WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

выпуск 91 библиотека психологии и психотерапии КЛАСС независимая фирма Thomas Ogden Reverie and Interpretation Sensing Something Human Jason Aronson Inc. Northvale, New Jersey London Томас

Огден Мечтание и интерпретация Ощущая человеческое Перевод с английского А.Ф. Ускова Москва Независимая фирма «Класс» 2001 УДК 615.851 ББК 53.57 О 48 Огден Т. О 48 Мечтание и интерпретация: Ощущая человеческое / Перев. с англ. А.Ф. Ускова. М.:

Независимая фирма “Класс”, 2001. — 160 с. — (Библиотека психологии и психотерапии, вып. 91).

ISBN 5 86375 035 9 Томас Огден, известный психоаналитик и блестящий автор, в своей книге исследует ткань аналитического переживания, со тканую из нитей жизни и смерти, мечтаний и интерпретаций, приватности и общения, индивидуального и межличностного, поверхностно обыденного и глубоко личного, свободы эксперимента и укорененности в существующих формах и, наконец, любви и красоты образного языка самого по себе и необходимости использования языка как терапевтического средства. Чтобы передать словами переживание жизни, нужно, чтобы сами слова были живыми. Это и есть та основа, которая позво ляет психоанализу стать человеческим событием.

Главный редактор и издатель серии Л.М. Кроль Научный консультант серии Е.Л. Михайлова ISBN 0 7657 0076 X (USA) ISBN 5 86375 035 9 (РФ) © 1997 Thomas H. Ogden © 2001 Независимая фирма “Класс”, издание, оформление © 2001 А.Ф. Усков, перевод на русский язык, предисловие © 2001 Мастерская таф, дизайн обложки Исключительное право публикации на русском языке принадлежит издательству “Независимая фирма “Класс”. Выпуск произведения или его фрагментов без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону.

www.kroll.igisp.ru ПОЭЗИЯ И ПОЭТИКА ПСИХОАНАЛИЗА “Все жанры хороши, кроме скучного”, — не помню, откуда это, но похоже на восклицание чеховской героини (а может быть, самого Чехова). Герой “Скуч ной истории” говорит о занимательности французских романов — в противо положность его реальной скучной жизни (и русской классической литературе, пародируя которую Набоков придумал роман “Кровь и слюни”). “Скучно жить на этом свете, господа!” — еще одно чеховское восклицание. Жизнь не всегда весела, но если она скучна, то это уже не жизнь, а ее отсут ствие — deadness, смерть. История на протяжении всего ХХ века не давала скучать жителям России. Однако личное ощущение жизни или, наоборот, скуки, безжизненности, смерти не всегда зависит от обилия внешних событий — даже приятных. Это внут реннее ощущение. Недаром психоанализ появился на рубеже веков как ответ на экзистенциальный вызов скуке, безжизненности и закрытости от понимаю щего и любящего другого, характерных для внутреннего мира многих образо ванных (и необразованных) людей. Томас Огден пытается сделать эту роль и задачу (сверхзадачу) психоанализа эксплицитной. “Любой анализ хорош, кроме скучного” — вот его девиз. Огден сравнивает язык анализа с языком литературы. Хороший анализ, как и хоро шая литература, должен быть интересным. И этот интерес Огден рассматри вает как языковой эффект, как талантливое творчество, которое исходит из искреннего переживания. Поэтому в книге Огдена появляется неожиданная глава о поэзии Роберта Фроста, поэтому он рассказывает об упражнениях чув ства языка, которые выполнял, будучи студентом колледжа. Психоанализ — это тоже поэзия, и у него должна быть своя поэтика. Пусть Ог ден, на мой взгляд, не всегда справляется со своей сверхзадачей и пишет до статочно скучно — главное, что он ставит эту проблему. Подлинное и непод линное, жизнь или deadness — смерть, психоанализ или его имитация — раз личить это может только чуткое ухо (и сердце).

Мечтание и интерпретация Как известно, Фрейд получил премию Гете как оценку своего литературного дара. Хорошая психоаналитическая литература подчас становится просто (а это непросто!) завораживающей прозой, а иногда и поэзией. Графоманство в психоанализе встречается так же часто, как и в литературе, и в жизни — как имитация жизни. В литературе есть грань, переходя которую, ты вдруг оказываешься в области графоманства. Каждый видит ее по своему. Для меня такими знаменитыми графоманами являются Томас Манн, а из современных — Милорад Павич. Сам Огден, похоже, балансирует на этой грани — edge (“The Primitive edge of experience” — название одной из его книг). Тем не менее это блестящий ав тор, пытающийся переосмыслить самую суть психоанализа, и чрезвычайно по пулярный психоаналитик. Ему принадлежит исследование аутистически при легающей (autistic contiguous) позиции и соотношения трех основных пози ций — аутистически прилегающей, параноидно шизоидной и депрессивной (та самая “The Primitive edge of experience”). Он развивает чрезвычайно инте ресную идею о субъектах анализа и об аналитическом третьем. Он научился великолепно использовать свои мечтания — reveries — в повседневной прак тике психоанализа. Можно только мечтать о том, что когда нибудь вся психоаналитическая лите ратура, литература вообще и жизнь вообще — станут интересными. Очень че ховская мечта. Это значит, что психоанализ как личное приключение и как от вет на вызов времени окажется плодотворным — “fruitful”... Но Чехов был серьезным писателем. А Огден — серьезный аналитик. Литера тура — психоанализ, жизнь — не может быть скучной, в смысле серьезной. Чтение Огдена потребует большого труда и, возможно, не даст того немедлен ного удовлетворения, которое в литературе называется “happy end”.

Александр Усков Об искусстве психоанализа Памяти Джейн Хьюитт, жизнь и любовь которой были столь неистовы и столь нежны, что мне уже никогда не встретить подобных.

Глава первая ОБ ИСКУССТВЕ ПСИХОАНАЛИЗА Cловам и предложениям, как и людям, должна быть предоставлена определен ная свобода. Это не значит, что слова и предложения (и человеческие суще ства) могут в зависимости от нашего желания означать все что угодно (или чем угодно быть). Скорее, я хочу привлечь внимание к сковывающему эффек ту, который на наше воображение оказывает стремление определить и в дета лях уточнить, что именно мы имеем в виду (или кто мы суть). Воображение зависит от игры возможностей. В этой книге слова и предложения в лучшем случае только приблизительно “пристегнуты к странице” (Frost 1929, p. 713). Я буду использовать слова вроде “жизнь” (aliveness) и “смерть” (deadness), “человеческий” и “перверсный”, “искренний” и “неподлинный/неистинный”, не определяя их никак, за исключением — и это существенное исключение — того, как они используются в контексте самих предложений. Я буду в разных местах использовать слова “пустой”, “застывший”, “спертый” и “мертворож денный”, говоря об эмоциональном омертвении. Да и вообще, не является ли оксюмороном сама идея переживания эмоционального омертвения?” Я прошу читателя предоставить мне (и самому себе) пространство, в котором ощуще ние пустоты может соскальзывать в чувство омертвения, а затем в омертвение чувств, а затем назад, в переживание пустоты, прихватывая по пути оттенки значений. Важно, чтобы значение слов изменялось в зависимости от каждого нового эмоционального контекста, в котором они произносятся, пишутся или читаются, и одновременно воздействовало на этот контекст. Мне все больше кажется, что ощущение жизни (aliveness) или смерти (deadness) в каждый данный момент аналитического часа является главным показателем (gauge) аналитического процесса. Возможность средствами языка уловить/передать ощущение тонкого взаимодействия жизни и смерти в пере Мечтание и интерпретация живаниях человека на аналитических сеансах является главной задачей современного психоанализа и будет основным объектом внимания в этой кни ге. Этот аспект аналитического опыта не будет выходить на передний план в каждой главе, но я надеюсь, что подспудно он будет ощущаться практически в каждом предложении. Чтобы передать словами нечто, касающееся переживания жизни, нужно, чтобы сами слова были живыми. Когда слова живут и дышат, они похожи на музы кальные струны. Полный резонанс струны или фразы надо услышать во всей его предполагаемой неточности. Используя язык в создании теорий и в анали тической практике, мы должны стремиться быть скорее творцами музыки, не жели исполнять по нотам. Единственная возможность достичь этого — при нять, что слово или фраза не являются застывшей точкой, что они в каждое следующее мгновение звучат иначе и означают иное, чем за миг до этого. Ког да пациент просит меня повторить то, что я только что сказал, я отвечаю, что фактически не могу этого сделать, потому что тот момент уже прошел. И до бавляю, что и он и я можем попытаться высказать нечто, что будет иметь сво ей отправной точкой его чувства по поводу того, что только что произошло. Слова и предложения, как и люди, вечно находятся в движении. Попытка за фиксировать значение слов и предложений превращает их в безжизненные конструкции, неподвижные застывшие клетки, распластанные на лаборатор ных стеклышках и лишь отдаленно напоминающие живые ткани, из которых они извлечены. Когда язык аналитика или анализируемого застывает, он боль ше не годится для передачи живых человеческих переживаний. То, что я хочу сказать об использовании языка в аналитическом диалоге, хорошо выразил А.Р. Аммонс (Ammons, 1968), сравнивший живой язык поэзии с прогулкой: “Прогулка подразумевает человека в целом;

она неповторима;

ее траектория возникает и разворачивается;

ее движение характеризует гуляющего”. Что значит оживить человека, чувство или мысль в тексте — можно понять только через опыт переживаний читателя при чтении или слушании слов и фраз, высказанных (написанных) автором. Это трудная задача для литературы вообще и для аналитической литературы в частности, поскольку и та и другая в основе своей решают задачу использования языка, для того чтобы уловить нечто в человеческих переживаниях. Если мы, как читатели, не можем ощу тить, пережить, хотя бы отдаленно, нечто человеческое в процессе чтения ана литической статьи, поэмы, эссе или романа, то мы уходим с пустыми руками. Работа аналитика, пишущего статью или книгу, как и работа писателя, создаю щего стихи или прозу, начинается и заканчивается его усилием создать в язы ке переживание человеческой жизни. Работа аналитика, пишущего статью или книгу, как и работа писателя, создающего стихи или прозу, начинается и за канчивается его усилием создать в языке переживание человеческой жизни.

Об искусстве психоанализа Если пишущий аналитик занят тем, что говорит “о” жизни и смерти (это “вя лое слово “о”” [Wm. James 1890]), его усилия будут напрасны. Такая книга, если она хочет достичь своей цели — уловить что то в переживаниях челове ка в аналитической ситуации — должна все время стараться быть эксперимен том, в котором писатель в акте написания и читатель в акте чтения пережи вают ощущение жизни, существующее в данном языке. Книга будет иметь ценность в описываемом мной смысле лишь настолько, насколько читатель снова и снова будет переживать ощущение жизни собственно в процессе чте ния предложений или, как любил называть это Роберт Фрост (Frost 1962), “го воря строчки”. Читатель должен проделать как минимум половину работы по извлечению из языка этой книги ощущения того, что значит быть живым. “Процесс чтения — это не полусонное состояние, но — в высшем смысле — упражнение, усилие гимнаста... Читатель должен сделать нечто для себя, должен быть настороже, должен сам обучить все эти поэмы, споры, истории, метафизические эссе — тексты, оснастив их намеками, ключами, звуками их внутренней ткани” (Whitman 1871). Черные и белые формы на странице, а также белые простран ства, окружающие эти значки, сами по себе инертны. Читатель должен что то сделать с ними. Он должен активно, даже страстно вступить в отношения со словами, используя себя для создания чего то своего человеческого, своего собственного. В конце концов, какие еще слова, кроме собственных, годятся для создания человеческого переживания? Одно из наиболее проницательных замечаний по поводу того, что значит для анализа “быть живым”, исходит (как ни странно) не от аналитика, а от рома ниста и эссеиста, говорившего в 1884 г. об искусстве вымысла: “Для здоровья искусства, делающего попытку воспроизвести жизнь, требуется, чтобы оно было совершенно свободным. Оно живет по пытками (exercise), а сама суть попыток — это свобода. Единствен ное обязательство, которому мы заранее можем подчинить роман, без риска быть обвиненными в произволе, — это обязательство быть интересным”. (Henry James, 1884) Утверждение Джеймса о романе (и, имплицитно, о взаимоотношениях писате ля и читателя) во многом относится и к искусству психоанализа и к понима нию взаимоотношений аналитика и анализируемого. Идея о том, что любой анализ должен быть прежде всего интересным, является для меня как самооче видной, так и революционной концепцией (ср. Phillips, 1996). Чтобы быть ин тересным, анализ должен быть свободным в своих “попытках” определять свой Мечтание и интерпретация облик и принимать тот облик, который участники могут для него изобрести. Свобода “попыток” — это свобода эксперимента: “Искусство живет обсужде нием, экспериментом, любопытством, разнообразием проб, обменом взглядов и сравнением точек зрения” (H. James, 1884). Живой анализ временами неосоз нанно протекает как эксперимент, покидая хорошо исследованные воды пред писанных форм;

это беседа, питаемая любопытством и многообразием попы ток;

это предприятие, зависящее от искреннего обмена мнениями и сравнения точек зрения. Анализ, превратившийся в рутинную форму, в котором от ана литика анализируемому передается “знание” — неинтересен;

это уже более не эксперимент, поскольку ответы, хотя бы и в общем виде, известны с самого начала. Форма романа и форма анализа и не должны быть заранее предписан ными. Это означало бы для нас заранее отказываться от эксперимента: “Форма, как мне кажется, должна стоять на втором месте после фак та: затем должен делаться авторский выбор... Затем мы должны следовать направлениям и указаниям... Исполнение целиком оста ется за автором;

