WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«Государственный университет - Высшая школа экономики Донецкий национальный технический университет ПОСТСОВЕТСКИЙ ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМ Под редакцией д.э.н., профессора Р.М. Нуреева, д.э.н., профессора В.В. ...»

-- [ Страница 7 ] --

и т.п.). 5) Ментальность – это устойчивая общественная характеристика. Чем крупнее изучаемая общность (микро-группа, рабочий коллектив, городское сообщество, этническая группа, государство и т.д.), тем ниже темпы изменения ее ментальности. Экономисты долгое время не проявляли интереса к изучению ментальности. С XIX в. в экономической науке господствовала модель человека как своеобразного "живого компьютера", нацеленного везде и всюду на эффективное удовлетворение личных интересов (модель homo economicus). Очевидные для психологов и социологов Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова истины, что человек не всегда рационален, а если и рационален, то не так, как компьютер, экономистами игнорировались. Еще менее их интересовала сложная и переменчивая диалектика личных и общественных интересов. Ситуация стала постепенно меняться лишь во второй половине XX в. благодаря трудам Г.Саймона, Д.Канемана, экономистовинституционалистов. В современной экономической науке пробивает дорогу понимание того, что цели деятельности людей и выбираемые ими пути их достижения могут сильно различаться в разных странах и в разные эпохи в зависимости от того, какова экономическая ментальность людей. Именно в ментальности заложены корни многих поступков и поведения людей в хозяйственной жизни. Экономическая ментальность (хозяйственная культура) – это ценности и нормы хозяйственного поведения, характерные в той или иной степени для представителей какой-либо группы. В экономической ментальности представлена та часть культуры, которая дает человеку возможность ориентироваться в деятельности, связанной с производством потребительских ценностей. Структура экономической ментальности. По поводу структуры экономической ментальности общепризнанной научной позиции пока не существует. Мы прелагаем выделять внутри экономической ментальности три группы норм – регулирующие личное поведение индивида, его взаимоотношения со "своими" и с "чужими". Важнейшими составляющими экономической ментальности при таком подходе являются стереотипы потребления, ценностно-мотивационное отношение к труду и богатству, нормы и образцы социального взаимодействия, организационные формы хозяйственной жизнедеятельности, степень восприимчивости к чужому /зарубежному опыту (Рис. 1). Экономическая ментальность представителей разных социальных групп не одинакова. Данный тезис, казалось бы, противоречит аксиоматической установке современной экономической теории, в которой главным принципом рациональной жизнедеятельности всех людей считают максимизирующее поведение. Это значит, что, принимая ответственные решения, индивид (или коллектив как совокупность индивидов) стремится либо максимизировать свою выгоду от использования ограниченных ресурсов, либо минимизировать затраты ресурсов при достижении необходимого результата. Следует, однако, помнить, что для человека всегда важно не только быть бога Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова тым (иметь много потребительских благ), но и "сохранять свое лицо" в глазах окружающих. Следовательно, максимизирующее поведение предполагает максимизацию как дохода, так и престижа. Но если доход трактуется более-менее одинаково ("доллар – он и в Африке доллар!"), то понимание престижа в разных социальных группах может сильно различаться. Поэтому различия в хозяйственной культуре ведут к различиям в максимизирующем поведении. Э КМ ОЕ НН ОТ МА ИЛ ЧЬ ЕН СО КС АТ ЯЬ Стереотипы потребления Регулирование самостоятельной деятельности Отношение к труду и к богатству Регулирование взаимоотношений со "своими" Нормы социального взаимодействия Организационные формы Регулирование взаимоотношений с "чужими" Восприимчивость к чужому опыту Рис.1. Структура экономической ментальности Стереотипы потребления. Представления о нормальном потребительском бюджете и о желательных тенденциях его изменения могут варьироваться в очень широких пределах. На одном полюсе – психология престижного потребления, характерная, например, для американского образа жизни, где принято регулярно обновлять потребительские блага (одежду, машины и т. д.) по мере того, как они выходят из моды. Испытывающий постоянный "потребительский голод" средний американец стремится выглядеть богаче, чем он есть на самом деле. На противоположном полюсе – психология прожиточного минимума, характерная в особенности для отсталых народов Африки. В этом случае объем потребительских благ, необходимых для человека, традиционен и мало подвижен. Обеспечив свои минимальные потребности, работник теряет интерес к увеличению доходов. Максимизирующее поведение наблюдается в обоих случаях, но Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова результаты будут принципиально разными. Американец считает необходимым обеспечить себе максимально возможный доход, который будет использован для покупки престижных новинок. Африканец же сочтет полезным сокращать рабочее время, необходимое для обеспечения стандартного потребительского набора. Разные стереотипы потребления обусловливают и разные подходы к производству: либо больше работать и больше получать, либо работать как можно меньше, обеспечивая стандартные потребности. Ценностно-мотивационное отношение к труду и к богатству (трудовая этика). Важнейшим и одновременно наиболее легко фиксируемым компонентом хозяйственной культуры является ценностно-мотивационное отношение к труду и к богатству (как к результату труда). Труд может трактоваться и как унижающее занятие, и как единственно возможный путь самореализации человека. Соответственно, в одном случае труд выступает лишь как средство достижения цели, в другом же – как одна из целей жизнедеятельности нормального человека. Поэтому и желание "отсиживаться" на рабочем месте, и "трудоголизм" могут рассматриваться как разные варианты максимизирующего поведения. Заработанное трудом богатство также может и приветствоваться, и осуждаться. В США, например, богатство есть своего рода национальный идол. При знакомстве с неизвестным человеком здесь интересуются, "сколько он стоит", делая отсюда выводы о его ценности как личности. Если в Америке богатство фетишизируется, то в России оно всегда морально осуждалось. Поэтому великая русская литература XIX в. не знает ни одного положительного образа предпринимателя и богатого человека, поэтому в XX в. такой широкой популярностью пользовался лозунг "экспроприации экспроприаторов". Естественно, что преклонение перед богатством или его осуждение не могут не влиять на максимизирующее поведение индивида, подстегивая его или ограничивая. Нормы и образцы взаимодействия хозяйствующих субъектов. Люди по-разному относятся к своим партнерам по производственному процессу. Для просвещенного современника естественна мысль о том, что люди изначально равны, что человек ценен не тем, какой он расы, национальности, пола, возраста и т.д., а своими собственными деловыми качествами. Однако даже в настоящее время общение людей как равного с равным отнюдь не является общеприня Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова тым. В доиндустриальных же экономических системах дискриминация – деление людей на "своих" и "чужих" – была общим правилом. Крайним примером дискриминирующей практики является кастовая система, до сих пор отчасти сохранившаяся в южноазиатском регионе. Здесь человек от рождения принадлежал к определенной касте и был обречен всю жизнь выполнять раз и навсегда определенные профессиональные обязанности. Даже сейчас государственная бюрократия в Индии представлена в основном выходцами из высших (аристократических) каст, буржуазия – представителями средних (торговых) каст, а рабочий класс – лицами из низших (трудовых) каст. Дискриминация имеет место и в современных более развитых обществах: "белый" расизм в США, гонение на иностранных рабочих в Западной Европе, землячество и кумовство в нашей стране и т.д. Во всех подобных случаях на максимизирующее поведение и дискриминаторов, и дискриминируемых налагаются дополнительные ограничения. Организационные формы. Хозяйственное поведение людей в огромной степени зависит от того, каковы общепринятые стереотипы взаимоотношений общества и индивида. Именно организационные формы хозяйственной культуры задают те формы организации труда, взаимоотношений государства и бизнеса, которые считаются нормальными, которых индивид обязан придерживаться, если он не желает испытывать общественное осуждение. В любом обществе обязательно представлены одновременно и индивидуалистические, и коллективистские ценности, но их пропорции могут быть очень разными. Например, американский образ жизни в высшей степени индивидуалистичен – человек здесь нацелен на максимальную самореализацию. Всюду (в том числе и в бизнесе) царит культ "звезд", выдающихся личностей, которые поднялись на вершину общественной пирамиды из самых низов. Общество признает право талантливого индивида "идти по жизни, расталкивая окружающих". Главным регулятором хозяйственной деятельности в США считается поэтому не прямое государственное вмешательство в экономику, а судебнозаконодательный механизм, следящий за соблюдением общих "правил игры". В Западной Европе, напротив, индивидуалистические и коллективистские ценности более взаимоуравновешены. Широкой популярностью пользуются идеи о социально ответственном бизнесе и о со Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова циальном рыночном хозяйстве. В регламентации хозяйственной деятельности велика роль государственной бюрократии, выступающей от имени общества в целом. За индивидом в принципе признается право на самостоятельное и независимое поведение, но в более узких рамках, чем в Америке. Наконец, в японской (и шире – в конфуцианской) хозяйственной культуре ясно видно преобладание коллективистских ценностей. Личность здесь подчинена группе, противопоставление коллективу строго осуждается. Поэтому японцы лидируют в тех видах экономической деятельности, где необходим слаженный, кооперированный труд, но проигрывают, когда речь идет о принципиально новых разработках. Доминирование коллективистских ценностей создает атмосферу неформального поиска компромиссов, характерную и для взаимоотношений государственных чиновников с бизнесменами. Степень восприимчивости к чужому/зарубежному опыту. Успех или провал национального экономического развития во многом зависит от того, как национальная хозяйственная культура реагирует на передовой зарубежный опыт – отторгает его, творчески воспринимает или механически копирует. "Японское чудо" во многом обусловлено именно открытостью японцев перед зарубежными новшествами, умением сочетать "западную технику и японский дух". Малоизвестно, что такие характерные особенности современного японского бизнеса, как "кружки качества" и система пожизненного найма, утвердились вскоре после второй мировой войны по рекомендациям экономических советников – "левых" экономистов из США. Однако эти "заморские новшества" быстро стали органическим элементом экономики Японии, и сейчас уже предприниматели других стран (в т.ч. и США) внимательно изучают японский опыт, желая его заимствовать. В экономической истории России лучше прослеживается чередование попыток копировать западный опыт и его отторгать. Только в XX в. наша страна пережила столыпинский опыт насаждения фермерства при ущемлении общины, затем большевистскую попытку построить тотально огосударствленную экономику и, наконец, эксперименты 1990-х гг. по созданию "дикого" капитализма на американский манер. Характерно, что и акцентирование национальной "самости", и натужное желание стать "как все цивилизованные страны" не приводили к устойчивым экономическим успехам. Таковы основные слагаемые системы экономической мен Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова тальности, обыденного экономического мышления. Сочетание различных ценностей, стереотипов и норм экономического поведения создает разные системы хозяйственной культуры. Экономическая ментальность как фактор зависимости от предшествующего развития. Элементы ментальности по-разному способны к изменению во времени. Так, современный французский историк Жорж Дюби, воспользовавшись известной схемой Фернана Броделя, предложил различать четыре вида ментальных процессов в зависимости от их скорости: 1) быстротечные и поверхностные процессы (например, взлеты и падения популярности кумиров шоу-бизнеса);

2) более медленные процессы (приводящие, в частности, к изменению эстетического вкуса – изменения моды, литературных течений);

3) долговременные, когда определенные ментальные структуры упорно сопротивляются изменениям (в качестве примера можно привести Реформацию в Западной Европе XVI-XVII вв.);

4) наиболее глубинный слой, связанный с биологическими свойствами человека, слой, который может изменяться лишь с изменениями соответствующих свойств человека (скажем, инстинкт свободы) [2, c.20]. Экономическую ментальность следует отнести, конечно, по классификации Ж. Дюби, к третьему уровню. Она является одним из основных факторов Path Dependencе – зависимости от предшествующего развития. Вплоть до конца XX в. экономисты подходили к хозяйственной жизни общества как к пассивному объекту социального конструирования, когда опытный "архитектор" может на месте "устарелой хижины" построить сколь угодно прекрасный "современный дворец". Провалы попыток преодолеть разрыв между "богатым Севером" и "бедным Югом", а также превратить страны социалистического лагеря в "нормальное" западное общество, убедительно доказали, что "архитектор" должен учитывать "сопротивление материала". Хозяйственная культура создает сильные ограничения на социальное конструирование, осуществляя своеобразное "тестирование" новых институтов на их совместимость с ранее существовавшими ценностями и нормами. "Прививаются" лишь такие новшества, которые близки к старым культурным традициям (конгруэнтны им). Уже в минувшем веке глобализация достигла той фазы, когда Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова экспорт-импорт товаров, капиталов и рабочей силы стал дополняться экспортом-импортом институтов. Поэтому проблема совместимости национальных хозяйственных культур перешла из области чисто академического интереса в сферу прикладных исследований. И мигрантам, которые едут на заработки в другие страны, и транснациональным корпорациям, открывающим свои филиалы за рубежом, и правительствам, использующим иностранный опыт в своих экономических реформах, необходимо знать, чем схожи и в чем различны ценности и нормы людей разных наций. Особенно это актуально для современной России, где проходят интенсивные процессы трудовой миграции, где стремятся наладить сотрудничество с зарубежным бизнесом и где уже второе десятилетие идут экономические реформы. Этот социальный заказ стал мощным стимулом обновления методов этносоциологических исследований. 2. Что такое "национальная экономическая ментальность" и как ее измерить? Изучение национальной экономической ментальности. Экономическая ментальность различна у разных социальных групп – конфессиональных, этнических, возрастных, профессиональных, гендерных и т.д. Исторически изучение влияния хозяйственной культуры на экономику начиналось с анализа конфессиональных различий (вспомним "Протестантскую этику…" и другие работы М. Вебера). В современную эпоху, однако, фокус исследования смещается от конфессиональной экономической ментальности к национальной. Вероятно, это является отражением сдвига приоритетов в сознании современных людей (особенно, людей Запада) – снижается значение религиозного самосознания, зато растет национальная самоидентичность. Национальная экономическая ментальность отражает специфику национальных (региональных) моделей экономики и одновременно сама является одним из важнейших факторов формирования этих моделей. Она показывает общие черты хозяйственного поведения представителей одного этноса, нации или цивилизации. В соответствии с иерархией этнических групп, можно различать три уровня национальной экономической ментальности: этническая ментальность (общая для представителей одной этнической группы) – собственно национальная ментальность (общая для людей одной нации, объединенной в едином государстве) – цивилизационная ментальность (об Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова щая для ряда наций, объединенных близкими культурными традициями)1. У истоков изучения национальной экономической ментальности стоят немецкие лингвисты М.Лацарус и Г.Штейнталь, провозгласившие рождение науки о "народном духе" началом издания в 1859 г. журнала "Психология народов и языкознание". В своей программной статье "Вводные рассуждения о психологии народов" они сформулировали мысль о том, что главная сила истории – народ, или "дух целого", который выражает себя в искусстве, религии, языке, мифах, обычаях и т.д. Индивидуальное же сознание есть лишь его продукт, звено некоторой психической связи. Отсюда задача социальной психологии – познать психологически сущность духа народа, открыть законы, по которым протекает духовная деятельность народа. В 1950-е гг. прошла первая волна теоретических дебатов, в ходе которых объектом исследований стал уже не сам факт существования национального характера, а детальный "портрет" ментальности (в том числе и экономической) различных наций. С 1960-х гг. начались массовые сравнительные исследования разных культур. Науки об обществе становятся точными науками, опирающимися не на субъективные "озарения" гениев, а на данные конкретных исследований. До последней четверти ХХ в. в изучении различий между представителями разных наций абсолютно доминировал метод описания качественных различий. В результате их описание оказывалось слишком субъективным. Например, общеизвестным является подчеркивание различий между американским индивидуализмом и японским коллективизмом. Но насколько эти различия сильны? Такое доминирование методов чисто качественного анализа типично для ранних стадий развития любой науки. Показателем зрелости является дополнение качественного анализа количественным. В современной этносоциологии при изучении характеристик национальной экономической ментальности с 1980-х гг. начали широко использоваться количественные методы. Можно говорить о формировании этнометрии – "количественной этносоциологии". Методика количественного анализа национальной экономической ментальности по Г. Хофстеду. Первый шаг в решении проблемы анализа национальной ментальности — это унификация критериев описания ментальных характеристик.

