WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

«В дейст вит ельност и все вы гляд и т иначе, чем на сам ом деле. ...»

-- [ Страница 7 ] --

и это им доставляет удо­ вольствие. Ведь это так приятно — жонглировать, балансиро­ вать и смотреть друг другу в глаза. Публика принимала их хорошо. А я наблюдал за ними и невольно думал: здесь мало аплодисментов — нужна овация. Я понимал, что за каждым трюком, каждой комбинацией скрываются многочасовые ежедневные репетиции. К этому времени, занимаясь в студии, я научился жонглировать тремя предметами и вспомнил, чего мне это стоило. Виолетта делала на голове брата стойку и ногами жонглиро­ вала бочонком. А потом, стоя на голове брата на одной руке, быстро вращала ногами палку, а другой рукой — обруч. Алек­ сандр же одновременно на ходу жонглировал четырьмя предме­ тами. Красивое зрелище! Потом я увидел, как в затемненном зрительном зале Алек­ сандр в бешеном ритме жонглировал пятью горящими факела­ ми. Виолетта в это время находилась на трехметровом перше (перш, длинный шест, брат держал на своих плечах) и жонг­ лировала ногами двухметровым, горящим с обоих концов фа­ келом, который забрасывал ей на ноги Александр. Александру тогда было, как и мне, двадцать пять лет. Но выглядел он моложе. Виолетта же казалась совсем девочкой. Потом, встречаясь с ними в разных цирках, я часто во время их выступления стоял в проходе и смотрел. Каждый раз они работали так, будто это их последнее выступление и они хотят показать все, на что способны. В дни каникул, когда все артисты сокращали свои номера, Киссы показывали номер полностью. Они не могли позволить себе упростить работу. Это было не в их характере. Услож­ нить — пожалуйста, сделать проще — ни в коем случае. Ассистировала артистам интересная пожилая женщина с длинными седыми волосами. Она стояла в глубине манежа и время от времени подавала им реквизит. От манеры держать­ ся, от ее внешнего облика исходило благородство. Когда брат и сестра исполняли особо сложные трюки, она напряженно смотрела, и чувствовалось, что она мысленно как бы вместе с ними делает этот трюк, переживая за них и волнуясь. Никто из зрителей не знал, что эта женщина — мать Александра и Виолетты. Раньше она работала наездницей. К детям относи­ лась с нежностью, заботой, и, когда видела их работу на мане­ же, для нее был праздник. А после представления эта краси­ вая, суровая с виду женщина становилась обыкновенной доб­ рой бабушкой и с удовольствием возилась с детьми Александра. Хорошая, добрая цирковая семья. — Ты понимаешь, — говорил мне Шурик, — артистами нас с Виолой сделал отец. Он приучил нас трудиться. Если у нас что-то не получалось, он рассказывал мне о Растелли, и я успокаивался. Отец ведь видел его репетиции. Помню, как Арнольд Григорьевич Арнольд говорил: — Шурик и Виола — мои любимцы. Талант! Вы посмотри­ те, как работают Киссы — ни одного завала. Никогда! Завалы, конечно, случались, но редко. — Арнольду просто везло, когда он смотрел нас, — гово­ рил Шурик, — я действительно работал на каком-то подъеме, когда видел его. Каждый завал становился для Кисса трагедией. Если вдруг у него падала тарелка (трудно жонглировать шариками, еще труднее палочками и булавами, сложно обручами, но тарел­ ки — самое сложное), Александр поднимал ее, выдерживал паузу, повторял трюк — и он у него получался. Отработав но­ мер, поклонившись публике, Александр уходил за занавес, меняясь на глазах. Он становился злым. Со сжатыми губами, побледневший, нервный, шел он в свою гардеробную, а через минуту оттуда доносились грохот и стук. Это взбешенный ар­ тист швырял, как бы наказывая, непослушный реквизит. Он раскидывал костюмы, стучал кулаком и кричал, чуть ли не плача. Злился на все, но прежде всего на себя. Виолетта ста­ ралась, как могла, успокаивать брата. Как-то я спросил у Кисса: ну стоит ли так расстраиваться — подумаешь, один завал на сто представлений! Некоторые жон­ глеры специально роняют предметы, чтобы подчеркнуть слож­ ность трюка, и, когда повторяют его чисто, получают еще больше аплодисментов. Шурик посмотрел на меня своими се­ рыми усталыми глазами и сказал: — Я обязан работать без завалов. Обязан! Пусть считают меня блаженным. Пусть! Виноват я сам. Надо больше репети­ ровать. Или не пускать в работу трюк. Энрико работал без за­ валов. И я должен! На следующий день Александр репетировал в два раза боль­ ше.

14* Трюки Кисс придумывал сам. Часто он ходил по цирку с отсутствующим взглядом. Это означало, что он что-то приду­ мывает. Но бывало и такое. Как-то на репетиции к нему подо­ шел Николай Акимович Никитин. Посмотрел, как он репети­ рует, поманил пальцем к себе и сказал: — Вот когда я в Италии жил, то видел у Растелли такой трюк: он отбивал два мяча головой и одновременно жонглиро­ вал четырьмя палочками. Впечатляло. Никто этого трюка пос­ ле него не делал. С этого дня Шурик завелся. Решил повторить трюк Растел­ ли. Стал репетировать не по пять-шесть часов в день, а по восемь-девять. Месяца три он бился, репетируя трюк своего ку­ мира. Наконец, когда трюк «пошел», он пригласил Николая Аки­ мовича на репетицию. Тот насупленно посмотрел, а потом подошел к Шурику, неожиданно поцеловал его и сказал: — Ну ты молодец! Не ожидал. — И, помолчав, добавил: — Растелли-то этого трюка не делал. Я его сам придумал. Но Кисс не обиделся. Наоборот, он был горд. Так появил­ ся у него еще один трюк, который никто не исполнял. Даже в выходной день Шурик умудрялся репетировать. — Пойду покидаю немножко, — говорил он. «Немножко» — это несколько часов. А между репетициями он сидел в гардеробной и вечно что-то клеил, пилил... Коль­ ца, булавы, катушки, на которых он балансировал, трюковый пьедестал — все делал он сам. — Ты знаешь, — говорил он мне, — никто не может сде­ лать мне реквизит. Когда кольца делаю я, то заранее знаю, как они будут летать. Понимаешь, если одно кольцо окажется тяжелее другого на несколько граммов, я почувствую это в ра­ боте. Александр Кисс жил своей профессией. Самое главное для него — работа. Высшая радость — новый трюк. Застенчивый в жизни, он не умел спорить с начальством, «выбивать» мате­ риал для реквизита, костюмы, не требовал рекламы, как не­ которые артисты. Он просто работал. Работал с утра до ночи. И если ругался, то только с сестрой. Во время репетиции или после нечеткой, по его мнению, работы они стояли друг про­ тив друга и спорили до хрипоты. А через полчаса отходили и как ни в чем не бывало шли, обнявшись, домой, чтобы через несколько часов вернуться в цирк на очередную репетицию.

Каждый трюк требовал времени. Так, например, свой трюк с бочкой Виолетта готовила три года. Артисты, видя ее после репетиции мокрую от пота и измученную, говорили: — Да брось ты мучиться. Скорее волосы вырастут на ладо­ ни, прежде чем ты осилишь этот проклятый трюк! Виолетта не обращала внимания на эти слова, улыбалась в ответ и репетировала. И трюк осилила. Бочку крутят ногами многие артисты (их называют антиподистами). Но они не делают в это время, как Виолетта, стойку на голове у партнера, который при этом еще и жонг­ лирует. Никто из артистов не знал, что у Виолетты порок сердца. Бывали случаи, когда ей просто не хватало воздуха. Я пом­ ню, как в Кемерове (мы давали по три представления в день) она до своего выхода бегала к реке, чтобы надышаться кисло­ родом. Четверть века отработали вместе Виолетта и Александр. Четверть века они усложняли свой номер, удивляя всех новыми трюками и неожиданными комбинациями. Директора многих цирков нарасхват приглашали эту пару к себе. С успехом они работали и во многих странах мира. Каза­ лось, время не властно над братом и сестрой — они выглядели молодо, работали энергично, красиво. Виолетта рассказывала мне, как около года, никому не говоря, она готовила себя к уходу с манежа. И этот день наступил. В день закрытия про­ граммы в Горьком, перед самым выходом на манеж, сестра подошла к брату и спокойно ему сказала: — Шурик, сегодня я работаю последний раз. Шурик не успел ничего ответить. Заиграл оркестр, и они вышли как ни в чем не бывало к зрителям. В этот вечер рабо­ тали как никогда. А потом за кулисами оба плакали. Виолетта перешла на работу в цирковое училище и выпусти­ ла много отличных жонглеров. С каждым из учеников она за­ нималась с той самоотверженностью, с какой репетировала сама, и так, как будто из каждого хотела сделать Энрико Рас­ телли. Одновременно она училась в институте и потом с успе­ хом защитила диплом по театроведению. А брат продолжал работать, но уже с другой партнершей. Обычно жонглеры покидают манеж в сорок лет. Александр Кисс ушел с манежа в 53 года. Выглядел моложаво, выступал отлично и собирался еще несколько лет поработать. Но вне­ запно умер отец, а вскоре и мать. Александр не репетировал больше месяца. Получил разнарядку в новый Московский цирк и вдруг перед премьерой почувствовал усталость, неуве­ ренность. — Понимаешь, — говорил он мне, — мы, жонглеры, не можем себе позволить прожить без репетиции и дня. Трудно с переездами. На них уходит три-четыре дня, и потом сложно войти в форму. А тут — без репетиции столько времени. И он решил уйти из цирка за два дня до очередной премьеры. — Надо оставлять искусство раньше, чем оно оставит тебя. Надо найти в себе силы уйти вовремя, — сказал он мне. И он ушел. Ушел, оставаясь в памяти всех, кто его видел, как непревзойденный артист, жонглер высшего класса, мно­ гие трюки которого никто не может повторить. Покинув после двадцати семи лет работы манеж, он остался в цирке. Александр Кисс стал руководить мастерской жонгли­ рования и акробатики в студии циркового искусства, учить мо­ лодых артистов. Придумывая им новые трюки, без устали ре­ петируя с ними, он часто сам выходит на учебный манеж и легко жонглирует. Своим ученикам он любит рассказывать об Энрико Растел­ ли. Рассказывает о том, как, будучи в Италии, он побывал на могиле прославленного жонглера и положил цветы у памятни­ ка своему кумиру. Александр Кисс во время гастролей цирка в Италии полу­ чил почетный приз Энрико Растелли, который ежегодно вру­ чают по традиции лучшему жонглеру мира. Иногда я бываю у Александра Кисса дома. Мы вспоминаем наши встречи, работу. И как-то Шурик сказал мне: — Помнишь, шел такой фильм «Балерина»? Там в конце картины есть эпизод. Сходящая со сцены балерина репетирует со своей дочкой. Дочка стоит у станка и без конца поднимает и опускает ногу, выполняя очередное упражнение, а мать счи­ тает: «Раз... два... три... Раз... два... три...» Девочка устала и спрашивает: «Мама, а долго мне это еще делать?» А балерина отвечает: «Всю жизнь». И ты знаешь, — он посмотрел на меня, грустно улыба­ ясь, — в этом месте я прослезился: «Всю жизнь...» Это так по­ хоже на нашу работу. Это ведь и про нас, жонглеров.