это то, что является у него наиболее личным, и мы оцениваем его за это. Преимущество, роскошь, а также ответствен ность романиста состоят в его исполнительской свободе пробо вать — нет предела его возможным экспериментам, усилиям, откры тиям, успехам”. (H. James, 1884) Как и в случае с романом, форма анализа может быть оценена только впослед ствии. Например, аналитик не планирует играть роль в перверсной сцене в аналитических отношениях. “Сюжет” или форма перверсного сценария явля ется отражением внутреннего объектного мира анализируемого и выражается в форме бессознательных межсубъектных отношений аналитика и анализиру емого. Понимание значения формы почти всегда является ретроспективным, и эта форма, конечно же, очень личная для ее авторов. Как аналитики и как ана лизируемые мы очень требовательны к себе, стремимся не полагаться на “за ранее предписанные” формы, стараемся быть открытыми для эксперимента: “Нет пределов [в смысле границ интенсивности и сложности чувств и мыслей] в том, что он [аналитик или анализируемый] может испробовать”. Более того, мы требуем от себя быть бессознательно доступными субъектами в бессозна тельных экспериментах другого. Мы как аналитики пытаемся сделать себя бессознательно восприимчивыми к использованию нас для разыгрывания раз нообразных ролей в бессознательной жизни анализируемого. Бессознательная восприимчивость такого рода (состояние “мечтания”, по Биону) включает в себя (частичную) передачу собственной отдельной индивидуальности третье му субъекту, субъекту, который не является ни аналитиком, ни анализируе мым, но третьей субъективностью, бессознательно генерируемой аналитичес Об искусстве психоанализа кой парой (Ogden 1994a). Полноценно предоставлять себя не так просто — это эмоционально опустошающее предприятие, в котором и аналитик и анализи руемый в определенной степени “теряют свою душу (mind)” (свою способ ность думать и переживать опыт в качестве отдельного индивида). Только в процессе завершения анализа аналитик и анализируемый “возвра щают” свои отдельные души, но эти вновь обретенные души не являются теми же самыми душами, которыми эти индивиды обладали, вступая в аналити ческий опыт. Тех индивидов больше не существует. Аналитик и анализируе мый, которые “восстановились” как отдельные индивиды, сами являются в в значительной мере новыми психологическими единицами, созданными/изме ненными своим опытом участия в третьем аналитическом субъекте (“субъекте анализа”). Переживание анализируемым смерти аналитика перед планируемым оконча нием плодотворного анализа* представляет собой не только переживание ог ромной личной потери, но, что не менее важно, переживание, похожее на по мешательство. Смерть аналитика закрывает для анализируемого возможность полностью освободить свою душу (душу, которая не являлась его исключи тельной личной собственностью в течение определенного времени). Аспект души, который был (частично) “утерян”, — это та часть души, которая возник ла и развивалась в межличностном контакте. Это часть души, которая при обреталась анализируемым постепенно в ходе непрерывного аналитического опыта. Смерть аналитика представляет собой грубое разрушение “места, где живет [анализируемый] (Winnicott, 1971a). (Невозможная) ответственность аналитика за то, чтобы остаться живым на протяжении всего анализа, очень тяжела и составляет одну из профессиональных трудностей, которая, на мой взгляд, недостаточно осознается. Мы недооцениваем давление, создаваемое знанием аналитика (в основном бессознательным), что он (как почти любой родитель) имплицитно обещает то, что, по видимому, не может гарантиро вать — оставаться живым достаточно долго для того, чтобы анализируемый (или ребенок) выделил/создал собственную душу, способную создавать от дельное место для жизни вне совместного психологического пространства, в котором он вырос, хотя и никогда полностью не отделенное от него. Психоанализ — это искусство, требующее не только работы по созданию мес та, где могут жить аналитик и анализируемый, но также развития и использо вания языка, способного дать голос нашему ощущению жизни в этом месте, где бы оно ни оказывалось. Мы ждем от себя (и от своих анализируемых) по пыток говорить собственным голосом и собственными словами, поскольку это *Идею “плодотворного” анализа необходимо дифференцировать от иллюзорной концепции “завершенного” анализа, который приходит к успешному завершению после успешного “разрешения” трансферентных конфликтов и искажений.

Мечтание и интерпретация та основа, которая позволяет анализу быть человеческим событием. “Исполне ние целиком остается за автором;

это наиболее личное для него...” Парадок сально, но аналитику требуется много тренировки и опыта, чтобы его речь звучала и ощущалась спонтанно, незаученно, неусвоенно, чтобы она не была продиктована аналитическими условностями и предписаниями. И это не про сто вопрос взросления аналитика с течением времени, лучшего знакомства с ролью аналитика и более комфортного ощущения себя в ней. Аналитик на каждой стадии своей карьеры может начать заменять звук собственного голоса и собственный выбор слов на застывшие формулировки “общепринятой” тех ники, определяемые принадлежностью к той или иной аналитической школе, а также сознательно или бессознательно имитировать своего аналитика (анали тиков), супервизора(ов) или других аналитиков, вызывающих у него в данный момент уважение, восхищение или идентификацию. Самым большим достижением для аналитика является развитие способности “просто говорить” с анализируемым. Идея “просто говорения” может рассмат риваться как аналог данной Фрейдом инструкции “просто слушать” (Freud, 1912). Так, часто терапевты и аналитики говорят “терапевтическим голосом” (спародированным с обескураживающей точностью в фильмах “Анни Холл” и “Секс, ложь и видео”). Такие застывшие терапевтические интонации не услы шишь ни в одной из других форм человеческого разговора. Чтобы научиться разговаривать с пациентами собственным голосом и соб ственными словами, необходимо сначала научиться слышать и использовать “живые звуки речи” (Frost, 1915): “жизненно необходимой вещью для любых сочинений в прозе и стихах... является ДЕЙСТВИЕ голоса... Впустите мелочи жизни в технику своего письма. Это единственное средство избежать сухой риторики”. И для аналитика это также единственный способ избежать сухой терапевтической “риторики” или мертвого языка. Речь аналитика должна быть творчеством человека, который живет в данный момент. Живая человеческая речь с таким же трудом возникает при использовании аналитиком разговорно го языка, как и при создании писателем прозы или стихов. Несколькими годами позже Фрост (Frost, 1929) развил идею “живых звуков речи”: “Все написанное хорошо настолько, насколько оно драматично*... Драматическая необходимость глубоко проникает в природу пред ложения. Драматическая необходимость проникает глубоко в при *Слово “dramatic” обладает в английском языке огромным спектром значений и в целом от лично от значения русского слова “драматично”. Прежде всего, современное значение это го слова — наглядный, внятный, отчетливый, впечатляющий, поражающий воображение. — Прим. ред.

Об искусстве психоанализа роду предложения. Только будучи драматичными, предложения от личаются друг от друга настолько, чтобы удерживать наше внима ние. Не поможет этому и натужное варьирование их структуры. Единственное, что может спасти их, — это тон голоса, пойманный в словах... для слуха нашего воображения” [p. 713] В этом абзаце употребляемое Фростом слово “драматично” драматично само по себе. Оно неожиданно и хорошо передает то, что Фрост называет “выбиваю щим” (fetching) (1918, p. 694) использованием повседневных слов, каким то образом превращающихся в заново созданные слова (слово “выбивается” со своего обычного места). Слово “драматично” является здесь заново созданным, поскольку больше не означает сценичное, истеричное, шокирующее, единое, блестящее, театральное и т.д. Оно скорее подчеркивает, что это язык личный, уникальный для говорящего, для ситуации, в которой это говорится, и для че ловека, которому это говорят. В результате “драматическая” речь (как раз про тивоположная сценической) — это очень откровенное (revealing) и интимное использование языка в том смысле, что один человек предлагает и доверяет другому что то сделанное для него, чтобы тот пользовался этим так, как хочет. Это рискованное употребление языка, поскольку оно хочет получить что то от слушателя, делая для него что то. Будучи живым и присутствуя в своем языке, “говоря тоном голоса, пойманным в словах”, говорящий просит признания у “слуха нашего [слушателя] воображения”. Если попытки человека говорить “драматично” (интимно и лично) остаются неуслышанными и не используются — это совсем не пустяк ни для аналитика, ни для анализируемого. Если слова аналитика остаются неуслышанными — это изолирующее, фрустрирующее и разочаровывающее событие. Если слова анализируемого (и та его часть, которая стремится выразиться в словах и тоне голоса) остаются не услышанными аналитиком, это гораздо более серьезное событие: это отражение того факта, что аналитик в данный момент уже не способен предоставить “слух своего воображения”, живое человеческое при сутствие, быть рядом и воспринимать то, что ему говорится. За этим обяза тельно последует самозащитное отстранение анализируемого (например, в форме действия или в форме отреагирования, соматизации, перехода к маниа кальным, параноидным и аутистическим защитам и т.д.). Такова природа чело веческого разговора: подобная оплошность со стороны аналитика болезненна, но не трагична. Это часть ритма аналитической беседы и всех других форм че ловеческих разговоров. Однако если этот паттерн возникает часто и не иссле дуется в аналитической ситуации, то появляется нечто гораздо более разруши тельное для анализа. Если аналитик не способен анализировать свои бессо знательные мысли, чувства и ощущения (часто выражающиеся в задумчивом мечтательном переживании), которые мешают ему слушать свободно и с во Мечтание и интерпретация ображением, то между аналитиком и анализируемым вырастает пропасть. И подлинная аналитическая работа останавливается до тех пор, пока эта ситуа ция не будет признана и вовлечена в саморефлексивную работу анализа, пу тем ли исследования контрпереноса*, или же если пациент сумеет привлечь к этому внимание аналитика. Такие тупики часто требуют от аналитика получе ния консультации (супервизии) и дальнейшего личного анализа. В следующих главах будет обсуждаться то, что фундаментально аналитическая задача состоит в стремлении аналитической пары помочь анализируемому быть человеком в более полном смысле, чем он был способен ранее. Это не абстрактный философский запрос;

это потребность нашего рода человече ского, такая же фундаментальная, как потребность в пище и воздухе. Стремле ние стать человеком является одной из немногих вещей в жизни, которые вре менами могут быть для человека более важными, чем личное выживание. И вновь я обращаюсь к словам поэта и драматурга, чтобы выразить разницу между выживанием индивида и переживанием ощущения жизни. “Фауст” Гете (1808), на мой взгляд, является одним из самых великих литературных произ ведений, выражающих борьбу человека за то, чтобы ощущать свое человечес кое бытие. Сложность “Фауста” теряется, если главный герой рассматривается как человек, “заключивший сделку с дьяволом”, в которой он продает свою душу за неограниченный доступ к жизненным удовольствиям (многие из кото рых — это “запретные” чувственные удовольствия). Первые сцены первой ча сти “Фауста” представляют, по моему мнению, гораздо более интересные и сложные характер и дилемму. Мы знакомимся с Фаустом, когда он находится в состоянии глубокого отчаяния: Я богословьем овладел, Над философией корпел, Юриспруденцию долбил И медицину изучил. Однако я при этом всем Был и остался дураком... Не нажил чести и добра И не вкусил, чем жизнь остра. И пес с такой бы жизни взвыл!** Читателю/зрителю требуется некоторое время, чтобы понять источники его отчаяния. Фауст чувствует, что учился напрасно и пришел к признанию того, *Чувство языка подсказывает мне, что слово “противоперенос” звучит по русски удачнее, чем более привычное “контрперенос”. В этом переводе я буду использовать его так же, как и прилагательные “переносный” и “противопереносный” вместо “трансферентный” и “кон тртрансферентный”.— Примеч. переводчика. **Здесь и далее перевод Б.Л. Пастернака.

Об искусстве психоанализа что Бог бесполезен для него — не потому, что он хочет стать больше чем че ловеком и получить доступ к удовольствиям, недоступным для смертных. Как раз наоборот: Фауст хочет именно быть смертным (в чем, собственно, как он чувствует, Бог ему и отказывает). Мефистофель не может понять этого и пред лагает ему нескончаемые земные прелести (“Я буду исполнять любую блажь”), но Фауста не меньше интересует возможность “охватить то, что похоже на [его] ускользающую мечту”. Фауст жаждет не привилегированного положения вне человеческих переживаний и времени, но, скорее, ищет себе места в них: Отныне с головой нырну В страстей клокочучих горнило. Со всей безудержностью пыла В пучину их, на глубину! В горячку времени стремглав! В разгар случайностей с разбегу! В живую боль, в живую негу, В вихрь огорчений и забав! Пусть чередуются весь век Счастливый рок и рок несчастный. В неутомимости всечасной Себя находит человек. Фауст чувствует, что он не переживал того, что значит быть человеком (“всем человечеством”) и использует слова “их” и “они”, потому что это отражает за нимаемую им позицию — вне людей. Так очерченная Гете дилемма Фауста фокусирует, на мой взгляд, основную те рапевтическую задачу психоанализа — попытку создать условия для особого типа общения, в котором анализируемый и аналитик пытаются повысить свою способность участвовать в “событиях и переживаниях”, в полной мере пере живать “радости и горести, выси и бездны” человеческих эмоций. Хотя способность быть человеком в этом смысле слова воспринимается Фаус том как присущая “всему человечеству”, но в этих первых сценах он еще не понимает (или, точнее, не может вынести мысли), что неспособность быть полностью человеком также присуща “всему человечеству”. Все человечество в различной степени исключено из “событий и переживаний”, и в состоянии отчаяния и фрустрации, которые мы разделяем с Фаустом в наших усилиях полнее быть людьми, мы заключаем наши собственные безмолвные (в основ ном бессознательные) “сделки” с самими собой. Эти сделки (которые в техни ческих терминах можно назвать “патологическими решениями”) заключаются не для того, чтобы быть сверхчеловеком (что значит быть не человеком), но для того чтобы полнее быть человеком. Однако в бессознательном заключении Мечтание и интерпретация этих сделок с собой мы, несомненно, глубже опускаемся в нечеловеческое, т.е. в формы, заменяющие жизнь, которые поверхностно выглядят человеческими, но в конце концов оказываются нечеловеческими и неживыми. Например, как это будет обсуждаться в главе 3, перверсный индивид, пытаясь стать живым с помощью компульсивно однообразных форм сексуального возбуждения, обна руживает, что, стремясь стать более живым, он вместо этого заключает себя в тюрьму внутреннего и внешнего объектных миров, являющуюся неизменной имитацией живого человеческого переживания (а часто — горькой пародией на него). Перверсные индивиды не единственные, кто вступает в бессознательную сдел ку с самими собой. Бессознательные сделки, которые мы все заключаем с со бой — это те психологические события, когда мы покупаем безопасность це ной свободы и надежность ценой жизненности. Конечно, безопасность и на дежность, которые мы получаем для себя, являются иллюзорными, но мы очень полагаемся на свои иллюзии. Я думаю, например, мы неспособны по настоя щему осознавать собственную смертность, сохраняя при этом психическое здровье. Несмотря на огромные усилия, которые мы затрачиваем, чтобы это осознать, мы невольно в последний момент отводим взгляд. И вот так, быстро отвернувшись, мы (в фантазии) становимся бессмертными и всемогущими, и ровно настолько же делаемся менее живыми в невыносимой интенсивности и сиюминутности текущего мгновения. С этой точки зрения любая форма психопатологии, насколько бы выраженной или незаметной (и присущей всем) она ни была, может пониматься как форма проявления бессознательного ограничения человеком собственной способнос ти переживать свою жизнь как человеческую. Ограничение индивидуальной способности быть живым может проявляться во множестве форм, включая ограничение спектра и глубины чувств, мыслей и телесных ощущений, огра ничение жизни в сновидениях и жизни в мечтаниях, чувство нереальности в отношениях к самому себе и другим людям или компромисс с собственной способностью играть, воображать и использовать вербальные и невербальные символы для создания/репрезентации собственного опыта. Мы не только при нимаем эти и другие ограничения нашей способности быть живыми, но и хва таемся за них, когда перспектива быть полнее живым человеком подразумева ет такие формы психической боли, которые (как нам кажется) мы не можем вынести. Хватаясь за эти формы психологической смерти, мы приносим в жертву часть себя для выживания целого, но обнаруживаем, что “целое” лиши лось в этом процессе доброй доли своей витальности. Пытаясь найти слова, чтобы описать наши отношения с самими собой в своих попытках избежать таких бессознательных “сделок”, я вспоминаю жесткую, сжатую, полную черного юмора Фолкнеровскую характеристику Кадди, глав Об искусстве психоанализа ной героини его романа “Шум и ярость”: “Обречена и знала это”. (Кадди даже не удостоилась местоимения в этом припечатывающем приговоре, выцежен ном четырьмя односложными словами*.) Мы, аналитики, иногда смутно осоз наем, насколько мы “обречены” (или, по крайней мере, неудачливы) в своих стремлениях быть полнее людьми и в усилиях помочь анализируемому в его попытках добиться этого. Тем не менее, именно в этих усилиях быть пол нее людьми мы живем как аналитики и анализируемые;

в этих экспериментах живо искусство психоанализа. В следующих главах я буду исследовать ткань аналитического переживания, сотканую из нитей жизни и смерти, мечтаний и интерпретаций, приватности и общения, индивидуальности и интерсубъективности, поверхностно обыденно го и глубоко личного, свободы эксперимента и укорененности в существую щих формах и, наконец, любви и красоты образного языка самого по себе и не обходимости использования языка как терапевтического средства.

