск, прежде всегда игравшая в Греции вспомогательную роль по отноше нию к гоплитам силой — была преобразована, и было установлено ее гибкое взаимодействие с пехотой, а пехота отказалась от части своих тяжелых гоплитских доспехов ради большей мобильности и более ши рокого использования в сражениях длинных копий. В результате сло жилась знаменитая македонская фаланга, прикрываемая с флангов конницей, которая неизменно одерживала победы повсюду — от Фив до Кабула. Успех македонской экспансии, конечно, зависел не только от искусности солдат и командиров или изначального доступа к драго ценным металлам. Предпосылкой для вторжения в Азию послужило предварительное поглощение самой Греции. Македонская монархия добилась успехов на полуострове, создавая из греков и других жите лей завоеванных областей новых граждан и урбанизируя внутренние сельские области — тем самым она доказывала свою способность осу ществлять власть на более широких территориях. И именно полити ческие и культурные стимулы, которые она получила от интеграции наиболее передовых городских центров той эпохи, позволили ей при Александре за несколько лет завоевать весь Ближний Восток. Симво лично, что незаменимый флот, который перевозил и снабжал непо бедимые войска в Азии, всегда был греческим. Единая македонская империя, которая возникла после сражения при Гавгамелах и про стиралась от Адриатики до Индийского океана, не пережила самого Александра, который умер прежде, чем была создана ее сколько-ни будь цельная институциональная структура. Увидеть, с какими соци альными и административными проблемами ей пришлось столкнуть ся, можно уже из попыток Александра объединить македонскую и пер сидскую знать путем официальных браков, но решение этих проблем было оставлено им его преемникам. Междоусобная борьба соперни чающих македонских военачальников — диадохов — завершилась раз делением империи на четыре основные зоны — Месопотамию, Египет, Малую Азию и Грецию, причем первые три превосходили последнюю по политическому и экономическому влиянию. Династия Селевкидов правила Сирией и Месопотамией;

Птолемей основал Лагидское цар ство в Египте;

а полвека спустя Атталидское царство в Пергаме ста дование начального этапа македонской экспансии, остающегося сравнительно слабо изученным: Arnaldo Momigliano, Filippo II Macedone, Florence 1934, p. 49–53.

ло главной силой в западной Малой Азии. Эллинистическая цивили зация была в основе своей продуктом этих новых греческих монар хий Востока.

Эллинистические государства были гибридными образованиями, которые определили исторический облик Восточного Средиземно морья на многие столетия. С одной стороны, они породили самую большую волну основания городов, когда-либо наблюдавшуюся в клас сической древности: крупные греческие города возникали по стихий ной инициативе или под покровительством царей по всему Ближне му Востоку, сделав его наиболее плотно урбанизированной областью Древнего Мира и подвергнув эллинизации местные правящие клас сы везде, где они создавались.48 Если количество основанных городов было меньше, чем во времена архаической греческой колонизации, то по своей величине они были намного больше. Наиболее крупным городом в классической Греции были Афины с общей численностью населения в V веке до н.э. в 80.000 человек. А три крупнейших город ских центра эллинистического мира — Александрия, Антиохия и Се левкия — могли насчитывать до 500.000 жителей. Новые города рас пределялись неравномерно, так как централизованное Лагидское го сударство в Египте с подозрением относилось ко всякой полисной автономии и не поддерживало создания многих новых городов, то гда как Селевкиды, напротив, активно множили их, а в Малой Азии местная знать создавала собственные города, подражая эллинистиче скому образцу.49 Всюду эти новые города заселялись приезжими гре ческими и македонскими солдатами, чиновниками и торговцами, ко торые создавали господствующую социальную страту в эпигонских монархиях диадохов. Распространение греческих городов по Восто ку сопровождалось ростом международной торговли и коммерческо го процветания. Александр открыл сокровищницу персидского ахе менидского царства, пустив накопленные в ней средства в валютную систему Ближнего Востока и обеспечив тем самым резкий рост объ ема рыночных сделок в Средиземноморье. Аттический денежный стандарт теперь распространился по всему эллинистическому миру, за исключением птолемеевского Египта, способствуя международной 48 Большинство новых городов создавались снизу местными землевладельцами;

но наиболее крупными и наиболее важными, конечно, были города, офици ально основанные новыми македонскими правителями. См.: A. H. M. Jones, The Greek City from Alexander to Justinian, Oxford 1940, p. 27–50.

