WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«выпуск 91 библиотека психологии и психотерапии КЛАСС независимая фирма Thomas Ogden Reverie and Interpretation Sensing Something Human Jason Aronson Inc. Northvale, New Jersey London Томас ...»

-- [ Страница 2 ] --

Мечтание и интерпретация (См. Steiner [1985], где обсуждается значение “поворота слепого глаза” в мифе об Эдипе.) Сгусток переживаний, описанный мной, привел к преобразованию моей диф фузной тревоги в гораздо более определенную и сознательно выражающуюся сексуальную тревогу (ассоциирующуюся с тем, чтобы увидеть и быть увиден ным). Я переживал эту тревогу в форме выбивающей меня из колеи (созна тельной) фантазии о том, что каждый раз, когда я встречаю г жу А. в прием ной, у нас свидание. Рассказ пациентки о своем сне про человека, за которым наблюдают, привел к кристаллизации нескольких мощных бессознательных констелляций смысла, которые структурировали переживания переноса противопереноса. Несмотря на внезапность моего озарения, осознание того, насколько важно переживание тайного наблюдения и тайной наблюдаемости, развивалось у меня уже в тече ние довольно длительного времени (как это отражалось в моих мечтаниях). Когда пациентка рассказала мне свое сновидение, произошел заметный аф фективный сдвиг. То, что я прежде переживал как идеи об эротизированном наблюдении и пребывании под наблюдением, теперь стало детальным, висце ральным знанием о том, что значит быть застигнутым в процессе особого лю бопытствующего, сексуализированного разглядывания. Как будто маленького ребенка поймали, когда он возбужденно наблюдал за первичной сценой (а в фантазии участвовал в ней). Мое чувство стыда, связанное с этим актом, во многом исходило из ощущения, что раскрылось то, что я самонадеянный, обма нывающий себя младенец/ребенок, претендующий на то, чтобы быть взрослым участником первичной сцены. Обсуждаемое мной переносно противопереносное переживание было не про сто переживанием болезненного разоблачения. Бессознательно оно являлось переживанием возбуждающего искушения наблюдателя и затем выставления наблюдателя в роли исключенного младенца/ребенка. Основой переживания пациентки, что она “застигла наблюдателя на месте преступления”, было за щитное отрицание, отщепление и проецирование чувств, что она завидующий, исключенный, любопытный, сексуально возбужденный, самообманывающийся ребенок. Более того, сам по себе факт такого искушения был для нее источни ком возбуждения, поскольку всегда существовала опасность быть “пойманной на месте преступления” в процессе тайного наблюдения за мной, наблюдаю щим за ней. Необходимо помнить, что все это происходило в контексте того, что можно было назвать мертвым отношением/сношением (не саморефлексив ные “отчет” и “рассказывание истории”, которые были почти полностью лише ны спонтанной творческой мысли). В этой связи “возбуждение” возбуждаю щей/опасной игры, которое я описываю, представляло собой бессознательную попытку создать замену для подлинно творческого отношения/сношения.

Перверсный субъект анализа Образ из сна пациентки преуменьшал мертвый характер полового сношения: депрессивный старик в темной комнате занимался только чтением и (бессоз нательно) пытался с помощью сексуального возбуждения отвлечь себя от сво ей пустоты и депрессии. Возбуждение/опасность во сне (частично переживае мые как ощущение на грани непроизвольного мочеиспускания) заключены в акте тайного наблюдения за мужчиной (его символическим половым сношени ем) и тайной наблюдаемости в этом акте наблюдения. Интерпретации, кото рые я предложил в этот момент, навеяны моими переживаниями в перверсном переносе противопереносе, позволившими мне понять как обнажаемые, так и обнажающие аспекты внутренних объектных отношений, которые так домини ровали над жизнью пациентки и жизнью анализа, и сопереживать им. Затем пациентка начала процесс “рассказывания жизни заново” (Schafer 1994) — не повторный пересказ, а переформулирование прошлого в контексте нового багажа интерсубъективных переживаний, которые возникли в перено се противопереносе и постепенно стали входить в анализ. Пациентка создава ла новое повествование, в котором согласовывались ее прошлое и настоящее и которое было укоренено в менее пугающих, менее тревожащих, менее самооб манных переживаниях себя и своих отношений с окружающими. В этот пери од работы г жа А. продемонстрировала способность к рефлексивному мышле нию. Слова уже больше не были прежде всего средством “создания песни Си рены”, а использовались для участия в аналитическом разговоре/отношении, отмеченном признанием ролей аналитика и анализируемого. Кроме того, па циентка впервые проявила зачатки способности контейнировать свой страх смерти (представленный в ее сне о том, что она парализована и не чувствует своих ног), который она так энергично пыталась замаскировать путем защит ной сексуализации. Теперь она могла переносить молчание, не пытаясь немед ленно преобразовать его в “шум” от эротизированного, магнетического рас сказывания историй. В то же время необходимо подчеркнуть, что это аналитическое продвижение отражает только начало того, что в конце концов превратилось в более ста бильные психологические изменения. Защитная псевдозрелость, вносившая вклад в перверсное возбуждение начальных стадий анализа, сменилась други ми формами защиты от чувства униженности, что она “только ребенок” в за путанном/пугающем/возбуждающем/мертвом мире взрослых. Например, когда г жа А. рассказывала мне о своем чувстве “одержимости” в подростковом и раннем юношеском возрасте, ее перенос (как “целостная ситуация” [Klein 1952;

Joseph 1985;

Ogden 1991a]) включал в себя тревожную навязчивую фа мильярность, пытающуюся отрицать разницу между поколениями и ролями в аналитических отношениях. Более того, пациентка использовала интеллектуа лизацию, чтобы защитить себя от чувства незнания, от “пребывания в темно Мечтание и интерпретация те”. Хотя вновь возникавшие трансферентные тревоги по своему характеру были похожи на те, которые она переживала на ранних стадиях работы, пер версия переноса противопереноса уже больше не была главным средством коммуникации, защиты и объектных отношений. Перед завершением клинической части этой главы я хотел бы кратко развить идею, которая имплицитно присутствовала в обсуждении. Элементом техники в данном случае было использование аналитиком своих ненавязчивых, по вседневных мыслей, чувств, ощущений фантазий, снов наяву, рассуждений про себя и т.д. для понимания системы интерсубъективно порождаемых смыслов, образующих перенос противоперенос. Переживание озарения, возникшее в только что описанном фрагменте анализа, было как обескураживающее разоб лачение, как внезапный переворот. Характер переживания (т.е. обескуражива ющее признание прежде бессознательно отщепленного разговора/отношения) отражал природу перверсного процесса и его хрупкое, потенциально взрыво опасное напряжение между честностью и обманом, интимностью и манипуля цией, подлинным и фальшивым. Важно иметь в виду, что когда мечтание помо гает понять перенос противоперенос, это является обычно более “тихим” про цессом и не так часто приводит к драматическим переворотам понимания или чувствам такого вызывающего стыд самообмана.

НЕСКОЛЬКО ТЕОРЕТИЧЕСКИХ КОММЕНТАРИЕВ Сложив вместе понимание аспектов перверсного переноса противопереноса, которое мы обсуждали выше, и мой опыт анализа сходных переносно противо переносных отыгрываний при работе с другими пациентами (Ogden 1994b), я хочу предложить свои соображения о структуре этой формы перверсии. Пер версный индивид такого типа переживает чувство внутренней смерти, недо статочно интенсивное чувство своей жизни как человеческого существа (Khan 1979;

McDougall 1978, 1986);

в то же время у него развивается ряд символичес ких защитных фантазий о том, что жизнь существует в сношении (как сексу альном, так и несексуальном) между родителями и что “единственный способ “приобрести” жизнь — включиться в это сношение (источник жизни), из кото рого данный человек исключен и “оставлен без жизни” (Britton 1989, Klein, 1926, 1928;

Meltzer 1973;

O’Shaughnessy 1989). Конечно, в буквальном смысле именно родительское половое сношение является источником жизни пациен та, но этот биологический факт для перверсного пациента не становится пси хологическим фактом.

Перверсный субъект анализа В то же время эти перверсные пациенты фантазируют/переживают родитель ское половое сношение (в самом широком смысле этого слова) как пустое событие и представляют, что безжизненность первичной сцены является источником их собственного чувства внутренней смерти. Отчасти эта фанта зия основана на собственных завистливых атаках пациента на родительское половое сношение. Она также отражает переживание пациентом (сочетание восприятия и фантазии) пустоты связи между родителями. Это восприятие/ фантазия об отсутствии жизни в сердцевине человеческого отношения/сноше ния оставляет у перверсных индивидов чувство, что нет надежды приобрести чувство жизни их собственного внутреннего мира и отношений с внутренни ми объектами. Для подобной перверсии специфической является компульсив ная эротизация пустоты, ощущаемой в центре того, что должно быть и претен дует на то, чтобы быть порождающим союзом между родителями. Возбужде ние, порождаемое этой эротизацией, используется в качестве замены ощуще ния собственной человеческой жизни, так же как и признания человечности других людей. Такая эротическая замена бессознательно переживается как ложь, и другие люди компульсивно включаются в отыгрывание этой сексуали зированной лжи. Бессознательно фантазируемое пустое родительское половое сношение защит но приобретает возбуждающий характер частично путем придания ему опас ности. Такие перверсные пациенты постоянно и компульсивно включают дру гих в процесс отыгрывания фантазии о вторжении в половое сношение роди телей так, что эти отыгрывания начинают угрожать жизни пациента (McDougall 1986). В то же время существует критически важный акт самообма на, позволяющий пациентам изолировать себя от осознания реальности угро зы, которой они себя подвергают. Индивид обманывает себя и гордится собой, уверенный в том, что способен “подлететь к пламени ближе”, чем кто либо другой, не причинив себе вреда. Он считает, что у него иммунитет ко всем опасностям и в то же время они его сильно возбуждают. Отчаянная потреб ность извлечь жизнь из (и ввести жизнь в) пустое родительское половое сно шение приводит к тому, что пациент отрицает внешнюю реальность и (бессоз нательно) претендует на существование вне закона (включая как законы об щества, так и законы природы) (Chasseguet Smirgel 1984). Поскольку психоло гическая жизнь индивида в некотором смысле уже утрачена (или, точнее, ни когда не существовала), мысль о том, что ему нечего терять, имеет реальную основу. Изложенные комментарии можно кратко резюмировать в форме следующего перечня предположений: 1. При здоровом развитии чувство себя как живого равнозначно по рождающему любящему родительскому половому сношению. Из это го сношения возникает чувство жизни, из которого пациент черпает Мечтание и интерпретация ощущение витальности и реальности себя и своих мыслей, чувств, ощущений, субъективности, объектных отношений и т.д. 2. Перверсия обсуждаемого нами типа выражается в бесконечном бес плодном усилии извлечь жизнь из первичной сцены, которая пере живается как мертвая. 3. Подобная перверсия включает в себя возбуждение, исходящее из циничного ниспровержения (предполагаемой) правды о жизни ро дительского сношения, чей источник витальности ощущается как недоступный и, возможно, несуществующий. Другими словами, внешне порождающее, любящее родительское половое сношение ощущается как ложь, мистификация. Такие перверсные индивиды интроецируют фантазийное деградирование сношения и впослед ствии вовлекают других в компульсивно повторяющееся отыгрыва ние этой системы внутренних объектных отношений. 4. В этой форме перверсии порождается порочный круг, в котором фантазийное половое сношение родителей описывается как лишен ное любви, безжизненное и бесплодное;

пациент тщетно пытается оживить его псевдовозбуждением (точнее, пытается создать замену жизни). Поскольку фантазийное половое сношение родителей, из которого перверсный пациент пытается извлечь жизнь, переживает ся как мертвое, он пытается извлечь жизнь из смерти, правду из лжи. И наоборот, пациент может пытаться использовать ложь как за мену для правды/жизни (Chasseguet Smirgel 1984). 5. Каждый метод — попытка заполнения пустой первичной сцены жизнью (возбуждением и другими суррогатами чувства жизни) — является переживанием “заигрывания со смертью”, искушения судь бы, “полета слишком близко от пламени”. 6. Желание таких перверсных индивидов пополняется и смешивается с желанием других, все глубже заводя их в защитное неправильное опознание и неправильное называние их переживаний, чтобы со здать иллюзию самопорождающегося желания (Ogden 1988а). 7. Анализ перверсии, как клинически проиллюстрировано в данной главе, основан на признании (точном назывании) лжи/безжизнен ности, образующей сердцевину переносно противопереносного отыгрывания перверсии. Таким образом пациент, возможно, впервые в жизни чувствует включенность в разговор/отношение, переживае мое как живое и реальное.

Перверсный субъект анализа 8. Первоначальные чувства жизни и реальности в анализе возникают из признания безжизненности/лжи переноса противопереноса, и за ними следует часто пугающее чувство смерти. Это переживание отличается от смерти — лжи/безжизненности, — которая не осо знается как ложь и маскируется под правду. Прежде ложь (пустое половое сношение) должна была наполняться фальшивым/первер сным возбуждением в попытке внести туда жизнь и взять ее оттуда. Признание лжи не является переживанием сексуального возбуж дения, но делает возможным такое психическое состояние, в кото ром могут переживаться сексуальная жизнь (в контексте целостных объектных отношений) и творческое мышление и творческий разго вор/отношение.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ КОММЕНТАРИИ В этой главе я клинически проиллюстрировал то, что анализ перверсий с не обходимостью включает развитие бессознательного перверсного переноса противопереноса, в котором участвуют и аналитик, и анализируемый. Эта ин терсубъективная конструкция находится под мощным воздействием перверс ной структуры мира бессознательных объектных отношений пациента. Пони мание аналитиком перверсного отыгрывания, невольным участником которого он является, отчасти развивается в ходе анализа ненавязчивых повседневных мыслей, чувств, фантазий, снов наяву, рассуждения, ощущений и т.д., которые часто кажутся не имеющими отношения к пациенту. Это понимание использу ется для интерпретации переноса.