В качестве иллюстрации этой "трехэтажной" схемы можно назвать ментальность гасконцев, французов и западноевропейцев. Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова Самое крупное и широкомасштабное исследование культурологических индикаторов, построенное на выявлении количественных характеристик, связано с нидерландским социальным психологом Гиртом Хофстедом [8, 9, 11]. Данные, используемые в самых первых этнометрических исследованиях Г. Хофстеда конца 1960-х - начала 1970-х гг., были им получены в основном при анкетировании филиалов компании IBM в 40 странах мира и охватили 116 тыс. человек. Выбор эмпирических индикаторов предопределялся целью исследования (изучением организационного развития) и не был изначально нацелен на поиск культурных универсалий. Но затем собранные данные сопоставили друг с другом, чтобы выявить различия между разными странами. На основе полученных результатов Г.Хофстед выделил четыре показателя, при помощи которых могут быть охарактеризованы и описаны господствующие ценностные системы представителей разных стран и этнических групп: "дистанция по отношению к власти" (PDI), "избегание неопределенности" (UAI), "индивидуализм" (IDV) и "маскулинность" (MAS). Позже список исследуемых стран был расширен Г.Хофстедом до почти 70, включив и Россию, а к четырем показателям добавлен пятый – "конфуцианский динамизм" (CDI) или "долгосрочная ориентация" (LTO). Каков же смысл этих показателей? Дистанция власти (PDI – Power Distance), или дистанция по отношению к власти, – это оценка готовности людей принимать неравномерность распределения власти в институтах и организациях. Избегание неопределенности (UAI – Uncertainty Avoidance) – показатель того, насколько люди чувствуют угрозу от двусмысленных, неясных и нечетких ситуаций и пытаются уклониться от них посредством принятия четких правил, веря в абсолютную истину и отказываясь терпеть девиантное поведение. Индивидуализм (IDV – Individualism) – показатель того, предпочитают ли люди заботиться только о себе и собственных семьях, либо имеют склонность объединяться в некие группы, которые несут ответственность за человека в обмен на его лояльность. Мужественность (MAS – Masculinity) – это оценка склонности людей к напористости и жесткости, сосредоточенности на материальном успехе, отсутствию интереса к другим людям и условиям их жизни. Речь идет о том, являются ли наиболее важными "мужские" Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова ценности типа "настойчивость", "самоуверенность", "успех и конкуренция", или "женские" ценности типа "жизненные удобства", "поддержание теплых личных отношений", "забота о слабых", "солидарность". Наконец, конфуцианский динамизм (CDI – Confucian dynamism) или "долгосрочная ориентация" (LTO – Long-term Orientation) – это показатель того, насколько общество проявляет прагматизм и стратегически ориентируется на будущее, в противоположность традиционализму и краткосрочной (тактической) ориентации. В табл. 1 даны хофстедовы индексы для некоторых стран мира1. Каждая из 40 первоначально исследованных стран получила числовые оценки по четырем измерениям, которые варьируются в интервале от 0 до 100. Разумеется, крайние позиции являются редким исключением2. Среди этнометрических анкет, основанных на хофстедовой методике, наиболее популярен на данный момент опросник "Модуль исследования ценностей 1994" (Value Survey Module 1994 – VSM 94)3. VSM представляет из себя краткую анкету (20 основных вопросов – по 4 на каждый из 5 культурных показателей). Этот модуль был сформирован в 1994 г. и с тех пор считается наиболее эффективным инструментом изучения пяти ранее названных фундаментальных измерений культуры, предложенных Г. Хофстедом. В этой версии показатели формируются на базе следующих характеристик: 1. Индивидуализм – ценность личного времени, комфортность условий работы, защита от безработицы, наличие таких элементов "авантюризма", как непредсказуемость и риск. 2. Дистанция власти (все характеристики связаны с рабочими отношениями между руководителями и подчиненными) – наличие хороших отношений с руководителем, предпочтение руководителя, который будет советоваться с подчиненными, боязнь выразить несоПолную базу данных, включающую показатели для 66 стран мира и трех крупных регионов (арабские страны, Восточная Африка и Западная Африка), [10, р.500, 502] 2 Несмотря на то, что на практике страны обычно занимали позиции от 0 до 100 баллов, теоретические рамки значений показателей PDI и UAI были намного шире. Например, значения показателей UAI могли варьироваться от –150 до 230. Именно этим объясняется тот факт, что иногда показатели оказывались немного больше 100 (скажем, самый большой показатель "избегания неопределенности" наблюдается в Греции – 112). 3 Правообладателем анкеты VSM является Исследовательский Институт Межкультурного Сотрудничества (Institute for Research on Intercultural Cooperation – IRIC), одним из основателей которого стал Г. Хофстед. Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова гласие с руководителем и наличие нескольких руководителей одновременно. Таблица 1 Основные ценностные показатели по некоторым странам мира, согласно Г. Хофстеду [10, pp. 500, 502] Страны Дистанция Избегание Индиви- Маску- Долговласти неопределе дуализм линность срочная (IDV) (PDI) нности (MAS) ориента(UAI) ция (LTO) 69 76 38 49 65 35 35 89 66 25 81 76 12 73 35 65 67 66 31 68 29 25 57 96 13 81 54 47 77 40 48 56 61 58 59 41 43 50 75 76 70 34 80 30 20 66 118 67 80 13 64 81 82 30 69 38 53 80 14 44 22 49 79 58 30 31 50 69 8 44 64 87 16 42 93 95 39 36 74 8 20 48 48 40 46 91 62 29 58 69 17 45 87 66 85 37 45 68 86 71 43 39 31 29 71 5 33 34 58 68 70 40 54 92 46 95 Бразилия Великобритания Венесуэла Германия (ФРГ) Гонконг Израиль Индия Иран Италия Китай* Колумбия Мексика Нидерланды Новая Зеландия Норвегия Перу Россия* Сингапур США Тайвань Турция Франция Швеция Швейцария Япония * Отмечены страны, данные о которых отсутствовали в первоначальной базе данных подразделений IBM и были получены в ходе дальнейших исследований.

3. Маскулинность – сотрудничество на работе, возможности продвижения, межличностное доверие и личная ответственность за Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова неудачи в жизни. 4. Избегание неопределенности – ощущение беспокойства (нервозность) на работе, отношение к неопределенности в управлении, вред конкуренции между рабочими и безоговорочное согласие работать строго по правилам. 5. Долгосрочная ориентация – важность стабильности, бережливости, упорства (настойчивости) и уважения традиций. Признавая заслуги голландского исследователя, ученые отмечают и недостатки предложенной Г. Хофстедом системы показателей. Главный аргумент "против" – это сомнения в операционализации его показателей. Так, в ряде работ отмечается произвольность выбранных для каждого из показателей эмпирических индикаторов. В них подчеркивается, что те характеристики, по которым строятся индексы, во многом отражают предпочтения самого Г. Хофстеда [7, pp.127-150], [17, pp.475]. К тому же было замечено, что некоторые индикаторы фигурировали не в одном (как принято в большинстве социологических опросов), а в нескольких финальных показателях. Кроме этого критиками выдвигалась идея о необходимости выделения показателей с разных культурных перспектив, а не только с той, которая заведомо присуща в первую очередь западному человеку. Последнее замечание было позже частично снято самим Г.Хофстедом путем введения им нового показателя – конфуцианского динамизма (CDI), который основан на китайской культурной традиции. Другой недостаток данных Г.Хофстеда связан с репрезентативностью используемой им выборки. Очевидно, что люди, работающие на предприятиях фирмы IBM (одного из ведущих в мире концернов по производству высокотехнологичной продукции), например, во Франции вряд ли являются "средними" французами, хотя, конечно, это различие не должно быть принципиальным. Скорее всего, отличия между, скажем, "средним" французом и "средним" американцем будут еще более сильными, чем различия между французскими и американскими работниками IBM. Несмотря на критику этнометрической методики Г. Хофстеда, она остается наиболее общепризнанной. К сожалению, из трех структурных блоков экономической ментальности (Рис.1) хофстедовы индексы описывают только один – регулирование взаимоотношений со "своими". Не случайно они используются прежде всего в трудах по Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова менеджменту – анализу взаимодействия людей в трудовых коллективах и организационных форм этих коллективов. Однако по другим двум блокам достаточно развитых этнометрических разработок, увы, пока нет. 3. Какое место занимает Россия в системе хофстедовых этнометрических координат? Измерения хофстедовых индексов для России При измерении российской ментальности следует считаться с возможностью высокой гетерогенности (разнородности) ментальных показателей россиян из разных регионов. Дело в том, что Г. Хофстед и его последователи исходят из априорной убежденности в том, что граждане одного государства образуют единую культурную общность. Однако это совпадение политической и культурной общности совсем не обязательно. Например, в Черной Африке, где границы государств унаследованы от колониальной эпохи, часто в одном государстве живут представитель очень разных этнических групп (как хуту и тутси в Руанде), зато земли расселения одного племени разорваны между разными государствами (скажем, тутси живут и в Руанде, и в Бурунди, и в Конго). Поэтому сравнительно-страновые этнометрические исследования в Черной Африке пока не имеют смысла1. Схожие ситуации в принципе возможны и в более развитых странах. Скажем, в хофстедовой таблице есть данные по Великобритании. Значит ли это, что нет существенных различий между шотландцами, валлийцами и собственно англичанами? Поскольку Россия – страна с очень большой территорией, то здесь различия культурных характеристик разных территориальных групп могут оказаться не менее значимыми, чем этнические различия в других странах. Поэтому измерение российской ментальности целесообразно хотя бы на первых порах производить не на общероссийском, а на региональном уровне. И только после того как будет безусловно доказана близость данных по разным регионам, можно будет говорить о более-менее единой российской ментальности. Первые этнометрические оценки "души России" по методике Г. Хофстеда производились еще в последние годы существования СССР. До 2000-х гг., впрочем, подобные исследования оставались Не случайно в базе данных хофстедовых индексов Африка присутствует как совокупность не столько стран (ЮАР, Марокко), сколько регионов (Восточная Африка и Западная Африка). Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова эпизодическими – можно вспомнить всего три опыта: 1) оценки самого Г. Хофстеда, приведенные в его работах 1990-2000-х гг.[8], [9], [10], [11], [12];

2) материалы Д. Боллингера, полученные в 1989 г. в СССР в результате опроса по хофстедовой методологии слушателей Высшей Коммерческой Школы Управления в Москве[6];

3) материалы А.И. Наумова, полученные в ходе проведения опросов по авторской версии хофстедовой методологии в период с октября 1995 г. по июнь 1996 г.6. В 2000-е гг. этнометрическое изучение России по методике Г. Хофстеда стало производиться гораздо активнее. К настоящему времени можно пользоваться данными еще четырех ранее проведенных исследований: 1) материалами международного исследования GLOBE (1995-2002 гг.), основанного на методологии Г. Хофстеда, хотя и не в точности ее повторяющего2;

2) данными, полученными в ходе исследования, проведенного в Нижегородской и Ярославском областях осенью 2002 г. в рамках проекта Центра конфликтологии Института социологии РАН "Региональные конфликты"3, а также данными по Тюмени, Уфе и Москве, полученными в ходе сопряженных исследований ИС РАН;

3) материалами исследования Ю.В. Латова и Н.В. Латовой "Экономическая ментальность россиян: Тула – Россия – мир" 20022003 гг. в рамках грантовой программы МИОН, в ходе которого быА. Наумовым были опрошены граждане России с незаконченным и законченным высшим образованием из числа студентов и слушателей Школ бизнеса, преподавателей и специалистов, администраторов и бизнесменов. В своей работе А. Наумов воспользовался своей модификацией опросника Г. Хофстеда, взяв качественное описание каждого из показателей и выстроив на его основе свою шкалу. В целях проведения сравнительного анализа А. Наумов приводил показатели к стобалльной шкале (0 баллов – отсутствие признака, 100 баллов – максимальное проявление признака), аналогичной той, что использовалась у Г. Хофстеда [3]. 2 В ходе этого обследования были получены результаты и по России (опросу подверглось 450 менеджеров), сравнимые с данными по другим 52 странам [1]. В целом результаты исследования GLOBE частично соответствуют данным Г. Хофстеда. Особенно это касается показателя властной дистанции. Что касается показателей IDV, то сравнение затруднено тем, что операционализация этих понятий в проекте GLOBE отличается от той, которую применил Г. Хофстед. Существенные различия наблюдаются лишь по показателю избегание неопределенности. 3 В ходе нижегородского исследования было опрошено 557 респондентов – жителей Нижегородской области и 545 из Ярославской области. При этом использовалась разработанная Н.В. Латовой модификация хофстедовой методологии, предложенной на семинарах EFIL в 1997 г. [13] Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова ло проведено анкетирование по анкете Г.Хофстеда в Туле1;