49 О различии между политикой Лагидов и Селевкидов см.: M. Rostovtsev, The Social and Economic History of the Hellenistic World, Oxford 1941, Vol. i, p. 476ff.

i. торговле и морским перевозкам.50 Торговля в треугольнике между Ро досом, Антиохией и Александрией стала основой нового торгового пространства, созданного эллинистическим Востоком. Банковское дело при Лагидском правлении в Египте достигло степени сложности, которая так и осталась непревзойденной в античную эпоху. Городская модель Восточного Средиземноморья определялась, таким образом, греческой эмиграцией и греческим образцом.

Однако в то же время предшествующие ближневосточные общест венные формации — со своими совершенно иными экономическими и политическими традициями — упорно сопротивлялись греческо му влиянию в деревне. В результате, на эллинистическом Востоке труд рабов в сельской местности не получил широкого распростра нения. Вопреки распространенной легенде, кампании Александра не сопровождались массовым порабощением, и в ходе македонских завоеваний доля рабов, по-видимому, почти не выросла.51 Поэтому производственные отношения в сельском хозяйстве остались поч ти нетронутыми греческим правлением. В традиционных сельско хозяйственных системах великих речных культур Ближнего Востока существование землевладельцев, зависимых арендаторов и собствен ников-крестьян сочеталось с верховной или непосредственной цар ской собственностью на землю. Сельское рабство никогда не имело большого экономического значения. Цари веками притязали на мо нопольное владение землями. Новые эллинистические государст ва унаследовали такое устройство, чуждое Греции, и сохранили его с незначительными изменениями. Основные различия между ними касались степени, в которой царская собственность на землю дей ствительно осуществлялась династиями каждого царства. Лагидское царство в Египте, наиболее богатая и наиболее жестко централизо ванная из новых монархий, притязало на полную монополию на зем лю за пределами немногочисленных полисов. Лагидские правители сдавали практически всю землю, разделенную на небольшие участки, в краткосрочную аренду бедным крестьянам;

государство получало от них ренту, не давая им никаких гарантий на срок аренды и застав ляя участвовать в ирригационных работах.52 Династия Селевкидов в Месопотамии и Сирии, которая правила значительно большими 50 F. M. Heichelheim, An Ancient Economic History, Vol. iii, Leyden 1970, p. 10.

51 Westermann, The Slave Systems of Greek and Roman Antiquity, p. 28–31.

52 Описание этой системы см.: Rostovtsev, The Social and Economic History of the Hellenistic World, Vol. i, p. 274–300;

аналитический обзор различных форм исполь зования рабочей силы в Лагидском Египте см.: К. К. Зельин, М. К. Трофимова, по величине и менее связанными между собой территориями, нико гда не пыталась проводить такую жесткую эксплуатацию. Царские земли передавались ею знати или правителям провинций, и незави симые деревни крестьянских собственников спокойно сосущество вали с зависимыми арендаторами (laoi), которые составляли значи тельную часть сельского населения. Примечательно, что в сельском хозяйстве труд рабов использовался только на царских и аристокра тических землях Атталидского Пергама, самого западного из новых эллинистических государств, отделенного от Греции только Эгей ским морем.53 Географические границы этого способа производст ва, впервые возникшего в классической Греции, распространялись на близлежащие области Малой Азии.

Если города строились по греческому образцу, а деревня остава лась восточной, то структура государств, включавших и города, и де ревни, неизбежно представляла собой синкретичное смешение гре ческих и азиатских форм, в которых явно преобладало многовековое наследие последних. Эллинистические правители унаследовали глу боко деспотические традиции речных цивилизаций Ближнего Вос тока. Монархи-диадохи пользовались той же неограниченной лич ной властью, что и их восточные предшественники. Новые грече ские династии даже усилили и без того громадное идеологическое значение царской власти в регионе, введя официальный культ пра вителей. Божественность царей никогда не была доктриной персид ской империи, разбитой Александром — это было македонское нов шество, впервые введенное Птолемеем в Египте, где многовековой культ фараонов существовал еще до его поглощения Персией, есте ственным образом подготовив плодородную почву для обожествле ния правителя. Обожествление монархов вскоре стало идеологиче ской нормой во всем эллинистическом мире. Развитие новых царств происходило по схожему образцу, создавая восточную в своей основе систему с незначительными греческими усовершенствованиями. Во енные и гражданские кадры государства состояли в основном из ма кедонских или греческих эмигрантов и их потомков. Никто боль ше не пытался произвести их этническое смешение с местными ари Формы зависимости в Восточном Средиземноморье эллинистического периода, М., 1969, с. 57–102.