Мечтание и интерпретация Глава четвертая ПРИВАТНОСТЬ, МЕЧТАНИЕ И АНАЛИТИЧЕСКАЯ ТЕХНИКА Я считаю это наиважнейшим делом двоих людей: каждый должен охранять одиночество другого. Р.М. Рильке, Дебюсси считал, что музыка — это пространство между нотами. Нечто похо жее можно сказать и о психоанализе. Между нотами произносимых слов, со ставляющих аналитический диалог, находятся мечтания аналитика и анализи руемого. Именно в этом пространстве, занимаемом взаимной игрой мечтаний, можно найти музыку психоанализа. Данная глава представляет собой попытку исследовать некоторые методы (техники), на которые мы, аналитики, полага емся, чтобы слушать эту музыку. В этой и следующей главе я попытаюсь описать три отдельных, но взаимосвя занных приложения к психоаналитической технике, которые исходят из пони мания взаимоотношений между приватностью, коммуникацией и переживани ем “интерсубъективного аналитического третьего” (Ogden 1992a,b, 1994a,b,c,d). Я считаю, что создание аналитического процесса зависит от спо собности аналитика и анализируемого вступать в диалектическое взаимодей ствие состояний “мечтания” (Bion 1962a), которые в одно и то же время при ватны и бессознательно коммуникативны. После краткого обсуждения концепции аналитического третьего я собираюсь рассмотреть, какую роль играет использование кушетки как компонент анали Приватность, мечтание и аналитическая техника тической среды. Это приведет нас к обсуждению вопроса о соотношении роли кушетки и частоты встреч. Кроме того, я выдвину предположение, что “фундаментальное правило” психо анализа, введенное и описанное Фрейдом (1900, 1912, 1913), не способно со здать условия, в которых анализируемый (и аналитик) могут порождать мечта ния, и часто препятствует созданию аналитического процесса. Мной будет предложено новое понимание фундаментального правила. В следующей главе я собираюсь заново рассмотреть общепринятые взгляды на работу со снами в анализе и предложу альтернативные подходы, основанные на концепции аналитического процесса как диалектического взаимодействия субъективностей аналитика и анализируемого, приводящих в результате к со зданию “интерсубъективного пространства снов”. Сон, который снится в ходе анализа, в некотором смысле является сном аналитического третьего. Я пред ставлю фрагмент аналитической работы, в котором рассматриваю сон как про дукт интерсубъективного аналитического пространства снов и соответственно откликаюсь на него.

АНАЛИТИЧЕСКИЙ ТРЕТИЙ В течение последних нескольких лет я развиваю концепцию аналитического процесса, основанную на идее о том, что кроме аналитика и анализируемого существует третий субъект анализа, который я называю “интерсубъективный аналитический третий”, или просто “аналитический третий” (Ogden 1992a,b, 1994a,b,c,d). (См. у Барангера [Baranger 1993] и Грина [Green 1975] сходные концепции аналитической интерсубъективности.) Этот (интерсубъективный) третий субъект анализа находится в диалектическом напряжении с аналити ком и анализируемым как отдельными индивидами, со своими собственными субъективностями. Аналитик и анализируемый участвуют в бессознательной интерсубъективной конструкции (аналитическом третьем), но делают это асимметрично. Специфическое соотношение ролей аналитика и анализируемо го структурирует аналитическое взаимодействие, так что это способствует ис следованию бессознательного мира внутренних объектов анализируемого. Так происходит потому, что в своей основе аналитическое отношение существует с целью помочь анализируемому добиться психологических изменений, кото рые бы позволили ему прожить свою жизнь как более полную человеческую жизнь. Исследованию бессознательной жизни анализируемого спососбствует Мечтание и интерпретация также использование аналитиком своего тренинга и опыта, так что его соб ственное бессознательное становится чувствительным к “дрейфу” (“drift”) (Freud 1923a, p. 139) бессознательного анализируемого. Переживания пациента и аналитика по отношению к интерсубъективному аналитическому третьему являются асимметричными не только в том, какой вклад вносит каждый из них в его создание и развитие. Они асимметричны и в том, что аналитик и анализируемый переживают наличие аналитического тре тьего в контексте своей собственной индивидуальной системы личности, кото рая очерчивается и структурируется их собственной формой психологической организации, их собственными слоями и связями личных смыслов, исходящих из целостности их истории и уникального набора жизненного опыта, их соб ственного способа организации и переживания телесных ощущений и т.д. Если суммировать, то аналитический третий — это не единичное событие, идентично переживаемое двумя людьми;

скорее, это совместно, но ассимет рично создаваемая и переживаемая система сознательных и бессознательных интерсубъективных переживаний, в которых участвуют аналитик и анали зируемый.

РОЛЬ КУШЕТКИ В АНАЛИТИЧЕСКОМ ПРОЦЕССЕ В этой части обсуждения я сосредоточусь на некоторых технических приложе ниях концепции аналитического третьего — на таком критическом элементе аналитической рамки, как использование кушетки. Подходя к вопросу о роли кушетки как аспекта аналитической ситуации, необ ходимо начать с трудного вопроса о том, каковы главные элементы психоана лиза как терапевтического процесса. Ситуация, рамка должна служить процес су, и поэтому, чтобы определить, действительно ли способствует элемент этой ситуации аналитическому процессу, необходимо в общих чертах определить для себя природу этого процесса. Конечно, тщательное обсуждение основных элементов, образующих психоана лиз как терапевтический метод, явно выходит за пределы этой главы. Поэтому я просто собираюсь изложить некоторые свои соображения, которые могут служить отправной точкой для исследования этого вопроса. Я буду основы ваться на Фрейдовой концепции о существенных элементах, определяющих психоанализ как метод лечения. Фрейд (Freud 1914) утверждал, что “любое Приватность, мечтание и аналитическая техника исследование, которое признает эти два факта [перенос и сопротивление] и принимает их в качестве отправной точки в своей работе, имеет право назы вать себя психоанализом...”. Я хотел бы предложить следующее развитие краткого утверждения Фрейда. Возможно, психоанализ нужно рассматривать, не только включая признание переноса и сопротивления, но также и призна ние природы интерсубъективного поля, в котором порождаются перенос и со противление. Я имею в виду прежде всего создание третьего субъекта анализа, через которого феномены переноса и сопротивления обретают на аналитиче ской сцене символическое значение. Эта интерсубъективная конструкция (аналитический третий) порождается путем диалектического взаимодействия индивидуальных субъективностей аналитика и анализируемого в контексте их ролей как аналитика и анализируемого. Проблема определения роли кушетки как компонента аналитической среды становится тогда проблемой концептуализации роли кушетки в процессе воз никновения того психического состояния, в котором этот аналитический тре тий может порождаться, переживаться, развиваться и использоваться аналити ком и анализируемым. Использование переживаний в аналитическом третьем и аналитического третьего включает в себя создание символов в аналитиче ском диалоге (преимущественно, но не исключительно вербальных символов) для прежде не высказываемых и не мыслимых аспектов мира внутренних объектов анализируемого. Фрейд (Freud 1913) рассматривал “укладывание пациента на диван, при том, что я сижу позади него вне поля его зрения” как два важнейших взаимосвя занных элемента аналитического сеттинга, на которых он “настаивал”. И использование пациентом кушетки, и нахождение аналитика “вне поля его зрения” позволяли Фрейду “отдаться потоку своих бессознательных мыслей”. Хотя первоначально Фрейд начал применять кушетку как средство, помогаю щее пациенту сосредоточить свое внимание на самонаблюдении” (Freud 1900), тот акцент, который он делает при обсуждении использования кушетки в сво их “Статьях о технике” (Freud 1911—1915), не относится к ее роли в облег чении свободных ассоциаций пациента. Скорее, главное внимание Фрейда в этих статьях сосредоточено на том, как использование кушетки обеспечивает аналитику приватность, необходимую для работы: “Я не могу выдержать, когда меня разглядывают, в то время как я слушаю пациента...” (1913). Это выска зывание часто рассматривается как выражение одной из личных идиосинкра зий Фрейда или даже как проявление его психопатологии. Я считаю, что такое прочтение недооценивает то значение, которое придавал Фрейд необходимо сти создания в структуре аналитического сеттинга условий, в которых меч тания аналитика могут порождаться и использоваться. Фрейд (Freud 1912) на стаивал на том, что задача аналитика — “просто слушать”. Я считаю что пред писание “просто слушать” было в сгущенной форме предложением, чтобы ана Мечтание и интерпретация литик попытался стать настолько бессознательно чувствительным к бессозна тельному пациента, насколько это возможно, и не увязал в своих сознатель ных (вторичные процессы) попытках организовать собственные переживания. Резюмируя, можно сказать: Фрейд (Freud 1913) считал, что использование па циентом кушетки и приватность аналитика в своей позиции “вне поля зрения” за кушеткой являются критическими компонентами поддерживающей структу ры, “каркаса” психоанализа. Такая организация помогает обеспечить условия для приватности, в которой аналитик может войти в состояние мечтания, отда ваясь “потоку своих бессознательных мыслей” и делая свое собственное бес сознательное чувствительным к бессознательному анализируемого. Импли цитно в этом обсуждении присутствует идея, что анализируемый при исполь зовании кушетки также переживает сходную свободу от того, что на него гля дят, и легче может отдаться потоку собственных бессознательных мыслей (и, возможно, также и мыслей аналитика).

НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ О ТЕХНИКЕ Когда в начале анализа я знакомлю пациента с идеей об использовании ку шетки, я объясняю, что моя практика состоит в том, что пациент лежит на кушетке, а я сижу в кресле позади кушетки. Это положение обеспечивает мне возможность приватно переживать и думать о том, что происходит, что необ ходимо для аналитической работы. Пациент также может обнаружить, что та кой способ работы позволяет ему переживать собственные чувства и мысли иначе, чем он обычно думает, чувствует и испытывает телесные ощущения. Когда я объясняю необходимость использования исходя из потребности — моей и пациента — в приватной области, в психологическом пространстве (как в буквальном, так и в метафорическом смысле), в котором можно думать и порождать переживания, я таким образом заявляю пациенту о том, как я по нимаю аналитический метод и те перекрывающиеся роли, которые мы будем играть. Как мне кажется, для проведения анализа необходимо, чтобы и аналитику, и анализируемому были доступны состояния мечтаний. Необходимые условия для анализа можно сравнить с требованиями хирурга о стерильном операци онном поле. В обоих случаях знаний, опыта, технической искусности недоста точно, если нет необходимого контекста для работы. С моей точки зрения ис пользование кушетки является тем важнейшим условием, которое способству ет порождению и использованию мечтания. В то же время использование па Приватность, мечтание и аналитическая техника циентом кушетки (в то время, как аналитик сидит позади него, вне поля зре ния) — лишь одно из условий аналитического процесса. Более того, тот факт, что пациент использует кушетку, ни в коем случае не является гарантией того, что аналитический процесс возникнет и будет продуктивно использован (см. Goldberger 1995, обсуждение использования пациентом кушетки как возмож ности для отыгрывания переноса). Это не означает, что аналитик должен настаивать (явно или неявно), что каж дый его пациент должен всякий раз пользоваться кушеткой (Fenichel 1941;

Frank 1995, Jacobson 1995;

Lichtenberg 1995). В определенные периоды анали тической работы использование кушетки слишком пугает пациента, чтобы он мог его перенести. В таких обстоятельствах было бы контртерапевтично не признавать и не анализировать тревогу пациента и оказывать на него давле ние, настаивая на использовании кушетки. Такое поведение аналитика будет, скорее всего, представлять собой противопереносное отыгрывание.

КУШЕТКА В АНАЛИТИЧЕСКОЙ ПРАКТИКЕ Опираясь на предшествующее обсуждение использования кушетки как части аналитической ситуации, созданной для того, чтобы было возможно “перекры вающееся состояние мечтания”, я хочу перейти к краткому рассмотрению свя занного с этим вопроса: следует ли аналитику использовать кушетку только при работе с пациентами, с которыми он встречается четыре или более раз в неделю? Этот вопрос требует обращения к тому, что мы считаем элементами, определяющими аналитический процесс. Поскольку аналитическая техника должна способствовать аналитическому процессу, необходимо исследовать, способствует ли кушетка возникновению аналитического процесса. Другими словами, связана ли природа аналитического процесса, как мы ее понимаем, со специфической частотой встреч (например, четыре или более встреч в неде лю) или аналитический процесс определяется специфическим качеством пси хологически межличностного опыта, не зависящим от частоты встреч? Чтобы начать рассмотрение этих взаимосвязанных вопросов, я хочу схемати чески представить ряд соображений, относящихся к моей концепции природы аналитического процесса. Эти мысли в конце концов приведут нас к соотноше нию использования кушетки и частоты встреч. 1. Психоанализ — это психологически межличностный процесс, тре бующий условий, в которых аналитик и анализируемый совместно Мечтание и интерпретация (и асимметрично) порождали бы бессознательного третьего субъек та анализа. 2. Анализ бессознательного (переносно противопереносного) пережи вания требует как от аналитика, так и от анализируемого чувстви тельности к состояниям мечтаний, в один контекст с которыми вновь включаются (точнее, заново включаются) бессознательные ас пекты этого переживания. 3. Ассоциативные связи и новые контекстуальные включения между преимущественно бессознательными аспектами переживания требу ют, чтобы приватность, способствующая состоянию мечтаний, была доступна как аналитику, так и анализируемому. 4. Использование пациентом кушетки (когда аналитик сидит позади, вне его поля зрения) обеспечивает условия, при которых аналитик и анализируемый могут обладать приватным пространством, для того чтобы погружаться в собственные состояния мечтаний, кото рые включают “перекрывающуюся” область. (“Психотерапия проис ходит там, где перекрываются две области игры — области игры пациента и терапевта” [Winnicott 1971a].) 5. Из этого следует, что использование пациентом кушетки (и приват ность аналитика за кушеткой) дает средство, обеспечивающее ана литику и анализируемому доступ к “игровому пространству”, облас ти перекрывающихся состояний мечтания, что является необходи мым условием для развития и анализа бессознательного интер субъективного аналитического третьего (ср. Grotstein 1995). 6. Как бы иначе мы ни определяли анализ, кажется существенным включить в это определение попытку порождения и переживания бессознательного аналитического третьего и обеспечения состояния мечтания, в результате чего аналитик и анализируемый могут по чувствовать “дрейф” (Freud 1923a) этой совместной, но переживае мой индивидуально бессознательной конструкции. Аналитическое предприятие наилучшим образом определяется не его формой (включая частоту встреч), но его сутью, включающей в себя анализ переноса противопереноса (в том числе тревог/защит), в том виде, в каком эти феномены переживаются и интерпретируются аналити ческим третьим.

Согласно моему опыту, обычно увеличение частоты сеансов в неделю повыша ет способность аналитика и анализируемого порождать перекрывающиеся со Приватность, мечтание и аналитическая техника стояния мечтания. На мой взгляд, не имеет смысла отвечать на уступку в од ном из условий, в которых проводится анализ, уступкой в другом условии, ве дущем к возникновению аналитического процесса. Мне особенно трудно по нять логику, лежащую в основе решения работать с пациентом лицом к лицу, поскольку условия, ведущие к возникновению аналитического процесса, уже ухудшены в результате ограничения частоты встреч. В результате, если только нет убедительных причин отказаться от кушетки в конкретном случае, я про вожу всю аналитическую работу с пациентом, используя кушетку, независимо от того, сколько раз в неделю я встречаюсь с пациентом*.

ПЕРЕСМОТР ФУНДАМЕНТАЛЬНОГО ПРАВИЛА Хотя термин “фундаментальное правило” не вводился Фрейдом вплоть до 1912 г., эта концепция уже составляла основу размышлений Фрейда об анали тической технике в “Толковании сновидений” (Freud 1900). В 1913 г. Фрейд в наиболее развернутой форме высказался о “фундаментальном правиле психо аналитической техники, которое пациент должен соблюдать”: “Об этом нужно сказать ему [анализируемому] в самом начале: “Еще один момент перед нача лом. То, что вы мне говорите, должно в некотором смысле отличаться от обыч ной беседы... У вас будет искушение сказать себе, что та или иная мысль здесь неуместна, или совсем неважна, или бессмысленна, так что нет необходимости ее высказывать. Вы никогда не должны поддаваться подобной критике — на оборот, вы именно должны сказать об этом, потому что вам этого не хочет ся... Так что говорите все, что приходит вам в голову... Наконец, не забывайте, что вы обещали быть абсолютно честным и никогда не пропускать ничего, если по той или иной причине об этом неприятно говорить”. Недавний обзор литературы (Lichtenberg and Galler 1987) констатирует, что “очень мало статей посвящено теме модификации... фундаментального прави ла, и лишь немногие публикации касаются этого мимоходом”. В более подроб ном комментарии по поводу фундаментального правила Энчегойен (Enchegoyen 1991) говорит: “Могут возникнуть особые обстоятельства, в кото рых можно рекомендовать не следовать по обычному пути, что ни коем случае не означает, что мы уклоняемся от [фундаментального] правила”.