4) данными анкетирования на четырех предприятиях (по одному в Самаре, Муроме, Волжске и Москве) по адаптированному варианту методики Г.Хофстеда, проведенного под руководством В.А.Ядова в 2002 г. 2. Теперь к этим четырем исследованиям добавляется пятое – организованный авторами данной статьи в 2004 г. опрос по анкете VSM 94 по репрезентативной выборке в Туле (около 600 респондентов), Ставрополе (около 600 респондентов) и Тюмени (1000 респондентов)3. Казалось бы, мы можем работать с хофстедовыми индексами, полученными в ходе 8-ми исследований, не только по России в целом, но еще и по более чем 10-ти городам России. К сожалению, это не совсем так. Дело в том, что материалы далеко не всех этих исследований сопоставимы друг с другом. Оригинальную методику Г. Хофстеда использовали (помимо самого Хофстеда) только в четырех исследовательских проектах (Табл. 2). В других же проектах использовали какую-либо модификацию хофстедовой методики, что делает одни результаты несопоставимыми с другими. Но и из тех данных, которые получены по одинаковой методике, не все одинаково репрезентативны. Прежде всего, и исследование Д. Боллингера, и исследование группы В.А. Ядова проводилось на довольно малых группах – как правило, менее 100 респондентов. Лишь на одном из обследованных группой В.А. Ядова предприятии, в Муроме, анкетированию подвергалась относительно крупная группа (262 человека). Самое главное, анкетирование проводилось в таВ ходе данного исследования было проведено анкетирование 620 жителей Тулы по репрезентативной выборке. С материалами этого исследования можно ознакомиться по адресу: http://www.iriss.ru/attach_download?object_id=000150070125&attach_id=000263. 2 Эти данные наиболее доступны, поскольку по итогам проведенного исследования группой сотрудников В.А. Ядова издана коллективная монография "Становление трудовых отношений в постсоветской России". М.: Академический Проект, 2004. Минусом данного исследования является ограниченная выборка (518 человек) и ее нерепрезентативность (опрашивались рабочие, мастера, ИТР, специалисты и руководители 4-х заводов). В этой коллективной монографии упоминается еще одно исследование – опрос по хофстедовой методике 20 пилотов гражданской авиации в летно-испытательном отряде аэропорта Быково [5, c. 197]. Поскольку в том исследовании использовалась очень маленькая и совсем нерепрезентативная выборка, его данные в дальнейшем нами не будут использоваться. 3 Это исследование было бы невозможным без помощи наших коллег – В.А.Давыденко и его коллег из Тюмени, Г.М. Гогиберидзе и его коллег из Ставрополя, С.И. Николаевой из Москвы. Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова ких группах (директорат и работники одного-единственного предприятия), которые заведомо не являются репрезентативными ни для России в целом, ни для региона. Таблица 2 Оценки этнометрических хофстедовых индексов, полученные в исследованиях 1980-2000-х гг., проводимых по сопоставимой методике* Проводившиеся исследования Индив идуализм (IDV) Дистанция власти (PDI) Маскулинность (MAS) Избега- Конфуциние не- анский диопреде- намизм ленности (CDI или (UAI) LTO) Данные несистемных исследований Д. Боллингер, данные по России в целом (?) (публи- 26 76 92 кация 1994 г.) Ю.В. Латов, Н.В. Латова, данные по г. Туле (исследо- 65 43 37 97 46 вание 2003 г.) Данные Г. Хофстеда Россия в целом 50 90 40 90 49 (публикация 1980 г.) Иваново (исследование 39 30 1989г., публикация 1996г.) Россия в целом 39 93 36 95 (публикация 2001 г.) Данные исследовательского проекта В.А. Ядова (2002 г.) Весь массив 55 28 2 121 42 Самара 50 19 -26 127 40 Муром 56 29 -3 117 43 Волжск 50 91 30 136 51 Москва 60 27 10 115 34 Данные, полученные в ходе исследования Ю.В. Латова и Н.В. Латовой (2004 г.) Ставрополь 48 67 24 135 51 Тула 50 47 33 104 38 Тюмень 82 41 48 91 * Все показатели даны с округлением до целых чисел.

Таким образом, относительно надежными и сопоставимыми с основным массивом хофстедовых индексов являются данные только Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова по трем регионам (Тула, Ставрополь, Тюмень), полученные в 2003 (для Тулы) и в 2004 (для Тулы, Ставрополя и Тюмени) годы. Близость хофстедовых индексов различных регионов России Попробуем теперь ответить на вопрос, насколько вообще можно говорить об относительно единой российской ментальности, не дробится ли она на разнокачественные региональные ментальные культуры. Для этого можно исследовать две группы показателей Г. Хофстеда – те, которые рассчитаны в 2004 г. по оригинальной хофстедовой методике VSM 94, и те, что были рассчитаны в 2002-2003 гг. по модифицированной хофстедовой методике. Мы не можем сравнивать друг с другом показатели из этих разных групп, но зато можем оценить степень близости показателей внутри каждой из них. Сравним хофстедовы индексы из Табл. 2. Наиболее близкими друг к другу являются показатели дистанции власти (PDI): из четырех оценок три укладываются в узкий интервал 43-47 пунктов (а из этих трех два совпадают), заметно выбивается только Ставрополь (67 пунктов). Очень похожая ситуация с показателями избегания неопределенности (UAI) – и здесь три показателя из четырех весьма близки друг к другу (интервал 91-104 пункта), и здесь Ставрополь демонстрирует заметно более высокий показатель (135 пунктов). То же самое с долгосрочной ориентацией (LTO), где показатели варьируются от 38 до 51 (самый высокий показатель опять у Ставрополя). Более сильный разброс виден по показателям индивидуализма. По IDV только два показателя близки друг к другу (данные по Туле и Ставрополю за 2004 г. – 48-50 пунктов), два других сильно обособлены (65 пунктов для Тулы 2003 г. и 82 пункта для Тюмени). Наконец, самые сильные различия мы видим в оценках маскулинности (MAS), где индексы варьируются двукратно (от 24 в Ставрополе до 48 в Тюмени). Сразу следует подчеркнуть, что делать твердые выводы, имея достаточно надежные данные лишь для трех регионов России, было бы преждевременным. Более того, если сравнить данные по Туле за 2003 и 2004 гг., то можно заметить, что оценки PDI и UAI относительно устойчивы, а вот по IDV оценки сильно "пляшут" (от 65 пунктов в 2003 г. до 50 год спустя). Поэтому наиболее корректно будет сказать, что эта группа хофстедовых индексов демонстрирует относительную близость. Итак, значения хофстедовых показателей России, сопоставимые с основным массивом данных по другим странам мира, можно опи Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова сать так: • для IDV – 50-60 пунктов, данная оценка достаточно надежна, хотя возможны отклонения в сторону более высоких оценок;

• для PDI – вероятно, 40-50 пунктов, но надежность этой оценки низкая, возможна сильная дисперсия в обе стороны;

• для MAS – вероятно, 30-40 пунктов, причем надежность этой оценки самая низкая, наиболее вероятны отклонения в сторону более низких оценок;

• для UAI – 90-100 пунктов, эта оценка достаточно надежна, но возможны более высокие оценки;

• наконец, для LTO – 40-50 пунктов, данная оценка достаточно надежна, отклонения маловероятны. Эти оценки в основном близки к тем, которые приводит сам Г. Хофстед. Резкие различия есть только по показателю дистанции власти, который у голландского психолога определенно завышен. Для выяснения степени однородности ментальности россиян разных регионов России можно использовать кроме хофстедовых показателей, вычисленных по оригинальному опроснику Г.Хофстеда VSM 94, также хофстедовые показатели, полученные в ходе анкетирования, проводимого в 2002-2003 гг. ИС РАН по модифицированной версии этого опросника (Табл. 3). В настоящее время можно сравнивать показатели, рассчитанные по "русифицированному" варианту хофстедовой методики, для пяти российских регионов – Нижнего Новгорода, Тулы, Тюмени, Уфы и Ярославля. По индексам индивидуализма заметна высокая группировка показателей: значение самого высокого (52,3 для Уфы) отличается от самого низкого (45,1 для Н. Новгорода) примерно на 15%. По индексам дистанции власти разброс может показаться высоким, но если отбросить данные по Москве (где выборка была довольно небольшой и потому не репрезентативной), то здесь вариация значений (от 44,8 для Ярославля до 48,0 для Нижнего Новгорода) окажется, напротив, очень низкой, около 10%. Анализ оставшихся трех показателей также показывает, что показатели российских регионов образуют довольно компактный блок: разброс показателей маскулинности (если не принимать во внимание Москву) составляет примерно 12%, показателей избегания неопределенности (также без учета Москвы) – 18%, показателей конфуцианского динамизма – около 10%.

Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова Таблица 3 Сопоставление хофстедовых показателей, рассчитанных по модифицированной методике Хофстеда, по разным регионам России, 2002 -2003 гг.

РЕГИОНЫ Тула Москва Ярославль Тюмень Н. Новгород Уфа Индивидуализм (IDV) 51,2 46,0 50,7 51,5 45,1 52,3 Дистан- Маскулинция власти (PDI) ность (MAS) 47,7 43,2 37,0 36,3 46,2 40,8 45,1 41,7 48,0 Нет данных 44,8 43,4 Избегание неопределенности (UAI) 54,2 46,5 51,1 54,9 Нет данных 59,2 Конфуцианский динамизм (CDI) 46,4 48,5 48,9 48,0 Нет данных 50, Близость хофстедовых показателей разных регионов России позволяет сделать вывод об относительном ментальном единстве российской нации как совокупности региональных социальных групп. Впрочем, этот вывод желательно подтвердить путем накопления сопоставимых данных по другим регионам России, а также сравнением дисперсии показателей регионов России с дисперсией показателей регионов других крупных стран мира (таких как США, КНР, Бразилия). Это может показаться странным, но Г. Хофстед и его последователи провели много исследований для изучения различий ментальности представителей разных профессиональных, гендерных, возрастных и т.д. групп, однако не проанализировали ни в одной из стран мира межрегиональных различий. Единственный материал, полезный для наших целей, - это данные по некоторым странам о различиях хофстедовых индексов у разных этнических групп внутри одной нации (Табл. 4). Если в Бельгии различия хофстедовых индексов у франкоговорящих и у говорящих на голландском языке довольно малы, то в Швейцарии и Югославии разные национальные группы отличаются друг от друга весьма существенно. Однако эти три страны трудно сравнивать с Россией, поскольку ни одна из них не претендует, как Россия, на роль самостоятельной цивилизации.

Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова Таблица 4. Различия хофстедовых индексов у граждан, говорящих на разных языках, в многонациональных странах [7, p.501] СТРАНЫ Бельгия говорящие на голландском говорящие на французском Швейцария говорящие на немецком говорящие на французском Югославия Хорватия Сербия Словения Индивидуализм (IDV) 75 78 72 68 69 64 27 33 25 27 76 73 86 71 34 26 70 21 40 43 19 Дистанция власти (PDI) 65 61 67 70 72 58 88 80 92 88 Маскулин- Избегание неность определенно(MAS) сти (UAI) 94 54 43 60 58 56 70 97 4. Россия - Восток или Запад? Россия на "картах" вариативности хофстедовых показателей. Построим, используя данные Г. Хофстеда (Табл. 1), "карту" вариативности основных ценностных показателей разных стран мира и рассмотрим на ней место России, используя сопоставимые и репрезентативные данные исследований последних лет. Эта "карта" покажет нам, какие именно страны наиболее близки к России по своей хозяйственной культуре. Эту "карту" можно сделать трехмерной, откладывая на осях координат ранги стран по степени индивидуализма (IDV), дистанции власти (PDI) и избегания неопределенности (UAI). На графиках показаны три двухмерные проекции этой "карты", показывающие корреляции между IDV и UAI (Рис. 2), между PDI и UAI (Рис. 3), а также между PDI и IDV (Рис. 4). Для облегчения восприятия графиков на них указаны данные не по всем странам, измеренным "общим аршином" Г.Хофстеда, а лишь по 24-м1.

Эти 24 страны были выбраны так, чтобы читатель мог видеть общую тенденцию, но не путался из-за множества поясняющих надписей на графике. Следует также учитывать, что на Рис. 2, Рис. 3 и Рис. 4 данные по Китаю даны в соответствии с более ранними оценками Хофстеда, которые позже были им скорректированы. Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова Рис.2. Корреляции между рангами избегания неопределенности (UAI) и индивидуализма (IDV) в различных национальных культурах. Не раз высказывалось мнение, будто никаких различий между западной и восточной ментальностью на самом деле нет. На наших "картах" центр группировки стран Запада выделен сплошной линией, стран Востока – пунктиром. Видно, что эти две группы довольно сильно отстоят друг от друга. Киплинг, как видно, интуитивно был хорошим этнологом: "Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись". Наиболее четко это видно на Рис. 4. Страны западноевропейской культуры (Запад) сгруппированы в правом нижнем углу, для них типичны сильный индивидуализм и низкая дистанция власти. Страны же Азии, Африки и Латинской Америки (Восток) сгрудились в левом верхнем углу, демонстрируя слабый индивидуализм и высокую дистанцию власти.

Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова Рис.3. Корреляции между рангами избеганием неопределенности (UAI) и дистанции по отношению к власти (PDI) в различных национальных культурах.

Рис.4. Корреляции между рангами дистанции по отношению к власти (PDI) и индивидуализмом (IDV) в различных национальных культурах.

Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова Различия между Востоком и Западом можно интерпретировать либо как различия между двумя мегацивилизациями, либо, по А. Гершенкрону, как различия между разными эшелонами развития капитализма: 1. для хозяйственной культуры стран первого эшелона развития капитализма (развитые страны европейской цивилизации) характерны сильный индивидуализм (ранги порядка 60 – 90), низкая дистанция власти (ранги порядка 20 – 40) и высокая готовность к риску (ранги избегания неопределенности порядка 30 – 60);