53 Rostovtsev, The Social and Economic History of the Hellenistic World, Vol. ii, p. 806, 1106, 1158, 1161. Рабы также широко использовались в царских рудниках и промыш ленности Пергама. Ростовцев полагал, что в самой Греции в эллинистическую эпоху было очень много рабов (Rostovtsev, op. cit. p. 625–626, 1127).

i. стократиями, вроде того, которое когда-то планировал Александр. Была создана многочисленная бюрократия — имперский инструмент, которого так не хватало классической Греции, — причем на нее не редко возлагались амбициозные административные задачи, прежде всего, в Египте Лагидов, где она управляла почти всей сельской и го родской экономикой. Селевкидское царство всегда было более сво бодным, а в его администрации не-греков было больше, чем в атал лидской или лагидской бюрократии;

55 в ней также преобладали во енные, как и подобало государству с обширными пространствами, в отличие от администраций Пергама и Египта, в которых преобла дали писцы. Но во всех этих государствах, несмотря на существова ние централизованной царской бюрократии, полностью отсутство вали сколько-нибудь развитые правовые системы, призванные чет ко определить или сделать более универсальными ее функции. Там, где произвол правителя был единственным источником всех государ ственных решений, не могло появиться никакого безличного закона.

Эллинистическая администрация на Ближнем Востоке так и не соз дала единых сводов законов, просто импровизируя с существовав шими системами греческого и местного происхождения, в приме нение которых всегда мог вмешиваться монарх.56 Точно так же бю рократическая машина государства обречена была ограничиваться бесформенными и случайными собраниями «друзей царя», неста бильной группы придворных и военных, которая составляла непо средственное окружение правителя. Глубокая аморфность эллини стических государственных систем проявлялась в отсутствии у них каких-либо территориальных наименований: эти государства были просто землями династий, которые и давали им свое имя. В таких условиях ни о какой подлинной политической независимости горо дов эллинистического Востока не могло быть и речи — дни классиче ского полиса давно прошли. Свободы греческих городов на Востоке нельзя назвать незначительными, принимая во внимание деспотиче 54 Космополитизм самого Александра на основании очень скудных свидетельств часто преувеличивался;

убедительную критику представлений о его космо политизме см. в: E. Badian, ‘Alexander the Great and the Unity of Mankind’, in G. T. Griffith, Alexander the Great;

the Main Problems, Cambridge 1966, p. 287–306.

55 На самом деле в институтах селевкидского государства иранцев было больше, чем греков и македонцев;

см.: C. Bradford Welles, Alexander and the Hellenistic World, Toronto 1970, p. 87.

56 P. Petit, La Civilisation Hellnistique, Paris 1962, p. 9;

V. Ehrenburg, The Greek State, p. 114–117.

скую среду, в которой они находились. Но поскольку эти новые горо да находились в среде, совершенно непохожей на греческую, им так никогда и не удалось достичь независимости или жизнеспособности своих прообразов. Деревня внизу и государство вверху образовыва ли среду, которая сдерживала их развитие и встраивала их в вековые традиции региона. Их судьба, возможно, лучше всего иллюстрирует ся Александрией, которая стала новой морской столицей Египта Ла гидов и на протяжении нескольких поколений оставалась наиболее крупным и процветающим греческим городом Древнего мира, эко номическим и интеллектуальным центром Восточного Средиземно морья. Но богатство и культура Александрии при Птолемеях дались дорогой ценой. В сельской местности, населенной зависимыми зем ледельцами (laoi), и в царстве, в котором господствовала вездесущая бюрократия, неоткуда было взяться свободным гражданам. И в са мом городе финансовая и промышленная деятельность, которой в классических Афинах занимались метеки, не смогла развиться, не смотря на исчезновения сдерживающей ее старой полисной структу ры. Ибо на большинство крупных городских товаров — масло, ткани, папирус или пиво — существовала царская монополия. Сбор налогов был передан частным откупщикам, но при строгом контроле со сто роны государства. Характерная поляризация свободы и рабства, ко торая служила отличительной особенностью эпохи классической Греции, таким образом, полностью отсутствовала в Александрии.