*Я использую аналитическую технику для генерирования аналитического процесса (напри мер, использую мечтания, чтобы понять свои переживания в переносе противопереносе и интерпретировать ведущую переносно противопереносную тревогу) независимо от количе ства сеансов в неделю. Например, я ничуть не более полагаюсь на внушение, увещевание, одобрение и т.п. при работе с пациентами один или два раза в неделю, чем при работе с па циентами четыре, пять или шесть раз в неделю.

Мечтание и интерпретация Существуют несколько аспектов вопроса о фундаментальном правиле, к кото рым я хочу обратиться. Мне кажется, что любое рассмотрение роли “фунда ментального правила” должно начинаться с установления связи между этим аспектом техники и нашей концепцией аналитического процесса как целого, при том, что техника должна обеспечивать этот процесс. В широком смысле, психоанализ можно описать как психологически межличностный процесс, на правленный на повышение способности анализируемого жить полной жиз нью. В развитие этой концепции анализа внесли значительный вклад многие аналитики, однако Винникот является, возможно, главным архитектором со временной концепции психоанализа, в которой центральная задача аналити ческого процесса была расширена по сравнению с задачей превращения бес сознательного в сознательное (на языке топографической модели) или превра щения Ид в Эго (на языке структурной модели). Центральной задачей анали тического процесса, согласно Винникоту (Winnicott 1971b), является увеличе ние способности аналитика и анализируемого к созданию “места для жизни” в той области переживаний, которая лежит между реальностью и фантазией. Психоаналитический процесс, как его понимает Винникотт, требует, чтобы аналитическая техника полностью учитывала важность плодотворного на пряжения между приватностью и готовностью к межличностным отношениям: “Хотя здоровые личности общаются и наслаждаются общением, так же спра ведлив и другой факт, что каждый индивид является изолированным, по стоянно не общающимся, постоянно неизвестным, в действительности не найденным... В центре каждого человека есть несообщаемый, непереда ваемый элемент, и он является священным и наиболее охраняемым” (Winnicott 1963, p.167). На основе этой концепции полноценной человеческой жизни Винникотт дела ет следующее замечание о психоанализе как теории (хотя очевидны следствия этого замечания и для аналитической техники): “Мы можем понять ненависть, которую люди питают к психоанализу, глубоко проникшему в личность чело века, поскольку он создает угрозу человеческому индивиду в его потребности быть тайно изолированным”. Чуть дальше он добавляет: “Мы должны спросить себя, позволяет ли пациенту наша техника сообщить нам, что он с нами не об щается?”. Именно этот вопрос стал для меня последней каплей, которая приве ла меня к пересмотру фундаментального правила. В предыдущих работах (Ogden 1989a,b, 1991b) я обсуждал собственную кон цепцию о роли личной изоляции для защиты индивида от постоянного напря жения, которое является неизбежным компонентом жизни в непредсказуемой матрице человеческих объектных отношений (1992). Я подчеркивал роль в поддержании жизни тех форм опыта, в которых доминируют ощущения (“аутистически прилегающие” [1989a,b]), для создания временной приоста Приватность, мечтание и аналитическая техника новки отношений как с матерью/аналитиком как объектом, так и с матерью аналитиком как средой. Руководствуясь своими взглядами на центральную роль приватности/личной изоляции в здоровых человеческих переживаниях, я в собственной практике анализа не требую от пациентов, чтобы они пытались сказать все, что им приходит в голову, независимо от того, что это может пока заться “нелогичным, смущающим, банальным или неуместным” (Greenson 1971). Я не думаю также, что необходимо “смягчать” фундаментальное прави ло замечаниями типа “Я понимаю, что задача говорить все, что приходит в го лову, является трудной (или невозможной)”. Вместо этого я просто, не облекая это в слова, веду себя на первых встречах так, что приглашаю пациента начать анализ и даю ему представление о том, что это значит — проходить анализ (Ogden 1989b). В начале первой встречи я могу ничего не говорить или спросить пациента: “С чего мы начнем?” Я счи таю своей задачей познакомить пациента на первой встрече (и на любых пос ледующих встречах) с природой аналитического диалога (характеризующего ся сочетанием качеств, с которыми анализируемый еще нигде не встречался, поскольку аналитический диалог отличается от любой другой формы челове ческого разговора/отношений). Я пытаюсь сделать это таким способом, кото рый не заявлял бы о себе как о “технике” (т.е. в застывшей, предписанной форме). Существует опасность, что в нынешней аналитической практике фун даментальное правило станет застывшим предписанием и для аналитика, и для анализируемого. К нему часто относятся как к статичной, непроверяемой, фиксированной точке аналитического ландшафта, несущей на себе окаменев шую печать многократного употребления Фрейдом (Freud 1913) слов “должен”, “настаивать” и его описания того, как анализируемого знакомят с фундамен тальным правилом. Мне кажется, что принуждение пациента говорить все, что приходит в голову, противоречит усилиям по порождению аналитического процесса. Принужде ние противоречит моей концепции аналитического опыта, основанного на ди алектической взаимной игре способностей аналитика и анализируемого к меч таниям (Ogden 1994a,b). Пациенту важно знать, что он может свободно мол чать, так же как и свободно говорить. Предпочитать слова молчанию, раскры тие — приватности, общение — не общению кажется таким же неаналитич ным, как предпочтение позитивного переноса негативному, благодарности — зависти, любви — ненависти, депрессивного способа порождения пережива ний — параноидно шизоидному и аутистически прилегающему способам по рождения переживаний (Ogden 1986, 1988b). Это та точка, в которой данная диалектика (например, диалектическое напря жение между любовью и ненавистью, раскрытием и приватностью, общением и не общением) “схлопывается” в том или ином “направлении” (например, при Мечтание и интерпретация переоценке раскрытия происходит приравнивание приватности и сопротивле ния) и индивид (или аналитическая пара) вступает в область психопатологии. С этой точки зрения, психопатология заключается в разнообразных формах неспособности индивида (или аналитической пары) жить в процессе порожде ния и сохранения этих диалектических напряжений и создании вместо этого суррогатов переживания жизни, например, в форме перверсного удовольствия, маниакального возбуждения, “как бы” конструкций и т.д. Мне кажется, что строить аналитическое предприятие, следуя явному (или неявному) идеалу, олицетворяющему собой “схлопывание” этого диалектического напряжения между общением и не общением в точку самораскрытия — значит приглашать пациента к патологическим взаимоотношениям. Исходом этого часто бывает ятрогенное заболевание, в котором способность к мечтаниям парализуется или прячется, что существенно снижает вероятность того, что когда либо нач нется подлинный аналитический процесс. Здесь я хочу привести короткий клинический пример того, как “схлопывается” диалектика приватности и общения, что в результате приводит к переживанию психологической смерти. Д р Е. обратился ко мне за супервизией: он уже несколько лет про водил анализ пациентки, и работа вызывала у него ощущение за стоя. Аналитик чувствовал, что пациентка, г жа J., угнетала его, хотя он утверждал, что она ему очень нравится. Д ру Е. часто хоте лось сократить частоту сеансов с пяти раз в неделю до двух или трех или вообще завершить анализ. После продолжительной кон сультации я попросил д ра Е. представить записи нескольких сеан сов, включая детальный отчет о его противопереносных реакциях на пациентку. Д р Е. описал, как пациентка заполняет часы явно интроспективным разговором, который, “кажется, никуда не ведет”. Он сказал, что час то борется с желанием заснуть. И добавил, что его чувства от анали за были бы неполными, если бы он не упомянул о том, что времена ми чувствует себя на сеансах с этой пациенткой болезненно не ловко. Г жа J. может быть очень резкой в своей “всегда наблюда тельной” критике его вкуса в одежде, легких изменений веса, мане ры себя вести, оформления офиса и т.д. Такие замечания пациентка делала, предварительно извинившись и всегда предваряла вступле нием: “Боюсь, что оскорблю или обижу вас, если скажу вам то, что думаю”. В одном из немногих снов, рассказанных анализируемой, она нахо дится в общественном месте, ей необходимо принять душ, но ни на одной из кабинок нет занавесок. Там есть скромная незаметная Приватность, мечтание и аналитическая техника дверь, похожая на дверь ванной, которая ведет в симпатичную квар тиру, оформленную в любимых тонах пациентки — темно красных и коричневых. Г жа J. сказала, что у нее нет мыслей по поводу это го сна. Я поинтересовался, не отражает ли сон пациентки болезнен ное, но при этом невысказанное чувство, что в переносе противопе реносе не хватает приватности. “Скрытная” дверь ведет в жилое пространство (пространство, в котором пациентка может жить своей частной жизнью). Это место, отражающее ее собственный стиль. Я сказал, что темно красный и коричневый цвета, по видимому, под разумевают сексуальную витальность как часть того, что представ ляется и переживается пациенткой во сне и, возможно, желается ею в переносе. Обсуждая сновидение, я спросил д ра Е., инструктировал ли он г жу J., что ее задача состоит в том, чтобы говорить все, что прихо дит в голову. Он сказал, что говорил об этом пациентке в начале анализа (семь лет назад), но с тех пор ни один из них не упоминал об этой инструкции. Мы с д ром Е. предположили, что его ощущение себя жертвой муча ющего и назойливого разглядывания и обнажения со стороны г жи J. может отражать что то из спроецированных переживаний пациентки о том, как по садистски грабят ее собственный внутрен ний мир. Вполне возможно, что это фантазийное разрушительное разграбление происходило потому, что и аналитик, и анализируемая подчинились воображаемому авторитету, “фундаментальному пра вилу” и всему, что оно символизировало для д ра Е. и пациентки. (Конечно, ход анализа не определяет один какой то фактор, такой как инструктирование пациентки говорить все, что приходит в голо ву. В обсуждаемом нами случае инструкции аналитика по поводу фундаментального правила были проявлением подспудной интер субъективной конструкции, в которой оказались аналитик и анали зируемая.) Тщательное обсуждение этого аспекта переноса противопереноса происходило в течение последующих месяцев супервизии. Одним из элементов обсуждения был рассказ д ра Е. о том, что он восприни мал фундаментальное правило как “данность” отчасти из за того, что оно служило важным компонентом в контексте его собствен ного анализа. Д р Е. понял, что его неспособность к саморефлексии этого аспекта аналитического взаимодействия представляет собой отыгрывание им своей досады по поводу этого аспекта его собствен ных переживаний в анализе, и стал подозревать (на основе даль Мечтание и интерпретация нейших мечтаний, возникавших во время сеансов с г жой J.), что в этом анализе он в своей фантазии мстительно меняется ролями с пациенткой. В конце концов д р Е. сказал пациентке, что недавние события в анализе напоминают ему ее сон об общественной душевой, в кото рой нет занавесок. Он частично связал этот образ с тем, что когда то инструктировал ее говорить все, что приходит в голову. Д р Е. сказал пациентке, что надеется, что анализ приводит к переменам не только в пациентах, но и в нем самом. Одной из таких перемен, произошедшей с ним за последние семь лет, является изменение его точки зрения по поводу того, нужно ли просить пациентов говорить все, что приходит им в голову. Душевые должны иметь занавески, а в анализе должно быть место для приватности. Замечание д ра Е. вызвало у пациентки сильное облегчение. Позже она говорила, как много для нее значило то, что он разговаривал с ней с такой ис кренностью. Д р Е. сказал мне, что не припомнит, чтобы г жа J. ког да либо выражала ему благодарность так прямо и так трогательно.

ДРУГОЕ ПОНИМАНИЕ ФУНДАМЕНТАЛЬНОГО ПРАВИЛА Если бы я сам для себя попытался облечь в слова собственный взгляд на роль анализируемого в контексте проблемы общения и необщения в аналитическом сеттинге, то полагаю, что начал бы с замечания, что и общение, и приватность имеют ценность как измерения человеческого опыта, и каждое из них создает и сохраняет витальность, “чувство реальности” (Winnicott 1963) индивида и аналитического переживания. Если формулировать это как короткое заявле ние анализируемому, можно сказать так: “Я отношусь к нашим встречам как ко времени, когда вы можете говорить то, что хотите, когда хотите сказать, а я могу по своему реагировать на это. В то же время у нас обоих всегда должно быть место для приватности”. Это длинное, довольно неуклюжее высказыва ние, и я не уверен, что когда нибудь обращался к анализируемому именно так. Это высказывание звучит для меня несколько ходульно отчасти потому, что является воображаемым замечанием, лишенным личного контекста человечес кого взаимодействия. Тем не менее оно в основном отражает то, что я часто говорю себе и о чем при случае говорю с пациентами*.

*Этот взгляд на роль анализируемого отчасти пересекается с короткими версиями фундамен тального правила, предложенными Альтманом и Гиллом. Альтман (Altman 1976) предлагает Приватность, мечтание и аналитическая техника Нередко бывает, что анализируемый либо читал о “фундаментальном прави ле”, либо сам для себя изобрел его версию (например, на основе опыта с роди телями, которые требовали от него “рассказывать все”), либо узнал о фунда ментальном правиле из предшествующего аналитического опыта. В таких об стоятельствах мне кажется самым главным поговорить с пациентом о его пред ставлении о “правилах анализа” относительно свободных ассоциаций, т.е. о его правилах, определяющих соотношение между тем, что говорится, и тем, что остается невысказанным, между тем, что должно сделаться публичным, а чему позволено остаться приватным. Несколько пациентов говорили мне, что на основе своего предшествующего аналитического опыта они пришли к вы воду, что все анализы в конце концов выливались в два типа разговора: “один произносимый вслух, а другой тайный — из за правила о том, чтобы говорить все”. В конце концов, в ходе этих обсуждений я прояснил для себя, что моя собственная концепция анализа не требует, чтобы анализируемый говорил все, что приходит ему в голову. И анализируемый, и я должны всегда обладать свободой общаться с самими собой (как на словах, так и в ощущениях), так же как мы свободны общаться друг с другом. В тех анализах, которые я проводил сам или супервизировал, у меня не было ощущения, что аналитическое пространство, в котором приватность ценится так же, как и общение, ведет к аналитическим тупикам, когда молчание, на пример, становится неанализируемой формой сопротивления. Когда возника ют продолжительные защитные паузы, я считаю важным признать и проинтер претировать как потребность пациента в приватности, так и его потребность сделать переносное сообщение через молчание (Coltart 1991). (Переносное со общение, которое делается через молчание, является частью переноса как “то тальной ситуации” [Joseph 1985].) В процессе анализа идея о том, что анализируемый говорит только то, что хо чет сказать, и блюдет свою приватность как “святое” (Winnicott 1963), ока зывается более сложной, чем казалось вначале, поскольку пациенту, конечно, не всегда понятно, что именно он хочет сказать или даже кто “он”. Анализи руемый обнаруживает, что первое лицо единственного числа на самом деле является множественным: существует множество “я”. Кроме того, пациент хо чет говорить определенные вещи, в то время как “он” (другой аспект его пере живания себя) считает, что “он” не должен говорить эти вещи, которые “он” хочет сказать. Более того, существуют вещи, которые он хотел бы сказать, но не знает, что это. (См. Ogden 1992a,b,d,d, где обсуждается вопрос о диалекти чески установленном/децентрированном субъекте психоанализа.) Важным до говорить с пациентом так, чтобы передать анализируемому: от него “ожидают, что он будет говорить все”. Гилл предлагает говорить анализируемому следующее: “Вы можете говорить все, что хотите”. Эти два высказывания перекрываются с тем, что я сам думаю, однако они делают гораздо меньший акцент на центральной роли приватности в аналитических пере живаниях.