2. для стран второго эшелона развития капитализма (Япония, НИС Азии и Латинской Америки, пиренейские страны) типичны слабый индивидуализм (ранги порядка 10 – 50), высокая дистанция власти (ранги порядка 50 – 80) и сильное избегание неопределенности (ранги порядка 65 – 90). К какой же группе наиболее близка на этой "карте" наша страна? Данные по России показывают "на глазок", что она занимает промежуточную позицию между странами Востока и Запада1. Аналогичный вывод о серединное положении России ранее был уже сделан В.А. Ядовым, также использующим в своих исследованиях хофстедовский подход: "В обследовании 518 рабочих и представителей администрации машиностроительных заводов (от Москвы до Волгограда) мы к немалому удивлению обнаружили, что индекс "индивидуализм – коллективизм" в российской выборке имеет средние значения, причем на "полюсах" – соответственно китайцы и американцы"[4, c.349-363]. Итак, Россию нельзя считать ни "чистым" Западом, ни "чистым" Востоком – речь может идти только о тяготении к первой или второй группе стран. Россия на кластерах дифференциации стран мира по хофстедовым показателям. Для того чтобы достоверно утверждать, к чему российская культура ближе, к Востоку или к Западу, нами были построены две кластерные схемы, показывающие дифференциацию стран мира, во-1-х, по всем пяти хофстедовым показателям и, во-2-х, Схожие черты характерны, видимо, и для народов других постсоветских государств. Например, исследование по методике Г. Хофстейда, проведенное в 1999 г. на Украине под руководством И.В. Агеевой, дало показатели, довольно близкие к российским: индекс индивидуализма – 53, дистанции по отношению к власти – 70, избегания неопределенности – 63 [16]. Впрочем, этнометрические исследования в постсоциалистических странах только начинаются, поэтому довольно опасно делать далеко идущие выводы на основе самых первых данных. Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова по показателям дистанции власти (PDI) и индивидуализма (IDV), по которым "на глазок" (Рис. 4) разница между Востоком и Западом наиболее наглядна. В эти кластерные схемы включались только те оценки хофстедовых показателей России, которые сопоставимы с оценками по другим странам мира и являются мало-мальски надежными, – прежде всего, это наши данные 2004 г. по Ставрополю, Туле и Тюмени, а также данные группы В.А. Ядова по Мурому (в этом городе опрос проводился среди относительно большого числа респондентов), старые (из публикации 1980 г.) и новые (из публикации 2001 г.) оценки самого Г. Хофстеда, а также данные Д. Боллингера. В обеих кластерных схемах хорошо видна поляризация "Запад – Восток". Она показывает качественные различия между странами европейской цивилизации, куда помимо собственно Западной Европы входят также страны переселенческого капитализма (США, Канада, Австралия, Новая Зеландия, ЮАР, Израиль), и всеми прочими странами (включая страны Восточной Европы и Латинской Америки, наиболее европеизированные среди периферийных государств). В кластеризации стран мира на две группы по всем пяти показателям в группе "Запада" есть лишь одна восточная страна (Япония), а в группе "Восток" нет ни одной страны западноевропейской цивилизации. Россию в этой схеме следует определить как "восточный Запад" - все пять оценок российской ментальности находятся на крайнем "восточном" фланге группы "Запад", соседствуя с такими странами как Португалия, Польша и Франция. Тюмень при этом выглядит несколько более "европеизированной", чем Тула и Ставрополь. Кластеризация по двум показателям, дистанции власти и индивидуализма, также подтверждает заметную "на глазок" разницу между Востоком и Западом. На этой схеме Муром и Тюмень находятся в группе "Запада", а Тула и Ставрополь – на "западном" фланге стран "Востока" (рядом с Аргентиной, Марокко и тому подобными странами). Оценки Д. Боллингера и Г. Хофстеда помещают здесь Россию в самую "гущу" восточных стран. Однако они, как уже указывалось, малонадежны и явно завышают "ориентализированность" российской культуры. Таким образом, на основе использования хофстедовых индексов Россию можно определить и как "восточный" Запад, и как "западный" Восток. На современном этапе анализа этой проблемы целесообразно вообще отказаться от однозначного ответа на вопрос, отно Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова сится ли Россия к Востоку или к Западу, и ограничиться констатацией явно доказанного – промежуточности российской ментальности в сравнении с ментальными характеристиками большинства стран Запада и Востока. Этот вывод имеет очень большое значение для часто обсуждаемой проблемы выбора зарубежных институтов, которые можно было бы импортировать в нашу страну. Уже осознано, что приживаются лишь те импортные институты, которые конгруэнтны (близки) уже существующим отечественным институтам. Как следует из этнометрических исследований, российская экономическая ментальность – фундаментальный неформальный институт российской экономики – сильно отличается как от "типично западной" ментальности, так и от "типично восточной". На основе этого наблюдения можно усомниться в успехах институционального импорта вообще – и с Запада, и с Востока. Впрочем, институты тех стран, чьи этнометрические характеристики наиболее близки к России, будут все же обладать достаточно высокой конгруэнтностью, именно они могут прижиться на российской "почве". Другой важный вывод, который можно сделать на основе этнометрических данных, – это необходимость при импорте институтов учитывать региональную дифференциацию. Признавая ментальное единство России, следует обращать особое внимание на существенные различия между ее регионами - например, между "прозападной" Тюменью и "провосточным" Ставрополем. Возможно, разным регионам России следует осуществлять институциональный импорт из разных зарубежных стран (подобно тому как в Соединенных Штатах первой половины XIX в. Север ориентировался на Европу, а Юг сближался с Латинской Америкой). Такая политика, однако, будет стимулировать еще большие расхождения между регионами, что в перспективе может привести к их хозяйственному обособлению и расколу России как единого государства. Поэтому не исключено, что ради сохранения целостности страны придется все же проводить унифицированную институциональную политику, смирившись с различной степенью ее эффективности в разных регионах. Литература 1. Грачев М. Менеджмент в "международной системе координат" // Экономические стратегии. – 1999. – № 2. 2. История ментальностей и историческая антропология: За Постсоветский институционализм Ю.В. Латов, Н.В. Латова рубежные исследования в обзорах и рефератах. – М.:Институт всеобщей истории РАН, Российский государственный гуманитарный университет. - 1996. – с.20. 3. Наумов А. Хофстидово измерение России (влияние национальной культуры на управление бизнесом) // Менеджмент. – 1996. – № 3. 4. Ядов В.А. Некоторые социологические основания для предвидения будущего российского общества // Россия реформирующаяся. – М., 2002. - с.349-363. 5. Ядов В.А.. Становление трудовых отношений в постсоветской России. – М.: Академический Проект, 2004. 6. Bollinger D. The Four Cornerstones and Three Pillars in the "House of Russia" Management System // Journal of Management Development. – 1994. – Vol.13. – № 2. – pp.49–54. 7. Dorfmann P.W., Howell J.P. Dimensions of national culture and effective leadership patterns: Hofstede revisited // Advances in international comparative management. – 1988. – Vol.3. – pp.127-150. 8. Hofstede G. Culture`s consequences: Comparingvalues, behaviors, institutions and organizations across nations: 2 ed. – Sage Publications, 2001. 9. Hofstede G. Culture`s Consequences: Intern Differences in Work-Related Values. – London: Beverly Hills, 1980. 10. Hofstede G. Culture`s consequences: Intern Differences in work-related values. – California, 2001. – pp.500-502. 11. Hofstede G. Cultures and Organizations (Software of the Mind). – Harper Collins Publishers, 1994. 12. Hofstede G., Kolman L., Nicolescu O., Pajumaa I. Characteristics of the Ideal Job among Students in Eight Countries // Key Issues in Cross-Cultural Psychology. – 1996. – pp.199 – 216. 13. http://bosz.its.tudelft.nl/stages/Hofstede/hofstede-engels.htm. 14. http://www.css.edu/users/dswenson/WEB/CULTURE/cultsurvey.htm). 15. http://www.iriss.ru/attach_download?object_id=000150070125 &attach_id=000263. 16. http://www.stcu.kiev.ua/tr_kiev_2/cdweb/materials/ageeva/index.htm). 17. Roberts K., Boyacigiller N. Cross-national organizational research: The grasp of the blind men // Research in Organizational Behavior. - 1984. - Vol. 6. - pp. 423 – 475.

Постсоветский институционализм В.М. Полтерович В.М. Полтерович ТРАНСПЛАНТАЦИЯ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ИНСТИТУТОВ* Работа посвящена проблеме трансплантации институтов из одной экономической среды в другую, менее развитую. Смысл трансплантации состоит в ускорении институционального развития, однако при этом возникает опасность отторжения или дисфункции трансплантированных институтов. В работе обсуждается проблема выбора трансплантата, описываются стратегии и технология трансплантации, анализируется роль государства в трансплантационных процессах. Дана классификация дисфункций, возникающих при трансплантации институтов. Разработанная система понятий применяется для анализа процессов реформирования экономики России. 1. Введение Современные экономические институты – результат многовековой эволюции. Ростовщичество упоминалось еще древними авторами, а первые сберегательные банки возникли только в XVIII в. Торговля существовала с незапамятных времен, но первая товарная биржа появилась лишь в XVI в. Механизм институционального развития, подобно биологическому и технологическому, включает генерирование инноваций, отбор эффективных институтов и их распространение путем имитации. Роль имитации особенно возросла благодаря интенсификации контактов между странами, деятельности международных финансовых организаций. Перестраивая управление общественным сектором, банковскую систему, регулирование рынков по образцу наиболее эффективных систем, развивающиеся страны стремятся преодолеть за десятилетия или даже за годы тот путь, который страны авангарда прокладывали в течение столетий. Процесс заимствования институтов, развившихся в иной институциональной среде, мы называем трансплантацией. Широкомасштабные реформы, проведенные в послевоенный период в десятках стран всех регионов мира, в значительной мере базировались на идее ускорения экономического развиПолтерович Виктор Меерович - к.м.н., д.э.н., профессор, зав. лабораторией математической экономии ЦЭМИ РАН. *Расширенный текст доклада, представленного на заседании Отделения экономики РАН 28 июня 2001 г. Ввпервые опубликован в: Полтерович В.М. Трансплантация экономических институтов // Экономическая наука современной России. – 2001. -№3. – С.24-50. Печатается с разрешения автора. Постсоветский институционализм В.М. Полтерович тия путем трансплантации институтов. Введение этого термина оправдывается тем, что вызываемые им ассоциации оказываются плодотворными1. Трансплантированные институты часто "не приживаются" или "болеют", их совместимость с общественным организмом реципиента – одна из главных проблем данной работы. Охотнику южно-американских джунглей, добывающему себе пропитание копьем и стрелами, не нужно учиться стрельбе из мушкета, он может сразу овладеть современным оружием. Казалось бы, подобная логика справедлива и в отношении общественных институтов: их следует заимствовать из наиболее эффективных систем. Однако эта стратегия не всегда приводит к успеху. Многочисленные факты свидетельствуют о том, что институты, эффективные в одной среде, могут оказаться бесполезными или даже деструктивными в другой. Следовательно, возникает задача выявить принципы отбора трансплантируемых институтов и эффективные технологии трансплантации. За последние 50 лет в процессе широкомасштабных реформ во многих странах накоплен колоссальный опыт трансплантации разных институтов. Систематизация этого опыта может стимулировать развитие общей теории. Фактически трансплантация институтов изучается давно в рамках анализа догоняющего развития и проблем реформирования развивающихся систем. Отметим, в частности, статью Vittas [43], где прослеживается заимствование сберегательных институтов – сберегательных банков, кредитных кооперативов, строительных обществ и т.п. Однако работы, посвященные процессам трансплантации как специфическому явлению, немногочисленны [6], [18], где даны также более ранние ссылки. Исследуется в основном заимствование судебных и политических институтов. Анализируя трудности трансплантации, авторы в качестве основной причины неудач указывают на несовместимость преобразований с господствующими в стране-реципиенте неформальными нормами. В ряде работ подчеркивается, что неудача российских экономических реформ коренится в особенностях социокультурных характеристик российского общества, унаследованных от советского периода и препятствовавших эффективной реализации "импортируемых" норм рыночного поведения [3], [5], [7], [26] Все же А. Олейник вслед за французским политологом Б. Бади (В. Badie) использует эквивалентный термин «импорт институтов». В англоязычной литературе термин «transplant» применяется к институтам уже не менее 25 лет (см. [18]). Постсоветский институционализм В.М. Полтерович до сих пор не существует достаточно развитой системы понятий, позволяющей рассматривать разнородные процессы трансплантации с единой точки зрения. В настоящей работе сделана попытка продвинуться в этом направлении. Мы ставим перед собой три основные цели: во-первых, пытаемся структурировать процесс трансплантации, разбить его на элементы и стадии и описать проблемы и трудности, возникающие на каждой стадии;

во-вторых, предлагаем классификацию дисфункций, возникающих при трансплантации, и исследуем их причины;

втретьих, стремимся наметить общие рамки стратегии, которая позволяет избежать трансплантационных дисфункций. Отметим, что предлагаемая ниже система понятий и многие выводы применимы не только к трансплантированным институтам, но и к более широкому кругу институциональных инноваций. Имеется довольно глубокая аналогия между процессом трансплантации институтов и гораздо более изученным процессом заимствования технологий [24]. Она используется при дальнейшем изложении. 2. Рынки институтов 2.1. Предложение институтов на мировом рынке Трансплантация институтов во многом подобна заимствованию технологий. Однако имеются и существенные различия. На международном рынке технологий, как и на рынке обычных товаров, продавцы (собственники патентов и консультанты по освоению) стремятся получить прибыль, а покупатели вынуждены платить. На "рынке институтов" ситуация совершенно другая. Институциональные инновации не патентуются, и право собственности на них отсутствует. Поэтому и право на их имитацию бесплатно. Более того, развитые страны нередко готовы оплатить и расходы на трансплантацию, иногда даже конкурируя за право вырастить на новой почве именно свой институциональный продукт. Ситуация отчасти напоминает известную легенду о том, как киевский князь Владимир Святославич выбирал религию, сопоставляя настойчивые предложения представителей трех конфессий. Чем вызван "прозелитизм" в институциональной сфере, не вполне ясно. Возможно, дело в том, что институциональное подобие развивающейся и развитой страны облегчает завоевание последней нового рынка, облегчает контакты. Но не исключено, что это побочный результат политики национальных фондов, предпочитающих оказывать помощь, нанимая специалистов Постсоветский институционализм В.М. Полтерович своей страны, которые часто осведомлены лишь об отечественных институтах. Как бы то ни было, подобная конкуренция поставщиков институтов приводит к выбору, весьма далекому от оптимального. В борьбе за покупателя обычно побеждают наиболее богатые фонды, в наше время – американские. Их эксперты пытаются внедрять экономические институты наиболее развитой капиталистической системы, подчас не представляя себе трудностей трансплантации. При этом блокируются иные варианты институционального развития. Один из первых проектов создания ипотеки в России разрабатывался на деньги американского фонда, при участии американских консультантов и был ориентирован на организацию в России рынка закладных по типу американского. В результате было создано Агентство по ипотечному жилищному кредитованию (АИЖК), аналогичное американскому агентству Federal National Mortgage Association (Fannie Мае) [15]. Однако в США кредиты выдаются под 7% годовых, а АИЖК предлагает их под 15% (в валюте). Принуждение заемщика к возврату кредитов в России затруднено не только из-за пробелов в законодательстве, но и вследствие культурных стереотипов ("разве можно выбросить человека на улицу?"), существенно влияющих на судебные решения. Население не доверяет банкам, поэтому сбережения осуществляются в неэффективных формах. Кроме того, соотношение средней зарплаты и средней стоимости 1 кв. метра жилья на первичном рынке в России существенно меньше, чем в США (для многоквартирных домов в 1999 г. – в 2,5 раза). Естественно, что попытка "пересадки" американской ипотечной системы на российскую почву оказалась неудачной. 2.2. Посредники и предложение реформ на внутреннем рынке Если заимствование институтов оплачивается спонсорами, потенциальным "покупателям институционального товара" – тем, кто мог бы осуществлять трансплантацию, – предоставляется возможность получить хорошо оплачиваемую работу. Однако участие в таком проекте связано для профессионала с серьезным "моральным искушением" (moral hazard). Он может понимать, что выбор предлагаемого ему образца для трансплантации далеко не оптимален, но при отказе от участия он упускает выгоду. Поэтому подобные проекты должны с большой вероятностью привлекать либо менеджеров авантюристического склада, либо тех, кто в силу недостаточной квалификации неверно оценивает перспективы трансплантируемого института (adverse selection).

Постсоветский институционализм В.М. Полтерович Не только рынок трансплантатов, но и более широкий "внутренний рынок реформ" носит принципиально искаженный характер. Каждая реформа связана с издержками, поэтому возможности осуществления интенсивных институциональных изменений ограниченны. Авторы принятых проектов получают контроль над ресурсами и возможности карьерного продвижения. В реформирующейся экономике проекты преобразований становятся инструментами внутриведомственной и межведомственной борьбы, подобно тому как главки и министерства в СССР состязались в получении средств на новое строительство.