*По английски в выражении “Doomed and knew it” все слова произносятся односложно. — Прим. ред.

Мечтание и интерпретация Глава вторая АНАЛИЗ ФОРМ ЖИЗНИ И СМЕРТИ Еще попытка. Думаю, и третий Останется всего лишь порожденьем Сознания, конструкцией из слов, А головокружительного тигра, Вне мифов рыщущего по земле, Мне не достигнуть. Может быть. Но что то Толкает снова к странному занятью Без смысла и начала, и опять По вечерам ищу другого тигра, Недосягаемого для стиха. Х.Л. Борхес. “Другой тигр”* В течение последних нескольких лет я стал все больше осознавать, что ощуще ние жизни и смерти в противопереносе является для меня, возможно, един ственным наиболее важным критерием состояния аналитического процесса в данный момент. В ходе четырех клинических обсуждений я буду исследовать идею о том, что существенным элементом аналитической техники является способность аналитика использовать свои переживания в протовопереносе, для того чтобы обратиться к специфическим и защитным значениям ощущений жизни и смерти анализа, так же как и к особой функции этих качеств пережи ваний в картине внутреннего объектного мира пациента и его объектных от ношений. С этой точки зрения для аналитика и анализируемого центральной * Перевод Б. Дубина.

Анализ форм жизни и смерти проблемой становится ответ на следующие вопросы. Когда последний раз оба участника чувствовали, что анализ жив? Есть ли в нем замаскированная ви тальность, которую не могут признать аналитик и/или анализируемый из страха перед последствиями такого признания? Какие замещающие образова ния маскируют безжизненность анализа, например, маниакальное возбужде ние, перверсное удовольствие, истерические отыгрывания, паразитическая за висимость от внутренней жизни аналитика, и т.д.? Идеи, которые я собираюсь представить, во многом основаны на концепции “места, где мы живем” (третьей области опыта между реальностью и фантази ей), сформулированной Винникоттом (Winnicott, 1971а), и проблемах по созда нию такого “места” (интерсубъективного царства души) в анализе. Я опираюсь и на указание Биона (Bion, 1959) о том, что аналитик/мать остается живой и в каком то смысле дает жизнь спроецированным аспектам Я анализируемого/ младенца посредством успешного контейнирования проективных идентифика ций. Дискуссии Саймингтона (Symington, 1983) и Колтарта (Coltart, 1986) о свободе аналитика думать представляют собой важные приложения работ Био на и Винникотта к технике анализа. Грин (Green, 1983) внес важный вклад в аналитическое понимание переживания смерти как ранней интернализации бессознательного состояния депрессивной матери. В последние годы во многих публикациях подчеркивается, насколько важно, чтобы аналитик был “реальным”, т.е. был способен спонтанно и свободно реа гировать на анализируемого, исходя из своего собственного переживания ана литической ситуации, не будучи при этом “удушенным” карикатурной анали тической нейтральностью (см., напр., Bollas, 1987;

Casement, 1985;

Mears, 1993;

Mitchell, 1993;

Stewart, 1977). Моя собственная техника редко включает пря мое обсуждение противопереноса с пациентами. Вместо этого противопере нос* имплицитно представлен в том, как я веду себя как аналитик, например, поддерживая аналитические рамки, в тоне моего голоса, словах и содержании интерпретаций и других интервенций;

кроме того, он представлен в акценте, который делается на символизации, в противоположность снимающим напря жение действиям и т.д. Я попытаюсь высказать свои соображения о технических проблемах, возника ющих при обнаружении символизации и интерпретации ощущения жизни и смерти в аналитическом переживании. Я считаю, что всякая форма психопато *Я употребляю термин противоперенос по отношению к переживаниям аналитика в пере носе противопереносе и его вкладу в него. Термин перенос противоперенос относится к бессознательной интерсубъективной конструкции, создаваемой аналитической парой. Я не считаю перенос и противоперенос отдельными сущностями, возникающими в ответ друг на друга. Эти термины, с моей точки зрения, скорее относятся к аспектам единой интерсубъективной тотальности, переживаемой отдельно (и индивидуально) аналитиком и анализируемым.

Мечтание и интерпретация логии ограничивает способности индивида к тому, чтобы быть полностью жи вым человеческим существом. С этой точки зрения задача анализа выходит за рамки просто разрешения бессознательного интрапсихического конфликта, снятия симптомов, улучшения рефлективной субъективности и понимания себя и усиления ощущения личной активности (agency). Хотя ощущение жиз ни тесно связано с каждой из упомянутых способностей, я считаю, что пере живание жизни является чем то большим, чем эти способности, и должно рас сматриваться в качестве аспекта аналитического опыта само по себе. Эта глава имеет клиническую направленность. Я не буду пытаться психологи чески определять, что такое жизнь и смерть, или описывать, как мы определя ем, обладает ли каждое данное переживание качествами жизни и смерти и в какой степени. Не могу сказать, что эти вопросы не важны. Скорее, наилучшим способом ответа на них я считаю обсуждение клинических ситуаций, где эти качества переживаний рассматриваются как центральные, и надеюсь, что сами описания передадут ощущение того, как жизнь и смерть сознательно и бессоз нательно переживаются аналитиком и анализируемым. В четырех клиничес ких обсуждениях форм психологической жизни и смерти особое внимание бу дет уделено способам использования противопереносных переживаний в про цессе создания аналитического значения, т.е. в процессе обнаружения, симво лизации, понимания и интерпретации ведущей переносной противоперенос ной тревоги.

I В первой клинической дискуссии я представлю фрагменты анализа, в котором чувство смерти у пациентки с самого начала не могло быть символизировано и отыгрывалось (хоронилось) в безжизненности самого аналитического опыта. Это обсуждение будет сосредоточено на использовании контрпереноса для ге нерации вербальных символов, которые в конце будут предложены пациентке в форме интерпретаций. Г жа N, очень успешная общественная деятельница, обратилась к аналитику, потому что испытывала интенсивную, но диффузную тревогу. Она чувствовала, что в ее жизни что то не так, но не знала, что именно. На первых встречах пациентка, по видимому, не осо знавала своих чувств пустоты, бессмысленности или застоя. Она Анализ форм жизни и смерти чувствовала, что не может найти слов, что было для нее очень неха рактерно. Первые полтора года анализа во многих отношениях выглядели как удовлетворительное начало. Пациентка стала яснее видеть спе цифические способы, которыми она удерживает людей (включая меня) на большой психологической дистанции. Ее тревога несколь ко ослабела, что нашло выражение в ее менее ригидной позе на ку шетке. (Почти целый год г жа N лежала на кушетке совершенно неподвижно, положив руки на живот. В конце сеанса пациентка вскакивала с кушетки и быстро покидала комнату, не глядя на меня.) Ее речь сначала тоже была “зажата”, она часто говорила под черкнуто книжным языком. В течение первого года работы речь стала более естественной. Однако все это время пациентка испыты вала глубокие сомнения, имеет ли анализ “какую либо реальную ценность” для нее. Г жа N чувствовала, что по прежнему не понима ет ни источника своей тревоги, ни источников ощущения, что в ее жизни не все в порядке. В начале второго года работы я постепенно начал осознавать, что пациентка заполняет сеансы внешне интроспективным разговором, он не развивается в элементы, из которых можно было бы вывести дальнейшее понимание или интерпретацию. На сеансах возник шаблон, по которому г жа N описывала события своей жизни с точ ностью до минуты. Было совершенно неясно, что является целью этих длинных описаний. Временами я говорил пациентке, что она, наверное, очень тревожится о том, что я узнаю о ней слишком мно го, если она поможет мне понять значение того, что она только что сказала. Я заметил, что испытываю все меньше любопытства по отношению к этой пациентке, и его отсутствие оказывает на меня разрушитель ное воздействие. Я ощущал это так, как будто не могу использовать свой ум. Во время сеансов я испытывал что то вроде клаустрофобии и временами защищался от этой тревоги, считая минуты, оставшиеся до окончания часа. Иногда я фантазировал о том, что преждевре менно окончу сеанс, сказав пациенте, что я заболел и должен сейчас прерваться. Иногда я “убивал время”, подсчитывая частоту своего пульса. Вначале я не осознавал странности своих подсчетов пульса, хотя никогда не делал ничего подобного при работе с другими па циетами. Когда у меня возникли мысли, чувства и ощущения, свя занные с этим занятием, они не воспринимались мной как “аналити Мечтание и интерпретация ческие данные”. Я воспринимал их как почти незаметные, личные фоновые переживания. В течение нескольких последующих недель я постепенно стал отно ситься к измерению пульса (а также к связанным к ним чувствам и ощущениям) как к “аналитическим объектам” (Bion, 1962а;

Gveen, 1975;

Ogden, 1994a,d), т.е. как к отражению бессознательных конст рукций, вырабатываемых пациенткой и мной, или, точнее, выраба тываемых “интерсубъективным аналитическим третьим”. Я уже об суждал свою концепцию “интерсубъективного аналитического тре тьего” (как “аналитического третьего”) в недавней серии публика ций (Ogden, 1992a,b;

1994a,b,c,d). Если кратко суммировать идеи, представленные в этих публикациях, то я рассматриваю интер субъективного аналитического третьего как третьего субъекта, создаваемого бессознательным взаимодействием аналитика и анали зируемого. В то же время аналитик и анализируемый порождаются как аналитик и анализируемый в акте создания аналитического третьего. (Нет ни аналитика, ни анализируемого, ни анализа вне процесса, в котором порождается аналитический третий). Новая субъективность (аналитический третий) находится в диалек тическом напряжении с индивидуальными субъективностями анали тика и анализируемого. Я понимаю интерсубъективного аналити ческого третьего не как нечто статичное. Скорее, я рассматриваю его как развивающееся переживание, постоянно меняющееся по мере того, как интерсубъективность аналитического процесса пре образуется пониманием, возникающим у аналитической пары. Аналитический третий переживается с помощью индивидуальных систем личностей аналитика и анализируемого и поэтому не явля ется идентичным переживанием для них обоих. Создание аналити ческого третьего отражает асимметрию аналитической ситуации, поскольку он создается в контексте аналитического сеттинга, струк турированного взаимоотношением ролей аналитика и анализируе мого. Бессознательные переживания анализируемого занимают при вилегированное место в аналитических отношениях;

именно пере живание анализируемого (прошлое и настоящее) рассматривается обоими участниками сессии в качестве главного (хотя и не един ственного) предмета аналитического диалога. Переживание того, что я держусь за запястье (считая пульс), я свя зал с тем что, видимо, буквально нуждаюсь в человеческом тепле, Анализ форм жизни и смерти стараясь уверить себя, что жив и здоров. Это осознание привело к глубокому сдвигу в понимании многих аспектов моих переживаний, связанных с г жой N. Я почувствовал, что тронут упорством пациен тки, с которым она рассказывает мне, по видимому, бессмысленные истории в течение более чем 18 месяцев. Мне пришло в голову, что она предлагает мне эти истории, бессознательно надеясь, что я смо гу найти в них смысл (или создать его), придав таким образом смысл (чувство единства, направления, ценности и подлинности) жизни пациентки. Я уже раньше осознавал собственную фантазию о симуляции болезни, чтобы избежать застывшей смерти сеансов, но не понял, что это “извинение” отражает бессознательную фантазию о том, что я заболею от длительного соприкосновения с безжизнен ностью анализа. Именно в результате этих и сходных с ними раз мышлений и чувств (связанных с моим собственным переживанием аналитического третьего) я стал постепенно догадываться о том, что означает диффузная тревога пациентки и ее ощущения, что она ока залась в чем то ужасном, а в чем именно, она не может определить. Я сказал г же N, что теперь лучше понимаю, почему она так подроб но рассказывает мне о событиях своей жизни и почему делает это так, что ни мне, ни ей непонятно, зачем она рассказывает эту исто рию. Я почувствовал, что она не может создать свою жизнь. Вместо этого она дает мне формы, которыми заполняет свое время, в надеж де, что я создам для нее жизнь из этих кусочков. В ответ пациентка описала, что ее жизнь на работе и дома состоит почти полностью в организации деятельности других людей, в то время как сама она ничего не делает. Теперь ей кажется, что она использует жизни дру гих людей (подчиненных, мужа и двух детей) и вещи, которые они делают, в качестве замены своей способности создавать, что ощуща лось бы как ее собственная жизнь. Позже она сказала, что пресс папье на столе возле моего кресла представлялось ей подарком от пациента. Она никогда не давала мне понять, что заметила этот предмет, но очень давно хотела, что бы он был подарком от нее. До этого момента она не осознавала, что представляет себе не то, как дарит мне свой подарок, а хочет подарить мне тот подарок. Г жа N. не могла представить себя че ловеком, способным выбрать (и в этом смысле создать) подарок для меня, так что она представляла себя кем то другим — человеком, подарившим мне тот подарок. Я подумал, но не проинтерпретировал в тот момент, что за всем этим лежит ее фантазия о том, что она ни когда не сможет создать собственную жизнь, поэтому ей остается Мечтание и интерпретация только одно — похищать жизнь другого человека. Важно, что я не узурпировал возможность пациентки создавать жизнь в анализе (создавать интерпретации), что она как раз и начала делать. Несколько месяцев спустя г жа N рассказала свой сон, в котором она находится в шкафу на кухне, но это не ее кухня. Она как будто “просочилась в шкаф” и находится внутри в деревянной коробке прямоугольной формы. Сон возник в связи с тем, что пациентка рас сказала мне о подруге, у которой умерла пятилетняя дочь, и женщи на жила в состоянии постоянной психологической боли. Дочь под руги погибла в результате несчастного случая из за халатности няни (перед тем, как пациентка начала анализ). Рассказав мне сон, г жа N замолчала. Ее молчание явно контрасти ровало с тем, как она прежде подавляла чувства непрерывной ре чью. Через несколько минут я сказал г же N, что она описывает мне свое ощущение того, как ей не хватает собственной формы. Боль ее подруги, как бы она ни была ужасна, является человеческим чув ством, и я думаю, пациентка боится, что не может испытывать по добных чувств. Хотя она никогда не говорила этого прямо, я чув ствую, как она боится, что никогда не сможет испытывать даже боль, которую другие чувствуют из за смерти своих детей. Г жа N заговорила настолько слабым голосом, что я еле услышал ее. В течение долгого времени именно этого она и боялась, и потому испытывала глубокий стыд. Часто она не могла заснуть, тревожась о том, что не сможет горевать, если ее дети умрут, и считала это са мым чудовищным грехом, в котором может быть повинна мать! Она чувствовала, что не способна любить своих детей и быть с ними так, как ей хотелось бы. Только теперь она поняла, как она ужасно ими пренебрегала и как они страдали из за этого. Пациентка снова за молчала и не промолвила больше ни слова в оставшиеся до конца сеанса несколько минут.