Мечтание и интерпретация стижением в анализе является то, что анализируемый начинает дифферен цировать и понимать что то в отношениях между различными аспектами себя, например, между своим нежеланием говорить какую то вещь (потому что он хочет “сохранить ее для себя” навсегда) и своей неспособностью сказать что нибудь, надеясь при этом, что аналитик поможет ему найти путь к тому, чтобы облечь это в слова. Такие конфликты между различными аспектами пережи вания себя часто остаются неопознанными и, следовательно, неанализируемы ми, если анализ проводится под эгидой утверждения аналитиком и использо вания (отчасти защитного) пациентом фундаментального правила. Подобный тупик может принять форму бессознательной фантазии пациента о том, что анализ требует от пациента подчиниться чему то вроде “психического потро шения”. Бессознательные объектные отношения, определяющие эту фантазию, остаются не анализируемыми до тех пор, пока аналитик не способен к само рефлексии и навязывает актуальный контекст переживаний, управляемый ожиданием/требованием, чтобы анализируемый “говорил все, что приходит ему в голову”.

ПРО АНАЛИТИКА И ФУНДАМЕНТАЛЬНОЕ ПРАВИЛО Фрейд (Freud 1923a) считал, что фундаментальное правило свободных ассоци аций аналогично попытке аналитика “отдаться своей собственной бессозна тельной психической деятельности в состоянии равномерно распределенного внимания”. Аналитик пытается “по возможности избежать рефлексии и по строения сознательных ожиданий, и ничего специально не фиксировать в сво ей памяти из того, что он услышал, и таким способом уловить дрейф бессозна тельного пациента своим “собственным бессознательным”. “Интерпретативная работа аналитика не проводится согласно строгим правилам и многое оставля ет на усмотрение такта и умения врача”. “Или, если говорить только в терми нах техники: он [аналитик] должен просто слушать и не беспокоиться по по воду того, чтобы удержать что то в голове”. Фрейд, описывая “работу” аналитика, делает акцент не на ведении или обна ружении аналитиком всего (даже для себя), а на создании условий для особого рода восприимчивости и “игры” ума. Фрейд предлагает аналитику попытаться позволить своему бессознательному войти в резонанс с бессознательным па циента. Аналитик “просто слушает”, пытаясь не “фиксировать” (не запоминать или понимать слишком много), а “просто” использовать свое состояние бессоз нательной восприимчивости, чтобы получить ощущение или “уловить дрейф” Приватность, мечтание и аналитическая техника бессознательных переживаний пациента. Мне кажется, что психологическое состояние, которое Фрейд здесь описывает как “просто слушание”, — это то же самое психологическое состояние, которое характеризуется отсутствием “па мяти и желания” (Bion 1967). Хотя состояние бессознательной восприимчивости аналитика к бессознатель ному анализируемого описывается как “такое же отношение” (Freud 1912) к себе (т.е. как аналог требования, накладываемого на пациента фундаменталь ным правилом), но стремление войти в состояние “равномерно распределен ного внимания” (Freud 1912) едва ли представляет собой “такое же отноше ние”, как требование, чтобы анализируемый говорил все, что приходит ему в голову. Если бы “требование”, налагаемое на пациента (или, лучше сказать, роль, предписываемая пациенту) было действительно комплементарным по своей природе по отношению к роли, которую Фрейд отводил аналитику в про цессе создания состояния равномерно распределенного внимания, я думаю, что аналитическая пара могла бы легче войти в тот тип взаимоотношений, в котором и аналитик и анализируемый могут “поймать дрейф”, ощутить “тече ние” бессознательных конструкций, порождаемых в анализе. В этих условиях аналитик и анализируемый находятся в позиции, когда они “обращают соб ственное бессознательное как воспринимающий орган к передающему бессоз нательному” (Freud 1912) другого и к совместно, хотя и асимметрично созда ваемым конструкциям “аналитического третьего”.

Мечтание и интерпретация Глава пятая АССОЦИАЦИИ К СНОВИДЕНИЯМ Как и при обсуждении вопросов об использовании кушетки и “фундаменталь ном правиле” в предыдущей главе, я хочу выбрать в качестве отправной точки для размышлений об анализе сновидений ту же идею, что аналитическая тех ника должна служить аналитическому процессу. Я полагаю, что главной ча стью аналитического процесса является взаимная игра сознательных и бес сознательных состояний “мечтания” (Bion 1962a,b) аналитика и анализируе мого, ведущая к созданию третьего субъекта анализа (“интерсубъективного аналитического третьего”) (Ogden 1994a,d). Более того, аналитическая техни ка играет решающую роль в обеспечении приватности анализируемого и ана литика и имеет ключевое значение для развития аналитического процесса;

та кую же роль аналитическая техника играет при создании и поддержании усло вий для сознательного и бессознательного общения между аналитиком и ана лизируемым. В рамках этой концепции аналитического процесса я собираюсь в данной главе рассмотреть аспекты аналитической техники, относящиеся к анализу сновидений. На протяжении почти столетия, начиная с опыта Фрейда (Freud 1900) по ана лизу собственных сновидений, среди аналитиков существовало общее согла сие в том, что аналитическое понимание сновидений, возникающих в ходе анализа, определяется сплетением ассоциаций и связей, которые пациент по рождает в качестве реакции на свои сны (см. напр., Altman 1975, Bonime 1962, Etchegoyen 1991, French and Fromm 1964, Garma 1966, Gray 1992, Rangell 1987, Segal 1991, and Sharpe 1937). Сновидения (в частности, их латентное содержа ние) рассматриваются как бессознательные конструкции пациента, и роль ана литика уподобляется роли искусного акушера, принимающего ребенка так не навязчиво и бережно, как он может (S. Lustman 1969 — личное сообщение).

Ассоциации к сновидениям Аналитик должен предоставить пациенту возможность свободно ассоцииро вать по поводу своего сна. В отсутствие ассоциаций пациента аналитику оста ется интерпретировать только манифестное содержание сновидения, предла гая поверхностные (и, вероятно, в основном неточные) формы интерпретаций (Atman 1975 Garma 1966, Greenson 1967, Sharpe 1937). Принимая во внимание важность ассоциаций пациента по поводу своего сновидения, аналитик не дол жен вмешиваться в ассоциативный процесс пациента, делая “преждевремен ные” интерпретации, основанные на своих собственных ассоциациях к снови дению. Если у пациента не возникают ассоциации, на первый план выступает роль аналитика, связанная с исследованием бессознательной тревоги/сопро тивления анализируемого по поводу предоставления ассоциативных связей, необходимых для понимания и интерпретации его сновидения (включая его переносное значение) (Gray 1994). Предложение аналитиком интерпретаций, касающихся сновидения, в отсут ствие ассоциаций пациента (без исследования тревоги пациента, связанной с ассоциациями по поводу сновидения) будет рассматриваться многими, если не большинством аналитиков, в качестве разновидности “дикого анализа”. В кон це концов, аналитик в таких условиях просто предлагает свои собственные ассоциации. Если аналитик хочет избежать “дикого анализа”, в фокусе его аналитической антрепризы должно находиться бессознательное пациента, а не его собственное. То, что я сейчас представил (в очень схематической форме) как “общеприня тый” взгляд на основы техники анализа сновидений, представляет собой, как мне кажется, фундаментальный и неотъемлемый компонент понимания анали за сновидений. Однако в последние годы стало ясно, что этот взгляд важно до полнить точкой зрения, включающей анализ сновидений в контекст понима ния сновидения. Ниже я попытаюсь рассмотреть, какое следствие имеет идея о том, что сон, который снится в ходе анализа, представляет собой проявление интерсубъективного аналитического третьего. Держа в уме эту точку зрения, я собираюсь предложить новый, пересмотренный взгляд на аспекты техники анализа сновидений. С точки зрения концепции интерсубъективного аналитического третьего ана лиз сновидений в целом и обеспечение ассоциаций к сновидению в частности является гораздо более интересным и сложным делом, чем считалось прежде*. Можно обоснованно спросить, действительно ли по прежнему самоочевидно, что так же, как и раньше, ассоциации пациента к его сновидению должны *Исаковер (Isakower 1938) и Левин (Lewin 1950) были пионерами в исследовании использо вания аналитиком собственного сознания как “аналитического инструмента” (Isakower 1963), в частности, по отношению к использованию этой функции для понимания бессозна тельного значения сновидений пациента и других феноменов, связанных со сном.

Мечтание и интерпретация обладать привилегией по отношению к сознательным реакциям аналитика на сновидение. Имеем ли мы в виду то же самое, что и десять или двадцать лет назад, говоря о сновидении пациента как о “его” сновидении? Возможно, точ нее было бы сказать, что сновидение пациента порождается в контексте ана лиза (с его собственной историей), включающем в себя взаимодействие анали тика, анализируемого и аналитического третьего, и, следовательно, сновиде ние не может больше рассматриваться как просто “сновидение пациента”. Иными словами, имеет ли смысл и дальше говорить о пациенте как единствен ном сновидце или всегда существуют несколько аналитических субъектов (сновидцев), находящихся в диалектическом напряжении, каждый из которых вносит свой вклад во все аналитические конструкции, даже в такое, казалось бы, личное психическое событие (продукт работы индивидуального бессозна тельного), как сновидение или ряд ассоциаций к сновидению?* С точки зрения, излагаемой в этой и предыдущих публикациях (Ogden 1992a,b, 199a,b,c), можно сказать, что когда пациент начинает анализ, он в каком то смысле “теряет разум” (в процессе создания собственного разума). Иными словами, психологическое пространство, в котором происходят его мышление, чувства, телесные переживания и сновидения, уже не совпадает целиком с его “собственным разумом” (местом его психологической жизни и в некотором смысле “местом, где он живет” [Winnicott 1971c] и видит сны), становится все более “локализованным” (в смысле чувства) в пространстве между аналити ком и анализируемым (Ogden 1992b). Это “чувствуемое место” ни в коем слу чае не ограничено кабинетом аналитика. Это разум (точнее, душа тело [psychesoma]), который в каком то смысле является созданием двух людей, но при этом является душой/телом индивида. (Говоря словами из стихотворения Роберта Дункана [Duncan 1960], это место, “которое не мое, но сделалось моим местом, таким близким сердцу”). Поскольку аналитик и анализируемый порождают третьего субъекта, пережи вание сновидения анализируемого больше не может адекватно описываться как существующее исключительно в психическом пространстве анализируемо го. Сновидение, создающееся в процессе анализа, — это сновидение, возника ющее в “аналитическом сновидческом пространстве” и, следовательно, должно пониматься как сновидение аналитического третьего. Вновь мы не должны на стаивать на однозначном ответе на вопрос: “Является ли сновидение сновиде нием анализируемого, сновидением аналитика или сновидением аналитиче ского третьего?” Все три должны находиться в неразрешенном напряжении друг с другом.

*Гротштейн (Grotstein 1979) и Сандлер (Sandler 1976) обсуждают взаимодействие множе ственных бессознательных интрапсихических аспектов системы личности в процессе виде ния сна и его понимания. Они, однако, не обращаются к интерсубъективному измерению сновидения, являющемуся главным в данной дискуссии. Блехнер (Blechner 1995) обсуждает использование аналитиком сновидений пациента для понимания собственных бессознатель ных тревог, что облегчает затем понимание переноса.

Ассоциации к сновидениям Как переживание, порождаемое в (интерсубъективном) аналитическом про странстве сновидения, сновидение, которое снится в ходе анализа, может по ниматься как “совместная конструкция” (в асимметричном смысле, описанном в главах 2 и 4), возникающая из взаимодействия бессознательного аналитика и бессознательного анализируемого. Поскольку ассоциации аналитика к сно видному переживанию исходят из переживания в аналитическом третьем и аналитического третьего, они являются не менее важным источником анали тического смысла, касающегося сновидений, чем ассоциации пациента*. Далее в короткой клинической виньетке я постараюсь передать фрагмент ана литического опыта, в котором сновидение пациента рассматривалось аналити ческой парой как порожденное в интерсубъективном аналитическом сновид ном пространстве. Г н G. был довольно шизоидным мужчиной сорока с небольшим лет, аналитическая работа с ним продолжалась почти восемь лет. Паци ент был очень хорошо начитан в широком круге вопросов, включая психоанализ. Г н G. начал сеанс, о котором пойдет речь, с рассказа о том, как сновидение разбудило его среди ночи. Пробудившись, он еще некоторое время чувствовал себя потрясенным. Во сне его мать, будучи в своем реальном возрасте (семидесяти с небольшим лет), была беременна. И она, и старшая сестра пациента хорошо знали об этом и вели себя так, как будто в этом не было ничего необычного. Их поведение и манера себя вести были так причудливы, что ситуа ция казалась нереальной даже в сновидении. Мать и сестра пациен та деловито и возбужденно строили планы по поводу повседневных практических дел, связанных с беременностью и предстоящими ро дами. Пациент во сне чувствовал себя ошарашенным и со злостью говорил матери и сестре, что не может поверить, какую глупость сделала его мать, и еще больше поражается, как они могут радовать ся этому. Он сказал мне, что во сне мучительно фрустрирующим было то, что он не мог найти слов, которые бы хоть как то повлияли на мать. Когда г н G. рассказывал мне свой сон, было очевидно, насколько болезненно изолированным он чувствовал себя, описывая то, что по моему предположению является сегодняшней версией его давнего переживания, когда он узнал, что мать беременна его младшим бра *Так же как сны анализируемого порождаются в контексте аналитического сновидного про странства, сны аналитика тоже должны рассматриваться как источники аналитического смысла по отношению к ведущей переносной противопереносной тревоге в данный момент анализа (Peltz 1996, Whitman et al. 1969, Winnicott 1947, Zweibel 1985). Я обнаружил, что особое значение имеет ситуация, если сон аналитика вспоминается в ходе аналитического сеанса (при этом не имеет значения, представлен или нет, пациент в манифестном содержа нии сновидения). За пределами данной дискуссии находится исследование и клиническое иллюстрирование использования аналитиком собственных снов при анализе переноса противопереноса.