При отсутствии развитой системы общественного контроля решения чрезвычайной важности нередко определяются игрой второстепенных обстоятельств. В настоящее время в России трудно найти институт, который не предлагалось бы реформировать. Никто даже и не пытается привести многочисленные предложения в какую-либо систему, с равной серьезностью обсуждаются и преобразование естественных монополий, и реформа орфографии. Баталии, развернувшиеся в первой половине 2001 г. в связи с реформированием РАО ЕС, – ясная иллюстрация того, как реформы используются в качестве орудия борьбы за ресурсы. В одном из телевизионных выступлений в середине мая 2001 г. помощник Президента РФ А.Н. Илларионов прямо обвинил главу РАО ЕС А.Б. Чубайса в том, что защищаемый им проект реформы служит только интересам менеджеров возглавляемой им корпорации. 2.3. Конечный спрос на институты Каждый институт создает предпосылки для предоставления людям определенных услуг. Поэтому институты можно рассматривать как технологии в производственных цепочках, где "продуктами" являются безопасность, эффективное принятие решений, государственные доходы и т. п. Как и производственные технологии, институты следовало бы отнести к общественным благам, которые, однако, обладают двумя специальными свойствами. Обычно производство нового блага расширяет возможности выбора, а внедрение нового института нередко ограничивает эти возможности. Разные агенты поразному оценивают положительные и отрицательные последствия внедрения института. Поэтому один и тот же институт может быть "положительным благом" для одной группы населения и "отрицательным благом" (public bad) — для другой1. Второе отличие касается Аналогичным свойством обладают атомные технологии производства энергии. Постсоветский институционализм В.М. Полтерович возможностей диверсификации институтов. В некоторых случаях институт, как и большинство благ, может быть диверсифицирован. Например, гражданам может быть предоставлен выбор из нескольких пенсионных схем. Другая форма диверсификации возникает в федеральных государствах, где институты различных территориальных единиц не совпадают. Но чаще возможности диверсификации института весьма ограниченны. Так, таможенные правила или правила (федерального) налогообложения должны быть одинаковы для всех. Благодаря указанным особенностям спрос на институты со стороны одних групп населения нередко сопровождается сопротивлением внедрению института со стороны других групп. Будем говорить, что агент предъявляет положительный или отрицательный спрос на институт в зависимости от того, считает ли он этот институт "полезным" или "вредным". Возможно, сторонник института готов уплатить некоторую сумму денег за его внедрение и поддержку, а противник – за блокирование проекта и сохранение действовавшей ранее нормы. Таким образом, с понятием спроса на институт в принципе можно сопоставить количественный индикатор. В реальности готовность агентов платить за внедрение института или за сохранение статус-кво проявляется в создании групп давления. Спрос же на действующий институт отражается в расходах государства по поддержанию соответствующей нормы и в издержках, которые несут ее нарушители1. Чем больше по абсолютной величине отрицательный спрос на институт, тем (при прочих равных условиях) выше трансформационные издержки его внедрения и трансакционные издержки, связанные с поддержанием уже внедренной нормы. Хорошей иллюстрацией сказанного может служить чековая приватизация в России. На первый взгляд речь шла о передаче государством своей собственности в частные руки. Анализ показывает, однако, что к началу приватизации предприятия фактически находились в распоряжении и пользовании своих работников2 [9]. Поэтому многие воспринимали этот процесс как изъятие предприятий у коллективов и передачу их в руки внешних инвесторов. Не случайно приватизация была объявлена обязательной для большинства предприятий. Под давлением менеджеров был разрешен второй вариант приватизации, согласно которому инсайдеры приобретали контрольЭти соображения, на наш взгляд, указывают на возможность разработки моделей, в рамках которых понятие спроса получило бы точное определение (ср. [18]). 2 В первую очередь директоров, которые, однако, зависели от коллективов своих предприятий. Постсоветский институционализм В.М. Полтерович ный пакет акций. Две трети предприятий предпочли этот вариант. Из-за "отрицательного спроса" на приватизационную реформу громадные ресурсы были потрачены впустую – на передачу собственности коллективов им же самим. Проведенное рассмотрение показывает, что "рынок институтов" принципиально искажен в гораздо большей степени, нежели рынок товаров или технологий. Значит, эффективный процесс трансплантации можно обеспечить лишь за счет вмешательства нерыночных сил, прежде всего государства. А для этого само государство должно быть достаточно эффективно. Его роль в этом процессе станет более ясной после изучения дисфункций трансплантированных институтов. 3. Дисфункции трансплантированных институтов При трансплантации института у экономических агентов создается новое поле возможностей. Появляется целый спектр стратегий, учитывающих новые институциональные и, в частности, законодательные рамки. Одни из стратегий остаются внутри этих рамок, другие – предусматривают их нарушение. Трансплантация направлена на изменение старого равновесия. Принятие нового института агентами и его устойчивое функционирование зависят от трансформационных издержек и от соотношения трансакционных издержек трансплантируемой и действующей норм поведения. Издержки, в свою очередь, определяются институциональной структурой и культурной средой страны-реципиента, макроэкономической ситуацией, механизмами координации, принуждения, сопряжения, инерции и обучения [10]. При удачной трансплантации за относительно короткий период происходит позитивная адаптация института к новой институциональной и культурной среде: институт выполняет в странереципиенте ту же роль, что и в экономике-доноре. Рынок розничных товаров может служить примером относительно успешной (хотя и небезболезненной) трансплантации в России. Нередко, однако, трансплантированный институт оказывается дисфункционален, "не работает" в новых условиях. Ниже описаны четыре типа трансплантационных дисфункций, встречающихся особенно часто. 3.1. Атрофия и перерождение института Трансплантат оказывается невостребованным, если его использование несовместимо с культурными традициями или институциональной структурой реципиента. В этом случае он может постепенно Постсоветский институционализм В.М. Полтерович атрофироваться и исчезнуть. Атрофирующийся институт (подобно атрофирующемуся органу) нередко становится источником более серьезной дисфункции: активизируются деструктивные возможности его применения, подавлявшиеся донорской институциональной средой. Сохраняя формальную идентичность, он фактически перерождается в инструмент теневой деятельности. Трансплантация института банкротства в России является хорошим примером. Впервые Закон о банкротстве был принят в ноябре 1992г. В марте 1998г. была введена в действие его вторая редакция. Однако на протяжении практически всего реформенного периода более половины предприятий России имели просроченную задолженность (в 1995 г. их было около 70%, в 1998 г. – более 55%). Доля убыточных предприятий выросла с 15 % в 1992 г. до 53 % в 1998 г.1 Многие из них были фактически должны друг другу, образовывая замкнутые цепочки задолженности. При этих условиях банкротство одного из предприятий могло бы вызвать волну банкротств и окончательно развалить и без того деградировавшее производство. Неудивительно, что первоначальная редакция закона существенно ограничивала возможность банкротства, а кредиторы не стремились возбуждать дела о банкротстве, поскольку и сами были должниками. Вторая версия закона была значительно более жесткой. Законодатель стремился укрепить платежную дисциплину, создав дополнительное давление на менеджеров. В 1998 г. число дел о банкротстве возросло, оставаясь в целом незначительным. Анализ показал, однако, что процедура банкротства применялась далеко не к самым убыточным предприятиям и фактически использовалась региональными правительствами для их захвата [33]. При этом губернаторы оказывали давление на арбитражные суды, чтобы оставить других кредиторов (включая федеральное правительство) без адекватной компенсации. Менеджеры предприятий сотрудничали с региональными органами, а потому сохраняли свои позиции и после смены собственника. Таким образом, Закон о банкротстве из инструмента повышения эффективности превратился в инструмент присвоения собственности. 3.2. Активизация альтернативных институтов и отторжение Наряду с атрофией в списке трансплантационных дисфункций важное место занимает активное отторжение трансплантата. Обычно Финансы в России. М.: Госкомстат, 1996. c. 89;

Российский стат. ежегодник. М.: Госкомстат, 1999. c. 520, 507. Постсоветский институционализм В.М. Полтерович оно связано с активизацией альтернативных институтов, подчас неожиданной для инициаторов трансплантации. Одним из ярких примеров трансплантации, приведшей к отторжению внедрявшегося института, явилось введение в 1992г. прогрессивной шкалы налогообложения физических лиц, аналогичной шкалам, существующим в развитых капиталистических странах. В это время необходимая сеть налоговых инспекций еще только создавалась, информация о налогоплательщиках практически отсутствовала, институт налоговой полиции не был предусмотрен вовсе. Мысль о том, что гражданин должен "добровольно" отдать часть заработанных денег государству, совершенно противоречила господствовавшим культурным стереотипам, а усилия по учету собственных доходов и заполнению сложной декларации казались чрезмерными даже для деловой элиты. В результате попытка трансплантации прогрессивного подоходного налога оказалась неудачной. Одним из ее последствий стало бурное развитие теневой экономики1. В 2001г. сложная 5-уровневая шкала подоходного налога заменена налогом по единой ставке. Для большинства населения это означает полную отмену налоговых деклараций. Примеры подобных неудачных попыток "шоковой трансплантации" встречаются в институциональной истории многих стран. Один из них приведен в книге [42]. Послевоенная американская администрация, стремясь демонополизировать японский рынок, принудительно разделила крупные японские торговые компании "Митсуи" и "Митсубиши" на 213 частей. В дальнейшем, однако, подразделения, ставшие самостоятельными, постепенно сливались, и через пять лет из 213 компаний снова образовались две. В течение всех пяти лет связи между подразделениями поддерживались на основе альтернативного института – неформальных отношений. Еще один пример – антиалкогольная кампания, инициированная Политбюро ЦК КПСС в мае 1985 г. ("Социалистическая индустрия". 1985. 17 мая). Это был первый в серии неудачных реформаторских проектов, предпринятых М.С. Горбачевым. Потребление алкоголя в современном мире регулируется определенными нормами поведения. Россия в этом отношении отличается от многих других стран толерантным отношением к пьянству, употреблению алкоголя на работе и т.п. Это приводит к уменьшению Разумеется, кроме прогрессивной шкалы и высокого уровня налога на зарплату, быстрому росту тенево го сектора способствовали и многие другие факторы, и в первую очередь высокая общая налоговая нагрузка на предприятие. Постсоветский институционализм В.М. Полтерович производительности труда, повышенному травматизму, отрицательно влияет на здоровье и воспроизводство населения. Задача антиалкогольной кампании состояла в том, чтобы переломить эти тенденции, внедрив более рациональные нормы "алкогольного поведения". С этой целью было издано постановление Совета Министров и Верховного Совета СССР, существенно менявшее инфраструктуру, связанную с рассматриваемым институтом. Число магазинов, которым разрешалось продавать алкоголь, было значительно сокращено (в 1987 г. – почти наполовину по сравнению с 1984 г.). Радикально уменьшился объем производства и продаж алкогольных напитков. Были назначены высокие штрафы за появление на работе в нетрезвом виде, милиция жестко преследовала пьяных на улице, существенно повысились цены на алкоголь. Таким образом население принуждали следовать нормам "трезвой жизни". Этого, однако, оказалось недостаточно для преодоления культурной традиции, поддерживаемой низким уровнем благосостояния, отсутствием простора для инициативы, неразвитостью индустрии развлечений. Люди часами простаивали в очередях за водкой. Подпольная продажа алкоголя и самогоноварение достигли невиданных раннее масштабов. С прилавков магазинов исчез сахар, в 1988 г. власти вынуждены были ввести его рационирование по талонам. Государственный бюджет лишился значительной части налога с оборота. В 1988 г. антиалкогольная кампания была прекращена, продажи алкоголя стали расти. В этом примере в качестве альтернативного института выступает теневое производство алкоголя. Возможно, будущие исследователи оценят соответствующие трансформационные издержки, включая потери бюджета (2-3% его доходной части), затраты на сокращение, а затем восстановление производства алкоголя (в том числе гибель виноградников), общественные потери, связанные с дефицитом водки и сахара (включая печатание и распределение талонов) и теневой активностью. Весьма вероятно, что потерь можно было избежать, если бы был принят во внимание опыт США, Финляндии и других стран, где предпринимались аналогичные попытки. Во всех описанных выше случаях спрос на новый институт был отрицательным и трансформация носила принудительный характер. Однако не следует думать, что это необходимо для активизации альтернативного института. Непременное условие – меньшая величина соответствующих ему трансакционных издержек по сравнению с трансплантатом для части экономических агентов. Так, в результате Постсоветский институционализм В.М. Полтерович либерализации цен и денежных потоков в 1992 г. активизировался бартерный обмен, который, однако, сосуществовал с денежным. Оба института пользовались положительным спросом. Отметим также, что активизация альтернативной нормы нередко ведет к формированию неэффективных равновесий – институциональных ловушек [10]. При этом трансплантированный институт не обязательно отторгается полностью, но масштаб его применения сокращается. 3.3. Институциональный конфликт Неэффективность рыночных институтов во многих переходных экономиках принято объяснять тем, что экономические агенты не выполняют те или иные формальные правила: нарушают права собственности, платят взятки и т.п. В нашей системе понятий это соответствует активизации альтернативных норм. Имеется, однако, и более глубокая причина. Мы не располагаем полным описанием большинства реальных институтов, таких, как рынок, биржа или парламент. Фиксируемые законодательно правила и инструкции оставляют множество возможностей для интерпретации и формирования различных стереотипов поведения в зависимости от институциональной среды, опыта и культуры действующих субъектов. Формальные правила лишь оболочка, в пределах которой могут возникать самые разные неформальные нормы1. Поэтому попытка трансплантации, понимаемой как имитация формальных правил, может привести к возникновению института хотя и жизнеспособного, но существенно отличающегося от исходного и, возможно, неэффективного. Такой тип дисфункции мы называем институциональным конфликтом, подчеркивая, что он возникает в результате различия институциональных условий донора и реципиента. Примером институционального конфликта является необычная форма корпоративного управления, возникшая в результате российской приватизации: открытое акционерное общество, управляемое работниками. Эта форма способствует консолидации инсайдеров против внешних инвесторов, препятствуя как замене неэффективных менеджеров, так и увольнению избыточных работников [10]. Другим примером может служить российский рынок государственных краткосрочных облигаций 1993-1998 гг. Будучи заимствован из совре Сопоставление формальных и неформальных ограничений см. в книге Норта [36]). Постсоветский институционализм В.М. Полтерович менных западных экономических систем с целью "неинфляционного" покрытия государственного бюджета, он стал всего лишь игровым полем для спекулянтов и не только не способствовал, но и фактически препятствовал созданию эффективной системы кредитования производства. В России отсутствовали условия для эффективного функционирования этого института: политическая и экономическая нестабильность подрывала веру инвесторов в платежеспособность государства. Несмотря на пятилетние усилия, преодолеть институциональную несовместимость не удалось. Кризис августа 1998г. можно рассматривать как реакцию отторжения этого трансплантата. В заключение этого параграфа укажем еще два примера институциональных конфликтов, связанных с неэффективной экономической и политической конкуренцией. Рынок может быть неэффективен вследствие чрезмерной конкуренции [41], когда издержки изменения цен и расходы на рекламу слишком велики и слишком большое число фирм оказываются банкротами. В развитых системах фирмы стараются избегать "ценовых войн", стремясь к выигрышу за счет инноваций и диверсификации продукта. Диверсификация оставляет определенную нишу почти каждому конкуренту, это снижает издержки. Однако формальные правила допускают широкий круг конкурентных режимов, в том числе и неэффективных. Хорошо известно, что не следование правилу большинства, а сближение точек зрения в результате дискуссии и умение достигать компромисса – основа эффективной демократии. Это умение, однако, результат сложного культурного процесса, оно не поддается быстрой трансплантации. Возникающий здесь институциональный конфликт является, возможно, объяснением того факта, что демократизация отнюдь не всегда способствует экономическому росту [12]. 3.4. Парадокс передачи В результате (бесплатной) передачи более эффективной технологии донор может выиграть за счет реципиента. Это явление, изучавшееся во многих теоретических работах [24], называют парадоксом передачи 1. Аналогичный эффект возможен и при трансплантации институтов. Рассмотрим в качестве примера либерализацию внешней торговСледует отметить, что практическая значимость этого явления до сих пор недостаточно исследована. Постсоветский институционализм В.М. Полтерович ли. Доказано, что в случае двух конкурентных экономик мгновенный переход к новому равновесию всегда взаимовыгоден1. Ситуация изменяется, если лишь в одной из стран рынок близок к совершенному. Эта страна, как можно показать, заведомо не проиграет. Для страны с несовершенным рынком не исключен и проигрыш. Вероятность отрицательного эффекта увеличивается, если новое равновесие достигается в результате длительного переходного процесса. Трансплантация либерального режима внешней торговли и дерегулирование рынка капитала обернулись для России рядом отрицательных эффектов. Нелегальный экспорт (в частности, цветных металлов), массовое занижение экспортных цен, громадная утечка капитала из России несли выгоду как раз тем странам, которые "поставляли" в Россию новые институты. В недавней работе А. Медведева [4] показано, что неограниченный допуск иностранных инвесторов на российский рынок ГКО отрицательно сказался на состоянии российского рынка и в определенной мере способствовал его краху2. Чрезвычайно важный эффект, аналогичный парадоксу передачи, связан с заимствованием новых программ обучения и совершенствованием образовательных институтов [37]. Речь идет об утечке человеческого капитала, "утечке мозгов". Компьютерные технологии и соответствующие программы подготовки специалистов во многом заимствованы нами у Запада. Мы научились готовить первоклассных специалистов, лучшие из которых конкурентоспособны на западном рынке, где их зарплата в 1015 раз превышает уровень зарплаты российского частного сектора. Неудивительно, что тысячи российских программистов работают в западных фирмах3. Аналогичная ситуация возникает при внедрении новых программ в социальных науках. Финансирование нововведений осуществляется в значительной мере за счет западных грантов. Однако результирующий эффект неоднозначен: значительная часть вновь созданного высококачественного человеческого капитала находит себе применение в других странах. Масштабная "утечка мозгов" – отнюдь не специфическое российское явление, в некоторых странах Африки более половины спеТочнее, при таком переходе ни одна страна не проиграет. Аналогичное утверждение не всегда верно для трех и более стран. Кроме того, оно может нарушаться, если переходный процесс длителен. 2 Здесь не утверждается, что трансплантация либеральных институтов явилась результатом осознанных действий Запада, имевшего целью достижение собственной выгоды. 3 Некоторые специалисты полагают, что из числа программистов, получивших образование в России, более 50% работают на Западе. Постсоветский институционализм В.М. Полтерович циалистов с высшим образованием работают заграницей [21]. Для России, где уникальным образом сочетаются низкий уровень благосостояния и высокое качество общего и технического образования, эта проблема чрезвычайно важна, но ее исследование выходит за рамки данной работы. 4. Технологии трансплантации Любой процесс трансплантации включает три основные стадии: 1) выбор трансплантата и стратегии трансплантации;