Примечательно, что лагидская столица была одновременно сценой самого яркого эпизода в истории античной технологии — александ рийский музей был источником большей части немногочисленных важных технических нововведений классического мира, а его сотруд ник Ктесибий был одним из выдающихся изобретателей античности.

Но даже в этом случае основным мотивом царей, которые основали музей и оказывали поддержку в его работе, было стремление к воен ным инженерным изобретениям, а не к экономичным и трудосбере гающим инструментам, и его работа по большей части определялась именно этим. Эллинистические империи, эклектично сочетавшие греческие и восточные формы, расширили пространство городской цивилизации классической древности, выхолостив ее содержание, но при этом они не смогли преодолеть ее внутренние ограничения. 57 Синкретизм эллинистических государств едва ли может служить основанием для дифирамбов Хейхельсхайма, который писал о них, как о «чуде экономи ческой и административной организации», бессовестное разрушение которо го варварским Римом якобы задержало движение истории на полтора тысяче i. Со ii века до н.э. римская имперская власть продвигалась на восток, последовательно их разрушая, и к середине ii века римские легионы смели все серьезные препятствия, стоявшие у них на пути. Симво лично, что именно Пергам, когда последний правитель династии Ат талидов завещал его Вечному Городу, стал первым эллинистическим государством, вошедшим в новую Римскую империю.

4. Возвышение Рима ознаменовало собой начало нового цикла город ской имперской экспансии, которая означала не только смещение центра тяжести античного мира к Италии, но и дальнейшее социаль но-экономическое развитие способа производства, который впер вые появился в Греции и обладал намного большим потенциалом, нежели тот, что раскрылся в эллинистическую эпоху. Поначалу рим ская республика развивалась так же, как и все предыдущие класси ческие города-государства — локальные войны с соперничающими городами, аннексия земель, подчинение «союзников», основание колоний. Но в одном важном отношении римский экспансионизм с самого начала отличался от греческого опыта. Конституционная эволюция города вплоть до классического этапа его развития закон сервировала политическую власть аристократии. Архаическая мо нархия была свергнута знатью в самом начале его существования, в конце vi века до н.э., что в точности соответствовало греческому образцу. Но после этого, в отличие от греческих городов, Рим так ни когда и не познакомился с тираническим правлением, которое сло мало бы аристократическое господство и привело к последующей демократизации, опиравшейся на прочное мелкое и среднее сель ское хозяйство. Вместо этого наследственная знать сохранила свою власть в крайне сложном гражданском устройстве, которое подверг лось серьезным изменениям в ходе продолжительной и жесткой со летия. См.: Heichelheim, An Ancient Economic History, Vol. iii, p. 185–186, 206–207.

При всей сдержанности Ростовцева он также высказывает суждение, что рим ское завоевание восточного Средиземноморья было имевшим печальные последствия несчастьем, которое разрушило и «деэллинизировало» его, поста вив под угрозу единство самой римской цивилизации: Rostovtsev, The Social and Economic History of the Hellenistic World, Vol. ii, p. 70–73. Такие представления восхо дят, конечно, к Винкельману и культу Греции в немецком Просвещении, когда они действительно имели определенное интеллектуальное значение.

циальной борьбы в городе, но так никогда и не было отменено или заменено другим. Республика находилась под властью сената, кото рый контролировался на протяжении первых двух веков ее сущест вования небольшой группой из кланов патрициев;

кооптивное член ство в сенате оставалось пожизненным. Ежегодно сменяемые маги страты, наивысшее положение среди которых занимали два консула, избирались «народными собраниями», включавшими все население Рима, но организованными в неравные по весу «центурии», которые гарантировали большинство имущим классам. Консульские должно сти были высшими исполнительными должностями в государстве и вплоть до 366 года до н.э. по закону консулами могли быть только члены закрытого сословия патрициев.