Мечтание и интерпретация том. Пациенту было четырнадцать месяцев, когда родился его брат, и следовательно, он был действительно бессловесным (младенец (infant (франц.) — не говорящий) во время беременности матери. Я представил, что возбуждение матери по поводу беременности, по глощенность беременностью, рождением и младенчеством брата па циента, были дополнительной травмой пациента, свидетельствую щей, что его права попраны “тайным” альянсом матери с отцом в этом совершенно неожиданном событии. Они даже не посоветова лись с ним в этом важном вопросе! Я подумал про себя, что отец г на G. был удален из манифестного содержания сновидения и заме нен сестрой, чтобы уменьшить нарциссическую рану от признания разницы между поколениями и родительского полового сношения. У пациента в сновидении сердце стучало в висках, что было совсем нехарактерно для этого жестко контролирующего себя человека, очень мало способного к переживанию собственных чувств. Однако в ходе предыдущих месяцев анализа пациент впервые начал чув ствовать тепло и доверие ко мне и говорить об этих чувствах, хотя крайне робко и косвенно. Когда г н G. пересказывал сон, я испытал ряд чувств, включая ощущение отстраненности — отразившееся в моем “переводе” сна в уме на язык раннего развития и абстрактных теоретических терминов [т.е. “разницу поколений”], а также легкое ощущение скуки. Кроме того, я почувствовал разочарование в себе, потому что сон не очень сильно меня затронул, хотя он был явно очень важен для г на G. и являлся для него новым переживанием (в том смысле, что он довольно отчетливо воскрешал интенсивные дет ские чувства злости, исключенности и беспомощности). Мне пришла в голову мысль, что я пресытился, поскольку занимаюсь аналитиче ской работой слишком долго. Я стал довольно обсессивно склады вать в уме годы, когда практиковал в различных местах, и осознал, что работаю в своем нынешнем офисе более пятнадцати лет. Я огля дел свой кабинет и поразился тяжеловесности его внутреннего уб ранства — громоздкая викторианская лепнина (детали которой я внимательно разглядывал в течение многих лет), однообразные унылые шторы, большие деревянные ставни с жалюзи, приклеивши мися к своему месту из за многочисленных слоев краски. Идея по менять офис много раз приходила мне в голову все эти годы, но мысль об этом в тот момент вызвала у меня чувство физического утомления. Г н G. несколько раз говорил мне, что испытывал жалость к своему брату, которому, он чувствовал, так и не нашлось места в семье.

Ассоциации к сновидениям Однако только сам испытав безразличие к “лучшему”, предложенное мне г ном G. (в своем превосходном образце эмоционально насы щенного эдипова сновидения), я полностью почувствовал, против чего г н G. так неистово, бессловесно и бессильно протестовал в этом сне. Это было не просто протестом старшего брата, бунтую щего против мысли о необходимости разделять внимание и любовь своей матери с новорожденным младенцем или против мысли, что этот младенец произведен на свет в результате сексуального союза и зрелого эмоционального и сексуального альянса его родителей, из которого он исключен и не имеет права голоса. Сейчас я живо и не посредственно хотел, чтобы это был протест г на G. против безраз личия к его попыткам бороться с тем, как она/я чувствовали себя безжизненными, деревянными, тупыми, неподвижными в наших действиях в качестве матери/аналитика. Я сказал г ну G., что его описание своей неспособности быть услы шанным во сне вызывает у меня вопрос, не чувствует ли он, что я так же туп по отношению к нему сегодня или на последних заняти ях. (Если бы у меня было более специфическое ощущение или хотя бы предположение, на что пациент может реагировать, я бы вклю чил его в свой комментарий.) Г н G. сказал без паузы: “Ничего необычного не произошло. Вы вели себя по отношению ко мне как обычно”. Я сказал, что хотя он явно оценил мое постоянство, однако, произнеся “как обычно”, выразил предположение, что чувствует какой то застой в том, что происхо дит между нами. Г н G. ответил, что хотя и не планировал говорить мне об этом до своего возвращения (из недельного летнего отпуска, который должен был начаться через десять дней), он думает о за вершении анализа в конце года. У меня возник сильный импульс придумать довод (выглядящий как интерпретация), чтобы убедить его отказаться от этой идеи/плана, в котором у меня не было права голоса. Мне пришло в голову, что г н G. был беременным своим сек ретом о нежеланном анализе, в то время как я стал его ребенком, лишенным голоса. Однако эта идея показалась мне слишком фор мальной и только усилила мое смущение, связанное с импульсом предложить псевдоинтерпретацию в попытке удержать г на G. Фан тазийная плоская псевдоинтерпретация вызвала у меня воспомина ние о разговоре, состоявшемся у меня был на той неделе с подряд чиком, которого я знал много лет и считал своим другом. Во время встречи с подрядчиком я не мог понять его душевное состояние. В Мечтание и интерпретация течение нескольких недель он несколько раз давал обещания вы полнить работу и постоянно не сдерживал их. У меня было странное чувство, что его слова не связаны ни с чем, кроме них самих, и в ре зультате я стал задумываться, действительно ли я знаю его. Мыс ленно возвращаясь к нашему разговору, я начинал все больше тре вожиться. Осознание своих чувств в этом мечтании вызвало у меня подозре ние, что г н G. боится потерять связь, которую он начал чувствовать со мной, и беспокоится, что когда он вернется, все между нами бу дет иначе. Теперь мне показалось, что г н G. пытается защитить себя от такого сюрприза (и осознания своих страхов), готовя себя в душе к тому, чтобы покинуть меня (и при этом проецируя на меня свою беспомощность). Я сказал г ну G., что когда слушал его, у меня усиливалось чувство, что он испытывает тревогу о том, что что то случится, пока его не будет, и в результате он возвратится к человеку, которого не знает. Мне интересно, не беспокоится ли он, что по его возвращении он будет чувствовать меня таким нереальным, как была его мать во сне. (Я думал о том, как мать пациента изображала, что она слушает его [что отразилось в его чувствах нереальности во сне], так же как и о своей фантазийной псевдоинтерпретации к своей тревоге, свя занной с моими сомнениями и неуверенностью относительно реаль ности дружбы с подрядчиком в моем мечтании.) Г н G. помолчал примерно минуту, а затем сказал: то, что я говорю, правильно. И добавил, что он чувствует и стыд оттого, что ведет себя так по детски, и радость, что я знаю его так же хорошо, как он думал. В его голосе были и тепло, и дистанция. Меня поразило, как г т G. в самом утверждении, как он ценит то, что я его понимаю, пе редавал также (словами “как он думал”) свою продолжающуюся тре вогу о том, что я превращусь в другого человека. В ходе последую щих сеансов перед отпуском пациента мы продолжили обсуждение его страха, что близость, которую он начал испытывать ко мне, ис чезнет без следа, пока его не будет, и что он возвратится к аналити ку, которого не знает и который не знает его.

В этом коротком клиническом отчете я попытался передать ощущение интер субъективного движения, которое происходило в одном из эпизодов аналити ческой работы, включавшем в себя сновидение и ассоциации к нему. Мое меч Ассоциации к сновидениям тание началось с отстраненного, абстрактного, несколько механического “пе ревода” сновидения в уме, сопровождавшегося чувством скуки. Я испытывал разочарование в себе, чувствуя такую отстраненность от сновидения, которое было наполнено для г на G. страстями и новизной. Не думаю, что можно хоть сколько нибудь отчетливо разграничить, где заканчивался сон г на G. и где начинались мои мечтания. Моими первоначальными ассоциациями были ассоциации как к сну пациента, так и к моим мечтаниям (которые включали мысли о тяжеловесности моего офиса и моей собственной психической “вязкости” и психической неподвиж ности.) Мои ассоциации/мечтания стали важной частью основы для интерпре тации, касающейся того, что пациент воспринимал меня как недоступно власт ного по отношению к нему. Формально интерпретация была дана до того, как г н G. предложил свои собственные ассоциации, но мне не казалось, что я опе режаю его или веду в направлении, отражающем мою психологию, отличаю щуюся от психологии пациента. Когда я делал первоначальную интерпрета цию, у меня было только смутное ощущение ведущей переносной противопе реносной тревоги. Однако сама незаконченная интерпретация позволила па циенту косвенно (бессознательно) больше сказать мне о моем состоянии за стылости: “Вы кажетесь мне таким, как обычно”. Моя неполная глухота к зло сти, содержащейся в его комментарии о том, что я такой, “как обычно”, позво лила г ну G. сказать мне о своем намерении завершить анализ в конце года. Осознав свое смущение по поводу фантазии/импульса предложить пациенту псевдоинтерпретацию (отражающую желание “вцепиться” в пациента) и меч тание, включающее тревогу по поводу подлинности моей дружбы с подрядчи ком, я сделал более полную интерпретацию. В этой интерпретации я обратил ся к тому, что расценил как ведущую переносно противопереносную тревогу: к страху пациента, что по возвращении он обнаружит, что человек, которого он знал как меня, исчезнет, а мое место займет кто то другой, кто будет выгля деть как я, но будет не таким, как я. Представленная клиническая виньетка является не только иллюстрацией рабо ты со снами в анализе, но, что не менее важно, представляет собой попытку передать ощущение такого движения, которое образует переживание жизни в аналитическом сеттинге. Возникающее движение между сном и мечтанием, между мечтанием и интерпретацией, между интерпретацией и переживанием в аналитическом третьем и аналитического третьего является для меня живым бьющимся сердцем, вызывающим уникальное ощущение жизни в аналитичес ком переживании.

Мечтание и интерпретация НЕКОТОРЫЕ СООБРАЖЕНИЯ ПО ПОВОДУ АСПЕКТОВ ТЕХНИКИ АНАЛИЗА СНОВИДЕНИЙ Основываясь на излагаемой точке зрения, я больше склонен предлагать интер претацию или задавать вопрос в ответ на представленное анализируемым сно видение, не “ожидая”* ассоциаций пациента. Я обнаружил, что часто впослед ствии мне бывает трудно восстановить в памяти, кто первым отреагировал на сон — пациент или я. Однако я обнаружил также, что обычно реагирую на сон пациента без спешки, давая ему время предложить собственные комментарии, если он этого хочет. Если постоянно не оставлять пациенту времени для реак ции на сон еще до вмешательства аналитика, это может привести к такой фор ме переносно контрпереносного отыгрывания, при которой пациент будет “поставлять” сны аналитику, а тот будет их поглощать, переваривать и возвра щать пациенту свои нарциссические изобретения в форме интерпретаций. На опыте собственной работы и работы терапевтов и аналитиков, которую я супервизировал, я обнаружил, что потенциал спонтанности и плодотворных мыслей в аналитическом диалоге значительно возрастает, если аналитик и анализируемый освобождаются (точнее, освобождают сами себя и друг друга) от привычки обращаться в первую очередь к ассоциациям пациента к сновиде нию, а вместо этого относятся к сновидению как к психологическому событию, порождаемому в интерсубъективном аналитическом сновидном пространстве. Когда сон рассматривается как продукт аналитического сновидного простран ства, у аналитика и анализируемого есть свобода быть восприимчивыми к бес сознательному дрейфу аналитического третьего, как это отражается в их меч таниях, в их переживаниях “просто слушания”. Перед тем как завершить обсуждение взаимоотношения сновидений и анали тического третьего, я хотел бы сделать короткое замечание о том, как важно не понимать сны. Сновидение (или “сновидная жизнь”) — это специфическая форма человеческого переживания, которая не может быть переведена в линейное, вербально символизированное повествование без потери контакта с воздействием самого переживания сновидения, переживания сна — в про тивоположность значению сна (см. Khan 1976, Pontalis 1977). Поэтому мне ка жется особенно важным, что мечтания (аналитика и анализируемого) служат главным психологическим (и психосоматическим) посредником, с помощью которого переживание сновидения перерабатывается в аналитическом сеттин *Важно помнить о вневременной природе сновидений и ассоциаций к сновидениям (Freud 1897, 1915, 1920, 1923b). Если аналитик фокусируется на ассоциативном материале, следую щем за рассказанным пациентом сном, он может упустить из внимания невербальные ассо циации, которые пациент уже, возможно, продемонстрировал — например, выражением своего лица при виде аналитика в приемной или в форме физических ощущений или теле сных движений, возникших при пересказе сна (Boyer 1988).

Ассоциации к сновидениям ге. В мечтаниях аналитика и анализируемого должна присутствовать бессоз нательная восприимчивость, которая иногда включает “подвиги ассоциаций” (Robert Frost, цит. по Pritchard 1991), в противоположность тем мыслительным процессам, посредством которых сон разбирается, “переводится” (Freud 1913), понимается или даже интерпретируется. “Сновидение само по себе находится за пределами интерпретации” (Khan 1976). Используя мечтание как главную форму или способ “переноса” переживания сна в аналитический сеттинг, ана литик и анализируемый позволяют первичным процессам, дрейфу бессозна тельного (в противоположность его расшифрованному посланию) служить тем посредником, в котором сновидная жизнь переживается в аналитическом про странстве, и быть важным компонентом контекста, в котором проводится ана лиз сновидений.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ Возвращаясь к началу, как мы неизбежно делаем это в аналитическом мышле нии и практике, повторим: аналитическая техника должна служить анали тическому процессу. Я считаю центром аналитического процесса диалектичес кое взаимодействие состояний мечтания аналитика и анализируемого, что в результате приводит к созданию третьего аналитического субъекта. Именно через (асимметричное) переживание аналитического третьего аналитиком и анализируемым происходит понимание и в итоге вербальная символизация “дрейфа” бессознательного мира внутренних объектов анализируемого. Состо яние мечтания аналитической пары, которое так необходимо в качестве по средника для создания и переживания аналитического третьего, требует усло вий приватности, которая должна охраняться аналитической техникой. Анали тическая техника играет решающую роль в обеспечении приватности анали зируемого и аналитика и в развитии аналитического процесса, так же как и в создании и сохранении условий для сознательного и бессознательного обще ния между аналитиком и анализируемым. С позиций такого понимания анали тического процесса я попытался в этой и предыдущей главах пересмотреть ас пекты аналитической техники и практики, относящиеся к использованию ку шетки, “фундаментальному правилу” и анализу сновидений.