2) создание инфраструктуры трансплантации, в том числе разработку и лоббирование новых законов, создание вспомогательных и промежуточных институтов;

3) осуществление мер, облегчающих адаптацию экономических агентов к новому институту. Под технологиями трансплантации здесь понимают способы реализации этого процесса. 4.1. Издержки трансплантации Для институтов в отличие от производственных технологий отсутствует "проектная документация", описывающая условия применения, параметры "технологического процесса" и гарантируемые качества получаемого продукта. Трансплантация института - весьма рискованное и нередко очень дорогое мероприятие, последствия которого характеризуются высокой степенью неопределенности и проявляются с большим запозданием. Трансплантация может оказаться неэффективной вследствие слишком высоких издержек. Они включают расходы на осуществление всех перечисленных выше стадий трансплантации. Дополнительные издержки связаны с возможными дисфункциями. Рассмотрим в качестве примера чековую приватизацию в России 1992-1994 гг., означавшую переход к новому комплексу норм поведения для предприятий, правительства и акционеров. Ей предшествовала интенсивная дискуссия между сторонниками коллективной и акционерной собственности, было составлено несколько альтернативных проектов. В течение 1992 г. было разработано около 80 нормативных документов, утвержденных постановлениями Верховного Совета РФ, Совета Министров РФ или указами Президента [13], [14]. Для осуществления проекта были образованы две иерархические структуры: система комитетов по управлению имуществом (от Государственного комитета до городских) и система отделений Российского фонда федерального имущества. Кроме того, были созданы несколько сотен чековых инвестиционных фондов, напечатаны и розданы населению 150 млн приватизационных чеков. На каждом из Постсоветский институционализм В.М. Полтерович более чем 100 тыс. предприятий, приватизированных к моменту формального завершения чековой приватизации (к середине 1994 г.), были организованы комиссии по приватизации, разработаны планы приватизации. Проведены десятки тысяч чековых аукционов. Миллионы людей были вовлечены в процессы купли-продажи приватизационных чеков. Процесс же адаптации системы к новому институту не завершен и до сих пор, спустя девять лет. Никто пока не подсчитал совокупные издержки чековой приватизации, ясно, однако, что они огромны. В конце 90-х годов был сделан ряд попыток сопоставить эффективность приватизированных и государственных предприятий. Большинство исследователей не нашли ясных доказательств повышения эффективности в результате приватизации [23], [29]. Видимо, совокупный эффект приватизации за истекший период следует считать отрицательным. Как уже отмечалось выше, приватизация в России – пример попытки государства внедрить новый для России институт – открытое акционерное общество – при отрицательном спросе на этот институт со стороны значительной части конечных потребителей – трудовых коллективов. Это в значительной мере определило высокие трансплантационные издержки и явилось причиной дисфункции – институционального конфликта. 4.2. Стратегии трансплантации Наивная стратегия трансплантации предполагает, что введение "адекватной" законодательной базы обеспечит "правильное" функционирование соответствующего института. Эта мысль неустанно повторяется сторонниками радикального либерализма: государство должно принять соответствующие законы и обеспечить их выполнение, после этого рынок все расставит на свои места. На практике подобная "шоковая" стратегия неоднократно оказывалась ошибочной. Каждый раз ее сторонники указывали на те или иные конкретные причины неудач. Суть, однако, в том, что эта стратегия в принципе не может гарантировать успеха, ибо ограничивается лишь заимствованием формальных институтов. Однако, как отмечалось выше, каждая система правил допускает множество реализаций в зависимости от культурной и институциональной среды. Поэтому более изощренная стратегия предусматривает модификацию трансплантата, с тем Постсоветский институционализм В.М. Полтерович чтобы облегчить его адаптацию к новой среде1. Исследователи китайской экономики видят одну из причин ее успеха в систематическом использовании институционального эксперимента, когда различные модификации того или иного института проходят проверку в различных регионах страны [40]2. В последнее время ряд исследователей высказывают мысль о том, что наиболее целесообразной является стратегия "выращивания" институтов [42]. Эта стратегия привносит новую размерность в проблему выбора трансплантата. При выборе зрелого института речь идет о том, какую страну следует взять в качестве образца. Стратегия "выращивания" предполагает возможность заимствования института "из прошлого" страны-донора на любой стадии его развития. Предполагается, что спонтанная эволюция трансплантированного института будет – прямо либо косвенно – способствовать возникновению формы, адекватной условиям страны-реципиента. "Выращивание" допускает одновременную трансплантацию нескольких вариантов института и их сосуществование (конкуренцию) с аналогичными институтами реципиента. Например, в России сосуществуют частные и государственные клиники, мало изменившиеся за 9 лет реформ. Наконец, четвертый тип стратегии состоит в построении последовательности промежуточных институтов, плавно "соединяющих" начальную конструкцию с финальной, соответствующей трансплантируемому институту. Эта стратегия сочетает преимущества "выращивания" и "конструирования" и предоставляет возможность управления темпом институционального строительства. В качестве начального может быть взят действующий институт реципиента. В дальнейшем мы обсудим роль промежуточных институтов более подробно. Как отмечалось выше, спрос некоторых агентов на трансплантируемый институт может оказаться отрицательным. В этом случае можно следует ожидать высоких издержек трансплантации вследстВ XVIII—XX вв. значительное число стран трансплантировали одну из четырех систем права: англий скую, французскую, немецкую или скандинавскую. В работе [32] исследовалось их вли яние на экономический рост. Авторы обнаружили, что английская система в большей мере стимулировала экономическое развитие. Однако в статье [18] было показано, что в действительности влияет не происхождение системы права, а способ ее трансплантации: существенно быстрее росли те страны, которые модифицировали систему права при ее заимствовании, а также те, где зна чительная часть населения была уже знакома с трансплантируемой системой. 2 В Советском Союзе в 80-х годах имели место попытки того же рода;

к ним относится так называемый широкомасштабный эксперимент, в процесс которого проверялись разные схемы хозрасчета. Постсоветский институционализм В.М. Полтерович вие массового сопротивления реформе. Даже меньшинство, будучи ущемленным, нередко способно воспрепятствовать реформе или принципиально исказить ее идеи при практической реализации. Практика проведения реформ на основе президентских указов или даже в результате парламентских процедур, но при сильной оппозиции редко приводит к успеху. Эффективная стратегия реформ должна предусматривать организацию диалога между представителями различных социальных групп для выработки решений, как можно более близких к консенсусу. Государство как инициатор реформ может использовать рычаги социальной и промышленной политики для компенсации ущерба от реформ тем, кто оказывается в проигрыше. Одним из важных факторов успешной реструктуризации в Венгрии и Польше были высокие пенсии и пособия по безработице на начальных этапах реформ. Это облегчало смену менеджеров и сокращение персонала. Массовая и относительно безболезненная смена управленцев в Китае в результате административной реформы 1983г. оказалась возможной благодаря впечатляющему перечню льгот, предоставленных отставникам: им сохранили доступ к правительственной информации, служебные машины и квартиры;

они получили право на ежегодную тринадцатую зарплату;

многие из них стали советниками новых назначенцев [34]1. Промышленная политика широко использовалась практически всеми странами, проводившими успешные широкомасштабные реформы во второй половине XX в. Ниже (см. разд. 6) мы представим некоторые данные, касающиеся переходных экономик. Разумеется, В работе [35] изучалась выборка из 17 индустриальных стран за период 1960-1983 гг. (отдельно рассматривались промежутки с 1960 по 1979 и с 1960 по 1983 гг.). Авторы обнаружили, что единственной характеристикой правительственной деятельности, существенно влиявшей на экономический рост, являются расходы на социальное обеспечение (включая пенсии, пособия, различные трансферты;

сумма пенсий в расходах корректировалась с учетом относительной доли пенсионеров). Влияние оказалось положительным, если эта величина не достигала 16-17% ВВП, после чего кривая регрессии начинала убывать. В 1979 г. этот показатель превышал 16% только в четырех из 17 рассматривавшихся стран. Объясняя этот факт, авторы указывают, что увеличение социальных расходов ведет к улучшению взаимоотношений между работодателями и рабочими, к большей политической стабильности. Оно способствует компенсации потерь тем группам населения, которые могли бы проиграть в результате неравномерности роста, и, значит, уменьшению их сопротивления необходимому перераспределению ресурсов. Все это создает климат социального консенсуса, оказавшийся, как показали расчеты, немаловажным фактором роста. В последние годы в целом ряде эмпирических работ обнаружена положительная связь между соотношением государственных расходов к ВВП и темпами экономического роста, особо отметим статью [32], авторы которой в течение многих лет защищали крайне либеральные взгляды). Постсоветский институционализм В.М. Полтерович чрезмерная государственная поддержка предприятий или населения ведет к утере стимулов и интенсифицирует неэффективные процессы перераспределения. 4.3. Выбор трансплантата Трансплантатом может быть действующий институт любой страны либо институт, существовавший в прошлом. Нередко политики предпочитают заимствовать наиболее передовые институты, стремясь максимально ускорить институциональное развитие. Это стремление как раз и приводит к ошибкам. Так, во многих странах "третьего мира" все усилия по имитации западных принципов администрирования оказались неудачными, поскольку эти принципы противоречили нормам племенной морали. Упомянутая выше попытка внедрения современной прогрессивной системы взимания подоходного налога в России – яркий пример трансплантации "слишком сложного" института. Аналогичное "забегание вперед", видимо, произошло с заимствованием системы бюджетного федерализма.