Если суммировать, то я понимаю фрагменты только что представленного ана лиза как начало процесса, в котором переживание смерти пациенткой — как в воображаемой ею неспособности испытывать горе, так и в ее идентификации с мертвым ребенком подруги — стало преобразовываться из недоступной мыш лению “вещи в себе” (факта, переживаемого пациенткой и мной как невер бально символизированного ощущения смерти анализа) в живое, вербально символизируемое переживание пациенткой (и мной) смерти в анализе. Стало вырабатываться интерсубъективное аналитическое пространство, в котором Анализ форм жизни и смерти смерть могла чувствоваться, видеться, переживаться нами и быть предметом разговора. Смерть стала чувством в противоположность факту.

II В следующем клиническом обсуждении я опишу аналитическое взаимодей ствие, иллюстрирующее технические трудности, возникающие в связи с бес сознательным желанием пациента, чтобы аналитик служил вместилищем его психической жизни и надежды. Г н D. в начальном интервью сказал, что шесть раз пытался прохо дить анализ и всякий раз заканчивал его по инициативе аналитика. Последняя попытка завершилась за три месяца до нашей первой встречи. В своей речи и поведении пациент старался продемонстрировать надменность, отстраненность и собственную значимость;

однако в его манерах была заметна какая то хрупкость, так что скоро стано вилось ясно: его превосходство и пренебрежение едва прикрывали чувства страха, никчемности и отчаяния. Г н D. заявил, что если он придет еще раз, то я должен понять, что он не из тех, кто начинает говорить на сеансах первым. Он объяс нил, что если я буду “дожидаться его”, сеанс пройдет в полном мол чании. В прошлом он потратил таким образом слишком много вре мени и денег и надеется, что я не буду повторять этого с ним. Он добавил, что я напрасно потрачу время, если буду спрашивать о “страхах и тревогах”, лежащих в основе его неспособности начать сеанс. “Кроме того, мой ответ на этот вопрос будет равнозначен тому, что я сам начну сеанс, вы знаете это так же, как и я!” То, как г н D. представил себя, заинтересовало меня и возбудило со ревновательный азарт. Он бросил мне перчатку, и я должен был до казать себе, что я более умелый и ловкий, чем предыдущие шесть аналитиков. Кроме того, я осознал, что меня бессознательно пригла шают принять роль поклонника и что в переносе противопереносе уже начала складываться фантазийная гомосексуальная садомазохи стская сцена. В то же время я осознавал, что фантазия о парном со Мечтание и интерпретация ревновании защищает меня от того, чтобы во всей полноте почув ствовать смертельную серьезность крушения и ненависти, с которы ми я столкнулся. Кроме того, нарциссическая/соревновательная фантазия защищала меня от чувства, что я попался в паутину, кото рую г н D. уже начал ткать своими властными и контролирующими инструкциями о том, как должен проводиться анализ. Я представил, что нас ожидают долгие годы изоляции, если мы вместе предпримем этот анализ. Я сказал г ну D., что, на мой взгляд, он представляет себе наш ана лиз как процесс, в ходе которого один или оба будут мучить друг друга до тех пор, пока один не сможет больше этого вынести. Кроме того, я заявил, что не желаю быть ни мучителем, ни жертвой и не хочу участвовать в его самоистязании. Это заявление не было по пыткой успокоить его, а просто отражало мое представлении об ана литических условиях, в которых я хочу работать. Я согласен гово рить первым на каждом сеансе, но буду делать это, только когда мне будет что сказать. Иногда перевод моих переживаний в слова потре бует много времени, но мое молчание не следует рассматривать как попытку “дожидаться его”. Г н D., кажется, немного успокоился, пока я говорил, и сидел тихо. Я несколько приободрился, так как сумел сказать то, что не являлось ни садистской атакой на пациента, ни компромиссом со стороны кого либо из нас. Не включало это, как мне казалось, и маниакаль ного возбуждения и отрицания, связанных с фантазией о состяза тельной игре. В начале каждой встречи с г ном D. я пытался найти слова, чтобы передать, что я чувствую в данный момент. Я (молча) строил гипо тезы о том, что фантазии и чувства по поводу мучения и фантазии, отражающие маниакальное возбуждение (состязание) в переносе противопереносе, являются формами защиты от переживания внут ренней смерти, которую символизировало чувство г на D., что ему не с чего начать сеанс (свою историю). Я должен был быть тем, кто вносит жизнь в анализ (создает историю) каждый раз, когда мы встречались. Почти всегда в начале сеанса у меня была сознатель ная фантазия о том, что я делаю пациенту и анализу искусственное дыхание рот в рот. Я решил не говорить г ну D. об этой фантазии, чтобы не унижать его или преждевременно не обращаться к гомо сексуальным аспектам переноса противопереноса. Иногда то, что я говорил г ну D., начиная сеанс, казалось вызубрен ной наизусть затасканной банальностью, и я изо всех сил старался Анализ форм жизни и смерти избегать готовых аналитических клише, чтобы не вносить дополни тельную безжизненность в аналитический процесс и не усиливать безжизненность моего пациента. На одной из первых встреч я ска зал г ну D., что представляю, как пытаюсь убедить его доверять мне. Я знаю, что это будет не только бесполезным, но и разрушительным, так как в чем бы я ни “победил”, все будет восприниматься нами обоими как форма воровства, которая еще больше отдалит нас друг от друга. Г н D. несколько минут помолчал, а затем стал описывать свою постоянную бдительность в борьбе с ворами: сигнализацию в доме, противоугонные устройства в машине, сейф в офисе и т.д. Он говорил так, словно его слова не были ответом на мое предшествую щее замечание. Несмотря на то, что пациент предложил такую ин формацию, все оставшееся время сохранялось чувство крайне на пряженного и хрупкого сооружения, которое грозит рассыпаться в любой момент. Казалось, что нет ничего человеческого, способного скрепить ткань анализа. На сеансе, который состоялся на шестом месяце анализа, мне на миг показалось, что на глаза г на D. навернулись слезы, но, приглядев шись пристальнее, я уже не мог с уверенностью сказать, было ли мое наблюдение верным. (Г н D. в тот момент отказывался лежать на кушетке и поэтому мы встречались лицом к лицу.) Я сказал об этом своему пациенту и заметил: неважно, были или не были у него слезы на глазах, но я чувствую, что происшедшее отражает печаль ную ситуацию, в которой мы оба находимся. (Я вспомнил, что не сколько месяцев назад г н D. рассказывал мне, как он был благода рен своему предыдущему аналитику за ее честность. Она прямо ска зала, что не может ему помочь, вместо того чтобы неразумно упор ствовать в продолжении анализа, который не продвигался. Эта мысль напомнила мне о “прижизненной воле”, присланной мне не давно одним из членов моей семьи, где докторам предписывалось не поддерживать пустую иллюзию жизни, после того как реальная жизнь уже закончена.) Г н D. с минуту помолчал и затем сказал, что его не тронула моя “маленькая речь”. И снова замолчал. Примерно через пять минут я сказал: то, что произошло сейчас между нами, должно отражать не что очень важное, основное в его переживаниях. Я чувствовал пе чаль, которая отчасти была моей собственной — тем, что можно приписать моему чувству крайнего одиночества, когда я был с ним. И тем не менее, я чувствую, что частично испытываю что то за него, вместо него. Я сказал, что пытался и раньше говорить с ним об этом, но его ответы всегда заставляли меня чувствовать себя либо чок Мечтание и интерпретация нутым, либо дураком, либо и тем и другим. Я сказал, что, если бы мое положение не позволяло мне быть уверенным в своей способ ности различать, какие чувства реальны, а какие нет, я бы находил ся в очень тяжелом положении (strain) из за того, что мое воспри ятие столь радикально ставилось под сомнение. Я был бы очень удивлен, если бы в важные моменты его жизни он не чувствовал себя в таком же тяжелом положении и тоже сомневался в своей способности различать, какие элементы его переживаний и воспри ятий являются реальными, а какие нет. Судя по моим переживаниям, в своих попытках прийти к выводу об истинности того, что он ду мает, видит, чувствует, слышит и т.д., г н D. подвергался сильному давлению. Пациент, казалось, игнорировал почти все, что я сказал, и лишь за метил, что я употребил слово “мучить” на нашей первой встрече. Это было наиболее точное слово и “возможно, единственное точное слово”, которое я употребил за все эти месяцы анализа. Он сказал, что его никогда не били и не обращались жестоко, когда он был ре бенком. Но он чувствовал: его мучают так незаметно, что он даже не может этого описать, так как не уверен, что происходило тогда, если действительно происходило что то, выходящее за рамки обыч ного. Г н D. сказал, что не будет пытаться рассказывать мне о своем детстве, поскольку оно было нормальным во всех отношениях: “Я сотни раз проходил его с моими предыдущими аналитиками, и там не было ничего, что позволило бы мне рассчитывать на участие в шоу Донахью”. В этом диалоге мы приблизились друг к другу больше, чем за все время нашего общения. В течение следующих нескольких недель г н D. демонстрировал все больший антагонизм и пренебрежение ко мне и к процессу анализа. Я проинтерпретировал это так: его атаки на меня и мои попытки говорить с ним драматически усилились после встречи, которую я только что описал. Однажды пациент вы разил сильное презрение, когда я назвал “работой” то, что происхо дит в эти “очень дорогие часы”. Я ответил, что раньше он комменти ровал использование мной другого слова — слова “мучить”. И доба вил: он признает, что я его понимаю, об этом свидетельствует хотя бы то, что я использовал именно то есдинственное слово, которое заставило его почувствовать, что происходящее между нами стано вится опасным и выходит из под контроя. Полагаю, то, что на пер вый взгляд выглядит как его издевательство надо мной, на самом деле является попыткой защитить меня, заставив выгнать его вон. Я подозреваю, что если я вскоре не прекращу наши встречи, он сам Анализ форм жизни и смерти завершит анализ, потому что это будет его единственным способом защитить меня от усиливающегося мучения, вызванного встречами с ним. Г н D. не закончил анализ, но почти шесть месяцев он каждый раз в начале сеанса отворачивал свой стул, чтобы сидеть ко мне спиной. Подозреваю, что он не хотел, чтобы я видел его глаза. В этой фазе работы он говорил даже меньше, чем в первые месяцы анализа. В описанном выше фрагменте анализа г н D. в фантазии вложил в меня хруп кие остатки своего ощущения жизни и надежды. Я должен был говорить и чув ствовать за него (начиная каждый сеанс и становясь контейнером его проек тивных идентификаций, включающих глубокую печаль и одиночество), в то время как он нападал на меня за то, что я наивно представлял, что смогу убе речь наши жизни перед лицом его дикой жестокости. Крайнее расщепление мучимого и мучающего аспектов пациента было необходимым условием для поддержания хоть каких то отношений со мной. В ходе анализа пациент начал сам переживать рудиментарные чувства печали и сострадание к тем своим аспектам, которые он спроецировал на меня и переживал через меня.

III На постоянных консультациях с клиницистами, которые приходят ко мне на супервизию, я прошу аналитиков говорить не только об их диалогах с пациен тами, но также и о возникающих у аналитика время от времени мыслях, чув ствах, ощущениях. Я прошу аналитиков включить этот аспект своей работы в записи, которые они делают во время сеансов и обсуждают во время консуль тативных встреч. Кроме того, я предлагаю аналитикам делать записи по ходу всех сеансов, включая те, на которые пациент не пришел. Я считаю, что отсут ствие пациента специфически воздействует на аналитика и процесс анализа, и аналитический процесс продолжается, несмотря на физическое отсутствие анализируемого. Так специфический смысл “присутствия” пациента при его отсутствии преобразуется в аналитические объекты, которые полноценно переживаются;

с ними можно жить, символизировать и понимать их и делать частью аналитической беседы. При таком использовании текущих записей аналитик пытается символизиро вать свое переживание, связанное с пациентом, и говорить о нем себе самому, какими бы отдаленными от пациента ни казались фантазии аналитика, его фи Мечтание и интерпретация зические ощущения, навязчивые мысли, образы и т.д. (Ogden, 1992a,b, 1994a,b,c,d). Я не “настаиваю”, чтобы супервизируемый обсуждал со мной эти аспекты аналитического опыта, поскольку некоторые аналитики просто в силу особенностей собственного темперамента не способны обращаться к этому уровню своих переживаний. Более того, аналитики, консультирующиеся со мной, часто испытывают трудности в том, чтобы доверить мне этот аспект сво ей работы. Однако я заметил, что по мере развития наших супервизорских от ношений, терапевты, проходящие супервизию, обычно развивают эти свои способности и начинают использовать данный аспект аналитического опыта в своей терапевтической работе и при консультациях. Терапевту редко удается включиться в такой супервизорский опыт, если он прежде не принимал учас тия в успешном личном анализе. При отсутствии подобного опыта (который не пробуждает иллюзий “завершенного анализа” у терапевта редко развивает ся способность аналитически использовать эти приземленные, повседневные, ненавязчивые мысли, чувства и ощущения, которые занимают его во время аналитических сеансов. Как и большинство аспектов аналитической техники, внимание аналитика и использование им привычного дискурса, который, кажется, не имеет отноше ния к пациенту, противоположно характерологическим защитам, выработан ным нами в течение жизни. Попытка ослабить нашу зависимость от этих ха рактерологических защит часто ощущается как “отрывание слоя кожи”, остав ляя нас с ослабленным стимульным барьером, защищающим границу между внутренним и внешним, между восприимчивостью и сверхстимуляцией, между психическим здоровьем и безумием. Аналитическая работа, которую я сейчас опишу, происходила в контексте су первизии аналитика, который еженедельно консультировался со мной при мерно в течение года. Анализ начался так, что это совсем выбило аналитика из колеи. Анализируемый, д р С., был ординатором и специализировался в об ласти семейной медицинской практики. Он читал о психоанализе в колледже, медицинском институте и ординатуре. У него было силь ное ощущение “правил анализа” и подчинения им, хотя с самого на чала он жаловался на ригидность этой “игры” — например, на необ ходимость платить за пропущенные сеансы, на “требование” ухо дить в отпуск тогда же, когда и аналитик, на необходимость подчи няться “фундаментальному правилу” и т.д. (За исключением догово ренности по поводу оплаты, аналитик ничего не сказал об этих “правилах”.) Причины обращения д ра С. к анализу были расплывчаты: он чув ствовал необходимость “узнать себя” как элемент обучения семей Анализ форм жизни и смерти ного врача. Мысль о том, что он может просить о помощи, испыты вая психологическую боль, казалась ему актом подчинения, который пациент не мог вынести в начале анализа. Он приходил на каждый сеанс вовремя и покорно предавался “свободным ассоциациям”, представляя смесь снов, детских воспоминаний, сексуальных фанта зий и текущих трудностей, связанных с работой, отношениями с же ной и детьми и стрессами. Он признавался в тайных действиях, из за которых чувствовал стыд, например, в том, что использовал пор нографические журналы при мастурбации и дважды подделал лабо раторные отчеты в мединституте. Однако с самых первых дней своему аналитику, д ру F., пациент ка зался на удивление скучным. Он чувствовал, будто пациент пытает ся имитировать то, что ему представляется процессом “хорошего анализа”. Д ру F. стоило огромных усилий удерживаться от интер претаций представляемого ему материала, например, сновидений, которые, казалось, “умоляли о переносных интерпретациях”. На консультации д р F. обсуждал возможные интерпретации, которые он мог бы дать, но предпочел удержаться. Мне казалось, что эти ин терпретации лишь имитировали бы “глубокие” переносные интер претации и предлагались д ром F. в попытке создать собственную фантазию “хорошего анализа”. Со временем аналитик стал чувство вать большое искушение “выпороть” своего пациента или даже вы сказать презрительный комментарий по поводу пустоты его “вер бальной продукции”. Постепенно, от консультации к консультации, у нас возникла и ста ла развиваться мысль, что для д ра F. очень важно не вступать в пу стой (инертный) разговор с пациентом и в то же время подерживать свою способность принимать любые мысли, чувства, ощущения, которые у него возникали (см. Bion, 1978;