«У важ аем ая публика В Ереване за кулисы к нам пришла пожилая жен­ щина. Она впервые попала в цирк. Приехала с гор. Эта женщина нам сказала: — Большое вам спасибо. Мне так понравилось, как вы выступаете. Так все понятно — прямо на ар­ мянском языке. Нам было приятно это услышать. Ведь в «Малень­ ком Пьере» мы не произносим ни одного слова.

(Из тетрадки в клеточку. Май 1964 года) Каждый раз перед выходом на манеж я смотрю через щелоч­ ку занавеса в зрительный зал. Разглядываю публику, настраи­ ваюсь на встречу с ней. Как нас сегодня примут? Смотрю, нет ли среди зрителей моих знакомых. Я люблю, когда на пред­ ставления приходят друзья, родные, знакомые артисты. Тогда во время работы я стараюсь лишний раз остановиться около них, поздороваться, подмигнуть, а иногда что-нибудь крик­ нуть им. Мне это доставляет удовольствие. Раньше мне казалось, что многоликая масса зрительного зала только и ждет от тебя промаха, чтобы с радостью засвис­ теть, затопать ногами. Проработав пару лет, я понял, что ошибался: народ приходит к нам благожелательный, настроен­ ный по-доброму, щедрый на аплодисменты. Публика! Она ведь для нас самое главное. Мы репетируем, ломаем голову, придумывая новые номера, переживаем и му­ чаемся, когда что-то не получается, и все это ради зрителей, ради уважаемой публики. Артист должен поражать и удивлять публику своим номе­ ром, заставить ее смеяться или, затаив дыхание, следить за опасным трюком. Когда цирк перестанет удивлять, восхи­ щать, поражать, он перестанет быть цирком. Помню, Николай Акимович Никитин говорил просто: — В цирке публику надо попугать и рассмешить. Тогда она валом к нам пойдет. Мы, артисты, делим все города на цирковые и нецирко­ вые. Минск, Киев, Саратов, Тула, Горький — это цирковые города. А есть города, где трудная публика. Среди них Ивано­ во, Курск, Куйбышев. Там к цирку зрителей не приучили. К ним относится и Кривой Рог, в котором построили циркдворец, а народ туда не ходит. Есть города сложные, например, Одесса. Одесситы цирк любят, принимают и разбираются во всех тонкостях нашего искусства. В прошлом справедливо считалось: если артист хо­ рошо выступил в Одессе, то номер у него стоящий и пройдет везде. Старые артисты рассказывали мне, что в давние време­ на на цирковую премьеру в Одессу от каждой улицы шло по одному человеку. На билет деньги собирали в складчину. Если этот человек говорил: «Это таки стоит посмотреть», — вся ули­ ца покупала билеты. Если же он изрекал: «Пусть их смотрит Жмеринка», — цирк прогорал. Часто сборы зависят от того, в каком месте стоит цирк. В прошлом владельцы строили цирки около рынков, вокзалов, в городских садах — словом, в тех местах, где собирается народ. Каждый город любил свой жанр, своих артистов. Были го­ рода, где народ обожал чемпионаты борьбы, в других пользо­ вались успехом номера с хищниками. Но везде любили клоу­ нов. Давно, еще работая в Горьком, я стал свидетелем того, как публика бушевала, когда из-за болезни клоуна программу пустили без коверного. Проходит один номер, второй, тре­ тий, и в зале начинают раздаваться выкрики: — Рыжего давай! Давай клоуна! А в антракте обиженные зрители устроили директору скан­ дал. Каждый вечер в цирке представление. И почти каждый ве­ чер зрительный зал настроен по-разному. — Сегодня публика тяжелая, — говорит кто-нибудь из арти­ стов, выходя с манежа. Это означает, что работать ему труд­ но. Зрители слабо реагировали, мало хлопали, шумели. При­ чины разные. Например, вечером в воскресенье публика ме­ нее восторженная, чем накануне. Сидя на представлении, многие подсознательно думают о делах, которые их ждут завт­ ра. Бывает, что какие-нибудь события влияют на настроение людей. Помню, после гибели наших космонавтов народ в зале сидел сдержанный, притихший. Влияет на реакцию зрителя и погода. В дождливый холодный день и люди в зале какие-то нахохлившиеся, холодные. Когда публика доброжелательно настроена, она помогает артисту, вдохновляет его. Один воздушный гимнаст признался мне: — Если публика хорошо принимает, я как будто на крыльях работаю и почти не устаю.

Самое главное — с первого же появления на манеже найти контакт с залом. — Вот, бывает, выходишь и чувствуешь, — говорил нам Карандаш, — не берет, не берет тебя зал. Тогда и начинаешь нащупывать, чего же хотят зрители. Иногда даже репризу на ходу меняешь, зная, что она не пойдет. И что же, в конце концов переламываешь зрителя, заводишь его. Но это умение вырабатывается годами. Мы с Мишей не любим так называемые целевые представ­ ления, когда все билеты целиком закупает коллектив фабрики или завода. В обычные дни публика в зале разная. Все заранее покупали билеты, настраивались. А на целевые спектакли многие идут из-за того, чтобы не отставать от других, за ком­ панию. Потому у таких зрителей и другой настрой. Ко всему, что мы показываем, они относятся прохладно. И мы это чув­ ствуем. Бывает, что в цирк приходит человек нетрезвый. Выпил, настроение поднялось, и он решает пойти в цирк, покура­ житься. Подвыпивший человек, наблюдая, как прыгают акро­ баты, падают в опилки клоуны, считает, что и он может коечто показать. Такие люди, спотыкаясь, лезут на манеж, пода­ ют на весь зал реплики, мешая и публике, и артистам. У коверного Павла Боровикова был свой способ поставить на место пьяного. Он подходил к нему и на весь зал проник­ новенно говорил: — Дорогой товарищ! Большое вам спасибо за то, что вы помогаете мне в работе. Как говорится: «Ум хорошо, а... пол­ тора лучше». Публика смеялась. Пьяный, как правило, замолкал. В юности я прочел рассказ о том, как один человек ежедневно ходил в цирк и ждал, что кто-нибудь упадет и разобьется или кого-нибудь разорвут львы. Причем не просто ждал, а мечтал о таком зрелище. Может быть, такие люди и есть, но я их не встречал. Бывают у нас несчастные случаи. Редко, но бывают. Со­ рвется артист с трапеции, и его уносят с манежа. В зритель­ ном зале сразу волнение, гул. В этом случае нам, коверным, приходится срочно выходить на манеж, заполнять непредви­ денную паузу. Работаем, а сами думаем: «Как там наш това­ рищ?» Публика же сидит молчаливая, насторожившаяся. И какие же аплодисменты раздаются, когда инспектор манежа объявляет, что артисту оказана медицинская помощь и чув­ ствует он себя хорошо. А бывает, что в конце представления артист, чуть прихрамывая, стараясь улыбаться, сам выходит на манеж. Публика неистово аплодирует, радуясь, что все кон­ чилось благополучно. Помню, работали мы в Калинине. На одном из дневных представлений во время выступления жонглера с горящими фа­ келами кто-то опрокинул банку, в которой смачивались факе­ лы. В бензин попала искра. Вспыхнуло пламя. Загорелся пол, занавес, повалил дым... Цирк деревянный, публики в зале битком — в основном сидят дети с бабушками. Мы с Мишей в отчаянии хватаем огнетушитель и бежим на манеж. «А-а-а, это ты в цирке разжег костер!» — кричу я и делаю круг по манежу за убегающим партнером. После чего поливаю из огнетушителя горящий занавес. Миша в это время, прыгая вокруг меня, исполняет какойто дикий танец. Дети, думая, что мы показываем очередную репризу, смеются. Только когда пожар погасили и представление пошло своим чередом, до нас дошло, чем все это могло кончиться. Потом мы, правда, смеялись, вспоминая, как сбили с ног жонгле­ ра, как с безумно вытаращенными глазами плясал Шуйдин, а я весь облился пеной из огнетушителя. Но до конца представ­ ления у нас дрожали руки. Самые благодарные зрители — дети. Для них посещение цирка — праздник. Они охотно включаются в любую игру, им нравится ощущать себя соучастниками представления. Но по­ рой они бывают неуправляемыми. На одном утреннике дрессировщик Владимир Дуров легко­ мысленно предложил желающим выйти на манеж и покормить слоненка. Желающими оказались все дети. Они лавиной рину­ лись на манеж и шумной толпой окружили слоненка, который с перепугу ни от кого не принимал лакомства. Потом детей полчаса рассаживали по местам и подбирали на манеже бесчис­ ленные варежки, шапочки и калоши. Дети все подмечают, во все вникают. Эмиль Теодорович Кио рассказывал мне, как однажды он чуть не плакал, когда во время представления на манеж выбежал какой-то мальчиш­ ка и, открыв один из его таинственных ящиков, перед всеми разоблачил секрет фокуса. Зрители любят, когда в клоунаде упоминается название го­ родского района, который имеет какую-то свою особенность. То ли это название места, где много хулиганов, то ли район базара-толкучки... Когда мы работали с Карандашом, он все­ гда спрашивал у работников местного цирка: — Ну, какой у вас самый веселый район? Спрашивал для того, чтобы, выезжая в одной из своих реп­ риз на ослике, на вопрос инспектора: «Карандаш, ты куда со­ брался?» — назвать этот район. В Москве, например, была Марьина роща, в Тбилиси — Сабуртало — название местного базара. Только в Ереване у Карандаша вышла осечка. Когда Миха­ ил Николаевич спросил у униформистов о смешном районе, ему стали предлагать всякие заковыристые названия. После долгого спора старший униформист сказал: — Михаил Николаевич, у нас все знают Абаран, назовите это место. Абаран так Абаран. Выехал на представление Карандаш на ослике и на вопрос инспектора, куда он едет, на весь зал про­ кричал: — На Абаран! Что тут в зале поднялось! Минуты две стоял такой смех, что Карандаш растерялся. А за кулисы прибежал директор цирка и стал умолять Карандаша не упоминать Абаран. Оказалось, что это место, куда водили случать ишаков. Зритель — первый и самый главный рецензент нашей рабо­ ты. Мы внимательно прислушиваемся к реакции зала, стара­ ясь почувствовать, где зрителю скучно, фиксируем ненужные паузы. Словом, все наши репризы, интермедии, клоунады мы всегда окончательно доводим на зрителе. Когда кто-нибудь из публики приходит к нам за кулисы, мы охотно разговарива­ ем с ним и стараемся узнать, что понравилось больше, что меньше. И бывает, что одни что-то восторженно хвалят, а другие это же самое ругают. Одни любят лирические, трога­ тельные репризы, другие жаждут «животного смеха». — Я, знаете ли, — говорил мне один полный, жизнерадост­ ный зритель, — хочу в цирке посмеяться животным смехом. Так, чтобы ни о чем не думать. Лишь бы посмешней! Вот вы водой обливались — это так здорово, что я просто плакал от смеха... С годами публика меняется. Да и мы, артисты цирка, ста­ новимся другими. Иногда я задумываюсь, как бы реагировала публика, если показать ей сегодняшние репризы лет трид­ цать — сорок тому назад. Наверное, многое показалось бы странным, а то и непонятным. — Нам все время нужно думать, — говорил мне Каран­ даш, — что они, зрители, хотят «кушать» в цирке, иначе мы выйдем в тираж. Перед каждым представлением, прежде чем выйти на пуб­ лику, я спрашиваю у выступавшего передо мной артиста: — Ну, как публика сегодня? — Мировая, — отвечает он, улыбаясь. — Наша, цирковая. И, подогретый этими словами, настроенный на хороший прием, я радостно выхожу на манеж, чтобы начать свою работу.