Плохо и нерегулярно финансируемые федеральные органы в регионах (суды, налоговые инспекции и т.п.) оказывались под контролем региональных властей. Региональные законодательные органы не заботились о соответствии своих постановлений федеральным законам. В 2000 г. произошел частичный возврат к более централизованной системе "наместников" – полномочных представителей президента. План либерализации рынка электроэнергии, предлагавшийся РАО ЕС в 2000 г., состоял в трансплантации института, введенного в штате Калифорния несколько лет назад. Новация оказалась слишком смелой даже для США (Кузовкин, 2001). В начале 2001 г. в Калифорнии разразился энергетический кризис, под влиянием которого был изменен и план реформирования российского рынка. Еще один, возможно, менее очевидный пример – неудачный опыт создания рынка капитала в России в 1993 – 1998 гг. на основе современной англо-американской модели, минуя промежуточные, менее изощренные формы. Отказавшись от "шоковой трансплантации" в пользу "выращивания", мы должны решить, какая из стадий развития, пройденных рассматриваемым институтом в других странах, наиболее подходит для "пересадки". "Выращивание" означает дальнейшее приспособление и совершенствование института в "домашней" институциональной среде. Подобный подход, основанный на анализе институцио Постсоветский институционализм В.М. Полтерович нальной динамики, был использован в работе Черных [16] применительно к ипотеке. Анализ показал, что во многих странах развитие ипотеки начиналось с обществ взаимного кредитования – института, который может эффективно функционировать даже при отсутствии современного рынка кредитных ресурсов. Сейчас все большее число исследователей разделяют идею о том, что эта форма должна использоваться для "выращивания" ипотеки в России. Возможно также сочетание "выращивания" и стратегии промежуточных институтов, когда трансплантированная "из прошлого" структура затем подвергается постепенной трансформации по определенному плану. 4.4. Инфраструктура трансплантации: вспомогательные и промежуточные институты Для успешной трансплантации необходима соответствующая институциональная инфраструктура. Она может включать вспомогательные и промежуточные институты и организации. Так, для осуществления приватизации в России были развиты две вспомогательные иерархические структуры: система комитетов по управлению имуществом и система отделений Российского фонда федерального имущества. Кроме того, были созданы несколько сотен чековых инвестиционных фондов. Стратегия промежуточных институтов предусматривает постепенную и целенаправленную трансформацию имеющегося института, с тем чтобы в результате получить его эффективную форму. Здесь, как и в случае стратегии "выращивания", трансплантация является результатом постепенного процесса, но в данном случае он управляем и, как правило, исходит из институциональной формы, характерной для реципиента. Правильно построенная цепочка промежуточных институтов облегчает адаптацию, позволяет снизить трансформационные издержки и избежать институциональных ловушек. Можно сказать, что искусство реформирования во многом состоит в умении строить такие цепочки. Построение цепочки промежуточных институтов – типичный метод реализации градуалистского подхода к реформам. В частности, так называемые гетеродоксальные программы стабилизации цен предусматривают их временное замораживание и поэтапное освобождение, с тем чтобы сбить инфляционные ожидания и остановить инфляцию [19]. Идея совокупности промежуточных институтов – промежуточ Постсоветский институционализм В.М. Полтерович ной институциональной среды – лежит в основе китайского плана перехода к рыночной экономике. Его основная идея – сосуществование двух секторов экономи1 ки, планового и рыночного, с постепенным снижением доли планируемой продукции и увеличением плановых цен2. С 1978 по 1993 г. доля планируемой промышленной продукции в Китае снизилась с 91 до 5 %, соответственно возросла доля свободных цен [20]. В принципе подобный подход позволяет осуществить либерализацию, постепенно улучшая благосостояние всех экономических агентов [40]. 4.5. Использование структурной аналогии Если мы замечаем, что спонтанное развитие некоторого института в одной стране происходит по схеме, уже осуществившейся в прошлом в других странах, можно предположить, что аналогия продолжится и в дальнейшем. Приняв такую гипотезу, мы получаем ориентир для прогноза и управления, нацеленного на ускорение развития, увеличение эффективности. Разумеется, гипотеза должна быть поддержана анализом условий, определяющих развитие института в сравниваемых системах. Рассмотрим в качестве примера вопрос об административной реформе. Следует обратить внимание на определенную аналогию между нынешним положением в России и процессами, происходившими в США в конце XIX в. В 1887 г. Вудро Вилсон писал, что в учреждениях Вашингтона царят "ядовитая атмосфера городского правительства, бесчестные секреты администрации штата, неразбериха, раздача синекур и коррупция..." (цит. по: Rnott, Miller, 1987. P. 36). Та же картина была характерна для администраций всех уровней, полиции, таможни. В 1892 г. республиканцы, придя к власти в штате Нью-Йорк, создали комиссию (Lexow Committee) для проведения первого в истории США законодательного расследования коррупции. Комиссия установила, что в период правления демократов нью-йоркская полиция была скорее политическим инструментом, чем органом, обеспечивающим законность. Полиция способствовала подтасовке результатов выборов. Полицейских принимали на работу не по деловым качествам, а по политической лояльности или готовности платить взятку. За принятие на работу рядовой полицейский Каждое предприятие может одновременно функционировать в двух секторах. Аналогичные идеи реформирования развивал ряд российских экономистов в 80-е годы. Они нашли частичное отражение в докладе Н.И. Рыжкова на втором Съезде народных депутатов в 1989 г. Постсоветский институционализм В.М. Полтерович должен был уплатить 300 долл., сержант – 1600 долл., капитан – 12 тыс. долл. Все остальные требования к служащим игнорировались. Сифилитик, преступник или безграмотный вполне могли быть приняты на работу. Полиция была связующим звеном между партийным руководством и организованной преступностью, финансирующей демократов. Один из наиболее знаменитых детективов Нью-Йорка, Томас Берне (Thomas Byrnes), в течение многих лет сотрудничал с грабителями: возвращая жертвам награбленное, он не возбуждал дело, а, напротив, выплачивал грабителям часть вознаграждения, полученного им от жертв. Полиция могла арестовать респектабельную женщину, обвинив ее в проституции, чтобы принудить к взятке ее состоятельного мужа. Аналогичная картина наблюдалась и в других городах, и не только в периоды правления демократов. Политическая лояльность была главным фактором при назначении чиновников, судей, школьной администрации. В те времена одним из важнейших чиновников федерального уровня был глава нью-йоркской таможни, назначавшийся президентом. Коррупция на нью-йоркской таможне стала притчей во языцех. Расследование, проведенное президентом Теодором Рузвельтом в 1907, выявило, что таможня в течение многих лет занижала количество ввозимого сахара-сырца, а "сахарные" компании через конгресс контролировали назначение таможенных контролеров. При каждой смене политической власти в результате выборов в том или ином штате или на федеральном уровне происходила "административная революция": сотни и тысячи чиновников увольняли и заменяли сторонниками новой власти. Административные позиции были наградой за сотрудничество. Квалификация и репутация назначенцев имели второстепенное значение [31, Ch. 2]. Исследователи американской бюрократии Нот и Миллер связывают возникновение описанной выше "коррупционной ловушки" с демократическими преобразованиями президента Эндрю Джексона, пришедшего к власти в 1828 г. В годы его правления было подорвано влияние землевладельческой и купеческой элит, контролировавших бюрократию, отменен имущественный ценз на участие в выборах и созданы действительно массовые политические партии. Целый ряд административных должностей стали выборными. Как и в России, развитие многопартийной системы и демократии сопровождалось усилением патронажных связей и ростом коррупции. Выход из устойчивого неэффективного равновесия возможен лишь под действи Постсоветский институционализм В.М. Полтерович ем внешних или периферийных сил. В США такой силой стало так называемое Прогрессивное движение, явившееся важнейшим элементом нарождавшегося гражданского общества. Это движение объединило фермеров и мелких бизнесменов, часть законодателей и сторонников социальных реформ. Их центральная идея состояла в том, чтобы разделить административное управление и межпартийную борьбу. Административные посты должны занимать профессионалы, отбираемые по их компетенции, деловым и моральным качествам и независимые от политических влияний. Потребовалось несколько десятилетий, чтобы идеи прогрессистов одержали верх. Сейчас в США, как и во многих западных странах, чиновники не имеют права принадлежать к какой-либо политической партии. Их отбирают на административные посты по результатам тестирования и интервью;

их работу достаточно высоко оплачивают;

с ними заключают долгосрочные контракты, обеспечивающие их реальную независимость от политических решений. И хотя полного разделения политической и административной власти достичь не удалось, а эффективность бюрократии многие ставят под сомнение, прогрессистские идеи до сих пор определяют базовые черты административного управления на Западе. Между процессами становления эффективной администрации в США и России имеется очевидная аналогия, которая позволяет выявить необходимые принципы реформирования российской административной системы и осознать возможные пути осуществления реформы. На первый взгляд кажется, что провести либерализационную реформу гораздо проще, чем перераспределять доходы и стимулировать развитие, а потому наилучший выход для слабой, низкоквалифицированной администрации – скорейшим образом передать как можно большую часть своих полномочий в частные руки. Эта точка зрения ошибочна, в особенности когда речь идет о широкомасштабных трансформациях. Институциональное строительство – сложная работа, требующая виртуозного владения многими инструментами государственного управления. Если государственная администрация не способна осуществлять рациональную социальную и промышленную политику, то она, скорее всего, не сумеет провести эффективную трансплантацию институтов. Поэтому совершенствование работы государственного аппарата должно являться первым и важнейшим Постсоветский институционализм В.М. Полтерович пунктом в списке реформенных мероприятий1. 5. Причины дисфункций и проблема трансформационного спада 5.1. Причины дисфункций Среди факторов, определяющих результаты трансплантации, можно выделить три группы: а) социокультурные характеристики;

в) начальные институциональные и макроэкономические условия;

с) выбор технологии трансплантации. Нет сомнения, что такие черты советского культурного наследия, как патернализм, пассивность, привычка к нарушению легальных норм, манипулируемость, производственный коллективизм, могли оказать негативное влияние на широкомасштабные процессы трансплантации 90-х годов [38]. Не следует, однако, преуменьшать влияние других факторов. Так, резкий рост бартера в 1992–1997 гг. был следствием шокового характера либерализации цен в условиях крайне неэффективной платежной системы;

культурный фактор – наличие "прямых связей" между предприятиями – играл лишь вспомогательную роль (Полтерович, 1999). Далее, такие культурные характеристики, как степень доверия к партнерам и общественным институтам, высокий уровень которых считается необходимой предпосылкой для развития рынка, сами могут сильно зависеть от результатов реформ. В Германии в 1948 г. лишь 9% (девять!) респондентов отвечали утвердительно на вопрос: "Можно ли доверять большинству людей?" К 1959 г. их число возросло до 19%, а к 1973 г. – до 32% [22]. В процессе же российских реформ степень доверия резко падала [3].2 Как отмечалось выше, конфликт между формальными и неформальными нормами -важная причина трансплантационных дисфункций. Однако альтернативные институты, активизация которых порождает дисфункцию, могут быть и вполне формальными, легализоНа наш взгляд, основными элементами административной реформы должны являться обеспечение независимости чиновников (за исключением министров) от смены политической власти;

конкурсные процедуры отбора на основе квалификации и репутации;

система долгосрочных (возможно, пожизненных) контрактов для наиболее квалифицированных и опытных;

введение конкурентных и бесконтактных процедур обслуживания клиентов;

внедрение современных методов и техники управления;

существенное увеличение вознаграждения;

усиление контроля и наказаний за административные преступления. Административной реформе должна предшествовать амнистия по нарушениям закона, не связанным с преступлениями против личности. Ряд близких предложений содержится в работах Кузьминова [2] и Парисона [8]. 2 Тем не менее попытки предсказать успех трансплантации по культурным характеристикам донора и реципиента имеют важное методологическое значение [6]. Постсоветский институционализм В.М. Полтерович ванными (см. выше пример с бартером). Более того, в большинстве случаев активизация неформальных норм связана со всеми тремя перечисленными выше группами факторов: культурными характеристиками, способами трансплантации и исходными институциональными и макроэкономическими условиями. Один из весьма универсальных механизмов взаимодействия этих факторов состоит в следующем [10], [11]. Любая трансплантация изменяет систему ограничений, действующих в экономике, и, следовательно, инициирует процессы перераспределения ренты. При шоковом характере трансплантации и "плохих" (удаленных от нового равновесия) начальных условиях объем перераспределяемой ренты может оказаться значительным, а перераспределительная деятельность - гораздо эффективнее вложений в производство. "Соискатели ренты" выигрывают, а производители несут потери. Если трансплантационный шок не смягчается социальной и промышленной политикой, то проигравшие вскоре тоже переключаются на перераспределительную деятельность, а это ведет к новым потерям. Активизация перераспределительной деятельности (лоббирования, коррупции и т.п.) порождает трансплантационные дисфункции. На первый взгляд приведенные рассуждения справедливы, если в результате трансплантации возникают новые ограничения и соответственно новые привилегированные позиции. Либерализация же ведет к ослаблению ограничений и, казалось бы, должна подавлять процессы перераспределения. Отсюда заключение: чем радикальнее реформа, тем меньше возможностей для присвоения ренты, тем эффективнее экономический механизм [7]. Эта точка зрения доминировала в предреформенные годы и явилась, на наш взгляд, одной из наиболее серьезных ошибок сторонников быстрой либерализации. Суть ошибки состоит в игнорировании переходных процессов, порождаемых либеральными реформами. Отменяя ограничения, государство одновременно отказывается от поступавшей к нему ренты. Онато и становится предметом борьбы. Так, в момент либерализации внешней торговли в 1992 г. мировые цены на нефть и нефтепродукты, на цветные металлы были существенно (иногда на порядок или даже на два) выше внутренних цен. Соответствующую ренту извлекало в основном государство. После освобождения внутренних цен началось их сближение с мировыми. Если бы процесс происходил мгновенно, то исчезла бы и рента. Однако в действительности реак Постсоветский институционализм В.М. Полтерович ция цен на институциональный шок длилась несколько лет. Громадные доходы перешли в руки тех, кто оказался в нужное время в нужном месте и преуспел в процессе поиска ренты. 5.2. Механизм трансформационного спада1 Попытаемся применить описанную выше схему для анализа результатов широкомасштабной трансплантации рыночных институтов в экономики восточно-европейских стран и бывших советских республик. Поскольку речь идет об одновременном воздействии множества шоков, то соответствующие статистические данные неизбежно должны иметь обобщенный, агрегированный характер. В табл. 1 некоторые из стран СНГ2 расположены в порядке убывания их средних индексов ВВП относительно 1991 г. Средние посчитаны за девять лет реформ. Наименее "пострадавшими" оказываются Узбекистан, затем Беларусь и т. п. В столбце 3 представлены доли теневого сектора в совокупном ВВП (включающем теневую составляющую) в 1991 г. Они рассчитаны в книге [30] на основе данных о потреблении электроэнергии. В столбце 4 приведены государственные расходы расширенного правительства относительно официального ВВП [44]. Последний столбец содержит кумулятивный индекс либерализации за 1994 г., разработанный в книге Melo at all (1995). Для каждого года индекс либерализации отражает долю свободных цен, степень либерализации внешней торговли и развитие частного сектора. Кумулятивный индекс за 1994 г. является суммой индексов за все предыдущие годы, начиная с 1989 г. Поскольку до 1992 г. различия в степени либерализации экономики стран СНГ были незначительными, то каждое число в пятом столбце характеризует среднюю скорость либерализации за три начальных года реформ. Доля теневого сектора характеризует исходную активность перераспределительных коалиций и в то же время способность государства подавлять теневую деятельность. Как видно из табл. 1, относительно большему теневому сектору соответствует более глубокий трансформационный спад (Азербайджан является единственным исключением). Узбекистан и Беларусь, менее всего пострадавшие от реформ, не спешили с либерализацией (только Украина и Азербайджан действовали более осторожно) и имели довольно значительные государственные расходы. Молдова и Грузия, находящиеся на дне таблицы, напротив, были сравнительно быстрыми реформаторами, 1 Изложение этого раздела следует работе Полтеровича [11]. Представлены те страны СНГ, для которых имеются данные о доле теневого ВВП. Постсоветский институционализм В.М. Полтерович уступая в скорости лишь России. Россия, подвергшаяся наиболее радикальному реформированию, оказалась в середине за счет относительно высоких государственных расходов и умеренной начальной активности перераспределительных коалиций. Польша, Чехия, Словакия имели в начале реформ небольшой теневой сектор (не более 16%). Расходы их расширенных правительств в 1992 г.1 составляли соответственно 52, 47 и 58%. Поэтому они могли себе позволить быструю либерализацию (кумулятивный индекс больше 3). Таблица 1 ВВП, теневой сектор, государственные расходы и либерализаци.[26, p.254], [30, p.183, 221],[44, p.99] ГосударстСреднее Теневой венные рас- Кумулятивзначение ВВП в 1991 ходы в 1994 ный индекс ВВП за г., % к совог. % к офи- либерализа1992-2000 купному циальному ции, 1994 г. гг. к 1991 г. ВВП ВВП 2 88,3 78,8 75,8 68,3 56,6 53,0 50,5 43,2 7,8 16,6 19,7 23,5 25,6 22,7 27,1 36,0 3 38,5 50,1 29,6 45,1 50,6 36,0 42,6 24,2 4 1,1 1,1 1,3 1,9 0,8 1,0 1,6 1,3 Страна 1 1. Узбекистан 2. Беларусь 3. Казахстан 4. Россия 5. Украина 6. Азербайджан 7. Молдова 8. Грузия Важную роль промышленной политики в смягчении трансплантационных шоков иллюстрируют результаты опроса, проведенного в 1999 г. Европейским банком реконструкции и развития и Всемирным банком по 20 переходным экономикам. [28]. В каждой стране было опрошено более 120 фирм;

в России – 550 фирм. В анкете задавали вопрос о том, насколько часто правительство вмешивается в решения фирм, касающиеся продаж, цен, занятости, зарплаты, инве После трех лет реформ — для Польши и двух — для Чехии и Словакии.