Symington, 1983). Ни какую интерпретацию, никакой отклик на пациента не следовало “гасить” или отбрасывать. От д ра F. потребовалось огромное психо логическое усилие, чтобы не вести себя механистически, отстранен но или имитировать “идеальную” версию своего аналитика или су первизора. Д р F. выработал собственный стиль ведения записей во время сеан сов, в которых он мог схватывать нечто целостное, происходящее на сеансе, включая детали собственных переживаний. Я думаю об этом как о попытке аналитика сфокусироваться на противопереносных аспектах переноса противопереноса как “целостной ситуации” (Joseph, 1985;

Klein 1952;

Ogden 1991a). Другими словами, именно Мечтание и интерпретация перенос противоперенос, а не просто перенос образует матрицу, в которой в аналитической ситуации генерируются смыслы. Когда д р F. представлял мне сеансы на наших еженедельных кон сультативных сессиях, никто из нас не чувствовал давления и не пытался устанавливать однозначные соответствия между мыслями и чувствами д ра F. и пациента. Временами каждый из нас предлагал свое понимание соотношений между переживаниями д ра F. и тем, что происходило на аналитическом сеансе. Обычно мечтания д ра F. просто внутренне отмечались им и мной по мере того, как мы слу шали последующий материал. Иногда мы возвращались в наших обсуждениях к мечтаниям, которые д р F. представлял на консульта циях несколько недель или месяцев назад. Мысли д ра F. в первые месяцы анализа часто содержали приятные образы, связанные с его приближающимся отпуском или недавним походом по интересным магазинам или книжным лавкам во время обеденного перерыва. Мы понимали это не просто как эскапистские фантазии, но чувствовали, что они в каждом случае отражали спе цифический отклик на то, что в данный момент происходило в ана лизе. Однажды некоторые фантазии д ра F. об отпуске приобрели нереально идеализированный характер и, казалось, стали отражать осуществляющую мечты природу анализа. Пациент не хотел настоя щего анализа, защищаясь, он вожделел идеального. Другими слова ми, анализируемый бессознательно желал всемогущего, “сотворен ного” анализа, который не включал бы реальных встреч с другим человеком и все, что они подразумевают: тревоги, человеческие ошибки, непонимание и т.д. Д р F. пытался сохранить в себе живую любознательность, спраши вать, спонтанно комментировать то, что происходит в аналитичес ком взаимодействии, несмотря на стереотипные реакции, которые он часто получал от пациента. “Аналитический этикет” не воспри нимался д ром F. как нечто священное, к большому удивлению и неодобрению пациента. Например, пациент однажды заметил, что хочет получить от д ра F. совет, но тут же добавил: он знает, что д р F. не может дать ему совета. В ответ д р F. спросил пациента, по чему он не может дать ему совет. В конце концов он не дал ему ни какого совета, но вместо этого возникла дискуссия об использова нии пациентом фантазийных правил (его собственных всемогущих созданий и проекций), для того чтобы предохранить его от пережи ваний и мыслей о личной, идиосинкразической, непредсказуемой природе опыта, возникающего между ним и д ром F.

Анализ форм жизни и смерти Когда д ра F. интересовал какой либо аспект материала, который обсуждал пациент, он спрашивал его о дальнейших деталях, даже если вопросы казались незначительными. Например, однажды д р F. спросил, как назывался ресторан, который пациент вскользь упомя нул, рассказывая о прекрасно проведенном вечере. Аналитик пре красно осознавал, что пропуск детали (название ресторана), вполне возможно, представляет собой поддразнивание и исключение аналитика (проекцию любопытства пациента и его чувства исклю ченности из жизни аналитика). Однако в тот момент д р F. решил спросить (точнее, обнаружил, что спрашивает) о детали, которая возбуждала его любопытство, отказавшись исследовать дразнящий эффект пропуска этой детали. (Колтарт [Coltart, 1986] давал сход ные рекомендации о том, что можно позволить себе смеяться шут кам пациента до того, как проанализирована сознательная и бессоз нательная мотивация, стоящая за желанием пациента заставить ана литика смеяться.) Следует подчеркнуть, что в то время как д р F. пытался обеспечить в анализе место для спонтанности и “свободы мысли”, он, конечно же, относился к аналитической рамке по рыцарски — сеансы начина лись и заканчивались вовремя;

при переходе из приемной в кабинет не происходило случайных разговоров;

внушение, одобрение, уве щевание и т.п. занимали в этом анализе не больше места, чем в дру гих, проводимых этим осторожным и вдумчивым аналитиком. На протяжении большей части первого года анализа д р F. чувство вал, что жизнь анализа сохраняется в основном благодаря его спо собности сохранять свободу мечтаний во время аналитических се ансов и нашим обсуждениям этих мечтаний. К началу второго года анализа появились заметные изменения: пациент стал чаще гово рить собственным голосом, который уже не казался таким клиширо ванным, стереотипным и имитирующим, как раньше. Однако д р F. считал эти изменения хрупкими и кратковременными. В этот период анализа д р F. представил на консультации сессию, в начале которой пациент молчал несколько минут. Д р F. сказал мне, что он сам в это время думал о том, что я проведу свои рождествен ские каникулы на Гавайях. Он гадал, возьму ли я с собой рожде ственские подарки, обернутые в блестящую красную и зеленую бу магу. Он представлял, как будет странно обмениваться рождествен скими подарками на Гавайях, и описывал мою жену, преподносящую мне в подарок шерстяной свитер. Я прокомментировал это так: д р F. выражает свой скептицизм по поводу некоторых идей, кото Мечтание и интерпретация рые мы обсуждали в ходе супервизии, особенно моего акцента на том, как важны для д ра F. способность к творчеству и спонтанность в работе (в противоположность принятым рефлексивным, имитиру ющим, заранее выработанным подходам). Обсуждая мечтания д ра F. по поводу моих каникул, я сказал, что мне кажется, он описывает меня как участника самообманной игры, в которой я отношусь к Рождеству как к чему то, что можно выко пать и передвинуть с одного места на другое, ничего не меняя в пе реживаниях, — так же, как можно пересадить растение из одного угла сада в другой. Чувство, которое было в его фантазии, говорило, что для меня Рождество — это всего лишь форма и что я утратил со прикосновение с любым смыслом или чувством, выходящим за пре делы того, что обычно связано с Рождеством. Это мечтание отобра жало разочарование д ра F., а также некоторую долю соревнова тельного удовольствия, поскольку он обнаруживал, что я недоста точно понимаю себя и сам механистичен. Нам обоим казалось, что д р F. говорит о нас обоих: “Огден хорошо играет в реальность, подлинность, искренность, спонтанность и т.д., но когда доходит до дела, то он, может быть, и сам не знает, что ре ально, а что нет”. Мы с д ром F. обсуждали, как мой акцент на спон танности может привести д ра F. к следующей дилемме: он может попытаться “тренировать себя” в спонтанности. Даже хуже: он мо жет бессознательно почувствовать, что для “достижения спонтанно сти” ему нужно имитировать меня. После обсуждения этого рожде ственского мечтания д р F. яснее увидел, что его пациент уже в те чение некоторого времени испытывает похожее бремя. Несколько месяцев д р С. говорил, что он ощущал внутреннее давление, призы вающее его “включиться” в анализ, т.е. быть интересным для д ра F. Только в этот момент комментарий д ра С. приобрел аналитическое значение (стал “аналитическим объектом”), который можно симво лизировать, интерпретировать и по поводу которого можно рефлек сировать. Д р F. почувствовал, что он теперь лучше понимает, что внутреннее давление пациента “включиться” отражало бессозна тельную фантазию пациента о том, что он может быть живым для д ра F. лишь в той степени, в какой научится думать, чувствовать, говорить и вести себя в той же манере, что и д р F.. Это ставило па циента в невозможную позицию, где быть живым и быть интерес ным для д ра F. означало одно и то же. Парадоксально, что идея ощущения себя живым стала для д ра С. бессознательно эквивалент ной тому, чтобы стать д ром F. (его идеализированной версией).

Анализ форм жизни и смерти В ходе нескольких последующих недель д р F. предложил пациенту свое понимание этой дилеммы, лежащей в основе чувства д р С., что он испытывает давление “включиться” в анализ. Эта интерпретация, как и понимание себя д ром F., на котором она была основана, спо собствовали созданию психоаналитического пространства, где па циент и аналитик смогли развивать свою способность порождать мысли и чувства без ощущения, что они следуют незримому сце нарию или парадигме, которую оба должны пережевывать или ими тировать. В описанной нами клинической истории для аналитика было очень важно иметь собственные, не зависимые от меня мысли (эту потребность символизи ровала бессознательная критика д ра F. в мой адрес, содержащаяся в его рож дественском мечтании). Только когда д р F. осознал, каким образом оказалась парализованной его способность к оригинальному мышлению (из страха стол кнуться со своей защитной идеализацией меня), он смог полностью восстано вить свою способность к мечтаниям. Символизация и понимание д ром F. этого защитного процесса (как он был описан в рождественском мечтании) создало основу для его интерпретации бесплодных попыток пациента преодолеть соб ственное ощущение смерти, пытаясь (в фантазии) стать совершенным пациен том, т.е. защитно идеализированной версией собственного представления об аналитическом пациенте.

IV Последняя клиническая виньетка, которую я приведу, сосредоточится на про блеме “соревнования”, “соперничества” (Tustin 1980, см. также Ogden 1989a,b) с формой смерти, включающей в себя патологически аутистический аспект личности. В анализе взрослых пациентов аутистический компонент личности часто совсем не очевиден в начале работы (S. Klein 1980). На первой аналитической встрече г жа S. говорила о том, как ей трудно “собрать жизнь вместе”. Она не сумела закончить колледж, потому что оказалась неспособна сосредоточиваться. Ее супружес кая жизнь была сильно расстроена, и женщина чувствовала, что на ходится на грани паники. В рамках данной работы невозможно дать отчет об этапах развития аналитического процесса в течение первых восьми лет. Результат Мечтание и интерпретация этих лет работы в самом общем виде можно суммировать так: не смотря на то, что произошли существенные изменения в способнос ти пациентки функционировать в мире (например, она смогла за кончить колледж и найти ответственную работу), ее способность вступать в отношения с другими людьми осталась очень ограничен ной. Г жа S. и ее муж спали в отдельных спальнях и иногда занима лись тем, что пациентка описывала как “механический секс”. Паци ентке потребовалось более пяти лет анализа, чтобы просто осознать, что она “ведет” своих трех детей, как “воспитательница детского сада” и очень слабо ощущает их индивидуальности. Ее дружеские отношения носили поверхностный характер и только к концу седь мого года анализа она стала чувствовать, что в ее жизни отсутству ют любящие отношения. В аналитических отношениях я вновь и вновь поражался (как редко бывало с другими пациентами) глубиной неспособности пациентки выражать или переживать какие либо теплые чувства ко мне. Это не означало, что г жа S. не чувствовала своей зависимости от меня. На нее плохо действовали перерывы на уик энды, ее и мои отпуска, окончания каждого сеанса. Она часто звонила мне на автоответчик, чтобы услышать мой голос (не оставляя своего сообщения). Однако г жа S. переживала свою зависимость не как личную привязанность, но как пагубное пристрастие, которое очень расстраивало ее. Она однажды объяснила мне: “Героиновая наркоманка не любит героин. То, что она убивает, чтобы достать его, не означает, что она его лю бит или испытывает к нему какие либо хорошие чувства”. Пациент ка чувствовала себя могущественно недоступной в своей изоляции и, казалось, ценила это чувство “иммунитета по отношению к любой человеческой уязвимости” больше, чем что либо другое в жизни. Это качество “недоступности” отражалось в ее аноректической симптоматологии. Пациентка сидела на диете из фруктов, круп и овощей и организовала свою жизнь вокруг строгого режима упраж нений, включавшего марафонские забеги и интенсивное использо вание велотренажера. Она старательно упражнялась в течение как минимум трех часов ежедневно. Если ее привычные упражнения как либо нарушались (например болезнью или путешествием), па циентка испытывала сильную тревогу, которая дважды вылилась в приступ паники. Г жа S. в начале анализа не испытывала аппетита к пище, сексу, идеям, искусству или чему то еще. Вес имел для нее наибольшее значение: поддерживая определенный вес (на самом пределе того, что она могла вынести, не заболев физически), она испытывала род могущества, позволявший ей в фантазии контроли ровать все, что может произойти как внутри, так и вовне.

Анализ форм жизни и смерти Было бы неточным сказать, что пациентка всегда чувствовала себя онемевшей или бесчувственной на аналитических сеансах. Г жа S. часто испытывала сильную злость ко мне, которую она называла не навистью. Однако ее злость никогда не выглядела личной, то есть как то связанной со мной. Ненависть даже не выглядела личным по рождением пациентки;