П аузы зап о л н яю т Сегодня встретил Веру Сербину и вспомнил ее не­ повторимый номер «Танцы на проволоке». Сколько обаяния, огня у этой артистки! За 15 лет работы в цирке я такого приема у зрителей не видел. Когда Сербина заканчивала номер русским танцем, во время которого легко, как птица, скользила по проволоке, зал буквально ревел от восторга. Неко­ торые зрители в ажиотаже вставали с мест.

(Из тетрадки в клеточку. Октябрь 1964 года) Я начал работать в цирке, когда роль коверного клоуна ста­ ла одной из основных в представлении. А такие «киты», как Карандаш, Константин Берман, Борис Вяткин, считались в любой программе аттракционом, и директора цирков «дра­ лись» за них. Конечно, каждый коверный хотел бы показывать репризы на абсолютно свободном манеже. Некоторые клоуны выжида­ ют за кулисами, пока униформисты освободят манеж. И толь­ ко потом выходят и показывают репризы. Мы с Мишей на это не идем. Мы же заполняем паузы! Программа, если задержать наш выход, потеряет ритм и в целом проиграет. Поэтому у нас в запасе есть репризы, которые мы можем исполнять в любой обстановке. Публика хорошо реагирует, когда после выступления какого-нибудь артиста мы показываем пародию на его номер. Так, после «Высшей школы верховой езды» мы выходим с репризой «Лошадки», которую исполняем, выезжая на бутафорских ло­ шадках. Есть у нас и мимическая сценка «Перш». Ее мы пока­ зываем после номера артистов, балансирующих на лбу боль­ шим першем — шестом, на котором исполняются сложные трюки. Мы появляемся на манеже, неся на плечах длинный шест, и своими приготовлениями настраиваем публику на то, что сейчас повторим сложный трюк только что выступавших артистов. Не спеша снимаем пиджаки, пробуем крепость шес­ та, после чего я устанавливаю его себе на лоб. Прежде чем на­ чать влезать на перш, Миша, надев на себя пояс с лонжей, подходит к униформистам. Смахнув слезу, он печально пожимает всем руки, как бы прощаясь перед, возможно, смертельным трюком. Потом подходит ко мне. В оркестре звучит барабанная дробь. А я неожиданно ложусь на ковер вместе с шестом, и Миша стара­ тельно ползет по нему. Реприза примитивная. Но в зале смеются. По-разному люди воспринимают юмор. Помню случай, который произошел со мной в жизни. Как-то я прочел в жур­ нале «Крокодил» анекдот: «Полисмен. Почему вы превысили скорость? Вы мчались по шоссе как угорелый! Автомобилист. Простите, сэр, но у меня испортились тор­ моза, и я спешил отвезти машину в ремонт». Спустя несколько дней я ехал на машине в аэропорт Внуко­ во. В спешке не заметил знака ограничения скорости. Вдруг вижу: поравнялся со мной мотоцикл ГАИ, и пожилой старший лейтенант показал мне жезлом, чтобы я встал у обочины. На­ чало нашего разговора было как в анекдоте: — Почему вы превысили скорость? Ваши права. Надеюсь юмором растопить сердце блюстителя порядка, протягивая документы, я решил ответить ему словами анекдо­ та: — Да понимаете, товарищ старший лейтенант, у меня ис­ портились тормоза, и я спешу на станцию обслуживания. Инспектор посмотрел на меня серьезно и, возвращая пра­ ва, деловито сказал: — Тогда давай поезжай быстрее, — сел на мотоцикл, раз­ вернулся и уехал. Я только рот раскрыл. Весь заряд юмора пропал даром.

Так и с репризами бывает. Вроде смешная, хорошая репри­ за, а «не проходит». Меня всегда восхищало, что в старых классических клоунадах нет ничего лишнего. Все в них смеш­ но. Они как круглые камешки, гладко отшлифованные мор­ ским прибоем. И это потому, что над ними работало не одно поколение клоунов. Да и у нас, прежде чем новая реприза понастоящему зазвучит, ее нужно «прокатать» на публике сто, а то и двести раз. Только тогда мы считаем, что реприза доведе­ на. Рождаются репризы по-разному. Иногда отправной точкой служит придуманный трюк. Порой — услышанный анекдот. А бывает, и увиденная в журнале карикатура помогает приду­ мать новое. Однажды я увидел в «Крокодиле» рисунок. На ба­ заре, сложив ноги по-турецки, сидит человек и продает арбу­ зы. Руки у него вытянуты в стороны. На одной ладони он дер­ жит арбуз, а на другой лежит гиря. Под рисунком подпись: «Когда на базаре нет весов». Глядя на этот рисунок, я подумал: наверное, такую ситуа­ цию можно использовать в цирке, и с тех пор часто вспоминал об этом, надеясь придумать новую репризу. Помню, в Калинине я покупал на рынке капусту. Прода­ вец, молодой парень, взвесил кочан и, протянув его мне, сказал: — Ровно килограмм. Точно, как в аптеке! Вспомнив карикатуру, я решил пошутить: — Сейчас проверим. Взял кочан в одну руку, а гирю в другую. Руку с гирей опу­ стил вниз, а с капустой приподнял и говорю: — Недовес. Все, кто видел это, засмеялись. Дома опять начал думать... Действительно, смешно, когда стоит такой человек-весы: как хочет, так и взвешивает. И стал у меня выстраиваться сюжет. Миша торгует яблоками, а я, изображая весы, держу на вытя­ нутых руках за веревочки тарелки. Инспектор манежа просит продать ему килограмм яблок. Миша ставит на одну чашку ве­ сов килограммовую гирю, на другую кидает маленькое яблоч­ ко, и я уравновешиваю чашки. Инспектор ругается. На этом моя фантазия иссякла. Я перебрал сотни вариантов, а чем ее закончить, не придумал. И только через год придумался фи­ нал: после инспектора приходит женщина, дает 30 копеек и просит Мишу взвесить ей сто граммов яблок. А «весы» взве­ шивают ей за эти деньги килограмма три да еще любезно ссы­ пают яблоки в ее сумочку. Когда возмущенный Шуйдин начи­ нает ругаться, я сообщаю ему, что это была моя жена. Публика любит репризы на злобу дня. Достаточно зрителю напомнить о том, что ему близко, что его волнует, — и уже успех. Приехали мы как-то работать в Запорожье и узнали, что в городе уже год как нет в аптеках термометров. Вспомнили мы старую репризу, в которой один из клоунов изображал симу­ лянта, а второй засовывал ему за шиворот кусок льда. На не­ доуменный вопрос инспектора, зачем он это делает, второй клоун отвечает: — Измеряю больному температуру. Если лед будет долго та­ ять, значит, нормальная, а если быстро — повышенная.. И тут меня осенило: это же почти готовая реприза о градус­ никах! Мы приняли ее на вооружение. После того как Миша на манеже «заболевал», я льдом «измерял» ему температуру. — Что ты делаешь?! — кричал инспектор. — Проще поста­ вить ему градусник! Я грустно отвечал: — А вы попробуйте в Запорожье достать градусник...