Эта первоначальная структура в прямой и простой форме вопло щала политическое господство традиционной аристократии. Затем после продолжительной борьбы, служившей наиболее близким рим ским эквивалентом греческих этапов «тирании» и «демократии», но так и не приведшей к результатам, сопоставимым с гречески ми, произошло определенное изменение и смягчение этой системы в двух важных аспектах. Прежде всего, в 366 году до н.э. недавно раз богатевшие «плебеи» вынудили «патрициев» открыть для них доступ к одной из годовых консульских должностей, хотя для того, чтобы в 172 году до н.э. обоими консулами впервые стали плебеи, потребова лось еще почти два столетия. Эти постепенные изменения привели к расширению состава самого сената, так как бывшие консулы авто матически становились сенаторами. В результате сложилась общест венная формация расширенной знати, включавшей семьи как «пат рициев», так и «плебеев», а политическое свержение самой системы аристократического правления, которое произошло в эпоху тиранов в Греции, так и не произошло. Хронологически и социологически с этим соперничеством в богатейших стратах республики пересека лась борьба более бедных классов за получение в ней более широких прав. Это давление снизу вскоре привело к созданию трибуната плеб са, корпоративного представительства народных масс. Трибуны еже годно избирались собранием «триб», которое, в отличие от собрания «центурий», было по сути своей глубоко эгалитарным — как и в архаи ческой Греции, деление населения на «трибы» было на деле террито риальным, а не родовым. В самом городе было четыре трибы и сем надцать за его пределами — показатель достигнутой к тому времени степени урбанизации. Трибунат служил вспомогательным и парал лельным исполнительным органом, призванным защищать бедных от угнетения со стороны богатых. В конце концов, в начале iii века i. до н. э., собрания триб, которые избирали трибунов, получили зако нодательные полномочия, а сами трибуны обрели номинальное пра во вето на решения консулов и постановления сената.

Направление этой эволюции соответствовало тому, что приве ло в Греции к появлению демократического полиса. Но здесь так же процесс был остановлен прежде, чем он смог привести к введе нию в городе нового политического устройства. Трибунат и соб рание триб просто дополнили существовавшие институты сената, консулата и собрания центурий: они не означали внутреннего пре одоления олигархического комплекса власти, который определял республику, а служили лишь внешним дополнением к нему, практи ческое значение которого зачастую было намного меньше его фор мального потенциала. Ибо борьба более бедных классов обычно воз главлялась богатыми плебеями, которые отстаивали народное дело для достижения своих частных интересов — ничего не изменилось даже после того, как недавно разбогатевшие плебеи получили дос туп в ряды самого сенаторского сословия. Трибуны, которые обычно были состоятельными людьми, таким образом, стали на долгое вре мя послушными инструментами самого сената.58 Господство аристо кратии в республике не было серьезно подорвано. Плутократия те перь просто дополнила родовую знать, используя широкие системы «клиентелы» для приобретения сторонников среди городских масс и не скупясь на взятки, чтобы обеспечить избрание на годовые ма гистратуры через собрание центурий. Римская республика при помо щи своего сложного устройства сохранила традиционное олигархи ческое правление вплоть до классической эпохи своей истории.

Возникшая в результате социальная структура римского граждан ства, таким образом, неизбежно отличалась от той, которая была ти пичной для классической Греции. Патриции с самого начала стре мились сосредоточить собственность в своих руках, загоняя более бедных свободных земледельцев в долговую кабалу (как в Греции) и присваивая себе ager publicus или общие земли, которые исполь зовались для пастьбы и возделывания. Тенденцию к превращению путем долговой кабалы свободных земледельцев в зависимых арен даторов удалось сдержать (хотя проблема самих долгов осталась), 58 P. A. Brunt, Social Conflicts in the Roman Republic, London 1971, p. 58, 66–67. Эта небольшая работа является блестящим обзором классовой борьбы в респуб лике в свете современных исторических исследований.