Постсоветский институционализм В.М. Полтерович стиций. Предлагали шесть градаций ответа: "всегда", "обычно", "часто", "иногда", "редко", "никогда". Индекс вмешательства государства в решения того или иного типа подсчитывался как доля предприятий, давших один из первых четырех ответов (т. е. "иногда" или "часто"). Некоторые результаты этого исследования представлены в табл. 2. Из 20 стран, по которым проводился опрос, нами были выбраны 9 "наиболее успешных" – имевших максимальные показатели отношения ВВП 1999 г. к 1989 г. (см. данные в столбце 6 табл. 2 из [25]). Они сравнивались с Россией. Оказалось, что только в трех из них (в Эстонии, Хорватии и Польше) средний по всем пяти типам решений индекс государственного вмешательства (см. столбец 2) был меньше, чем в России. Таблица 2 Вмешательство государства в решения фирм: девять наиболее успешных переходных экономик и Россия. [25, pp.254, 89], [28, pp.560, 569] Страна Индекс го- Вмешательсударствен- ство в инвесного вме- тиционные шательства, решения, % % фирм фирм 2 3 11,8 10,2 15,8 18,4 16,4 21,8 23,4 29,8 34,3 43,9 52,2 54,2 17,3 15,9 23,7 23,1 28,7 37,9 32,6 52,2 Субсидии, % фирм Субсидии и ВВП другие теку- 1999 г. к щие транс- ВВП ферты, % 1989 г., ВВП % 5 6 20,0 79,0 18,4* 77,8 20,4 15,2 27,9 20,3 19,3 18,4 22,3 121,8 57,8 94,8 105,5 93,9 99,3 81,4 100, 1 1. Эстония 2.Хорватия 3. Польша 4. Россия 5. Чехия 6.Словения 7.Узбекистан 8. Венгрия 9.Беларусь 10.Словакия 4 10,7 14,4 11,6 13,7 13,9 11,5 15,2 23,3 27,2 14, * За 1998 г.

По инвестиционным решениям (столбец 3) все эти страны, за исключением Эстонии, характеризовались более высоким уровнем вмешательства. В том же опросе подсчитывалась доля фирм, полу Постсоветский институционализм В.М. Полтерович чавших субсидии (включая налоговые освобождения) от национального или локального правительств. Эта доля в России оказалась меньше, чем во всех остальных странах, за исключением Эстонии и Польши. Данные опроса вполне согласуются с макроэкономическими статистическими данными за 1999 г. о доле субсидий и других текущих трансфертов в ВВП: в любой из девяти стран эта доля была больше, чем в России1 ([25];

см. столбец 5). Приведенные данные подтверждают тезис о том, что в период широкомасштабных реформ содействие государства реальному сектору – важный фактор успешного развития. Разумеется, оно не является гарантией успеха. Так, потери от реформ на Украине больше, чем в России, при существенно более высоком уровне государственного вмешательства (33, 2 %). Отметим, что наши выводы противоречат принципам, которым в течение многих лет следовал МВФ, финансируя реформы в десятках развивающихся стран. Его эксперты рекомендовали максимально быструю трансплантацию передовых институтов и настаивали на стабилизации цен за счет сокращения дефицита государственного бюджета и уменьшении государственного вмешательства в экономику, не особенно заботясь ни о выборе технологии трансплантации, ни о мерах, смягчающих институциональные шоки. Если бы эта политика была успешной в большинстве случаев, а страны СНГ составляли лишь исключение, то наши выводы оказались бы под сомнением. Результаты деятельности МВФ подвергались эконометрическому изучению в целом ряде работ;

статья [39] содержит обзор соответствующей литературы. Выводы неоднозначны, но большинство авторов склонны заключить, что политика МВФ неэффективна. В цитированной выше статье исследовались результаты более 1000 соглашений между МВФ и 79 странами с 1970 г. Сравнивая эти страны с теми, кто, несмотря на аналогичные трудности, не следовал программам МВФ, авторы заключают, что вторая группа стран добивалась больших успехов. Отсюда вывод: "...если рост является основной целью, то программы МВФ плохо спроектированы", ибо они "тормозят рост" [39, p. 403]. 6. Некоторые выводы 1. Результаты трансплантации определяются взаимодействием трех групп факторов:

При подсчете этого показателя для России учитывались расходы из внебюджетных фондов и затраты на социальное обеспечение Постсоветский институционализм В.М. Полтерович а) социокультурными характеристиками;

в) начальными институциональными и макроэкономическими условиями;

с) выбором технологий трансплантации. Не следует сводить причины дисфункций к влиянию исключительно культурных факторов или рассогласованию формальных и неформальных норм. 2. "Прозелитизм" на международном рынке институтов и состязание за реформы на внутреннем рынке создают ситуацию "морального искушения" и увеличивают риск неверного отбора трансплантата. По этому процесс трансплантации требует общественного контроля. 3. Проект трансплантации должен быть тщательно разработан, включая оценку издержек трансплантации, выбор трансплантата, стратегии и инфраструктуры трансплантации. Процедура отбора проектов должна быть регламентирована, она должна предусматривать независимую экспертизу, с тем, чтобы минимизировать возможность использования реформенного процесса в интересах узких политических групп. 4. Не следует смешивать трансплантацию института и имитацию формальных правил, обеспечивающих его функционирование. Любая система таких правил допускает различные интерпретации и варианты реализации в зависимости от культуры действующих субъектов и институциональной среды. 5. В случае несовместимости трансплантата с культурными традициями и институциональной структурой реципиента при использовании "шоковой" технологии вероятно возникновение трансплантационных дисфункций: атрофии и перерождения института, отторжения в результате активизации альтернативных институтов, институционального конфликта, парадокса передачи. 6. Для уменьшения вероятности институциональных дисфункций целесообразно использовать стратегию промежуточных институтов, сочетая преимущества "выращивания" и возможность управления темпом институционального строительства. Важнейшим инструментом сокращения издержек трансплантации и предотвраще ния дисфункций является социальная и промышленная политика. 7. Если государственная администрация не способна осуществлять рациональную социальную и промышленную политику, то маловероятно, что она сумеет провести эффективную трансплантацию Постсоветский институционализм В.М. Полтерович институтов. Поэтому совершенствование работы государственного аппарата должно являться первым и важнейшим пунктом в списке реформенных мероприятий. Предложенная выше система понятий позволила описать и структурировать проблему трансплантации экономических институтов в общем виде, осознать ее важность как специальной главы институциональной теории. Однако центральные темы этой главы были лишь намечены. Как измерить издержки трансплантации? Можно ли оценить вероятность успеха трансплантации по культурным и институциональным характеристикам донора и реципиента? Как выбрать социальную и промышленную политику, которая смягчала бы трансплантационный шок и не стимулировала бы перераспределительную активность? Существуют ли регулярные процедуры построения эффективной последовательности промежуточных институтов? Как "лечить" трансплантационные дисфункции? Все эти вопросы чрезвычайно важны и нуждаются в дальнейшей проработке. Автор пользуется случаем выразить свою благодарность участникам заседания Отделения экономики РАН за обсуждение доклада и ценные замечания. Я особенно признателен В.В. Попову, Р.Я. Левите, Д.С. Львову, В.Л. Макарову и А.А. Фридману, прочитавшим первую версию работы и способствовавшим ее улучшению. Я хотел бы также поблагодарить В.А. Спивака и О.Ю. Старкова за помощь в поисках литературных источников. Литература 1. Кузовкин А. Уроки калифорнийского кризиса // Независимая газета. – 2001. – 23 марта. 2. Кузьминов Я.И. Модернизация государства: идеи и контуры // Инвестиционный климат и перспективы экономического роста в России / Под ред. Е.Г. Ясина. Кн. 1. – М.: ВШЭ, 2001. – С. 191–201. 3. Левада Ю. Человек лукавый: двоемыслие по-российски // Мониторинг общественного мнения (ВЦИОМ). – 2000. – № 1 (45). 4. Медведев А. Поведение нерезидентов на рынке ГКО-ОФЗ в период российского финансового кризиса 1998 года: Автореф. дис. канд. экон. наук. – М.: ЦЭМИ РАН, 2001. 5. Олейник А. Издержки и перспективы реформ в России: институциональный подход // МЭи-МО. 1997. – №12 – С.25–36;

1998. – № 1. 6. Олейник А. Институциональная экономика. – М.: ИНФРА Постсоветский институционализм В.М. Полтерович М, 2000. – С. 206–209. 7. Ослунд А. "Рентоориентированное поведение" в российской переходной экономике // Вопросы экономики. – 1996. – № 8. – С.99–108. 8. Паринсон Н. Реформа государственного управления в России: проблемы и пути их решения // Инвестиционный климат и перспективы экономического роста в России / Под ред. Е.Г. Ясина. Кн. 1. – М.: ВШЭ, 2001. 9. Полтерович В.М. Экономическая реформа 1992: битва правительства с трудовыми коллективами // Экономика и математические методы. – 1993. – Т. 29. – Вып. 4. – С.3–17. 10. Полтерович В.М. Институциональные ловушки и экономические реформы // Экономика и математические методы. 1999. – Т. 35. – Вып. 2. – С. 3–20. 11. Полтерович В.М. Перераспределительная активность и трансформационный спад // Труды IV научного семинара "Эволюционная экономика: единство и противоречия теории и практики" / Под ред. В.И. Маевского. – М., 2001. 12. Попов В. Сильные институты важнее скорости реформ // Вопросы экономики. – 1998. – № 8. – С. 56–70. 13. Приватизация в России: Сб. нормативных документов и материалов. –Ч. 1. – М.: Юрид. литература, 1993. 14. Рутгайзер В. Приватизация в России: движение "на ощупь"//Вопросы экономики. – 1993. – № 10 – С.48–68;

№11 – С. 113–132. 15. Сагдеев Р. Такие разные ипотеки // Известия. – 2001. – 14февр. 16. Черных Е.В. История и перспективы развития ипотечного кредитования в России. – М.: ЦЭМИ РАН, 1998. 17. Awn J. Growth and Institutions: A Review of the Evidence // The World Bank Research Observer. – 2000. – V. 15. – No 1. – pp. 99– 135. 18. Berkowitz D., Pistor K., Richard J.-F. Economic Development, Legality and the Transplant Effect. 1999. November (Preprint). 19. Bruno M. Crisis, Stabilization and Economic Reform. Oxford: Clarendon Press, 1993. 20. Cao Yuan Zheng, Gang Fan and Wing Thye Woo. Chinese Economic Reform: Past Successes and Future Chalenges. In: Parker. S., Sachs J.D. and Woo W.T. (eds). Economies in Transition. Cambridge, Постсоветский институционализм В.М. Полтерович Massachusetts. The MIT Press. – 1997. – pp. 19–39. 21. Carrington W.J. and Detragiache E. How Big is the Brain Drain? IMF Working Paper. WP/98/102. – 1998. 22. Conradt D.P. Changing German Political Culture. In: Almond G. A. and S. Verba (eds.). The Civic Culture Revisited. Newbury Park. Sage Publications. – 1989. – pp. 212–272. 23. Earle J. S., Estrin S. and Leshchenko L. Ownership Structures, Patterns of Control, and Enterprise Behavior in Russia. In: Simon Commander Q. Fan and Mark Schaffer (eds.). Enterprise Restructuring and Economic Policy in Russia, 205–252. Washington, D.C.: The World Bank, 1996. 24. Eaton J. Foreign Public Capital Flow. In: H.Chenery and T.N.Srinivasan (eds.). Handbook of Development Economics. Vol. II. Elsevier Science Publishers B.V., 1989. – pp. 1306–1386. 25. Economic Survey of Europe. No 1. Economic Commission for Europe. United Nations, 2001. 26. Hillman A.L., Ursprung H.W. Political Culture, Political Liberalization and Economic Decline. Preprint. Version: 1998. – December 8. 27. Hellman J.S., Jones G., Kaufmann D. and Schankerman M. Measuring Governance, Corruption and State Capture. Policy Research Working Paper, No 2312, The World Bank Institute, 2000. – 44p. 28. Hellman J. and Schankerman M. Intervention, Corruption and Capture. The nexus between enterprises and the state. Economics of Transition. Vol. 8(3). – 2000. – pp. 545–576. 29. Jones D.C. The Economic Effects of Privatization: Evidence from a Russian Panel. Сотр. Econ. St. XXXX, 2. –1998. – pp. 75–102. 30. Johnson S., Kaufman D. and Shleifer A. The Unofficial Economy in Transition. Brookings Papers on Economic Activity. 2. – 1997. – pp. 159–239. 31. Knott J.H., Miller G.J. Reforming Bureaucracy. The Politics of Institutional Choice. Prentice-Hall, Englewood Cliffs. New Jersey, 1987. – 290 p. 32. La Porta, Rafael, Florencio Lopez-de-Silanes and Andrei Shleifer, Robert W.Vishny. Law and Finance // Journal of Political Economy. 1998. V. 106. №6. pp. 1113–1154. 33. Lambert-Mogiliansky A., Sonin K. and Zhuravskaya E. Political Capture of Bancruptcy in Transition // RECEP. 2000. March 1 (Preprint).

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.