И ятожмоя фогаым д Одна из наших любимых клоунад — «Бревно». Она родилась в рекордно короткий срок. Придумалась от отчаяния. Тема «Комическая киносъемка» была давно записана в моей тетрадке в клеточку. Но как-то не доходили до нее руки. В од­ ном из спектаклей, который готовился для московской про­ граммы, авторы сценария построили сюжет на том, что нас с Мишей долго преследует оператор и режиссер с киностудии. А мы сниматься не хотим. После долгой погони нас наконец «залавливают» и заставляют сняться в эпизоде. Все трюки и репризы в спектакле авторы придумали для нас удачно, но сцену самой «съемки» мы встретили в штыки. Плохо это было придумано. До премьеры считанные дни, а ударного финала в спектакле нет. Мы впали в уныние. От отчаяния я стал лихо­ радочно думать и вспомнил, как на съемке фильма «Старикиразбойники» мы с артистом Евгением Евстигнеевым таскали по лестнице тяжеленную картину. Она была настоящая, из музея, и весила килограммов сорок. Таскали ее дублей десять подряд и к концу съемки еле волочили ноги. И вот, вспомнив это, я подумал, что в нашем цирковом спектакле кинорежис Цоюмимвмм.

сер должен заставить нас носить какую-нибудь тяжелую вещь. Несколько дублей кряду. Что носить? Наверное, большое бревно. Оно видно всем и не будет никого перекрывать на ма­ неже. С ним можно связать много комических трюков. Так и родилась клоунада «Бревно». По ходу съемки режиссер раз пять заставляет нас таскать по манежу громадное бревно и при этом требует, чтобы мы еще улыбались. К концу клоунады мы могли двигаться только пол­ зком, волоча злосчастное бревно по манежу. Успех превзошел все наши ожидания. Так клоунада прочно вошла в наш репер­ туар.

П очем у плачет девочка?

Премьера нашего цирка в Австралии. Когда ведущий объявил: «Выступают жонглеры Александр и Вио­ летта Кисс!» — публика засмеялась. Артисты на секунду растерялись, но, как всегда, свой номер отработали блестяще. Потом выяснилось, что «кисс» по-английски — «поцелуй». (Из тетрадки в клеточку. Декабрь 1964 года) Иногда я достаю дома с верхней полки шкафа толстую пап­ ку. В ней собрано все, что связано с нашими зарубежными поездками: цирковые программы, плакаты, вырезки из газет и журналов, фотографии, вымпелы, значки. Сверху лежит ярко-красная программка наших последних гастролей в Фин­ ляндии, а в самом низу — память о первой поездке в Шве­ цию — желтый плакатик с нарисованной головой медведя. Крупно написано: «В королевском теннисном зале — русский цирк». В Швецию мы ехали с опасением, что принимать нас будут холодно. Мы думали, что страна северная, суровая и народ там сдержанный. Но оказалось, что шведы любят цирк, и принимали нас прекрасно. В этой поездке мы поняли, что в своих выступлениях всегда надо стараться затрагивать что-нибудь знакомое, близкое зрителям страны, в которой выступа­ ешь. В Стокгольме один из униформистов, говоривший до­ вольно сносно по-русски, рассказал нам, как известный шведский хоккеист Снудакс был приглашен для интервью на телевидение. Услышав какой-то сложный вопрос, он расте­ рялся на некоторое время и, помолчав, сказал: — Знаете, я не могу ответить на вопрос. Я вам лучше спою. И он «пролялякал» без слов одну из популярных песенок. Когда мы приехали в Швецию, все только и говорили о том, как Снудакс пел по телевидению. И наш партнер Анато­ лий Векшин в одной из пауз подошел, держа на плече клюш­ ку, к микрофону и пропел: «Ля-ля-ля...» А затем добавил: «Снудакс!» Зал от аплодисментов и смеха грохнул. После этого Векшин на представлениях исполнял эту мини-репризу. Гастролируя в Японии, я заметил, как здороваются друг с другом японские униформисты. Встречаясь, они делают жест рукой вроде нашего пионерского салюта, выкрикивая при этом: «Ус-с!» Мне сказали, что так приветствуют друг друга простые люди. Решил попробовать на представлении поздоро­ ваться так со зрителями. Во время первого выхода на барьер вскинул руку и крикнул на весь зал: «Ус-с!» Хохот поднялся страшный....В руках у меня вынутый из папки ярко-зеленый вымпел на шнурочке. На нем краской нанесена эмблема спортзала «Маленькая Маракана», в котором мы выступали. Это самый большой закрытый стадион Бразилии, на 26 тысяч мест. Три представления в воскресные дни — это значит, что только за один день нас смотрело 78 тысяч бразильцев. Публика самая что ни на есть экспансивная. Мы приехали в Бразилию, когда она еще не поддерживала с нами дипломатических отношений. Начинались только торго­ вые переговоры о продаже нашей стране кофе. «Институт бра­ зильского кофе» для рекламы организовал у нас за кулисами кофейный бар. Нас поили кофе бесплатно. И каким! Выпь­ ешь маленькую чашечку — и сразу ощущаешь бодрость. Выпь­ ешь две — начинает сильно биться сердце. На аэродроме в Рио-де-Жанейро вместе с импресарио нас встречал маленький остроносый пожилой мужчина в полотня­ ном костюме и темных очках от солнца. Фамилия его Дукат. Он был русский по происхождению. В Бразилию его увезли родители еще во время первой мировой войны. Так он и остал­ ся здесь. Каждый приезд советских людей в Бразилию для него праздник. Когда приехала наша группа, он безвозмездно пред дожил импресарио свои услуги, чтобы помогать нам. Целые дни он проводил в цирке, забросив свое дело. (У него была небольшая мастерская на дому по изготовлению занавесок для ванн.) Он стал нашим переводчиком, гидом и первым совет­ чиком. В шутку мы его прозвали «русским консулом». Он лю­ бил часами разговаривать с нами, расспрашивал о Москве, Петрограде, и чувствовалось, что он тоскует по России....Я разворачиваю программку цирка Буше в Восточном Бер­ лине. Артисты четырех советских номеров, в том числе и мы, коверные, принимали участие в большой интернациональной программе. Такого зрителя, как в Германии, я не встречал нигде. Публика бурно реагировала на каждый трюк, каждую репризу. Только вышли мы с Мишей в первую паузу со свои­ ми «Факирами», такой хохот поднялся в зале, что в первый момент мы растерялись. Подумали: уж не разыгрывают ли нас? Так нас нигде не принимали. Оказалось, что нет. Директор цирка, увидев, что мы имеем успех, попросил нас дать боль­ ше реприз. И на протяжении всех гастролей мы просто «купа­ лись» в смехе....А вот картонная голова клоуна. Смешная черная рожица в желтом колпачке — эмблема традиционного праздника «Мумба» в Австралии, в дни которого мы начали гастроли в Мель­ бурне. Выступали мы в огромном ярко-зеленом шапито. Горят разноцветные лампочки, играет музыка, девушки-билетерши в блестящих клоунских костюмах продают программки. Так и манит цирк к себе! Билеты на все наши гастроли проданы зара­ нее. Я держу в руках вырезку из мельбурнской газеты. На фото­ графии, закрыв лицо руками, плачет маленькая девочка. Этот снимок был помещен в газете во время наших гастролей. Под ним вопрос: «Вы знаете, почему плачет эта девочка?» И тут же ответ: «Она плачет потому, что родители в это воскресенье не смогли достать ей билет на выступление Московского цирка». Прочтя это, мы обратились к нашему импресарио с просьбой, чтобы дали в газете объявление, что мы, артисты советского цирка, приглашаем к себе девочку, которая плака­ ла в прошлое воскресенье. Такое объявление поместили. К ужасу импресарио, в воскресенье вместе с родителями на представление пришло более 20 девочек. Родители заявили, что плакали именно их девочки. Импресарио сказал нам шутя:

«Ваш русский гуманизм доведет меня до разорения». Но всех девочек и родителей все-таки на представление пропустил....Достаю из папки несколько цветных открыток — виды Сиднея. Красивый город. На третий день нашего пребывания в Сиднее пожилой экскурсовод из русских эмигрантов долго возил нас по городу на автобусе и монотонно рассказывал об истории города, улиц, зданий. Мы настолько устали и нас так разморило от жары, что в конце поездки его почти никто не слушал. Видимо желая нас расшевелить, он вдруг громко ска­ зал: — А сейчас мы проедем эту большую стену, и вы увидите район, где все бросили пить и курить. Мы оживились. Кинулись к окнам автобуса. Кончилась стена, и мы увидели огромное городское кладбище. В Сиднее в связи с перестановкой программы нам предсто­ яло заполнять большую паузу, во время которой убирали клет­ ку для хищных зверей. Долго ломали голову, чем заполнить эту паузу. Решили давать «Лошадок». Реприза-то длинная. Когда выехали на манеж на своих бутафорских лошадках, поняли — репризу нужно «тянуть», поскольку клетку убирают слишком долго. Мишу осенила идея. Он перепрыгнул на своей лошадке через барьер, подъехал к первому ряду зрителей, снял с коле­ ней какой-то женщины мальчика лет шести, посадил его на лошадку перед собой и начал катать. Я с другой стороны зала взял на свою лошадку девочку. Публика тепло приняла нашу импровизацию. — Великолепно придумано — катать детей на представле­ нии! — сказал импресарио. — Это отличная реклама, и публи­ ке нравится. Через несколько дней униформисты приноровились убирать клетку в короткий срок, но мы по просьбе импресарио продол­ жали катать детей....В руках у меня круглый синий значок. На нем изображе­ на голова собаки, а под ней красный крест. Такие значки про­ давались на улицах австралийских городов. Весь сбор шел в по­ мощь слепым, которым на эти деньги помогали приобрести специально обученных собак-поводырей. Меня эти собаки по­ трясли. Мы их видели на улицах. Громадные, с чувством соб­ ственного достоинства, они спокойно вели слепых людей, каждый из которых держался за специальную ручку-палку, за­ крепленную на спине собаки. Четвероногий поводырь выпол­ нял все команды — приносил по приказу газеты, спички, па­ пиросы и даже ходил в магазин. Меня особенно поражало, что собаки различали сигналы светофоров и переходили с че­ ловеком улицу только по «зебре» — полосатой пешеходной до­ рожке. Купить такую собаку может не каждый — ее стоимость равна стоимости автомобиля. Продавая значки, Общество Красного Креста собирало деньги для неимущих слепых....Маленький металлический значок в виде черного цилинд­ ра, из которого выглядывает белый кролик, напоминает мне об Америке, где во время гастролей с Игорем Кио мы посети­ ли клуб иллюзионистов. Клуб размещен в замке, который ког­ да-то построил знаменитый комик американского кино Га­ рольд Ллойд. В холле стоит белый открытый рояль. Каждый может подойти к нему и громко сказать, что он хотел бы услы­ шать. Клавиши начинают двигаться, звучит заказанная мело­ дия. Рояль играет «сам». Так я и не понял, как это делается....В Филадельфии с Кио произошел забавный случай. Как и в каждом городе, там к нам за кулисы приходили зрители. Однажды к Игорю Кио пришла пожилая ярко накрашенная да­ мочка. Протягивая Игорю квадратный кусочек пластика, она что-то трещала по-английски, повторяя все время одно слово «кики-кики». — Что она хочет от меня? — спросил Кио нашу переводчи­ цу Переводчица выслушала даму, а потом, прыснув от смеха, перевела, что у американки дома в ванне живет крокодил. Крокодила зовут Кики, и его хозяйка просит для своего лю­ бимца автограф. Кио расписался на пластике, а счастливая дама прощебетала: — Кики будет так счастлив! У него уже много автографов знаменитых людей!...В Нью-Йорке местные корреспонденты решили взять ин­ тервью у нашего медведя Гоши. За неделю до нашего приезда в газете появился фельетон Арта Бухвальда. Автор приглашал тогдашнего президента Линдона Джонсона посетить Московс­ кий цирк, который скоро начнет свои гастроли. Президенту предлагалось взять вице-президентом... циркового чудо-медведя Гошу. «Он очень удобен для вас. Во-первых, он будет ходить перед вами на задних лапах. Во-вторых, он всегда поднимает вверх лапу, как бы заранее голосуя за все ваши предложения и, в-третьих, он ездит на мотоцикле, что очень созвучно нашей молодежи. С медведем вы завоюете доверие молодых!» — пи­ сал Арт Бухвальд. И вот звонок из газеты. Просьба помочь взять интервью у медведя Гоши. Все, конечно, понимали, что разговаривать с корреспондентом будет дрессировщик Иван Кудрявцев. Но ди­ рекция наша слегка заволновалась, что это еще за интервью! Да и за Ивана беспокоились — человек он не особо словоохот­ ливый. У клетки с Гошей собралось с десяток корреспондентов. Перед ними красный от смущения Иван. Волнуется. Щелкают фотокамеры. Первый вопрос: — Хотели бы вы, мистер Кудрявцев, чтобы вашего медведя Гошу избрали вице-президентом? Иван на минуту задумался. Конечно, он не читал фельетон Бухвальда и не очень разбирался в тонкостях американской по­ литики. Но вдруг он выпрямился и, по-сибирски окая, твердо сказал: — Я не согласен, чтобы Гоша был президентом. У вас тут в Америке президентов убивают, а Гоша мне для работы ну­ жен....Из «заграничной папки» достаю памятную медаль Всемир­ ной выставки ЭКСПО-67 в Канаде, куда мы приезжали с цир­ ком. Здесь я впервые попал в переплет — целую неделю ис­ полнял обязанности руководителя поездки. Тот, получая визу, задержался в Москве, и я хлебнул все «прелести» этой хлопотной должности. А тут еще импресарио канадский по­ пался самый что ни на есть вредный. Высокий, плотный, с бородкой клинышком, хитро прищуренными глазами, внешне обходительный, господин Кудрявцев оказался человеком при­ жимистым. Родом из России (во время революции бежал с па­ пой), говорил он сочным басом, называя каждого из нас «ба­ тенька». Так мы и прозвали его между собой «батенькой». Действовал он по принципу: «Делай мне побольше, а я плачу поменьше». В Монреаль мы приехали за два дня до начала гастролей. А в спортзале, где мы должны выступать, еще ничего не гото­ во. Манеж строили какие-то случайные люди. Оркестр, со­ бранный «с бору по сосенке», был ужасен. С таким оркестром полагалось бы репетировать несколько дней подряд. Но «ба­ тенька» разрешил репетировать по пять часов в день. А за каж­ дый последующий час музыкантам полагалось платить вдвой­ не. И «батеньке» пришлось от этого отказаться. Состояние у меня кошмарное. Артисты в отчаянии. Всем не хватает времени на репетиции, да и репетировать практи­ чески негде — все еще не готов манеж. Впервые в жизни я ощутил себя ответственным за судьбу гастролей. Конечно, с «батенькой» я схлестнулся. Униформисты и оркестр, отрепе­ тировав положенные часы, собрались уходить, а у нас полови­ на программы еще ни разу не прошла свои номера с музыкой и униформой. Я попросил Кудрявцева оставить его людей еще часа на четыре. — Батенька, — хватаясь за сердце, отвечал импресарио. — Я же на ваших лишних часах разорюсь. Тогда я заявил, что премьеры завтра не будет, и ушел. Рас­ строенный, собрал артистов и все им рассказал. Стали мы вместе думать, как выходить из создавшегося положения. И смотрю, идет наш «батенька», бледный от злости, подходит к нам и говорит: — Ладно, господа, репетируйте, даю вам еще два часа. С грехом пополам мы прорепетировали программу, и на другой день премьера все же прошла успешно. В каждой поездке мы скучаем по дому. И чем длительнее гастроли, тем больше тоскуешь по родным, друзьям. Помню, как мы вернулись в Москву из Южной Америки, где работали почти полгода. В аэропорту меня встречали род­ ные. Они взяли с собой и моего трехлетнего сына Максима. Кинулся я к нему радостный: — Здравствуй, сынок! А он посмотрел на меня со страхом и, робко протянув руч­ ку, сказал: — Здравствуйте, дядя. Расстроился я тогда и подумал: «Да чтоб я еще поехал на такой большой срок. Сын родной меня забыл!» НАШ ВТОРО Й ДОМ Не каждому человеку, который знает слишком много, известно об этом. Станислав Ежи Лец Иногда я люблю не спеша пройти по зданию цирка, загля­ нуть во двор, побродить по фойе, посидеть в зрительном зале. В цирке все время идет работа — репетиции, представления. Только в ранние утренние часы да поздно ночью в цирке тихо. Старый Московский цирк очень близок мне. Почти тридцать лет прошло с тех пор, как я вошел в это здание. Вошел через служебный вход, поступая в студию клоунады. Когда я начал заниматься в ней, рядом с цирком еще стоял кирпичный остов сгоревшего старого цирка. На стене проступала написанная черной краской фамилия прежнего хозяина цирка — Саламонский. На месте сгоревшего здания планировали построить но­ вый цирк, но, пока обсуждали, решали, пробивали все это, на площадке возник кинотеатр «Мир». Каждая комната, каждый коридор, каждый угол старого здания цирка вызывает у меня свои воспоминания....В один из свободных от съемок дней меня потянуло в цирк. Я долго бродил по фойе, коридорам, заходил во двор, на склад. • С чего начинается цирк? Пожалуй, с кассы. Нам, артис­ там, всегда приятно, когда над окошечком кассы висит пла­ кат: «На сегодня все билеты проданы». Вспоминаются рассказы ветеранов цирка о том, как раньше считалось хорошей приметой, если на открытии сезона первым в кассе приобрел билет мужчина. Считалось, если первый би­ лет продадут женщине, дела пойдут плохо. Поэтому кассир­ шам давался строгий наказ — ждать подхода мужчины и только ему продать первый билет. Манеж! Он всегда круглый, и во всех цирках мира его диа­ метр тринадцать метров. С самого раннего утра на манеже ре­ петиция. А вечером представление. Первыми чаще репетиру­ ют номера с животными. Время на репетиции ограничено. Обычно у входа на манеж за кулисами вывешивается авизо — расписание репетиций. Иногда на манеже репетируют сразу несколько номеров. В од­ ном секторе — жонглеры, в другом — акробаты, в центре — эквилибрист на своем пьедестале. Помню, начиная работу в цирке, я всегда стеснялся репетировать на манеже. Меня сму­ щало, что наши репетиции кто-то смотрит. Часто в зритель­ ном зале сидят артисты, сотрудники цирка. К сидящим в зале нужно привыкнуть. Карандаш, заметив наше нервное состоя­ ние во время репетиций, выгонял всех лишних из зала. И хотя с тех пор прошло без малого три десятилетия, до сих пор мы с Мишей и Татьяной не можем репетировать в полную силу, если на нас смотрят посторонние. Чтобы проверить технику какого-нибудь хитрого клоунского приспособления (например, как прыгает на ниточке змея или выползают из-под дивана бутафорские тараканы), мы просим репетирующих в это время артистов дать нам пять минут. Арти­ сты расходятся по сторонам и смотрят нашу репетицию. А мы пытаемся уловить, как они воспринимают нашу работу. Ко­ нечно, артисты не зрители, их трудно чем-либо удивить. Но если трюк действительно смешной и они улыбнутся, то для нас это сигнал — мы на правильном пути. Народ в цирке доброжелательный. Когда человек делает но­ вый номер, ему все готовы помочь. Особенно артисты постар­ ше, много видевшие и помнящие. Они всегда стараются чтото предложить, подсказать молодым. Ни один опытный акро­ бат не пройдет равнодушно мимо репетирующего новичка. Не­ пременно крикнет на ходу: «Спину, спину держи!» Уютен зрительный зал Московского цирка. Пожалуй, по­ добный я видел только в Брюсселе, в королевском цирке. Удобно расположены места — манеж с артистами перед зрите­ лями как на ладони. Во время выступления я всегда вижу лица, даже глаза зрителей — вплоть до последнего ряда. Когда на проспекте Вернадского открылся новый цирк и мы с Мишей участвовали в его первой программе, то сразу оцени­ ли все преимущества родного старого цирка. Работая в новом здании, мы все время ощущали, будто что-то потеряли. Нам было неуютно. И репризы проходили хуже. Зал слишком большой. Публика сидит далеко. Ни о каком общении со зри­ телями (что должно быть характерным для цирка) не может быть и речи. Акустика плохая. Свет бьет сверху, поэтому лица у1 артистов несколько затемнены. Места для зрителей круто уходят вверх, и у публики, сидящей в последних рядах, нет ощущения высоты — работу воздушных гимнастов они видят почти на уровне своих глаз. Неуютна и закулисная часть: маленькие гардеробные для ар­ тистов напоминают больничные палаты. Видимо, те, кто при­ думывал и строил новое здание, плохо знали цирк — иначе они подумали бы и о том, что артистам нужен уют, удобство для работы. Цирк, по существу, наш второй дом. Помню, как-то при встрече со мной Карандаш спросил: — Вы что, собираетесь в новом цирке работать? — Да, — ответил я. — Надо работать только в старом, — сказал Михаил Нико­ лаевич. — Новый цирк — это для зрелищ, а старый для искус­ ства. Пожалуй, он прав. В старом цирке широкий проход с манежа ведет прямо к слоновнику и конюшням. В конюшнях светло. Конюхи чис­ тят лошадей специальными жесткими щетками. Стукни такой щеткой об асфальт, и на асфальте останется квадратик пыли. И если против каждой лошади после чистки остаются десятки квадратиков — это значит, ее чистили долго и заботливо. В слоновнике обычно стоят ящики с реквизитом. Слоны в программе работают редко, и свободное место можно исполь­ зовать под временный склад. А вот конюшни никогда не пус­ туют. Лошади, ослики, пони, дрессированные козы и даже коровы гораздо чаще заняты в программе. Для каждой лоша­ ди — отдельное стойло, к которому прибита фанерка с клич­ кой: «Буран», «Марс», «Орлик», «Буян»... В одном из этих стойл когда-то занимал место и Агат, удар копытом которого чуть не стоил мне жизни. В самом дальнем углу конюшни в клетках — собаки. Обычно их клетки отгораживают от прохода щитами и ящика­ ми. Но все равно, кто бы мимо ни прошел, за загородкой на­ чинается несусветный лай. Собак кормят в определенные часы, регулярно чистят, выводят гулять и ежедневно репетиру­ ют с ними. Конечно, жалко, что держат собак в клетках, но иначе нельзя. Это рабочие собаки. И если их не держать в клетках, они разбалуются, перестанут работать. Как в кино, так и в цирке, работа моя нередко связана с собаками. Став коверным, я получил письмо от своего при­ ятеля, жонглера Игоря Коваленко. У него две страсти: марки Г«ро«м ргармы мм cciTtp Люкс.