скорее она казалась слепой, рефлекторной, почти конвульсивной вспышкой ярости, происходившей, когда ее чувство абсолютного контроля надо мной и владение мной подвер галось сомнению. Поскольку я был человеком/объектом, оказавшим ся здесь, получалось, что я становился объектом ее ярости. Критика г жи S. в мой адрес всегда включала ее проективную фантазию мое го всемогущества: она чувствовала, что я легко могу дать ей то, в чем она нуждается, но упрямо отказываюсь это сделать. Кроме этих упорных попыток получить доступ к моей фантазийной всемогущей силе, кажется, во мне больше не было ничего интерес ного для пациентки. Мне было трудно признать, как мало я значил для пациентки за рамками той фантазии, о которой я говорю. С года мия пришел к убеждению, что г жа S. тайно любит меня (хотя и примитивным образом), чувствует некоторую заинтересованность во мне, знает что то обо мне как о человеке, но упорно отказывает ся это признать. Это убеждение было основано на интенсивном чув стве зависимости пациентки от меня, потому что я о ней заботился и проявлял к ней интерес. Временами я интерпретировал то, что чувствовал, как тревогу пациентки по поводу признания любого чувства человеческой связи со мной, так как она боялась потерять контроль над своим внешним и внутренним миром. Она отвечала, что это, может быть, и правда, но она не осознает чувств привязан ности, любви, тепла или даже интереса ко мне или к кому то еще. Защитная функция такой позиции пациентки много раз обсужда лась, но не привела ни к какому заметному аффективному измене нию. (Эти интерпретации и пациентке и мне все больше начинали казаться тупиковыми.) Возможно, реакция пациентки на смерть моего отца была той точ кой, с которой стало ослабевать мое убеждение, что пациентка тай но испытывает любовь или интерес ко мне. События, произошедшие между г жой S. и мной в связи с этим (на восьмом году анализа), за ставили меня почувствовать, что существует качественная разница между человеческой разобщенностью, которой достигла г жа S., и формами защит от опасности любви и ненависти, с которыми я встречался у других пациентов. Получив неожиданное известие о смерти отца, я позвонил своим пациентам и супервизируемым, что Мечтание и интерпретация бы сказать им, что на несколько дней я отменяю встречи. Я пообе щал каждому сообщить, когда я возобновлю работу. Когда я говорил с г жой S., она спокойно выслушала известие, но тут же поинтересо валась, когда примерно я смогу вернуться к работе. Я ответил, что пока не знаю, но дам ей знать, когда. На первой же встрече после моего возвращения г жа S. сказала, что она “сожалеет, что кто то в моей семье умер”. В ее голосе была не сомненная злость, особенно в том, как она подчеркнула неопреде ленность слова “кто то”. Пациентка помолчала несколько минут, а потом заявила: она в бешенстве из за того, что не знает, кто умер, а я поступил по садистки, не сообщив ей об этом, когда позвонил. Она была уверена, что всем остальным пациентам я сказал, кто же у меня в семье умер. Во время этого разговора я был глубоко расстро ен от осознания того, с чем боролся почти десять лет: я понял, что г жа S. была не способна ничего чувствовать ко мне как к человеку, вне пределов своей потребности защитить саму себя, пытаясь маги чески проникнуть в меня и контролировать меня изнутри. В этот момент я начал до мелочей вспоминать, что испытывал во время телефонного звонка г же S., вскоре после того, как узнал о смерти отца. Я очень ярко припомнил, как пытался контролировать свой голос, когда говорил с ней, чтобы удержать слезы. Я спрашивал себя: возможно ли, чтобы она ничего этого не услышала? Как же она не расценила этот момент (как испытал я) как такой, в котором между нами возникла близкая общность? Вместо этого она явно пе реживала его просто как еще один случай, когда были фрустрирова ны ее всемогущие желания. Я почувствовал, что мой голос, которым я разговаривал сам с собой в тот момент, — это голос человека, испытывающего чувство не проницаемого отчуждения от г жи S. В то же время я впервые осо знал в своем голосе и нечто другое. Это был голос отвергнутого лю бовника. Мне пришло в голову, что г жа S. жила в мире, где две раз личные формы человеческих переживаний взаимно исключали друг друга. В этот момент я почувствовал, что приблизился пониманию чего то в отношениях между г жой S. и мной, чего прежде не улавливал. Это новое понимание не защищало меня от остужающей бесчело вечности, которую я ощущал в г же S. и которая отражала важные аутистические и параноидно шизоидные черты в ее личности. Оно не пыталось затуманить признание того, что наряду с мощными Анализ форм жизни и смерти аутистическими и параноидно шизоидными защитами была способ ность к человеческой любви. В этот момент я ретроспективно заме тил, что это я не проявлял достаточного сострадания к г же S. и ее желанию создавать мне комфортные условия (как будто она моя жена), и, как следствие был слеп к тому, что отсутствие сострадания у нее представляло собой сложное взаимодействие двух мощных сосуществующих аспектов ее личности. Она думала обо мне и была подавлена оттого, что я не ощущаю ее любовь (это отражалось, на пример, в том, что я не позволял ей создать для меня комфортные условия). В то же время она не могла жить человеческой жизнью, а вместо этого жила в механическом всемогущем мире отношений с “аутистическими формами” и “аутистическими объектами” (Tustin 1980, 1984) (например, в механической самодостаточности своих упражнений и диеты) и параноидно шизоидных фантазий о про никновении в меня и паразитической жизни во мне и посредством меня. Я не был способен переносить, формировать и интерпретировать себе и пациентке взаимно непроясненные отношения между тем, чтобы быть живым и быть мертвым (т.е. сосуществование депрес сивного, параноидно шизоидного и аутистически прилегающего [Ogden, 1989a,b] измерений личности пациентки). Г жа S. любила меня и в то же самое время ничего не чувствовала ко мне. Я испы тывал привязанность к ней (что полнее осознал в своем чувстве от вергнутости как любовника), но не мог позволить себе чувствовать тепло и сострадание к той, что была так явно нечеловечна и негу манна (например, в отношениях к мужу, детям и в своих реакциях на меня, в частности, после смерти моего отца). Позже на том же сеансе я сказал г же S., что с моей точки зрения, она недооценивает два момента в наших отношениях: силу суще ствующей привязанности и степень отсутствия каких бы то ни было отношений между нами. Теряя из виду одну или другую сторону этой ситуации, я не могу понять, кто она в целом и кто мы вместе. Я полагаю, отсутствие человеческой связи между нами все еще оста ется значительной силой, с которой необходимо считаться, но дис танция между нами уменьшилась за то время, пока мы знаем друг друга. Г жа S. ответила, что раньше я никогда не говорил с ней так. Преж де она слышала лед в моем голосе и всегда чувствовала, что в ка ком то смысле я также холоден, как и она. Но сейчас она не может Мечтание и интерпретация обнаружить в моем голосе этого холода. Она не считает, что этот лед окончательно растаял, но он, по крайней мере, не доминирует над всем, что происходит между нами в данный момент. Я расценил это заявление как выражение пациенткой чувства облегчения: она может принять мое понимание, чего никогда не могла сделать раньше без того, чтобы немедленно не напасть или, чаще, уйти в отстраненное состояние аутистической самодостаточ ности или всемогущей параноидно шизоидной защитной фантазии. Моя интерпретация не отрицала ни ее эмоциональной смерти (пара ноидно шизоидного и аутистически прилегающего способов самоза щиты), ни ее возросшей способности к переживанию человеческой связи со мной (хотя и очень неохотно признаваемой ею).

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ Я представил четыре клинических обсуждения, чтобы проиллюстрировать, ка кими способами чувства жизни и смерти создаются и переживаются в анали тическом третьем и с его помощью. В каждой из описанных клинических ситу аций аналитик пытается создать аналитический смысл (“аналитические объек ты”) из того, что бессознательно присутствует в аналитической встрече и на кладывает на нее свой мощный отпечаток, но укрыто от аналитического разго вора. Именно в результате использования аналитиком своих мечтаний, нена вязчивых повседневных мыслей, чувств и ощущений (часто, кажется, не имею щих отношения к пациенту) эти особые словесные, символические значения рождаются и в конце концов используются в интерпретативном процессе. В описанных мной четырех случаях анализа особое качество переживания жиз ни и смерти, порождаемое в переносе противопереносе, создает важную ин терсубъективную конструкцию, отражающую центральный аспект патологи чески структурированного мира внутренних объектов анализируемого.

Перверсный субъект анализа Глава третья ПЕРВЕРСНЫЙ СУБЪЕКТ АНАЛИЗА Сейчас широко признано, что анализ перверсий в своей основе не является процессом расшифровки и интерпретации бессознательных фантазий, тревог и защит, которые отыгрываются в сексуальных действиях перверсного пациента. Теперь все шире признается, что в центре анализа перверсии стоит понимание и интерпретация трансферентных феноменов, которые структурируются пер версным миром внутренних объектов пациента (Malcolm 1970, Meltzer 1973). Я считаю важным, чтобы это растущее понимание продвинулось еще на шаг впе ред: с моей точки зрения, анализ перверсии непременно включает в себя ана лиз перверсного переноса противопереноса, разворачивающегося в аналити ческих взаимоотношениях. При анализе перверсии нельзя надеяться понять, что пациент хочет нам сооб щить, не выходя (хотя бы отчасти) на перверсную сцену, создаваемую в пере носе противопереносе. В результате аналитик, пытающийся рассуждать об анализе перверсий, должен описать нечто из собственного опыта в первер сном переносе противопереносе;

иначе он представит препарированную, от страненную и в итоге фальшивую картину анализа, не улавливающую пережи вание “пения Сирены”, исходящего из первичной сцены, в которой он неволь но участвует*.

*Когда разворачиваются перверсные интерсубъективные конструкции, порождаемые в ходе анализа перверсий, они, по моему опыту, являются (в значительной степени) недоступными для сознательного понимания аналитика. Поэтому аналитику необходимо попытаться “...поймать течение (drift) бессознательного пациента своим собственным бессознатель ным” (Freud 1923a, p. 239). Аналитик должен в некотором смысле прийти к пониманию пер версного переноса противопереноса “после случившегося”, т.е. в ходе собственной психо логической работы, необходимой для осознания собственного бессознательного пережива ния перверсного переноса противопереноса (и участия в нем).

Мечтание и интерпретация В этой главе с помощью детального клинического обсуждения я проиллюстри рую то, как форма перверсности переноса противопереноса исходит из ядер ного переживания психологической смерти. История этой формы первер сии — это фантазийная история мертворожденного Я, возникшего в результа те фантазийного пустого полового сношения родителей. Это история, которую нельзя рассказать (т.е. нельзя пережить ее герою), поскольку герой (мертво рожденный младенец) мертв, и поэтому сам акт рассказа (создания) истории является ложью, пустой выдумкой. Парадоксально, что ложь и признание ее фальшивости в контексте аналитического разговора — это единственный ре альный остров правды (единственное переживание, которое кажется реальным как для аналитика, так и для анализируемого). Сердцевиной перверсного процесса, который мы собираемся обсудить, являет ся отказ признать психологическую смерть героя/субъекта (и пустоту анали тический беседы, в которой участвуют пациент или пациентка) и его замена на иллюзорный субъект — перверсный субъект анализа. Перверсный субъект анализа — это рассказчик эротизированной, но пустой драмы, разворачиваю щейся на аналитической сцене. Драма сама по себе создается для того, чтобы произвести фальшивое впечатление о том, что повествователь (перверсный субъект) живой — своей властью возбуждать. Перверсная аналитическая сце на и перверсный субъект анализа конструируются совместно аналитиком и анализируемым, для того чтобы избежать переживания психологической смер ти и признания пустоты аналитического отношения/сношения (discourse/ intercourse). В каком то смысле перверсный субъект анализа образует третье го аналитического субъекта, интерсубъективно создаваемого и переживаемого посредством индивидуальных субъективностей аналитика и анализируемого в контексте их отдельных, но взаимосвязанных систем личности. Впоследствии совместно созданная интерсубъективная конструкция (перверсный субъект) переживается отдельно аналитиком и анализируемым. (В серии недавних пуб ликаций [Ogden 1992a,b, 1994a,b,c,d] я обсуждаю концепцию интерсубъектив ного аналитического третьего, так же как и специфические формы интер субъективного третьего, такие как порабощающий третий проективной иден тификации [Ogden 1994c,d]) Перверсия переноса противопереноса в той или иной степени возникает в лю бом анализе. Для некоторых пациентов это доминирующая форма аналитичес кого взаимодействия, затмевающая все другие способы защит и объектных от ношений. Для других пациентов она расцветает (on ascendancy) только на специфической фазе или фазах анализа. Еще для одной группы пациентов перверсность переноса противопереноса представляет собой фон, проявляю щийся в первую очередь в форме хорошо замаскированного сексуального воз буждения, ассоциирующегося с бессознательными усилиями пациента препят ствовать анализу, но очень трудный для распознавания (например, бессозна тельное возбуждение пациента, связанное с его/ее хронической неспособно Перверсный субъект анализа стью/нежеланием породить хотя бы одну оригинальную мысль в анализе [Ogden, 1994b]).

Понимание перверсии, которое будет здесь обсуждаться, во многом основано на идеях, выдвинутых несколькими аналитиками, работающими в Англии и во Франции. Хан (Khan 1979) рассматривает, каким путем перверсность становит ся компульсивно повторяющимся усилием создать переживание, которое замас кировало и частично заменило бы отсутствие ощущения своей жизни как чело веческого существа. МакДугалл (McDougall 1978, 1986) обсуждает потребность сексуально девиантного пациента порождать “неосексуальности” в попытке построить Я, поскольку существующие Я и сексуальность ощущаются фрагмен тарными, защитными и нереальными. Шассге Смиржель (1984) описывает пер версного пациента как человека, который полагается на всемогущие притяза ния, что нет пределов сексуальным возможностям, в бессознательной попытке оградить себя от пугающего осознания различий между полами и поколениями. Малькольм (Malcolm 1970) клинически иллюстрирует идею о том, что анализ перверсии не является вопросом препарирования символики девиантных поло вых актов, но анализом переживания перверсности переноса в аналитических отношениях (см. также Meltzer 1973). Джозеф (Joseph 1994) предложила пони мание перверсного сексуального возбуждения в аналитической ситуации как формы атаки на способность аналитика и анализируемого думать, атаки по средством постепенной сексуализации переноса и акта мышления. В предстоящем клиническом обсуждении я сосредоточу свой интерес на тех нических проблемах, представленных перверсией самой аналитической ин терсубъективности. Я собираюсь поговорить о том, как аналитик сам себе бро сает вызов, пытаясь извлечь понимание перверсного аналитического процесса из своего переживания в этом процессе, находясь внутри этого процесса и поддерживая при этом свою способность думать и разговаривать с самим со бой об этом процессе и в конце концов обсуждать свое понимание с пациен том в форме вербальных интерпретаций. После клинического обсуждения я попытаюсь предложить несколько теоретических положений, касающихся не которых аспектов перверсии и ее структуры.

КЛИНИЧЕСКАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ: ЧЕРЕЗ СТЕКЛО Г жа А. в начале нашей первой сессии сказала, что решила проконсультиро ваться у меня, поскольку ее супружество превратилось в “обман”. Они с мужем не занимались сексом более пяти лет. Пациентку больше всего расстраивало Мечтание и интерпретация осознание того, что эта ситуация совсем ее не беспокоит. В прошлом все было ужасно важно, но сейчас, в среднем возрасте (ей было 43 года), все кажется не имеющим значения. Двое ее детей, которым было около двадцати лет, недавно покинули дом, поступив в колледж. Мне казалось, что, хотя г жа А. не лгала мне во время наших первых встреч, причиной ее обращения к анализу стала какая то более обширная история, чем та, которую она рассказала. Конечно, так происходит практически всегда, но у меня было отчетливое впечатление, что г жа А. держит меня в неведении относительно весьма определенных и важных вопросов, которые она осознает. Во время наших встреч что то вызы вало у меня ощущение, будто я смотрю детективный фильм (или в фантазии нахожусь в нем). В частности, я подумал о Джеке Николсоне и Фэй Данауэй в “Чайнатауне” и нескольких фильмах с Хэмфри Богартом и Лорен Бэлл, назва ние которых я не мог вспомнить. Я был заинтригован своей пациенткой. То, какие слова она выбирала, свидетельсвовало о богатом воображении, а речь — о витальности, которые противоречили ее описанию себя как безжизненной женщины средних лет. Во время первого года анализа г жа А. рассказала мне о своем детстве в Юж ной Калифорнии. Ее отец торговал недвижимостью, он очень быстро разбога тел, а затем обанкротился в результате ряда событий, не совсем понятных для г жи А. Отец пациентки скрывал факт своего банкротства от друзей и коллег и сохранял лицо в течение более чем десяти лет, пока не создал еще более круп ную “империю” недвижимости, чем та, которая была у него прежде. После вос становления “империи” большинство друзей, клиентов и деловых партнеров отца г жи А. оказались людьми, связанными с киноиндустрией. Раз или два в месяц родители пациентки устраивали большие вечера у себя дома. Эти собы тия были центральными в жизни семьи. Оба родителя выглядели постоянно чем то “поглощенными”: мать г жи А. посвящала себя подготовке очередной вечеринки, тогда как отец с “лихорадочной интенсивностью” работал над оче редной сделкой с недвижимостью. На этих “общественных” событиях в доме родителей пациентки много пили и употребляли наркотики. Трансвестизм и “агрессивная гомосексуальность” не которых гостей ярко всплывали в ее памяти. Г жа А. посещала большинство этих вечеринок и рассказывала, что если она не претендовала на роль взрос лой, то чувствовала себя невидимой (“как будто ребенка там не было”). Вре менами она чувствовала себя бутафорским реквизитом, когда тот или иной гость демонстрировал свое “понимание детей”. В других случаях к ней отно сились как к “карикатуре на взрослую”, так что она чувствовала, что станови лась мишенью шутки, смысла которой не понимала. Очень часто ей было ужас но скучно из за “абсолютной предсказуемости всего этого: можно было счи тать, что каждый безупречно играет роль”.