59 Brunt, Social Conflicts in the Roman Republic, p. 55–57. Правовой институт долговой зависимости — nexum — был отменен в 326 году до н.э. Брант, возможно, пре но экспроприация ager publicus и упадок мелких землевладельцев про должались. Никакого экономического или политического перево рота, способного стабилизировать собственность простых жителей Рима и сопоставимого с тем, что имел место в Афинах или — в дру гой форме — в Спарте, не произошло. Когда Гракхи, в конце концов, попытались пойти по пути Солона и Писистрата, было уже слиш ком поздно. В конце ii века до н.э., чтобы спасти положение бед ных, уже нужны были куда более радикальные меры — перераспреде ление земли, которого требовали братья Гракхи — и, соответственно, у них было значительно меньше шансов преодолеть противодейст вие аристократии. На самом деле, никакой продолжительной или глубокой сельскохозяйственной реформы в республике так и не про изошло, несмотря на постоянные волнения и озабоченность этим во просом на последнем этапе ее существования. Политическое господ ство знати блокировало все попытки остановить резкую социальную поляризацию собственности на землю. В результате произошло по степенное размывание класса средних землевладельцев, который составлял основу греческого полиса. Римским эквивалентом кате гории гоплитов — мужчин, способных экипировать себя доспехами и оружием, необходимыми для службы в легионах, — были assidui или «осевшие на земле», прошедшие соответствующий имущественный ценз и признанные владеющими достаточными средствами, чтобы иметь собственное оружие. Ниже них стояли proletarii, неимущие граждане, чье служение государству заключалось в простом выращи вании потомства (proles). Возросшая монополизация земли аристо кратией, таким образом, постепенно привела к сокращению числа assidui и неуклонному росту класса proletarii. Кроме того, римский во енный экспансионизм также вел к сокращению рядов assidui, кото рые служили в армиях, осуществлявших экспансиию, и, соответст венно, гибли в войнах. В результате к концу iii века до н.э. proletarii составляли, вероятно, уже абсолютное большинство граждан и что бы справиться с чрезвычайной ситуацией — вторжением Ганниба уменьшает последствия этой отмены, замечая, что nexum мог быть позднее возрожден в другом, неформальном, виде. История римской общественной формации, конечно, была бы совершенно иной, если бы во время республи ки под классом землевладельцев возникло бы консолидированное юридиче ски зависимое крестьянство. На деле же долги земледельцев вели к концентра ции в руках знати не зависимой рабочей силы, а сельскохозяйственных земель.

Рабочей же силой в их владениях служили рабы, вследствие чего сложилась совершенно иная социальная конфигурация.

i. ла в Италию — пришлось призвать в армию и их;

при этом имущест венный ценз для assidui снижался дважды, пока в следующем столе тии он не стал ниже минимального объема земли, необходимого для обеспечения средств к существованию. Мелкие землевладельцы в Италии не исчезли полностью;

но они вынуждены были уходить все дальше и дальше вглубь страны, в бо лотистые или горные земли, непривлекательные для крупных земле владельцев. Структура римского государства в республиканскую эпо ху, таким образом, заметно отличалась от греческого образца. И если сельская местность была разделена на крупные землевладения зна ти, то города, напротив, были населены пролетаризированной мас сой, лишенной земли или любой другой собственности. Полностью урбанизированный, этот многочисленный и находящийся в отчаян ной бедности низший класс утратил всякое желание вернуться к по ложению мелкого землевладельца, и им часто могли манипулиро вать аристократические клики, выступавшие против проектов аг рарной реформы, которые поддерживались земледельцами assidui. Его стратегическое положение в столице растущей империи вынуж дало римский правящий класс удовлетворять его прямые материаль ные потребности, осуществляя государственное распределение зер на. На деле это было дешевой заменой распределения земель, кото рого так никогда и не произошло: для сенатской олигархии, которая правила республикой, пассивный потребляющий пролетариат был предпочтительней непокорного производящего крестьянства.

Теперь можно рассмотреть последствия этой конфигурации для особого развития римского экспансионизма. Рост римской власти последовательно отличался от греческих образцов в двух важных от ношениях, непосредственно связанных с внутренней структурой го рода. Прежде всего, Рим смог расширить свою собственную поли 60 Brunt, Social Conflicts in the Roman Republic, p. 13–14. Но даже после того, как Марий отменил имущественный ценз для службы в армии, в легионах по-прежнему преобладали земледельцы. См.: Brunt, ‘The Army and the Land in the Roman Revolution’, The Journal of Roman Studies, 1962, p. 74.

61 Тиберий Гракх, трибун-борец за Lex Agraria, сетовал на обнищание мелких зем левладельцев: «у тех, кто сражается и умирает за Италию, нет ничего, кроме воздуха и света… [И] воюют и умирают они за чужую роскошь и богатство, эти “владыки вселенной”, как их называют, которые ни единого комка земли не могут назвать своим!» (Плутарх, Тиберий и Гай Гракхи, ix, 5). Его, идола мел кого крестьянства, забила городская толпа, настроенная против него патро нами из сената.

тическую систему, включив в нее италийские города, которые были подчинены им в ходе его экспансии на полуострове. С самого нача ла, в отличие от Афин, он требовал от союзников войск для своих ар мий, а не денег для казны, облегчая тем самым для них бремя своего господства в мирное время и прочно связывая их с собой во время войны. В этом он следовал по пути Спарты, хотя его централизован ный военный контроль над союзными войсками всегда был намно го сильнее. Но Риму также удалось добиться и полного включения союзников в свое собственное государство, которого не мог пред ставить себе ни один греческий город. Это стало возможным бла годаря особой социальной структуре Рима. Даже самый олигархиче ский греческий полис опирался на средних собственников и исклю чал крайнее экономическое неравенство богатых и бедных в городе.