и собаки. В письме Коваленко писал, что придумал для нас с Мишей смешную репризу и выдрессировал для этого одну из своих собак. Через некоторое время мы встретились в Москве. Реприза, которую придумал мой товарищ, действительно ока­ залась смешной, и через неделю мы с Мишей ее исполняли. Героем репризы был ярко-рыжий ирландский сеттер Люкс, который незаметно подкрадывался, снимал с меня шляпу и убегал с ней за кулисы. В карманы пиджака и брюк я прятал различные шапки, которые надевал после каждого похище­ ния. Суть репризы в том, что я не подозревал в воровстве со­ баку и обвинял во всем партнера, который сидел на барьере и смеялся. В финале репризы, когда между нами назревал скан­ дал, я обнаруживал настоящего похитителя. Люкс — удивительный пес. Создавалось впечатление, что работа на манеже для него великое удовольствие. В цирке его любили все, не говоря уже, конечно, о нас. Помню случай, который всех потряс. В репризе «Похище­ ние шапок» Люкс обычно стремительно бежал из-за кулис ко мне, сидящему на стуле к нему спиной, и, снимая с головы шляпу, с силой толкал меня передними лапами в плечи. На одном из спектаклей Таня и Игорь, которые держали собаку за занавесом и выпускали на манеж, вдруг увидели, что Люкс, как обычно, стремительно бросился ко мне, но, не добежав метра два до стула, внезапно резко остановился, а потом тихо, словно на цыпочках, подошел ко мне сзади, положил лапы на спинку стула (а не на мои плечи, как делал обычно) и осторожно, как стеклянную хрупкую вещь, снял с моей голо­ вы шляпу и медленно с ней пошел за кулисы. Дальше реприза не пошла. Все недоумевали, что могло случиться с Люксом. А случилось вот что: я как сидел на стуле, так и остался си­ деть. Со стулом меня, к великому недоумению публики, и унесли с манежа. За минуту до подхода собаки острая боль пронзила мое тело. Очередной приступ радикулита! Я сидел, превозмогая боль, с ужасом ожидая толчка Люкса. А собака каким-то необъяснимым чутьем поняла, что мне плохо, и не причинила боли. После этого мы окончательно уверовали в сверхгениальный ум Люкса. Игорь Коваленко часто говорил: — Ну вот, состарится Люкс, где я найду такую собаку? Но Люкс не успел состариться. Он умер в расцвете сил. Ночью дежурный конюх позвонил нам домой и сказал, что с Люксом плохо. Мы приехали в цирк и увидели, что собака умирает. Пока ездили за врачом и поднимали его с постели, собаки не стало. Причина смерти показалась загадочной, и утром мы реши­ ли отвезти Люкса на вскрытие в ветлечебницу. Из груды досок во дворе вытащили старый лист фанеры, положили на него со­ баку и погрузили в машину. Игорь Коваленко плакал, как ре­ бенок. Час ожидали мы результата вскрытия. Потом вышел врач и сообщил, что собака погибла от заворота кишок. — Фанерку возьмите, — сказал санитар, подавая нам лист фанеры, на котором мы привезли Люкса. Глянул я на фанеру и обмер: на грязной поверхности ее на­ рисованы черной краской шляпа и тросточка, а через весь лист надпись: «ЕНГИБАРОВ». Это был кусок фанеры от упаковоч­ ного ящика клоуна Леонида Енгибарова, которого уж год как не было в живых. — Вот как все переплелось, — грустно заметил Игорь. Маленьким я с завистью смотрел на детей своего возраста, работающих в цирке. Они мне казались счастливейшими деть­ ми, недосягаемыми, удивительными. А я по сравнению с ними обыкновенный мальчишка. Только потом я понял, что в общем-то это дети, которые во многом лишены детства: игр, забав, безмятежности. Недаром в цирке дети взрослеют рань­ ше своих сверстников. Интересно наблюдать смену поколений. Отец и мать рабо­ тают в цирке. Их дети с малых лет начинают репетировать, а потом принимают участие в номере. В двадцать лет это уже профессиональные артисты, и родители начинают им помо­ гать, ассистировать, следить за реквизитом. Никого в цирке не удивляет, что отец или мать — ассистенты в номере у сына. Это в порядке вещей. Цирк живет круглосуточно. За два часа до начала спектакля в длинную узкую комнату под зрительными рядами приходят женщины. Неторопливо отложив сумочки, сетки с продукта­ ми, они переодеваются в форменную одежду — красные коф­ точки и юбки. Это билетеры и контролеры. Прежде чем пус­ тить публику, они должны открыть все двери, проветрить зал, протереть влажной тряпкой каждое кресло (за время репетиции сколько пыли налетело на них!) и уже потом впустить зрите­ лей. Билетершами в основном работают пожилые женщины. Когда я пришел в цирк, в студию, то застал еще Ермакова, единственного мужчину-билетера, неизменно стоявшего в цен­ тральном проходе. Седой, степенный, уже старый мужчина, он всегда особенно вежливо, с легким поклоном встречал вхо­ дящих зрителей, указывая, куда кому садиться. Своей фигу­ рой Ермаков придавал цирку парадность, солидность, значи­ мость. Давно уже нет в живых старого билетера, и, как бы по наследству продолжая его работу, ежедневно приходит в цирк его дочь. Пользуется ли программа успехом? В первую очередь об этом узнают билетеры. Они всегда в гуще зрителей и слышат, что говорят люди после представления. Я всегда после премьеры спрашиваю билетеров: — Ну как? — Программа нравится, хвалят, — отвечают они. А иногда, наклоняясь ко мне, говорят тихо: «Вы знаете, все хорошо принимают. Но вот во время выступления львов некоторые зрители, не дождавшись конца, уходят». Во второй половине дня в цирке затишье. Билетеры еще не пришли. В зале тусклое освещение. Кто-то в оркестре, то ли для удовольствия, то ли репетируя, наигрывает на фортепья­ но. Осветители ушли после репетиции на обеденный перерыв, и кажется, что жизнь замерла. Центр деятельности в эти часы переносится в кабинеты. В большой приемной (смежная ком­ ната с кабинетами администратора и заместителя директора) стоит несколько телефонов. Дежурная еле успевает отвечать на телефонные звонки. — Есть ли на сегодня билеты? — У меня ребенок пяти лет, имеет ли он право пройти без билета? — Скажите, как проехать к вам? — Во сколько заканчивается представление? — Как оформить заявку на коллективное посещение? — Правда ли, что в буфете продают шампанское? — Не нужна ли вам дрессированная кошка? — это спраши­ вает детский голосок. — Работает ли у вас Карандаш? О Карандаше спрашивают часто. Его имя стало нарицатель­ ным. Дети, те вообще считают, что имя Карандаша относится ко всем клоунам. Порой так думают и взрослые. Иногда у меня наивно спрашивают: «А кто у вас в этой программе выхо­ дит Карандашом?» Звонков сотни. Кто-то забыл сумочку, ктото потерял билет, но помнит свой ряд и место и спрашивает совета, как поступить. Кто-то просто сообщает свое мнение об увиденной вчера программе. Это все звонки зрителей. А по другим телефонам звонят по делу. Посадишь пять — десять минут в приемной и все узнаешь. Услышишь переговоры адми­ нистратора о квартирах, гостиницах, о том, что опять типог­ рафия вовремя не успевает отпечатать рекламу. Здесь же зака­ зываются билеты на самолет и поезд, выясняется, почему не прибыл багаж, выбивается для лошадей сено, а для слона ле­ карство. Здесь договариваются о рекламных объявлениях в газе­ тах и уговаривают пожарника из управления отменить штраф. С утра до вечера открыта дверь кабинета заместителя дирек­ тора цирка Галины Алексеевны Шевелевой. После смерти мужа — режиссера Московского цирка Бориса Шахета — че­ ловека талантливого, умного и доброго — она, инженер-строитель по специальности, пришла работать в цирк. Сначала была инженером, потом стала заместителем директора. Она прекрасный организатор, знающий все тонкости нашего цир­ кового дела. На ее плечах ремонт, работа цехов, снабжение. Никогда я не видел Галину Алексеевну кричащей, разгневан­ ной. Все она делает спокойно, тихо, как бы не спеша, и все успевает. По каким только вопросам не обращаются к ней ар­ тисты цирка, униформисты, осветители, администраторы, кассиры, бухгалтеры, сторожа, пожарники, портные, строи­ тели, билетеры, конюхи... И каждый знает — Галина Алексе­ евна внимательно выслушает и обязательно постарается по­ мочь. На втором этаже находится кабинет директора цирка Леони­ да Викторовича Асанова. Спокойный, подтянутый, худоща­ вый, он поразителен своей невозмутимостью. Напротив кабинета директора — кабинет главного режиссе­ ра цирка Марка Соломоновича Местечкина. Когда заходишь к нему, сразу попадаешь в творческую атмосферу. Стены увеша­ ны фотографиями артистов цирка. Один участок стены отведен фотографиям людей, которых уже нет. Владимир и Юрий Ду­ ровы, Эмиль Кио, Михаил Туганов. Я называю эту стенку печальной. Здесь, за старинным письменным столом, Марка Соло­ моновича можно увидеть ежедневно в 10 часов утра. Стол всегда завален кипой бумаг. Тут эскизы, сценарии, письма... Письма ему пишут отовсюду, и, конечно, в первую очередь артисты цирка. С ним делятся планами, просят совета, ждут вызова в Москву, на репетиции, присылают заявки новых но­ меров, фотографии придуманных трюков. Поэтому Марк Со­ ломонович живет жизнью не только старого Московского цир­ ка, которым он руководит, но и всего нашего многочисленно­ го отряда артистов Союзгосцирка. Почти перед каждой новой программой он внезапно вызы­ вает в Москву из какого-нибудь отдаленного цирка маленький, не известный никому номерок, который потом вдруг для всех явится открытием. И все начнут говорить: «Почему же раньше эти артисты не работали в Москве? Почему мы их не знаем?» А Местечкин их прекрасно знал, давно уж присматривался, следил за этими людьми, помогал советами и даже в одну из командировок выезжал специально смотреть их номер. Иногда я люблю заходить на реквизиторский склад. Чего здесь только не увидишь! Помню, еще учась в студии, я любил забегать сюда. Старая кладовщица, естественно, считала, что склад — самое важное в жизни цирка. Она с увлечением пока­ зывала различные вещи. Любила рассказывать о старых артис­ тах. Помню, однажды она достала толстую суковатую палку.