Перверсный субъект анализа Пациентка не помнила, наблюдала ли она явное сексуальное поведение и была ли его объектом, но чувствовала, что там было “слишком много поцелу ев”. Со временем она узнала, что такой тип поцелуя выражает “социальные чувства”. Несмотря на это, г жа А. чувствовала, что все это “круто”. Пациентка описывала эти вечеринки с плохо скрываемым чувством гордости. Она вскользь упоминала имена кинознаменитостей, которые были постоянными гостями вечеринок. Образ родителей пациентки, возникавший из описания ее детства, создавал впечатление, что эта пара вместе работала над созданием иллюзии своей при частности к богатым, шикарным людям, не имея кроме этого ничего общего ни друг с другом, ни со своими детьми. Мать пациентки страдала от хронической бессонницы и других “нервных состояний”. Чтобы не мешать отцу пациентки, она всю ночь читала в спальне для гостей. Но открыто не признавалась, что родители спят в разных спальнях на протяжении практически всей супружес кой жизни. Действительно, в начале анализа г жа А. сама не осознавала пол ностью своего предположения, что бессонница ее матери была очень похожа на предлог, под которым родители спали в отдельных спальнях. Значительная часть явного содержания первых полутора лет анализа пред ставляла собой развитие повествования пациентки о своей жизни, особенно о детстве. Г жа А. говорила увлеченно, но оставляла мне очень мало времени для комментариев. У нее практически совсем не было периодов молчания, ко торые длились бы дольше нескольких секунд. Пациентка спокойно относилась к тому, что не способна запомнить свои сны. Г жа А. не была красивой женщиной в обычном смысле слова, но во всем, что она говорила и делала, присутствовала несомненная легкая сексуальность. Я каждый день ожидал ее прихода и мне нравилось слушать ее рассказы. Паци ентка встречала меня в приемной теплой улыбкой, свидетельствовавшей о том, что она рада меня видеть, но была, без сомнения, отчаянно зависимой от меня. Г жа А. держалась с юной независимостью, казалось, приглашая меня разделить ее бунтарский настрой. Она производила впечатление человека, только что поселившегося по соседству и решившего заглянуть на минутку. В то же время пациентка придерживалась аналитической рамки, редко опазды вала, пунктуально платила и обращалась ко мне “доктор Огден”, когда изредка оставляла сообщение на автоответчике. У нее возникали настойчивые фантазии о том, что я болен серьезной сомати ческой болезнью, характер которой я от нее скрываю. Кроме того, у нее были страхи по поводу нарушения конфиденциальности, например, тревога о том, что я буду говорить с ее мужем, если он начнет гневно обвинять меня в том, Мечтание и интерпретация что по соображениям личной выгоды я затягиваю анализ и настраиваю паци ентку покинуть мужа. Эти фантазии обсуждались в течение длительного вре мени, в том числе ее мысль о том, что я на самом деле не такой, каким выгля жу, ощущение, что она каким то образом обманывает меня. Более того, воз буждение от этой борьбы за пациентку тоже обсуждалось нами, так же как мысль о моем желании украсть пациентку у ее мужа. Однако эти интерпрета ции казались мне механистичными. “Плоский” характер этих интерпретаций и реакций пациентки на них отражали общую недостаточность рефлективного мышления в анализе. Ум и талант рассказчицы как будто служили пациентке заменой спонтанного, творческого мышления. (Я также чувствовал необходи мость быть умным и замечал, что иногда подсказываю названия книги или стихотворения, которые пациентка временно забыла.) Я пытался быть в своих “мечтаниях” (Bion 1962a) во время сеансов, поскольку считаю этот аспект аналитического опыта необходимым для понимания пере носа противопереноса (Ogden 1989b, 1994a,b,c,d). Во время одной из наших встреч пациентка говорила, что накануне вечером вместе с мужем смотрела телевизор. Она описывала, как они сидели на диване в гостиной, и она чув ствовала, что они похожи на двух незнакомцев в поезде метро, сидящих рядом без малейшего чувства общности. Когда г жа А. говорила, я обнаружил, что думаю о том, что управляющий стоянки возле моего офиса начал приготовле ния к открытию мойки для машин. Недавно он приобрел промышленный пы лесос, который при работе издавал оглушающий звук. Его подруга, которую я считал грубой и жесткой женщиной, помогала ему в этом. Я представил, что звоню в мэрию, чтобы оставить жалобу о нарушении правил об уровне шума. Существуют ли такие правила? Как же их может не быть? Есть ли кто то в мэ рии, с кем я мог бы это обсудить? Должен же быть какой то процесс рассмот рения этих запросов. Я все больше тревожился и представлял себе эту недо ступную аргументацию, недоступную пару и бюрократическую волокиту в мэ рии, где нет никого, кто отвечал бы за это. Когда я вышел из этих все более затягивающих мыслей, чувств и ощущений, то был поражен интенсивностью переживаемой мною тревоги*. Я заинтересовал ся параллелью между парой на автостоянке и родителями пациентки: у каж дой пары были свои планы, на которые ни пациентка, ни я не имели власти повлиять. У меня возникла гипотеза, что идея пугающего, мешающего шума *Для того чтобы описать мечтание, требуется достаточно много времени, но ритм анализа не очень хорошо передается моими попытками описать его как линейный процесс. Мысли, чув ства и ощущения, входящие в мечтания, могут промелькнуть в несколько мгновений. Следо вательно, неправильно думать об использовании аналитиком своих мечтаний как об отра жении его отстраненного, самопоглощенного, невнимательного психологического состоя ния. Наоборот, внимание аналитика к собственному аффективному состоянию, возникающе му в контексте аналитической интерсубъективности, вносит вклад в чувство интенсивного эмоционального присутствия на сеансе и ощущения, что аналитик находится в резонансе с бессознательными переживаниями пациента в данный момент.

Перверсный субъект анализа пылесоса могла быть связана с фантазией о шуме, исходящем из спальни роди телей пациентки, мешающем шуме полового акта, который был и пустым (ва куум)*, и поглощающим (засасывающим мир внутренних объектов пациент ки). Мои гипотезы, касающиеся связи между элементами мечтания и моим переживанием пребывания с пациенткой казались натянутыми и интеллектуа лизированными. Несмотря на это, мечтание оставило у меня чувство крайней озабоченности и заставило быть бдительными к тому, что мне мешает что то, происходящее между мной и пациенткой. В течение нескольких месяцев после описанной сессии я постепенно стал ис пытывать чувство гордости при мысли, что другие люди могут знать о том, что я аналитик г жи А. С одной стороны, эта фантазия доставляла мне удоволь ствие, а с другой — вызывала глубокий стыд (и я сумел почти полностью вы травить ее из сознания). Г жа А. часто меняла шляпки, пальто и шарфики, и я обнаружил, что мне интересно, что она наденет сегодня на сеанс. Проходя в офис, она оставляла свое пальто на полу возле кушетки (почти у моих ног). Ярлык портного часто оказывался на виду, и я напрягался, чтобы прочесть его (вверх ногами). (Должен подчеркнуть, что противопереносные** чувства, ко торые я не описываю, образовывали молчаливый фон, еще не ставший фоку сом для сознательного анализа. Другими словами, эти аспекты анализа еще не стали “аналитическими объектами” [Bion 1962a, Green 1975, Ogden 1994a,b,c], т.е. элементами интерсубъективного опыта, используемого в процессе порож дения аналитического смысла. Набор этих мыслей, чувств и ощущений остался частью в основном неосознанного интерсубъективного поля, на котором я в тот момент был скорее участником, чем наблюдателем.) Часто бывает трудно сказать, что приводит к сдвигу в балансе психологичес ки межличностных сил, который делает такое фоновое переживание доступ ным для сознательного использования в качестве аналитических данных. В обсуждаемой части работы это были следующие серии наполненных тревогой мечтаний (в связи с ранее обсуждавшимися мечтаниями), которые позволили аспектам фоновых переживаний превращаться в “аналитические объекты”. Первоначально моя тревога была диффузной и сосредоточивалась на мысли о том, что я могу быть забывчивым. Я напрягался, чтобы не забыть послать от крытку родственнику, у которого скоро день рождения. Я поменял время встречи с пациенткой и беспокоился, что не приду вовремя. Я заметил, что эти мысли, приходящие во время сеансов с г жой А., имели отношение к чувству, *Первая часть слова пылесос, по английски “vacuum cleaner”. — Примеч. переводчика. **Я использую термин противоперенос по отношению к переживаниям аналитика и его вкла ду в перенос противоперенос. Как обсуждалось выше, перенос противоперенос понимается как бессознательная интерсубъективная конструкция, переживаемая отдельно и индивиду ально аналитиком и анализируемым. Я понимаю перенос и противоперенос не как отдель ные психологические сущности, возникающие независимо или в качестве реакции друг на друга, но как аспекты единой интерсубъективной целостности (Locwald 1986;

Ogden 1994a,b).

Мечтание и интерпретация что в моем сознании существуют “дыры”. Я гадал, что же это такое, на что я закрываю глаза в своей работе с г жой А. Тревога теперь была реальной и не посредственной, хотя и неспецифической: ее значение в соотношении с веду щими бессознательными трансферентными тревогами было мне все еще непо нятно. Однако произошел сдвиг в качестве моего самосознания в переносе противопереносе. В последующие недели анализа моя тревога стала приобретать все большую специфичность. Я стал испытывать тревогу прямо перед сеансами с г жой А., чувствуя себя очень неловким и скованным. Встреча с ней в приемной ощуща лась как начало свидания. Г жа А., казалось, не испытывала подобной тревоги, если вообще испытывала какую бы то ни было тревогу. Она выглядела все бо лее очаровательной и бойкой в своем поведении, речи, одежде и т.д. В этот период анализа пациентке приснился следующий сон: “Пожилой мужчина сидит в своем кабинете, читает. Это похоже на ваш офис, но это не ваш офис. Там темно и как будто сыро и вредно для здоровья. Люди смотрят на него через окно. Я одна из них. Ужасно важно сохранять неподвижность, чтобы меня не поймали. Я боюсь, что описаюсь. Мужчина выглядит как депрессивный, грозный старик. Я думаю, он только изображает, что читает, или заставляет себя читать. У меня возникает чувство, что он пытается сексуально возбудиться с помощью чтения, но у него ничего не выходит. Я не уверена, думала ли я это во сне или когда проснулась, но я чувство вала, что он как будто знает, как ужасно я хочу писать”. В этот момент мне пришла в голову очень неприятная мысль, что г жа А. мо жет наблюдать за мной, когда я наблюдаю за ней. (Сон был о возбуждении от тайного наблюдения и от того, что за тобой наблюдают в процессе тайного и возбуждающего наблюдения, и о неясности, кто за кем наблюдает.) Она, долж но быть, знала, что я пытаюсь прочесть ярлыки на ее пальто, брошенном к моим ногам. Как давно она это знает? Я почувствовал сильное смущение от мысли, что за мной наблюдают, когда я смотрю. Казалось, что все внезапно и неожиданно перевернулось: то, что было приватным, стало публичным;

то, что казалось простым любопытством, стало похотливым интересом. Беспечность пациентки стала всемогущим контролем;

то, что чувствовалось как интим ность, теперь стало ощущаться как переживание, что меня одурачили. На мгновение мне показалось, будто для меня была поставлена ловушка и я попался в нее, но я также понимал, что сам был частью этой ловушки. То, что я попался в ловушку, не было для меня самым унизительным. Мое смущение со средоточилось на идее, что я попался в ловушку очень давно и не осознавал Перверсный субъект анализа этого. Я чувствовал, что каждый раз, когда смотрел (теперь это казалось мне вуайеризмом), я сам находился под наблюдением. Мой секрет никогда не был секретом. Кроме того, в этом было сильное ощущение предательства. Теперь я полностью признался себе, что вначале бессознательно чувствовал гордость, удовольствие и вину из за своей включенности в эротизированный дуэт с г жой А. В момент озарения, который я описываю, я понял, что, играя роль в этой сцене, раньше я чувствовал себя взрослым, теперь я внезапно почувствовал себя ма леньким ребенком, который обманывает сам себя. Моя незрелость была демас кирована. Я почувствовал себя вне взрослой сексуальности, с носом, прижа тым к стеклу. Во сне это было представлено в образе пациентки, глядящей че рез окно и испытывающей при этом инфантильную (уринарную) форму сексу ального возбуждения. После этого я смог более откровенно признаваться себе в своих переживаниях в переносе противопереносе. Кажется, я включился в бессознательную кон струкцию, порожденную в анализе, посредством которой пациентка придавала форму важным аспектам мира своих внутренних объектов. Это выглядело так, как будто мое сильное смущение представляло собой отчужденную и спрое цированную версию унижения пациентки, обнаруживающей, что она — ребе нок, подглядывающий за (деградировавшим) половым актом родителей (кото рый был отчасти эквивалентен “вечеринкам”). (На менее сознательном уровне пациентка чувствовала, что она с возбуждением наблюдает за своим возбуж дением.) Я переживал и иллюзию/бред (illusion/delusion) участия в половом акте родителей, и унижение от того, что при этом выяснялось, что я только ребенок, с возбуждением претендующий на то, чтобы стать частью первичной сцены. Г жа А. и я в асимметричном, но общем переживании этой переносно противо переносной драмы каждый по своему настаивали, что мы не лишние в этом родительском сношении, а “настоящие” взрослые, участвующие в нем. В этот момент я начал понимать сон пациентки как отражение одного из аспектов мира внутренних объектов г жи А., который прежде едва осознавал: образ по лового сношения во сне был образом мертвого сношения. Старик — одновре менно представляющий меня, внутренний мир пациентки и аналитические от ношения — был депрессивен и одинок, глубоко погружен в чтение или, воз можно, пытался избежать своей депрессии посредством одинокого, пустого сексуального возбуждения. По мере того как я “выходил” из своего мечтания и последующих мыслей, я попытался снова сосредоточиться на том, что говорит пациентка. Конечно, я Мечтание и интерпретация вернулся не в то “место, которое мы покинули”, но в “место”, которое никогда раньше не существовало. Г жа А. вначале говорила о своем сне, связывая свои постоянные страхи о том, что я болен, с тем, что во сне болезнью была депрес сия. Затем она сказала, что сон напомнил ей том, что произошло в приемной перед началом сеанса: она взглянула на меня, чтобы увидеть, не устал ли и не болен ли я — нет ли у меня темных кругов под глазами. Она надеется, что я не заметил, что она “так” смотрела на меня. Затем пациентка резко сменила тему. Я спросил, не почувствовала ли она тре вогу, когда оборвала себя посреди своих наблюдений и чувств по поводу того, что наблюдала в приемной. Пациентка ответила: “Я чувствовала себя не в сво ей тарелке. Это опасно — так подробно говорить, как я гляжу на вас”. (Мне показалось, что пациентка бессознательно попыталась [тревожным и амбива лентным способом] сказать мне об опасностях возбуждающей драмы наблюда теля и объекта наблюдения, которая разыгрывалась в анализе и была изобра жена во сне.) Я сказал, что, на мой взгляд, г жа А. переживала себя во сне и, возможно, во взаимоотношениях со мной более чем в одном месте в одно и то же время. Хотя отчасти она чувствовала себя одной из тех людей, которые смотрят в окно, мне кажется, что она также идентифицировала себя с грязным стариком в моем офисе и наблюдала за ним, когда он с возбуждением наблюдал за ней. (Общность между стариком и мной во сне была столь явной, что я посчитал необязательным упоминать об этом.) Я сказал г же А., что она связала сон с тем, что бросила на меня украдкой взгляд в приемной. Я сказал ей, что, как мне кажется, она уже в течение неко торого времени хочет, чтобы я понял, и боится, что я могу понять важность особого рода тайных взглядов, вызывающих у нее чувство стыда. На мой взгляд, она пыталась показать мне во сне, что есть один аспект в наших отно шениях, который включает в себя особого рода возбуждение, связанное с пе реживанием тайного подглядывания и тем, чтобы быть пойманным в процессе этого возбуждающего подглядывания. (В тот момент я решил более конкретно не говорить об отыгрывании в аналитической ситуации, чтобы не включаться в другую форму садомазохистской активности.) Интерпретация вызвала ощу тимое чувство облегчения как у пациентки, так и у меня. После моих коммен тариев г жа А. несколько минут помолчала (это был первый период продолжи тельного молчания на протяжении всего анализа). Пока пациентка молчала, я чувствовал себя так расслабленно, как никогда прежде с г жой А. Затем пациентка сказала, что мои слова вызвали у нее чувство, что я “пони маю, но не разоблачаю ее, если это различие имеет смысл”. Она ожидала, что испытает очень болезненное смущение, если я заговорю об этом ее аспекте. Оставшиеся несколько минут до конца сеанса она промолчала.