Политический авторитаризм Спарты — образчика греческой оли гархии — не означал классовой поляризации среди населения — на са мом деле, как мы видели, ему сопутствовал экономический эгали таризм классической эпохи, возможно, включавший распределе ние каждому спартанцу неотчуждаемых государственных владений, дабы исключить возможность «пролетаризации» гоплитов, наподо бие той, что произошла с ними в Риме.62 Классический греческий 62 Упадок Спарты после Пелопоннесской войны сопровождался, напротив, рез ким расширением экономического разрыва между богатыми и бедными гра жданами в обстановке демографического спада и политической деморализа ции. Но традиции воинского равенства оставались настолько сильными и глу бокими, что во ii веке до н.э. — в самом конце своей истории — Спарта породила ряд удивительных эпизодов, связанных с деятельностью радикальных царей — Агиса ii, Клеомена iii и, прежде всего, Набиса. Социальная программа Набиса, связанная с возрождением Спарты, включала изгнание знати, отмену эфора та, предоставление избирательного права подданным Спарты, освобождение рабов и распределение конфискованных земель среди бедняков, Это, очевидно, была наиболее последовательная и далеко идущая программа революционных мер, когда-либо озвученная в античную эпоху. Этот последний взрыв греческой политической жизненной энергии слишком часто воспринимался как откло нение или маргинальный эпилог к классической Греции — на самом деле, рет роспективно он проливает свет на природу спартанского государства во вре мена его расцвета. В одном из наиболее драматичных столкновений антично сти, в точке пересечения заката Греции и восхождения Рима, Набис встретил Квинция Фламиния, командовавшего войсками, посланными для подавления спартанской революции, которая могла служить дурным примером для других, следующими исполненными смысла словами: «Не судите о том, что делается i. полис, независимо от степени относительной демократии и олигар хии, сохранял гражданское единство, укорененное в сельской собст венности на его непосредственной территории. И именно поэтому он был территориально негибким — неспособным к расширению без утраты идентичности. Римская конституция, напротив, была оли гархической не только по форме. Она была намного более аристо кратической по своему содержанию, потому что за ней стояла со всем другого порядка экономическая стратификация римского обще ства. Это позволило распространить республиканское гражданство вовне, на схожие правящие классы в союзнических городах Италии, которые были социально родственны самой римской знати, и по лучали выгоду от римских завоеваний за рубежом. В конце концов, в 91 году до н.э., когда их требование о предоставлении римского гра жданства (чего никогда не требовали союзники Афин или Спарты) было отвергнуто, италийские города восстали против Рима. Но и то гда их военной целью было не какое-либо возвращение к независи мости отдельных городов, а полуостровное италийское государство со столицей и сенатом в подражание римскому устройству.63 В воен ном отношении италийское восстание потерпело поражение в про должительной и жестокой «союзнической войне». Но в последую щей суматохе гражданских войн между фракциями Мария и Суллы в республике сенат смог принять основную политическую программу союзников, потому что характер римского правящего класса и рим ская конституция облегчали реальное распространение гражданства на другие италийские города, находившиеся под властью городской знати, которая по своему характеру походила на сенаторский класс и обладала достаточными богатством и свободным временем, чтобы, пусть и на расстоянии, принимать участие в политических делах рес публики. Италийская знать, естественно, не смогла сразу же удовле в Лакедемоне, по вашим обычаям и законам… У вас по цензу набирают кон ников, по цензу — пехотинцев, и вы считаете правильным, что кто богаче, тот и командует, а простой народ подчиняется. Наш же законодатель, напротив, не хотел, чтобы государство стало достоянием немногих, тех, что у вас зовутся сенатом, не хотел, чтобы одно или другое сословие первенствовало в государ стве;

он стремился уравнять людей в достоянии и в положении и тем дать оте честву больше защитников» (Тит Ливий, История, xxxiv, xxxi, 17–18).

63 P. A. Brunt, ‘Italian Aims at the Time of the Social War’, The Journal of Roman Studies, 1965, p. 90–109. Брант полагает, что столетие спокойствия в Италии после побе ды над Ганнибалом послужило одним из доводов, убедивших союзников в пре имуществах политического единства.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.