— Юра, — сказала она, — я дарю вам палку знаменитого клоуна Коко. Пусть эта палка принесет вам счастье. Я прямо ахнул, а потом, честно говоря, подумал, что не может этого быть. Старая кладовщица что-то перепутала. Принес палку и говорю отцу: — Это палка Коко. — Не может быть, — тоже не поверил отец. — Давай про­ верим. Мы взяли старую книгу о цирке, нашли в ней фотографию Коко, и все оказалось верным — он держал в руках именно эту палку. В дальнем углу склада на ящиках лежит несколько каркасов от бутафорских лошадок, на которых мы, студийцы, в день празднования 800-летия Москвы гарцевали по улицам столи­ цы. Цирк принимал участие в праздничной демонстрации. Где-то в углу, за ящиками, наверное, еще лежит голова бу­ тафорского льва, оставшаяся от клоунады «Маленький Пьер». Весь старый реквизит, бутафорию время от времени артис­ ты сдают на склад: им это не нужно, а вдруг кому-нибудь при­ годится. Списывать реквизит всегда жалко. За каждой ве­ щью — целая история. Бутафорию нам изготовлял Николай Курчанин. В прошлом он выступал под фамилией Кели. Познакомились мы с ним давно, когда гастролировали на Дальнем Востоке. Он высту­ пал на манеже с оригинальным номером (мы его называли ин­ дейским), стреляя из лука и бросая в цель томагавки. Малень­ кого роста, щуплый, но поразительно ловкий и цепкий, он пользовался успехом. Оставив артистическую деятельность, Николай не мог уйти из цирка и устроился работать бутафо­ ром. Бутафор он был первоклассный. Обладая художествен­ ными способностями, отлично чувствуя материал, он создавал великолепные вещи. Помню, нам понадобились для работы рыбки. Пришли к Николаю, он внимательно выслушал нас и сказал: — Значит, так, рыбешки должны быть как настоящие и чтобы не портились от воды. Это вам надо? Вы мне только раз­ меры дайте. Остальное не ваше дело. Через несколько дней мы зашли к нему в мастерскую и уви­ дели таких рыбок, что ахнули. Он сделал их из пористой рези­ ны, которую искусно раскрасил. Когда мы вынимали из воды этих рыбок и, нажимая пальцами, заставляли их трепыхаться, создавалось полное впечатление, что в руках бьется настоящая рыба. Напротив конюшни — дверь в пошивочную мастерскую. Несколько человек, склонясь над длинными столами, вечно что-то кроят, шьют, перешивают. Среди ветеранов цирка — закройщики, портные. Самый известный из них — Иван Пав­ лович Толкунов. Ему под девяносто, а он продолжает рабо­ тать. Сколько клоунских костюмов он сшил для нас с Мишей! И каждый раз я слышу на примерке одну и ту же фразу: — Юра, неужели будем делать такие короткие рукава? Ну совсем уродцем будешь! И все-таки делает рукава короткими, как я и просил его. Старые костюмы попадают в костюмерную. Долгие годы здесь проработала костюмерша Вера Никитична Орлова. Она собрала неисчислимое множество костюмов. Вера Никитична из тех людей, что безгранично любят цирк и остаются предан­ ными ему на всю жизнь. Женщина со странностями: в семьде­ сят лет она вплетала в косы бантики, уверяя, что похожа как две капли воды на Рину Зеленую. Но это не мешало ей быть ценнейшим работником. В ее хозяйстве всегда царил идеаль­ ный порядок. В сундуках хранились костюмы еще артистов цирка Саламонского. Когда я вспоминаю старый цирк, всегда вижу ее сидящей в своей комнате за чаем. Рядом с ней тол­ стая, перекормленная слепая собака, которую она обожала. Кроме собаки, никого из близких у нее не было. При виде меня она ставила чашку на стол и писклявым голосом кричала: — Милый мой Юрочка! Я отыскала Мише чудесные боти­ ночки. А для твоего Бармалея — тельняшечку. Давай приме­ рим. Да, цирку больше всего нужны именно такие люди, как Вера Никитична, — преданные, добрые, любящие свою рабо­ ту. Во дворе цирка всегда порядок, который поддерживает лы­ соватый пожилой человек маленького роста — Семен Львович Румашевский. Его у нас знают все. Румашевский — неотъем­ лемая часть Московского цирка. То он выполняет обязанности экспедитора и находит артистам квартиры, то он организует уборку двора, то руководит разгрузкой сена для лошадей и вы­ возом навоза. Когда работает, он всегда жестикулирует, под­ бадривает работающих, показывая, куда и что складывать, и первый начинает действовать. Его маленькую фигурку в кургу­ 15 П о ч ти с е р ь е зн о..

зом пиджачке и кепочке можно увидеть и во дворе, и на про­ ходной, и за кулисами, и на конюшне. Он всюду. Он там, где нужно что-то сделать, и сделать быстро, хорошо. Молодым человеком Румашевский поступил ассистентом в иллюзионный номер. С тех пор пошло: выступления в иллю­ зионных номерах, поездки по городам, а потом работа в Мос­ ковском цирке. Когда я учился в студии, Румашевский жил при цирке со своей престарелой матерью, занимая крохотную комнатку (одну из гардеробных) на втором этаже. К матери он относил­ ся с нежностью. И я часто видел, как он медленно прогули­ вался с ней по цирковому двору. Медленно — это с матерью, а в остальное время — все бе­ гом. Наверх, вниз, во двор, на конюшню, на улицу, на вок­ зал — всегда бегом. Если искали Румашевского, то кто-нибудь отвечал: «Где-то бегает». Как-то в шутку я сказал Семену Львовичу, что, наверное, ему трудно засыпать — мешают гудящие ноги. — Ничего подобного, — крикнул он мне на ходу, — я сплю как убитый! Румашевский с удовольствием рассказывал мне об интерес­ ных встречах с артистами, о номерах гастролеров, бытовых подробностях цирковой жизни. Оказывается, до войны в Мос­ кве и Ленинграде артисты, как правило, жили в своих гарде­ робных. Подушки, простыни, одеяла они возили с собой. Цирк предоставлял им только кровати и матрасы. В гардероб­ ных люди спали, готовили, ели, гримировались и прямо отту­ да выходили на манеж работать. Запомнился мне рассказ Семена Львовича о том, как до ре­ волюции нанимали в цирк клоунов. Приходит артист подпи­ сывать контракт, а хозяин неожиданно вскакивает и бьет его по щеке. Не бьет, конечно, а делает вид, что бьет. А клоун должен поймать пощечину, сделать, как мы говорим, «анач». Как это делается? Кто-то как бы бьет вас по щеке, а вы, увер­ нувшись, незаметно для публики ладонями производите хло­ пок, имитирующий звук пощечины. Услышал я и рассказы о Касфикисе, с которым Семен Львович когда-то работал. У этого знаменитого иллюзионис­ та, приехавшего в конце двадцатых годов на гастроли в нашу страну, Семен Львович служил ассистентом. В каждом городе гастроли длились всего несколько дней. На последнем спектак­ ле Касфикис, как правило, раскрывал перед публикой свои секреты. Коронный номер Касфикиса — трюк «Летающая дама», который он подавал в мистическом духе, говоря перед показом номера на ломаном русском языке о силе гипноза, которым он якобы обладает. В России Касфикис получал много денег, вел шикарную жизнь, пользовался успехом у женщин. Авантюрист по нату­ ре, он не брезговал и спекуляциями. На черном рынке зани­ мался скупкой валюты. В специальном поясе, скрытом под костюмом, хранил бриллианты. В одном из городов работники ЧК пришли к «мировой из­ вестности» в номер гостиницы, требуя вернуть пакет с валю­ той, который тот только что приобрел. Все отрицая, Касфикис с театральным жестом сказал: — Никакой валюты у меня нет! Тщательно обыскали весь номер. Перерыли все: матрас, стол, шкаф, паркет, простукали стены, заглянули в туалет, ванную, обшарили прихожую, прощупали потолок, обыскали самого иллюзиониста, но валюты не нашли, хотя точно зна­ ли, что пакет в номере. Тогда старший опергруппы пошел «вабанк», предложив Касфикису пойти на мировую. — Скажите, — сказал чекист, — где вы спрятали пакет, и вам ничего не будет. Валюту мы у вас, конечно, заберем, но деньги, ваши деньги, вернем. Вы же купили валюту у нашего человека. Мы специально вам ее продали. Касфикис засмеялся и, распахнув окно, попросил посмот­ реть вниз. И все увидели, что пакет с валютой висит на ни­ точке между третьим и четвертым этажами гостиницы. Дело кончилось миром. Однажды я побывал у Семена Львовича дома. В общей коммунальной квартире он занимал крохотную, скромно об­ ставленную комнатку. На стене — большой портрет интерес­ ного молодого мужчины. — Кто это? — спросил я. — Костано Касфикис. Знаменитый иллюзионист! Я о нем рассказывал... — А что, — поинтересовался я, — если бы сейчас Касфи­ кис выступил в цирке со своей программой, был бы успех? — О-о-о!!!! — ответил с придыханием Семен Львович. — Конечно. Ведь он такой красивый! Семен Львович остался один — мать умерла.