Перверсный субъект анализа В начале следующего сеанса г жа А. сообщила, что прошлой ночью ей снился сон. В нем она была ребенком. Во сне она проснулась и обнаружила, что у нее полиомиелит (болезнь, которой она очень боялась, когда была совсем малень кой). Проснувшись (во сне), она не могла двигать ногами и не чувствовала их. Она была и крайне испугана, и поразительно спокойна. Она представила, что никогда больше не сможет двигать ногами или ощущать их. Пациентка сказала, что сон кажется ей реакцией на то, что случилось у нас вчера на сеансе. Сон был тихим, так что он напомнил ей о периодах молчания во время нашей встречи. Чувство во сне также было очень странным сочета нием ужаса и облегчения, связанным с тем фактом, что та вещь, которой она боялась больше всего, в конце концов произошла. Я подумал о замечании Вин никота (Winnicott 1974) о том, что ужасное событие (страх крушения, разру шения) — это событие, которое уже произошло, но еще не пережито. Кроме того, я подумал, но не сказал, что пациентка начала признавать свою эмоцио нальную/сенсорную смерть (паралич и потерю ощущений) без ее немедленно го погребения под развлекательными историями: тишина на мгновение пере стала заполняться шумом. По видимому, у пациентки стала проявляться руди ментарная способность наблюдать и размышлять о том, что она переживает, т.е. о своем чувстве смерти. Теперь проявился один из ее аспектов (представ ленный ощущающей/непарализованной частью в ее сне), который мог пара доксальным образом чувствовать смерть другого ее аспекта и переживать ложь (шум) как ложь. Невозможно в рамках этой главы детально описать события, происходившие в анализе в последующие месяцы и годы. За только что описанным сдвигом в переносе противопереносе последовало обсуждение центрального места, за нимаемого в анализе переживанием пациенткой своего тайного подглядыва ния за мной сексуально возбуждающим образом и ее фантазии о тайном, воз буждающем, опасном наблюдении меня в процессе моего возбужденного на блюдения за ней. В течение этого периода работы начали постепенно обсуж даться детали отыгрывания во время сеанса (acting in) (например, наблюдения пациентки за моим наблюдением за ее одеждой, лежащей у моих ног). Конеч но, эти дискуссии проводились так, чтобы не создавать эффекта смущающего/ возбуждающего раздевания пациентки, аналитика или анализа. Вместо этого преобладали чувства одиночества и безнадежности пациентки от мысли, смо жет ли она когда нибудь ощущать себя иначе, чем “искусственной” (“made up person”). Г жа А. начала понимать, насколько бесценны были элементы перверсной за щиты для того, чтобы предохранить ее от невыносимого переживания смерти. В ходе анализа пациентка описывала аспекты своей жизни, на которые прежде ссылалась, но которые едва ли существовали в анализе как “аналитические Мечтание и интерпретация объекты”, т.е. как события, имевшие значение, которые могли замечаться, рас сматриваться и становиться объектом размышления в контексте системы раз рабатываемых смыслов. Было бы неточным сказать, что эти восприятия про шедших событий были бессознательными или сознательно скрывались;

скорее, эти в основном не проговариваемые аспекты ее жизни (которые будут обсуж даться) ощущались настолько не связанными с развлекающими историями, что “мне никогда не приходило в голову говорить о таких вещах”. (См. Фрейда [Freud 1927], который обсуждает процесс радикальной психической разобщен ности, являющейся элементом перверсии. Аналогичная форма расщепления отражалась моими противопереносными переживаниями, что я нахожусь “в темноте”, “двигаюсь вслепую” или у меня в сознании есть “дыры”.) Позже г жа А. сказала мне, что с детства она чувствовала себя “поглощенной” тем, чтобы заставить людей — мальчиков и девочек, мужчин и женщин — воспринимать ее таинственной и сексуальной. В старших классах для нее ста ло “настоящей навязчивостью” заставлять мальчиков “преследовать ее”. “Где бы я ни была и что бы ни делала, я краем глаза наблюдала за тем, кто смотрит за мной”. В подростковом возрасте г жа А. была крайне промискуинной. В старших классах она думала о себе как о “свободолюбивой бунтарке”, но со временем ей стало неприятно, что ею движет нечто, чего она не может контролировать. Более того, она ни с кем не могла говорить о своем чувстве отсутствия контро ля, что засталяло ее чувствовать себя очень одинокой. Г жа А. пыталась ком пенсировать свое ощущение изолированности тем, чтобы никогда не быть од ной. Она рассказывала о бесконечных ночных разговорах с однокурсниками в колледже, во время которых они засыпали, и пациентка тоже ложилась спать у них на полу. Во время периода промискуитета и изоляции пациентка была практически не способна говорить сама с собой или с кем то другим о том, что с ней происхо дит. То, что могло бы стать мыслью или чувством, переживалось как очень сильное мышечное напряжение в сочетании с разнообразными психосомати ческими заболеваниями, включая хроническую аменорею, дерматит и тяжелые головные боли. Г жа А. была не в состоянии сосредоточиться и могла учиться, только часто списывая на экзаменах или используя работы других студентов. Списывание само по себе было возбуждающим. Г жа А. испытывала удоволь ствие, “демонстрируя” своим друзьям, какому риску она подвергалась. Пациентка сказала, что чувствовала смесь стыда и гордости, рассказывая мне о своих подвигах. Ей было так легко быть отважной, потому что “я действитель но не пересрала бы, если бы меня поймали. Что они могли мне сделать?” Сло ва, выбранные г жой А., удивили меня, т.к. она никогда ранее не использовала Перверсный субъект анализа скатологического языка. Я подумал, что отсутствие тела, нуждающегося в обычных человеческих функциях, таких как дефекация (“не пересрала бы”), давало ей способ избежать эмоциональной и телесной ловушки, в которую она, по собственному ощущению, попала и в которой существовала опасность быть психически убитой. Позже (постепенно, в течение нескольких недель) у меня стало возникать предположение, что г жа А. косвенно рассказывает мне, что ее вызывающее желание быть живой “вне системы” (выше закона и вне своего тела) долгое время было одним из важных способов, которым она пыталась за щитить себя от того, чтобы быть захваченной внутренними жизнями других людей. Я сказал, что, на мой взгляд, она чувствовала себя необыкновенно при вилегированной и особенной и в то же самое время чувствовала, что не может “ни кем быть”. Пациентка стала вспоминать глубокую спутанность, которую она чувствовала по поводу того, чье же это было вожделение — подпитывав шее ее желание/потребность присутствовать на вечеринках. Теперь уже каза лось невозможным разделить ее собственные желания и желания других лю дей. Мы стали исследовать, как это выразилось в переносе, включая путаницу в том, чье это было сексуальное возбуждение во сне и в переносно противопе реносных событиях, происходивших в анализе. При обсуждении всех этих чувств пациентка стала осознавать, как они исполь зовались ею в защитных целях, создавая иллюзию, что власть “делать все что угодно”, которой она желала обладать, отделяла ее от кого бы то ни было. Тре вога, ассоцирующаяся с путаницей незнания того, чье же это желание, которое она испытывала, несколько сглаживалась иллюзией, что она “живет в своей отдельной от всех других вселенной”. Г жа А. пришла к пониманию, что за ее ощущением власти было спрятано бессознательное чувство бессилия (парали ча) мысли, чувства и поведения вне рамок ее подвигов, махинаций и манипу ляций. Ее мир был миром нерефлексивных действий и реакций (actions and reactions). Г жа А. сказала, что в ее жизни были периоды, особенно на стар ших курсах колледжа, когда она на короткие мгновения осознавала невероят ную странность своей жизни и чувствовала из за этого ужас и глубокий стыд. Хотя у нее был очень большой сексуальный опыт, секс ей был скучен. Во вре мя полового сношения ей казалось, будто она наблюдает за тем, что происхо дит, как бывает, когда “смотрят не очень интересную телепередачу”. К г же А. временами приходило неприятное осознание неживого, нечеловеческого ха рактера этого и других аспектов ее жизни. Однако чувство разочарования, связанное с такими проблесками самосознания, было кратковременным. Во время той фазы работы, когда развертывалось данное повествование и про исходило это понимание, я испытывал все возрастающее ощущение связи и преемственности между содержанием вербальных символизаций г жи А. и матрицей переноса противопереноса (Ogden 1991a). Первые годы анализа были ретроспективно отмечены несвязностью манифестного и латентного, Мечтание и интерпретация вербального содержания и контекста переживаний. Манифестный и осознава емый аспект аналитических отношений был практически разобщен с полным проблем, возбуждающим “вторым повествованием”, которое сопротивлялось символизации и поэтому оставалось властной, эротизированной (преимуще ственно бессознательной) интерсубъективной конструкцией.

ОБСУЖДЕНИЕ Первое, о чем заявила мне г жа А., — что ее брак (бессознательно — ее жизнь) был “обманом”. Мне потребовалось много времени, чтобы хоть сколь ко нибудь глубоко понять, что она бессознательно пыталась рассказать мне. С самого начала в поведении г жи А. присутствовала подспудная соблазняю щая близость. Кроме того, ее поведение казалось таинственным, и это свой ство передавало все то, что не было сказано, что заставляло меня ощущать себя так, будто я нахожусь “в темноте”, возможно, — бессознательно — в за темненной спальне. Ретроспективно мои первоначальные мысли о пациентке и обо мне как о персонажах детективного фильма можно понять как отраже ние моего бессознательного чувства, что аналитические отношения строятся на фундаменте, состоящем из путанной смеси грандиозных эротизированных фантазий, лукавства, самообмана и фоновой темы перверсной первичной сце ны (садомазохистские инцестуозные отношения, описанные в “Чайнатауне”). Рассказы пациентки о ее детстве (ее истории) я воспринимал не только как интересные, но и как увлекательные. Так пациентка пленялась сама и пленяла меня иллюзией, что она занимает привилегированное положение: выглядит ребенком, но чувствует себя не ребенком в этом тайном мире взрослого сексу ального возбуждения и эксгибиционизма. Она наблюдала и участвовала (на расстоянии) в “вечеринках” (которые бессознательно приравнивались к пер вичной сцене). Пациентка чувствовала, что никакому обыкновенному ребенку не разрешили бы узнать, а тем более видеть, слышать, обонять или трогать эти необыкновенные события. Г жа А. представляла, что знает важные и пугаю щие секреты, например, секрет финансового, сексуального, эмоционального банкротства своего отца и то, что некоторым людям удавалось оставаться и мужчинами и женщинами (как это проявлялось в гомосексуальности и транс вестизме, которые она наблюдала и отчетливо помнила). Менее осознаваемой для пациентки в ее первоначальных рассказах о детстве была центральная роль ее иллюзии о том, что она не “только ребенок”, но яв Перверсный субъект анализа ляется частью взрослого полового акта, в котором она (в идентификации с го мосексуальными и трансвеститскими фигурами) не ограничена тем, что при надлежит к определенному полу и определенному поколению (см. Chasseguet Swirgel 1984). Г жа А. воспринимала взрослые отношения/сношения (discourse/intercourse), которые наблюдала и в которых (в фантазии) участвовала, как возбуждающие, в то же время эти половые сношения воспринимались как мертвые. Пациентка бессознательно знала о привычке своих родителей спать раздельно и ощущала пустоту частично наркотизированной, гипоманиакальной, эксгибиционистской сексуальной сцены, которая казалась ей пугающей, отталкивающей, относя щейся к другому миру, но все же повторяющейся и скучной. Эта парадоксаль ная уплощенность “возбуждающего” переживания представляла собой эле мент переноса противопереноса. Пациентка и я пытались замаскировать и оживить постоянное отсутствие спонтанного размышления в анализе с помо щью бессознательно эротизированной интеллектуальной изобретательности, например, когда мы называли друг другу имена известных людей или пыта лись найти “ту самую, точную фразу”. Мое мечтание об открытии мойки для машин на автостоянке стало важным по средником для переживания элементов переноса противопереноса, которые присутствовали с самого начала нашей работы, но которым ни г жа А., ни я не могли придать словесную символическую аналитическую форму. Мое мечта ние включало фантазию о громком пылесосе, управляемом дьявовольской па рой, на которую я никак не могу повлиять. Эта пара как будто действует в сферах, которые находятся выше закона и за пределами досягаемости для слов и человеческих эмоций. В своем мечтании я не обнаруживал в мэрии не толь ко закона, но и просто человеческого присутствия. Это мечтание стало важным шагом в развитии аналитического процесса, оно дало мне что то вроде опоры, поскольку, с одной стороны, относилось к чему то внешнему, а с другой — выражало интерсубъективную конструкцию, в ко торой я участвовал (перверсный субъект анализа). Мечтание о “мойке машин”, казалось, не было связано с моим переживанием в переносе противопереносе, но при этом оно оказало на меня сильное воздей ствие и заставило быть особенно внимательным к тому, что я переживал с па циенткой. Я стал замечать (со значительной долей стыда), с одной стороны, гордость за то, что я являюсь аналитиком г жи А. (удовольствие от того, что “нас видят вместе”), и, с другой стороны, удовольствие от наблюдения за ее одеждой, брошенной к моим ногам. В то же время я стал осознавать “дыру” или слепое пятно в своем сознании, заставившую меня еще сильнее чувство вать, что я закрываю глаза на что то важное в своей роли аналитика г жи А.

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.