Мечтание и интерпретация Глава шестая МЕЧТАНИЕ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ Переживание никогда не бывает ограничено и завершено;

это чрез вычайная чувствительность, вроде огромной паучьей паутины из лучших шелковых нитей, натянутой в комнате сознания и улавлива ющей в свои сети каждую рождающуюся в воздухе частицу. Это сама атмосфера души;

а если душа обладает воображением... она вбирает в себя тончайшие намеки жизни... Генри Джеймс Я считаю, что мы верно поступаем в психоанализе, оставляя определенный за зор для слов и идей. Это особенно верно в случае мечтания (Bion 1962a,b). В этой главе я не буду пытаться дать его определение, а постараюсь обсудить собственный опыт использования состояний мечтания для продвижения ана литического процесса. Таким образом я надеюсь передать ощущение, которое имею в виду под переживанием мечтания в аналитическом сеттинге, и то, как я аналитически использую “перекрывающиеся состояния мечтания” аналитика и анализируемого. Почти невозможно не упускать мечтание, поскольку это переживание приоб ретает наиболее приземленные и в то же время наиболее личные черты. Эти черты, особенно вначале, в процессе продвижения к вербальной символизации опыта мечтаний (а мы почти всегда находимся в начале этого процесса), пред ставляют собой мелочи обыденной жизни, повседневные заботы, которые на капливаются в процессе человеческой жизни. Мечтания — “это вещи, сделан Мечтание и интерпретация ные из жизней, и мир, который эти жизни населяет... [Они о] людях — работа ющих, думающих о разном, влюбляющихся, дремлющих... [о] привычном мире, его странной обыденности, его обыденной странности...” (Jarvell 1953, говоря о поэзии Фроста). Это наши размышления, сны наяву, фантазии, теле сные ощущения, мимолетные восприятия, образы, возникающие в дремотном состоянии (Frayn 1987), мелодии (Boyer 1992) и фразы (Flaunery 1979), проно сящиеся у нас в голове и т.д. Я рассматриваю мечтание одновременно и как личное/приватное событие, и как интерсубъективное. Аналитик нечасто говорит с анализируемым непос редственно о своих переживаниях, но, находясь в этих переживаниях, он пы тается говорить с анализируемым из того, что он думает и чувствует. То есть он пытается наделить то, что говорит, своим осознанием того, что он пережи вает, и своей укорененностью в эмоциональном переживании с пациентом. Для аналитика это непросто — пытаться использовать опыт своих мечтаний в аналитическом сеттинге. Мечтание является исключительно приватным изме рением опыта, включая наиболее повседневные (и тем не менее чрезвычайно важные) аспекты наших жизней. Мысли и чувства, образующие мечтания, ред ко обсуждаются с коллегами. Пытаться удержать такие мысли, чувства и ощу щения в сознании — значит войти в тот тип приватности, на который мы обычно полагаемся как на барьер, отделяющий внутреннее от внешнего, пуб личное от приватного. В наших попытках аналитического использования сво их мечтаний, “я” как не сознающий себя субъект превращается в “меня” — как объект аналитического изучения. Парадоксально, но насколько бы личными и приватными ни казались аналити ку его мечтания, было бы неправильным рассматривать их как его личные со здания, поскольку мечтание в то же время является совместно (но асиммет рично) создаваемой интерсубъективной конструкцией, которую я назвал “ин терсубъективным аналитическим третьим” (Ogden 1994a,b,c,d). Понимая меч тание и как индивидуальное психическое явление и как бессознательную ин терсубъективную конструкцию, я полагаюсь на диалектическую концепцию аналитического взаимодействия. Аналитик и анализируемый совместно вносят вклад в бессознательную интерсубъективность и совместно участвуют в ней. Перефразируя и развивая Винникота (Winnicott 1960), можно сказать, что не существует такой вещи, как анализируемый без аналитика;

в то же время ана литик и анализируемый — это отдельные индивиды, каждый со своей соб ственной душой, телом, историей и т.д. Этот парадокс нужно “принимать, тер петь и уважать... поскольку он не должен быть разрешен” (Winnicott 1971d). Мечтания аналитика в некотором смысле являются более трудными для ана литического использования, чем сновидения и аналитика и анализируемого, Мечтание и интерпретация из за того, что они не “оформлены” сном и бодрствованием. Обычно мы можем дифференцировать сновидение от других психических явлений, поскольку это переживание происходит в период между засыпанием и пробуждением. Меч тание, наоборот, незаметно просачивается в другие психические состояния. Оно не имеет явно обозначенной отправной точки или точки завершения, отделяющих его, например, от более сфокусированного мышления на уровне первичных процессов, которое может предшествовать ему или следовать за ним. Переживание мечтания редко, если вообще может быть однозначно переведе но в понимание того, что происходит в аналитических взаимоотношениях. По пытка немедленно интерпретативно использовать аффективное или идеатор ное содержание аналитических мечтаний обычно ведет к поверхностным интерпретациям, в которых манифестное содержание рассматривается как взаимозаменяемое по отношению к латентному. Использование аналитиком своих мечтаний требует терпения по отношению к переживаниям, возникающим случайно (adrift). Тот факт, что “течение” мечта ния унесло аналитика в некое место, имеющее какую то ценность для анали тического процесса, является обычно ретроспективным открытием и почти всегда неожиданно. Состояние дрейфа (adrift) нельзя произвольно прекратить. Аналитик должен быть способен закончить сеанс с чувством, что анализ нахо дится в паузе, в лучшем случае это запятая в предложении. Аналитическое движение можно точнее описать как блуждание “по направлению к” (Coltart 1986, позаимствовано из Йитса), нежели как “прибытие в”. Такой род движе ния особенно важно выдерживать при обращении с мечтанием. Нельзя пере оценивать ни отдельного мечтания, ни группы мечтаний, рассматривая это пе реживание как “королевскую дорогу” к ведущей переносно противоперенос ной тревоге. Нужно дать возможность мечтаниям накапливать смысл без ощу щения аналитиком или анализируемым давления, чтобы их немедленно ис пользовать. Какой бы не терпящей отлагательств ни казалась ситуация, важно, чтобы аналитическая пара (по крайней мере, в какой то степени) сохраняла ощущение, что у них есть “время, которое можно потерять”, что нет необходи мости учитывать “ценность” каждого сеанса, каждой недели или каждого меся ца, которые они могут провести вместе. Символизация (отчасти вербальная) обычно со временем развивается, если быть терпеливым и не форсировать ее (ср. Green 1987 и Lebovici 1987, в части обсуждения соотношений между меч танием и вербальной символизацией). Форсированную символизацию почти всегда легко распознать по ее интеллектуализированному, формальному, умышленному характеру. И наоборот, ни одно мечтание не следует отбрасывать как “собственные мело чи” аналитика, т.е. отражение его собственных неразрешенных конфликтов, Мечтание и интерпретация его плохое состояние из за текущих жизненных событий (сколь бы важными и реальными ни были эти события), его усталость, склонность погрузиться в себя и т.д. Важное событие в жизни аналитика, такое как хроническая болезнь ребенка, вписывается в различные контексты аналитических переживаний, от носящихся к различным пациентам, и в результате становится другим “анали тическим объектом” (Bion 1962a, Green 1975) в каждом анализе. Например, ра ботая с одним пациентом, аналитик может быть поглощен своим переживани ем сильной беспомощности, вызванной неспособностью облегчить боль ребен ку. В то время как с другим пациентом (или в другие моменты сеанса с тем же пациентом) он может быть почти целиком захвачен завистью к друзьям, чьи дети здоровы. Тогда как с третьим пациентом аналитик может быть перепол нен ужасной печалью, представляя, как это будет — жить без ребенка. Эмоциональное выпадение или пробуждение мечтания обычно бывает не навязчивым и невыраженным, вызывая у аналитика скорее что то вроде ускользающего беспокойства, нежели ощущение, что он пришел к пониманию. Я считаю, что эмоциональная разбалансированность, порождаемая мечтанием, является одним из наиболее важных элементов опыта аналитика, позволяю щих ему ощутить, что происходит на бессознательном уровне в аналитических отношениях. Мечтание — это эмоциональный компас, на который я очень по лагаюсь (но не могу ясно читать его), чтобы прояснить содержание аналитической ситуации. Парадоксально, но хотя мечтание имеет решающее значение для моей способности быть аналитиком, в то же время именно это измерение в данный момент ощущается как наименее заслуживающее анали тического рассмотрения. Эмоциональное буйство, ассоциирующееся с мечта нием, обычно ощущается так, как будто оно в первую очередь, если не цели ком отражает то, как вы не являетесь аналитиком в данный момент. Это то измерение опыта аналитика, которое в наибольшей степени ощущается как проявление его неспособности быть восприимчивым, понимающим, сочувству ющим, наблюдающим, внимательным, старательным, умным и т.д. Вместо этого эмоциональные пертурбации, ассоциирующиеся с мечтанием, обычно ощуща ются аналитиком как продукт его собственной озабоченности, мешающей в данный момент, чрезмерной нарциссической самопоглощенности, незрелости, неопытности, усталости, недостатка образования, неразрешенных эмоциональ ных конфликтов и т.д. Легко понять, почему аналитик испытывает трудности в использовании своих мечтаний в целях анализа, поскольку такое переживание часто так близко, так непосредственно, что его непросто увидеть: оно “слиш ком настоящее, чтобы представить” (Frost 1942a). Поскольку я считаю использование перекрывающихся состояний мечтания аналитика и анализируемого фундаментальной частью аналитической техни ки, подробное рассмотрение любого аналитического сеанса или серии сеансов может послужить иллюстрацией важных аспектов аналитического использова Мечтание и интерпретация ния мечтания (или трудностей, с которыми сталкивается при этом аналитичес кая пара). Точно так же подробное рассмотрение каждого конкретного пере живания при аналитическом использовании мечтания является специфичес ким для конкретного момента конкретного анализа. Исследование этого мо мента непременно будет включать проблемы техники и потенциала для эмо ционального роста, которые являются уникальными для данного момента в психологически межличностном движении аналитика и анализируемого. По этому клинический пример, который я представляю, чтобы проиллюстрировать попытку использовать опыт мечтания в аналитическом сеттинге, неизбежно является клиническим примером “особой проблемы” при аналитическом ис пользовании мечтания. (Нет проблем, которые можно было бы обойти при по пытке использовать мечтание.) КЛИНИЧЕСКАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ: ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ НЕ МОГЛА ОБДУМЫВАТЬ Ниже я привожу фрагмент анализа, состоящий из трех последовательных сес сий, происходивших в начале шестого года работы, проводившейся пять раз в неделю. Мышцы моего желудка напряглись, и я почувствовал легкую тошно ту, когда услышал быстрые шаги г жи В., взбегавшей по лестнице, ведущей к моему офису. Мне казалось, что она отчаянно пытается не пропустить свой второй сеанс. Иногда я чувствовал: количество минут, которые она проводит со мной, заменяет для нее ее каче ственную неспособность быть здесь, со мной — присутствовать. Не сколько секунд спустя я вообразил себе эту пациентку, в нервном нетерпении ожидающую того, чтобы попасть ко мне. Когда пациент ка проходила из приемной в кабинет, я всем своим телом ощущал, как она всасывает в себя каждую деталь на этом пути. Я заметил не сколько маленьких клочков бумаги из своей записной книжки, ле жащих на ковре. Я знал, что пациентка возьмет их вовнутрь и ого родит их “внутри” себя, чтобы в молчании психически расчленить их во время сеанса и после него. Я очень отчетливо чувствовал, что эти кусочки бумаги, которые брали в заложники, были частями меня. (“Фантазии”, которые я описываю, были в тот момент почти физическими ощущениями, в противоположность словесному по вествованию.) Мечтание и интерпретация Когда г жа В., разведенная женщина 41 года, архитектор, укладыва лась на кушетку, она выгибала спину, без слов показывая, что ку шетка вызывает у нее боль в спине. (В течение предыдущих месяцев она несколько раз жаловалась, что моя кушетка вызывает у нее дис комфорт в спине.) Я сказал, что она, кажется, начинает сеанс с вы ражения протеста против того, что, по ее мнению, я недостаточно забочусь о ней, чтобы предоставить для нее здесь удобное место. (Произнося эти слова, я чувствовал холод в своем голосе и рефлек сивную “несвежую” природу этой интерпретации. Это было обвине ние, замаскированное под интерпретацию, (я ненамеренно говорил г же В. о своей усиливающейся фрустрации, злости и чувствах не адекватности относительно нашей совместной работы.) Г жа В. ответила на мой комментарий: “Это просто кушетка такая”. (В том, что пациентка сказала “такая” вместо “кажется мне такой”, ощущалась твердость.) Горькие сетования пациентки, что вещи таковы, каковы они есть, привели мне на ум ее убеждение (к которому она относилась как к факту) в том, что она была нежеланным ребенком, “ошибкой”, рож денной почти десять лет спустя после ее старших брата и сестры. Мать г жи В. быстро продвигалась в своей карьере в федеральном правительстве, когда была беременна ею, и неохотно взяла декрет ный отпуск на первые несколько месяцев жизни ребенка. Г жа В. чувствовала, что мать ненавидела ее всю свою жизнь и с самого на чала относилась к ней со смесью невнимания и отвращения, при этом яростно настаивая, что девочка является “миниатюрной верси ей” матери. Отец пациентки, в процессе анализа находившийся в тени, также был частью “данности”, к которой пациентка чувствова ла себя приговоренной. Г жа В. описывала его как доброжелатель ного, но неуспешного мужчину, который, видимо, эмоционально от странился от семьи, когда она родилась. Тщательно взвешивая слова, я сказал г же В., что она должна чув ствовать, как постоянно приспосабливается ко мне, в то время как я должен восприниматься ею как человек, не имеющий ни малейшего намерения приспосабливаться к ней. И пациентка и я знали, что то, о чем мы говорим, является главным предметом борьбы в переносе противопереносе, — интенсивная злость пациентки на меня за то, что я не даю ей того, что, как она знает, легко могу дать, если захо чу, — свою волшебную превращающую часть, которая переменит ее жизнь. Это была знакомая территория, это уже отыгрывалось бес Мечтание и интерпретация численным количеством способов, включая самое недавнее — фор му сексуальной активности, когда она делала своему другу фелла цию и торжествующе проглотила его семя, сознательно фантазируя, что это его сила и витальность. Я подозревал, что бессознательно г жа В. фантазировала, что семя — это волшебное, превращающее молоко/сила, украденное у матери и у меня. Попытки пациентки украсть мою волшебную превращающую часть вызывали у меня чувство, что ей нельзя ничего дать путем сочувствия или заинтере сованности, а тем более симпатии или любви, не ощущая при этом, что я подчиняюсь ей и пассивно следую придуманной ею роли. Затем г жа В. заговорила о событиях, которые произошли в течение дня, включая долгий спор с соседом из за собаки, которая “нервиро вала” пациентку своим лаем. Я осознал (почувствовав, как это за бавно), что идентифицируюсь с собакой соседа, которую, как мне ка залось, просили быть воображаемой собакой (изобретенной г жой В.), не издающей звуков, которые обычно издают собаки. Не смотря на то, что, по видимому, нечто из ее переноса на меня пере мещалось на соседскую собаку и я мог бы это проинтерпретировать, я решил не делать этого. Из своего опыта общения с г жой В. я знал, что ее монолог содержал невысказанное требование, чтобы я указал ей на то, что она уже полностью осознает (то есть то, что она гово рит о собаке, означает, что она также говорит и обо мне). Если бы я сделал это, представлял я себе, пациентка восприняла бы мой ком ментарий как свою кратковременную победу в попытке заставить меня “ужалить” ее интерпретацией, которая отражала бы мою злость/интерес к ней.

В фантазии она пассивно и с ликованием про глотила бы мою украденную (злую) часть. Кроме того, опыт обще ния с г жой В. научил меня: если я поддавался давлению и делал требуемую “жалящую” интерпретацию, это вызывало у пациентки разочарование, потому что отражало мою неспособность держать что то в уме (она сама почти не могла этого делать, когда находи лась вместе с матерью). Я также понял, что усилия пациентки вы звать злобный отклик с моей стороны являются бессознательной по пыткой вывести меня (в отцовском переносе) из тени в жизнь. Все это тоже много раз было проинтерпретировано. С другой стороны, я мог ожидать, что если не буду делать интерпре таций, г жа В. еще больше отстранится и перейдет к другому вопро су, который будет еще более лишенным жизни, чем предыдущий. В прошлом пациентка в таких обстоятельствах становилась сонливой, так что это воспринималось нами обоими как злобный контроль с ее Мечтание и интерпретация стороны, временами она засыпала на периоды до пятнадцати минут. Когда я интерпретировал уход пациентки в сон как способ защиты себя и меня от своей (и моей) злости, у меня возникало впечатле ние, что пациентка относилась к моим словам как к драгоценным предметам, которые нужно огородить (как комочки бумаги с ковра), а не использовать их для порождения собственных идей, чувств, ре акций и т.д. Аналогично этому, интерпретации такого использова ния пациенткой моих интервенций не были продуктивны. Предыду щие обсуждения с г жой В. этой формы аналитического тупика при вели к тому, что она саркастически заметила: Оливер Сакс должен был написать о ней рассказ и назвать его “Женщина, которая не могла обдумывать”. Пока г жа В. говорила, а я мучился над описанной дилеммой, я на чал думать о сцене из фильма, который видел в предыдущие выход ные. Коррумпированный чиновник получает от главаря мафии при каз совершить самоубийство. Он паркует свою машину на оживлен ной магистрали и приставляет пистолет к виску. Затем машину по казывают с большого расстояния с противоположной стороны маги страли. Окно со стороны водителя мгновенно окрашивается в крас ный цвет, но не разбивается. Звук, свидетельствующий о самоубий стве, оказывается не выстрелом, а шумом непрерывного уличного движения. (Эти мысли совсем ненавязчивы и занимают всего не сколько секунд.) Г жа В. без паузы или перехода продолжает говорить о свидании, которое у нее было накануне вечером. Она описывала мужчину с помощью набора несвязных наблюдений, в основном лишенных чувства — что он хорош собой, начитан, в его поведении проявля ются признаки тревоги и т.д. Не было практически никакого намека на то, как себя чувствовала пациентка, проводя с ним вечер. Я со знавал, что г жа В. говорила все это не мне. Очень может быть, что она говорила даже не себе самой, потому что мне казалось, что ее нисколько не интересует то, что она говорит. Я уже много раз ин терпретировал это чувство отдаленности пациентки от меня и от себя самой. В тот момент я решил не предлагать это наблюдение в качестве интерпретации отчасти потому, что чувствовал: оно будет воспринято как еще одно “жало”, а я не знал, как сказать ей об этом иначе. Когда пациентка продолжила, я почувствовал, что время движется крайне медленно. У меня было клаустрофобическое переживание, Мечтание и интерпретация что я проверяю время по часам, а через некоторое время снова смотрю на часы и обнаруживаю, что стрелки не сдвинулись с места. Я также поймал себя на том, что играю в игру (в которой не было ничего забавного), наблюдая за секундной стрелкой часов на проти воположной стене комнаты, которая описывала свои круги, и в ка кой то определенный момент ее движения на цифровых часах авто ответчика возле моего кресла одна цифра менялась на другую. Сов падение двух событий — положения секундной стрелки часов и мо мента смены цифры на автоответчике) приковывало мое внимание таким странным, гипнотизирующим, хотя не возбуждающим и не захватывающим образом. Прежде я не занимался ничем подобным во время сеансов с г жой В. или с какими либо другими пациента ми. У меня возникла мысль, что эта умственная игра, возможно, отражает тот факт, что я переживаю взаимодействие с г жой В. как механическое, но эта мысль показалась мне заученной заранее и со вершенно неадекватной разрушительной природе этой клаустрофо бии и других слабо определяемых чувств, которые я испытывал. Затем я стал (не вполне осознавая этого) думать о том, что несколь ко часов назад мне позвонил друг, только что перенесший диагно стическое исследование сосудов сердца с помощью катетера. Он ска зал, что завтра ему будет сделана срочная операция аорто коронар ного шунтирования. Мои мысли и чувства перешли от тревоги и огорчения по поводу болезни и предстоящей операции друга к фан тазии, что мне самому сообщают о том, что мне срочно необходима такая операция. В своей фантазии о получении этого известия я вначале почувствовал сильный страх, что никогда не проснусь пос ле операции. Страх вызвал ощущение психического онемения, чув ство отстраненности, напоминающее начало эмоционального отупе ния, после того как быстро выпьешь стакан вина. Это онемение тихо перетекло в другое чувство, с которым даже не было связано ника ких слов или образов. Переживание этого нового чувства предше ствовало любой форме мысли или образа, подобно тому, как человек просыпается иногда ото сна с сильной тревогой, телесной болью или каким то другим чувством и только через несколько секунд вспоминает события жизни или сон, с которыми эти чувства связа ны. В описываемом мной случае на сеансе с г жой В. я осознал, что это новое чувство было ощущением глубокого одиночества и поте ри, которое было несомненно связано с недавней смертью близкой подруги J. Я припомнил чувства, которые испытывал, разговаривая с подругой вскоре после того, как ей поставили диагноз: рецидив рака груди. Совершая длинную прогулку воскресным утром, мы вместе пытались “вычислить”, каким будет следующий этап лечения Мечтание и интерпретация ее рака, давшего обширные метастазы. Во время этой прогулки (я думаю, для нас обоих) наступило минутное освобождение от глубо кого ужаса, который вызывало происходящее, пока мы взвешивали различные возможности, как будто рак был излечимым. Когда я мысленно возвратился к фрагментам нашего разговора, мне показа лось, что чем более практическим становился наш разговор тогда, тем больше он исполнял наши желания — мы вместе творили мир, в котором все действовало и было взаимосвязано. Это было не пустое чувство, когда выдаешь желаемое за действительное, — а чувство, исполненное любви. В конце концов, ведь это же справедливо, что 3 плюс 8 равно 11. В этом фрагменте мечтания присутствовало не только желание справедливости, но и желание, чтобы кто то следил за правилами. В тот момент своего мечтания я осознал то, что испы тывал прежде: мир исполнения желаний, который J. и я создавали, был миром, где не было “мы”: она умирала, а я говорил о ее умира нии. До этого момента на сеансе я не осмеливался почувствовать, насколько она была одинока в своем состоянии. Я ощутил очень бо лезненный стыд из за трусости, которую я проявил, защищая себя именно так, как я это сделал. Более того, я почувствовал, что оста вил свою подругу еще более изолированной, чем она должна была быть, не признав полностью степень ее изоляции. Затем я переключил внимание на г жу В. Она говорила с заметным усилием (с преувеличенной живостью в голосе) об огромном удо вольствии, которое получает от работы и от чувства взаимного ува жения и дружеского сотрудничества, которые она испытывает по отношению к коллегам в своей архитектурной фирме. Мне показа лось, что эта идеализированная картина, которую г жа В. пред ставляла мне, лишь едва прикрывала чувства одиночества и безна дежности по поводу перспективы когда либо действительно испы тать такие чувства легкости и близости с коллегами, друзьями или со мной. Слушая натужный рассказ г жи В., я осознал чувство, среднее между тревогой и отчаянием, имевшее неспецифическую природу. Я при помнил мрачное удовольствие, которое испытывал, следя за совпа дением точного, повторяющегося положения вращающейся секунд ной стрелки часов и мгновения перемены цифр на автоответчике. Я подумал, что, возможно, тот факт, что было место и время, когда се кундная стрелка и цифровые часы “пересекались”, мог выражать мое бессознательное усилие ощутить, что вещи можно назвать, по знать, определить и локализовать так, как — и это я знал — было невозможно сделать.

100 Мечтание и интерпретация Г жа В. начала следующий сеанс со сновидения: Я вижу мужчину, который ухаживает за ребенком где то на воздухе, в каком то месте вроде парка. Кажется, что он дела ет это хорошо. Он несет ребенка по крутой бетонной лестни це и поднимает его, как будто там есть горка, чтобы посадить его туда, но горки там нет. Он отпускает ребенка и позволяет ему соскальзывать по ступеням. Я вижу, как ломается шея ре бенка, ударяясь о верхнюю ступеньку, и как начинает бол таться его голова. Когда ребенок приземляется у подножия лестницы, мужчина подбирает неподвижное тело. Я удив ляюсь, что ребенок не плачет. Он смотрит прямо мне в глаза и с жутким выражением улыбается. Г жа В. часто начинала сеансы со сновидений, однако этот сон был необычен тем, что очень затронул меня. Он заставил меня испытать чувство безнадежности. Прежние сновидения пациентки казались плоскими и не приглашали проявить интерес и обсудить их. Г жа В. никак не прокомментировала сон и тут же стала очень детально рассказывать о проекте на работе, в который она была вовлечена в течение некоторого времени. Через несколько минут я перебил ее и сказал, что, рассказав мне сон, она попыталась сообщить нечто важ ное, но в то же время побоялась, что я это услышу. То, что она похо ронила сон в шуме деталей проекта, должно было создать види мость, что она не сообщила мне ничего важного. Г жа В. серьезным, но покорным тоном сказала, что, рассказывая мне сон, она вначале идентифицировалась с ребенком, так как часто чувствовала себя брошенной мной. Затем она быстро и неожиданно продолжила, заявив, что эта интерпретация кажется ей “какой то ложью”, поскольку она ощущает ее как “надоевшую старую песню, что то вроде коленного рефлекса”. Затем пациентка сообщила, что во сне было несколько очень рас строивших ее моментов, начиная с того, что она чувствовала себя “обездвиженной” и неспособной предотвратить то, что видела. (Это напомнило мне стыд, который я чувствовал на предыдущем сеансе в связи с мыслью, что я защитил себя от изоляции, которую испытыва ла моя подруга J. и в каком то смысле наблюдал за всем, будучи обездвижен.) Г жа В. добавила, что еще больше расстроило ее то чувство, что она была и ребенком и мужчиной в этом сне. Она опоз нала себя в том, как ребенок пристально смотрел ей в глаза и улы бался отрешенно и насмешливо. Улыбка ребенка была похожей на Мечтание и интерпретация 101 невидимую улыбку торжества, которой она часто внутренне улыба лась мне в конце каждой встречи (и много раз во время встреч), по казывая, что она “выше” психологической боли и “неподвластна ей” и что это делает ее гораздо более могущественней, чем я (что бы я об этом ни думал). Меня тронули сознательная и бессознательная попытки пациентки сказать мне — пусть не напрямую, — что она в какой то степени ощущает, каково мне выносить ее вызывающие заявления о том, что она не нуждается во мне, и ее торжествующие демонстрации своей способности занимать место выше (вне) человеческих переживаний и психологической боли. Затем г жа В. сказала, что очень испугана тем, как ей легко стать мужчиной и ребенком в сновидении, то есть как легко она входит в образ “робота”, в котором способна полностью разрушить анализ и свою жизнь. Она была ужасно напугана своей способностью обма нывать себя, подобно тому, как мужчина верил, что сажает ребенка на горку. Г жа В. сказала мне, что может легко разрушить анализ та ким глупым способом. Она чувствует, что совсем не может полагать ся на свою способность различать реальный разговор, нацеленный на изменение, и “псевдоразговор”, ведущийся для того, чтобы заста вить меня думать, будто она говорит что то, когда она ничего не го ворит. Даже в данный момент она не может сказать, в чем разница между тем, что она реально чувствует, и тем, что она изобретает. Я хотел бы лишь схематично представить элементы следующей встречи, чтобы передать образ аналитического процесса, который был приведен в движение двумя только что описанными сеансами. Следующая встреча началась с того, что г жа В. подобрала кусочек нитки, лежавший на кушетке, с преувеличенным жестом отвраще ния подняла его двумя пальцами и бросила на пол, прежде чем улечься. Когда я спросил, что может означать такое начало нашей встречи, она смущенно засмеялась, как будто была удивлена моим вопросом. Обойдя мой вопрос, пациентка сказала, что сегодня с са мого раннего утра ее обуяла навязчивая мания уборки. Она просну лась в четыре утра в состоянии сильнейшего возбуждения, которое можно было облегчить, только убираясь в доме, особенно наводя чистоту в ванной. Г жа В. сказала, что чувствует себя неудачницей в жизни и в анализе, и ничего больше не остается, как контролиро вать “эти смешные вещи”, которые находятся в ее власти. (Я чув ствовал ее отчаяние, но это объяснение было слишком книжным.) 102 Мечтание и интерпретация Пациентка продолжила, заполняя первые полчаса сеанса всякими пустяками. Моя попытка проинтерпретировать ее навязчивую/пус тяковую деятельность как тревожную реакцию на то, что она сказа ла слишком много (создала “беспорядок” на предыдущей встрече), было поверхностно принято, после чего г жа В. продолжила свои пустяки. Когда пациентка погрузилась в свои защитные пустяки, я поймал себя на том, что наблюдаю игру солнечных лучей на стеклянных ва зах на подоконнике одного из окон моего офиса. Очертания ваз были приятными. Они были очень женственными и напоминали об очертаниях женского тела. Немного позже у меня появился образ большой емкости из нержавеющей стали в каком то месте, похожем на фабрику, возможно, на пищевую фабрику. Мое внимание в этой фантазии было с тревогой приковано к механизму, прикрепленному к одной из емкостей. Оборудование громко клацало. Я не понимал, что так пугает меня, но казалось, что механизмы работают не так, как должны, и вот вот может произойти серьезный сбой с катастро фическими последствиями. Мне вспомнилось крайнее затруднение, которое испытывали г жа В. и ее мать при кормлении грудью. Со гласно рассказу матери г жи В., пациентка так сильно кусала мате ринские соски, что они воспалились и кормление грудью было пре кращено. У меня возникла мысль, что я переживаю чувственное и сексуальное оживление, находясь с г жой В., но встревожен этим и превратил ее женственность (в частности, ее груди), в нечто неживое (емкость из нержавеющей стали и его сосок/механизм). Как будто я почувство вал, что за сексуальным желанием к г же В. и сексуальным удоволь ствием, получаемым с нею, должна немедленно последовать катаст рофа. Эти желания и страхи возникли неожиданно для меня, по скольку вплоть до этого момента я не чувствовал никакого сексу ального или чувственного влечения к г же В. и на самом деле осо знавал сухость и скуку, которые были результатом полного отсут ствия этого измерения опыта. Я подумал о том, как г жа В. выгибала спину за два сеанса до этого и впервые ощутил образ этой женщи ны, изгибающей спину на кушетке, как непристойную карикатуру на половой акт. Примерно за двадцать минут до конца сеанса г жа В. сказала, что се годня она пришла с желанием рассказать мне сон, который разбудил ее среди ночи, но она забыла его и вспомнила только сейчас:

Мечтание и интерпретация 103 “У меня только что родился ребенок, и я гляжу на него в ко лыбельке. Я не вижу ничего похожего на себя в его смуглом, средиземноморском, напоминающем сердечко личике. Я не признаю его как что то вышедшее из меня. Я думаю: “Как же я родила такое?” Я беру его, и держу его, и держу его, и дер жу его, и он становится маленьким мальчиком с густыми кур чавыми волосами”. Затем г жа В. сказала: “Рассказывая вам сон, я думала: то, что исхо дит здесь из меня, не похоже на меня. Я не могу испытывать ника кой гордости за это и не чувствую с этим никакой связи”. (Я осозна вал, что пациентка оставляет меня за рамками, это было особенно убедительно, потому что у меня курчавые волосы. Меня также пора зила живость этого сна на сеансе и то, что эта живость возникла вследствие рассказывания пациенткой своего сна в настоящем вре мени, что для нее было необычным.) Я сказал пациентке: это, по видимому, правда, что она чувствует от вращение ко всему, что исходит из нее здесь, но, рассказывая мне сон, она говорит мне нечто большее. Она как будто испугана тем, что чувствует или позволяет мне почувствовать ту любовь, которую она испытывает к ребенку во сне. Я спросил, испытала ли она пере мену в своих чувствах, когда перешла в рассказе о ребенке от слов “это”, “оно”, к слову “он”, когда сказала, что взяла его и стала дер жать, держать, держать. Г жа замолчала на одну две минуты, и в это время я подумал, что, возможно, преждевременно использовал слово “любовь”, которое, как мне казалось в тот момент, никто из нас не употреблял на протяжении всего анализа. Г жа В. ответила, что она заметила изменение в том, как она расска зывала мне сон, но она может воспринимать это как чувство, только слушая, как я повторяю ее слова. Когда я говорил, она испытывала благодарность за то, что я не позволил этим вещам быть “выброшен ными”, но в то же время почувствовала, как ее напряжение возрас тает с каждым моим словом, т.е. она опасалась, что я скажу что то смущающее ее. По ее мнению, это было похоже на то, что я мог раз деть ее и она оказалась бы голой на кушетке. После еще одной пау зы длительностью примерно минуту, г жа В. сказала, что ей трудно сказать мне это, но ей пришла в голову мысль, когда она представ ляла себя лежащей голой на кушетке, что я взгляну на ее груди и увижу, что они слишком маленькие. Я подумал о страданиях своей подруги во время операции по поводу рака груди и в этот момент осознал, что чувствую, с одной стороны, 104 Мечтание и интерпретация волну глубокой любви к ней и, с другой стороны, печаль из за огромной пустоты, которую ее смерть оставила в моей жизни. Этот спектр чувств прежде не был частью моих переживаний, связанных с г жой В. К этому моменту сеанса я обратил внимание, что слушаю г жу В. и реагирую на нее совсем иначе. Было бы преувеличением сказать, что чувства злости и изоляции исчезли, но теперь они стали частью более обширного комплекса эмоций. Изоляция уже не была просто встречей с чем то нечеловеческим;

скорее, она ощущалась как тоска по человечности г жи В., присутствие которой я физически ощущал, хотя лишь издалека мог видеть ее краткие проблески. Я сказал пациентке, что, на мой взгляд, ее сон и его обсуждение нами также, по видимому, включают в себя чувство печали о том, что большие куски ее жизни были без необходимости потеряны, “выброшены”. Она начала рассказывать мне сон со слов: “У меня только что родился ребенок”, но большая часть того, что за ними последовало, касалась тех способов, которыми она препятствовала себе жить этими переживаниями — иметь ребенка. (В ходе анализа у г жи В. редко возникали фантазии или сны о том, что у нее есть ребенок, и я мог вспомнить только два случая, как мы обсуждали вопрос о том, хотела ли она когда либо иметь детей.) На ее лице по явились слезы, хотя в голосе не было никаких признаков плача, ког да она сказала, что никогда не облекала это чувство в слова, но ее стыд по поводу своих грудей состоит главным образом в том, что они выглядят как груди мальчика, которые никогда не дадут молока для ребенка.

ОБСУЖДЕНИЕ Я начал представление первого из трех сеансов, состоявшихся на шестом году анализа г жи В., с описания своей реакции на звук быстрых шагов пациентки по лестнице, ведущей в мой офис. Я считаю, что невозможно переоценить то, насколько важно осознавать свои ощущения от встречи с пациентом на каж дом сеансе (включая чувства, мысли, фантазии и телесные ощущения, пережи ваемые в предвкушении этой встречи.) Большая часть моих реакций на г жу В. в тот день (и когда я прислушивался к ее приближению к моему офису, и ког Мечтание и интерпретация 105 да встретился с ней в приемной) состояла из телесных ощущений (“фантазий тела” [Gaddini 1982]). С самого начала я предвосхищал (в фантазии) физичес кое и психологическое вторжение со стороны пациентки: мышцы живота у меня напряглись, как будто я бессознательно ожидал получить удар в живот, и я ощутил тошноту, готовясь избавиться от ее пагубного присутствия, которое ожидал почувствовать внутри себя. Эти чувства нашли свое развитие в форме фантазий о том, что пациентка пытается “втереться” внутрь меня (войти в мой офис/тело), а также о том, что она пожирает меня глазами, и о том, как она брала меня в заложники, впитывая в себя комочки бумаги из моей записной книжки, обнаруженные на ковре. Очевидно, что это мечтание, возникшее еще до того, как пациентка вошла в ка бинет, отражало комплекс переносно противопереносных чувств, которые воз растали в своей интенсивности и специфичности в течение некоторого време ни и все же не были доступны ни пациентке, ни мне для рефлексивного обду мывания и вербальной символизации. Этот аспект аналитических отношений переживался нами в основном просто как существующее положение вещей. Я воспринял то, что г жа В. выгибает спину, просто как жалобу и не мог в тот момент допустить, что этот жест может иметь другие значения. Моя первона чальная интерпретация апеллировала к идее о том, что пациентка гневно про тестует против моего нежелания обеспечить ей комфортабельное место в моем офисе. Я мог слышать и чувствовать холод в своем голосе, превращавший интерпретацию в обвинение. В тот момент я чувствовал себя неспособным быть с пациенткой аналитиком, казался себе разгневанным, брошенным и до вольно беспомощным, чтобы как то изменить ход событий. “Консервирован ный” характер моей интерпретации пробудил у меня внимание к моей соб ственной эмоциональной зафиксированности в отношениях с г жой В. и не способности в тот момент думать или говорить свежо и быть открытым для но вых возможностей понимания и переживания того, что происходило между нами. Это понимание было для меня очень неприятным. Хотя в тот момент мне пришли в голову некоторые аспекты опыта пациентки в ее отношениях с родителями, я едва ли смог как то реально использовать этот контекст, чтобы взглянуть на нынешнюю ситуацию. Более того, комплекс идей, касающихся переноса противопереноса, возникший в этот период анали за (например, идея о том, что пациентка постоянно требует от меня магически превращающего молока/семени/силы) потерял большую часть своей жизнен ности, которой обладал раньше. В тот момент эти идеи стали и для меня и для пациентки застывшей формулой, в основном служившей защитой от чувств спутанности и беспомощности и от переживания более широкого спектра чувств (включая любовные).

106 Мечтание и интерпретация Возможно, разрушительное осознание того, как гнев мешает моей способности предлагать полезные интерпретации, привел к началу психологического сдви га, выразившегося в моей способности видеть и чувствовать юмор моей иден тификации с соседской собакой, которую (как я чувствовал) просили не быть собакой, а быть плодом воображения пациентки. Это привело к тому, что я удержался от еще одного холодного, процеженного сквозь зубы вмешательства (“хорошо взвешенного”), а попытался слушать. Именно после этого аффективного сдвига мечтания, в значительной степени вербально символического (не исключительно соматического) характера, ста ли более разработанными. Мечтание, возникшее в тот момент сеанса, состояло из серии образов и чувств (взятых из фильма), в которых коррумпированному чиновнику было приказано покончить с собой. Он совершил это так, что звук самоубийства оказался не звуком учащенного дыхания, пистолетного выстре ла, звона стекла или хлынувшей крови, а шумом непрерывного уличного дви жения, безразличного к этому одинокому поступку человека. Хотя образы мое го мечтания имели большую эмоциональную силу, они в тот момент были так ненавязчивы, так мало доступны для саморефлексирующего сознания, что мог ли служить только незримым эмоциональным фоном. Хотя переживание этого мечтания было едва заметным и в момент своего возникновения сознательно не использовалось, тем не менее оно было будора жащим и привело к созданию специфического эмоционального контекста, ставшего бессознательным обрамлением всего, что за ним последовало. Вследствие этого отчет г жи В. о ее свидании накануне вечером воспринимал ся иначе. Ее разговор вызвал у меня болезненное осознание чувства, что это говорят не мне, как будто слова заполняют пустое пространство, а не являются обращением одного человека к другому (даже обращением пациентки к себе самой). Не зная, как сказать пациентке о том, что она не говорит ни мне, ни себе са мой, я продолжал молчать. Я снова обнаружил, что мой ум блуждает, на этот раз ненадолго погрузившись в умственную “игру” наблюдения за точным мес том и временем совпадения цифр таймера на автоответчике и оборота секунд ной стрелки часов на противоположной стене. Отчасти это облегчало клауст рофобию, которую я переживал, чувствуя себя пойманным в ловушку, одино ким рядом с г жой В. Я предположил, что и мечтание о самоубийстве, и “игра”, включавшая соединение двух кусков времени, могли отражать мое ощущение механического, нечеловеческого характера моих переживаний, связанные с г жой В., но эта мысль казалась поверхностной и вырученной. Последовавшие за этим мечтания отражали движение от довольно ригидной, навязчивой формы к более аффективно заряженному “потоку сознания” Мечтание и интерпретация 107 (У. Джеймс 1890). Я испытал неприятные чувства, вспомнив телефонный зво нок друга, который сказал, что нуждается в срочной операции на открытом сердце. Я очень быстро защитил себя от страха его смерти, в фантазии нарцис сически превратив это событие в историю о том, что я получил это известие. Мой собственный страх смерти выразился в страхе “никогда не проснуться”. Мысль о том, чтобы “никогда не проснуться”, в тот момент была бессознатель но сверхдетерминирована и, как ретроспективно казалось, включала в себя указание на тягостную “живую смерть” анализируемой и на мое собственное состояние анестезии в анализе, от которого я боялся никогда не очнуться. Во всем этом содержалось также быстро растущее ощущение отсутствия кон троля как по отношению к собственному телу (болезнь/сон/смерть), так и по отношению к людям, которых я люблю и от которых завишу. Эти чувства были на мгновение ослаблены защитным уходом в эмоциональную отстраненность, психическое онемение. Мои усилия справиться с эмоциональной отстраненно стью длились не слишком долго и привели к мечтанию в форме живых образов о времени, проведенном с очень близкой подругой в разгар ее борьбы с неми нуемой смертью. (Я хотел бы подыскать слово, лучше подходящее к созданию этих образов в мечтаниях, чем “воспоминание”, поскольку идея “воспомина ния” имеет очень сильную коннотацию чего то зафиксированного в памяти, “вызванного в сознание вновь [вспомненного]”. Переживание на сессии не было повторением чего то произошедшего раньше;

это было переживание, возникшее впервые, рожденное в интерсубъективном контексте анализа.) В ходе мечтания о разговоре с моей подругой (когда делались выдающие же лаемое за действительное, но отчаянно реальные попытки “вычислить”, что надо делать) произошел важный психологический сдвиг. То, что в этом мечта нии начиналось как настоятельное желание, чтобы вещи были справедливыми и “имели смысл”, стало болезненным чувством стыда в связи с тем, что я не смог оценить глубину той изоляции, которую переживала моя подруга. Симво лическое и аффективное содержание мечтания еще не образовывало созна тельного чувства собственной изоляции, по поводу которого я мог бы говорить с собой или с пациенткой. Тем не менее, несмотря на тот факт, что сознатель ное вербально символическое понимание переживания мечтания в тот момент отсутствовало, возникло важное бессознательное психологическое движение, которое, как мы увидим, наложило существенный отпечаток на последующие события сеанса*.

*Бессознательное движение, привнесенное переживанием мечтания, можно понимать как следствие бессознательной “работы понимания” (Sandler 1976), которая является интеграль ной частью сновидений (и мечтаний). Сны и мечтания всегда включают бессознательный внутренний разговор между “сновидцем, который видит сон, и сновидцем, который понима ет сон” (Grotstein 1979). Если бы такого бессознательного разговора не существовало (если бы не было бессознательной “работы понимания”, связанной с бессознательной “работой сновидения”), мы могли бы заключить, что только те сны (или мечтания), которые мы по мним, имеют психологическую ценность и вносят вклад в психологический рост. Этот взгляд разделяют лишь немногие аналитики.

108 Мечтание и интерпретация Повернув фокус своего внимания к г же В., я возвращался не к тому месту, в котором находился на сеансе, а входил в новое психологическое “место”, не существовавшее раньше, место, отчасти эмоционально порожденное пережи ванием только что описанных мной мечтаний. Г жа В. в тот момент говорила в тревожно давящем, идеализирующем стиле о своих отношениях с коллегами. Переживание мечтаний, описанных выше (включая мое переживание защит ного психического онемения), сделали меня более чувствительным к пережи ваниям психологической боли, маскируемым опорой на маниакальные защиты, в частности, боли от усилий жить в ужасном одиночестве и изоляции при чув стве собственного бессилия. Мечтание “игры с часами”, возникшее до этого на сеансе, приобрело теперь новое значение в новом эмоциональном контексте. “Предыдущее” мечтание возникло как будто в первый раз, потому что вспоминание его в новом психо логическом контексте сделало его другим “аналитическим объектом”. “Ум ственная игра”, как я воспринимал ее в тот момент, была наполнена не скукой, отстраненностью и клаустрофобией, но отчаянием, которое воспринималось как мольба. Это была мольба к кому то или чему то, на кого можно положить ся, какая то якорная точка, которую можно было узнать и локализовать и кото рая могла хотя бы на мгновение остаться как данность. На сеансе возникли “мультивалентные” чувства, — которые одновременно несли в себе мои чув ства в отношениях с J. и в разворачивающихся аналитических отношениях. Только что описанное аффективное движение нельзя точно концептуализиро вать как “раскрытие” прежде “скрытых” чувств в моем прошлом опыте отно шений с J. Так же неверным было бы сводить то, что возникало в связи с этим, к процессу, в котором пациентка помогала мне “проработать” мои неразре шенные бессознательные конфликты в отношениях с J. (процесс, который Сирлз [Searles 1975] обозначил как превращение пациента в “терапевта для аналитика”). Скорее, я понимал переживания мечтаний, порожденные на опи сываемом сеансе, как отражение бессознательных интерсубъективных процес сов, в которых аспекты мира моих внутренних объектов были переработаны тем специфическим образом, который был уникально задан особыми бессозна тельными конструкциями, порожденными аналитической парой. Эмоциональ ное изменение, которое я переживал по отношению к моим (внутренним) объектным отношениям с J., могло возникнуть только в контексте специфиче ских бессознательных интерсубъективных отношений с г жой В., существовав ших в тот момент в описываемых мной аналитических отношениях. Внутрен нее объектное отношение с J. (или с любым другим внутренним объектом) не является фиксированным целым;

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.