15» — Трудно одному? — спросил я его. Семен Львович на секунду погрустнел, прикрыл глаза, по­ том открыл, приподнял голову, посмотрел внимательно на меня и, взявшись за пуговицу моего пиджака (есть такая у него привычка), сказал: — Вы знаете, самая страшная молитва в Библии — это: «Господи, не оставь меня одиноким в старости». Трудно. Но у меня есть цирк. Сейчас работать тяжело. Все-таки инфаркт есть инфаркт. И ноги болят... По улицам хожу медленно. Но знаете, как в цирк приду, начинаю бегать по привычке, а они, ноги, болят. Прямо не знаю, что с ними делать. Но без работы-то мне еще хуже! Хожу я по цирку и думаю о таких людях, как Семен Льво­ вич Румашевский. Разные артисты — плохие и хорошие — работали в про­ граммах Московского цирка. Одни с каждым годом привноси­ ли что-то новое, другие, достигнув высот, пытались как мож­ но дольше удержаться на гребне славы. Встречались и ремес­ ленники. Помню двух акробатов, которые по афише значились как братья, хотя друг другу были абсолютно чужими людьми. Всю жизнь они проработали в цирке с одним и тем же номе­ ром. Как сделали номер на заре своей юности, так двадцать лет изо дня в день выходили с ним на публику, не меняя ни одного трюка, работая под одну и ту же музыку — блюз трид­ цатых годов. Только костюмы у них менялись — старые изна­ шивались, и они заказывали новые, такой же расцветки, та­ кого же покроя, меняя, правда, иногда размеры — «братья» все-таки полнели. Выходили они на манеж вразвалку, не спеша, беззвучно шевеля губами, как бы переговариваясь, и всем своим видом показывая, что они прогуливаются (говорят, что эту манеру они переняли у иностранцев, приезжавших к нам в конце двадцатых годов), остановившись посреди манежа, они неуме­ ло изображали, что неожиданно увидели публику. Старший при этом делал широкий жест рукой, как бы говоря: «Давай покажем себя». Младший деловито исполнял на голове стар­ шего стойку, в которой замирал на несколько секунд. Затем они показывали несколько трюков, а в финале «комплименты ручкой», и все это под непременное беззвучное перешептыва­ ние. После работы «братья» поднимались в гардеробную, прини­ мали душ, переодевались, выпивали в буфете по стопке водки и уходили домой. В цирке они почти ни с кем не общались, программа, судя по всему, их не интересовала — они прихо­ дили в цирк не работать, а служить. И так изо дня в день, на протяжении двадцати лет. В этих же гардеробных я встречал артистов, которые прово­ дили в цирке дни и ночи. Они придумывали и отшлифовывали новые трюки, использовали каждый свободный час для репе­ тиции, до хрипоты спорили с инженерами, разрабатывая но­ вые аппараты. Сколько волнений, споров, проб и ошибок, сложностей с подбором музыки, света, отработкой мизансцен связано с новым номером! И таких людей, талантливых, ищу­ щих, настоящих тружеников, в цирке большинство. Разные люди жили в гардеробных: замкнутые и общитель­ ные, веселые и грустные, гостеприимные и нелюдимые. Когда мы с Мишей начинали самостоятельную работу, для нас было праздником, если приглашали к себе в гардеробную артистысатирики Григорий Рашковский и Николай Скалов — чудес­ ный дуэт, почти каждый сезон выступавший с новым злобод­ невным репертуаром на манеже столичного цирка. Полный, обаятельный человек дядя Гриша, как мы называ­ ли Рашковского, нес на себе основную нагрузку в номере. Ар­ тисты прекрасно подавали текст куплетов, и, хотя никогда не пользовались микрофоном, публика слышала каждое слово. Скалов выходил на манеж с гитарой, а Рашковский с мандо­ линой. Сами себе аккомпанирова­ ли, великолепно общались со зри­ телем и под аплодисменты уходили за кулисы. Побываешь в гардеробной у та­ ких артистов полчаса — получишь заряд веселья на целый день. Исто­ рии и анекдоты они рассказывали вдвоем так же, как и вели диалоги на манеже. Оба любили шутки и розыгрыши. Однажды специальная комиссия из главка пришла в цирк проверить производственный багаж артистов, чтобы выяснить, не возят ли они с собой что-то лишнее. Дошла очередь до Рашковского и Скалова. Скалов повел членов комиссии на склад, где стоял громадный ящик. — Вот наш реквизит, пожалуйста, взвешивайте. Рабочие с трудом поставили ящик на весы. Двести тридцать килограммов. Комиссия всполошилась: почему такой вес? — А инструменты? Ноты? — невозмутимо ответил Скалов. — Да сколько же могут весить гитара с мандолиной? От­ кройте ящик, — потребовал председатель комиссии. Ящик открыли, и оттуда появился с двумя двухпудовыми гирями в руках дядя Гриша. Члены комиссии так и не знали, обижаться им или улыбаться... Григорий Рашковский и Николай Скалов первыми принес­ ли в цирк диковинный для всех нас железный ящик с манящим названием «магнитофон». Развлекались они с ним как могли. Как-то пригласили к себе в гардеробную мрачного дресси­ ровщика лошадей. Посадили его в кресло и, незаметно уста­ новив микрофон, завели разговор о разных несправедливостях в нашей цирковой системе. Затравка сработала. Не скупясь на крепкие выражения, дрессировщик с воодушевлением ругал руководство главка. Каких только слов не было сказано в адрес наших начальников. Потом Рашковский, прервав его, мягко сказал: — А теперь, дорогой Вася, внимательно послушай, что завтра в своем кабинете услышит начальник нашего главка. Скалов торжественно включил магнитофон на «прослуши­ вание», и Вася постепенно начал меняться в лице. Потом он кричал на Рашковского и Скалова. И слова были более креп­ кими, чем когда он ругал главк. А дядя Гриша, похлопывая по плечу перепуганного артиста, ласково говорил: — Не кричи, Вася, не волнуйся. Лучше заходи к нам вече­ ром после представления с бутылкой армянского коньяка. Мы все вместе обсудим и, может быть, эту пленку, если ты не бу­ дешь возражать, сотрем. Кого бы из старых актеров я ни встретил, сразу масса вос­ поминаний. С одним вместе выезжал на гастроли в Австра­ лию, у второго был свидетелем на свадьбе, с третьим работал во время гастролей в Сибири. Стоит мне увидеть Виктора Плинера, работающего сейчас режиссером в цирке, я сразу вспоминаю одну из первых после­ военных программ в Москве. На манеж выходил седоватый мужчина с доброй улыбкой, а с ним выбегали дети. И мы с огромным удовольствием смотрели удивительный номер «И ка­ рийские игры». Обычно выступающих на манеже детей чуть-чуть жалко. Это идет еще от «Гуттаперчевого мальчика» Григоровича. А у Вик­ тора Плинера ребята работали с радостью, с увлечением, да и он к ним относился по-доброму, по-отцовски. Как правило, в группу к нему попадали дети не очень состоятельных родите­ лей. И родители были довольны, что их ребята находятся в надежных руках, учатся, работают, приобретают специаль­ ность. У самого Виктора Плинера детей нет. И он, и его жена от­ носились к маленьким артистам как отец и мать. В конце шестидесятых годов Виктор Плинер снова создал номер с детьми. Сам он в нем уже не работает. Трюки стали сильнее. Их можно назвать рекордными. И хотя номер вели­ колепно принимается зрителями, для меня лично он кажется хуже. В нем не хватает самого Плинера. Другие этого не заме­ чают, а я невольно сопоставляю номер с прежним выступле­ нием. Прохожу по нижнему фойе. Вижу, начала собираться уни­ форма. Униформистами работают в основном молодые ребята. Некоторые попали в цирк случайно, другие — с тайной на­ деждой выйти в артисты. В цирке немало прекрасных артис­ тов, которые начинали свой путь с униформы. Клоун Вяткин, гимнасты Арнаутов и Лисин и многие-многие другие. Униформа — лицо цирка. У хорошего инспектора унифор­ ма вышколена, стоит по струнке. Красивый выход униформы всегда подчеркивает праздничность спектакля. К сожалению, сейчас на внешний вид униформы мало об­ ращают внимания, особенно в периферийных цирках. Уни­ формистов одевают в какие-то неопределенного цвета малахаи. Они могут выйти на манеж с расстегнутыми воротничками ру­ башек, в нечищеных ботинках. А от них многое зависит: быс­ тро убрать и правильно установить реквизит, разобрать клетки после работы дрессировщика, вовремя бросить актеру необхо­ димые предметы — булавы, кольца... В случае опасности уни­ формист должен уметь подстраховать артиста. В Московском цирке старшим униформистом уже много лет работает Шамиль Садеков, человек, которого знают и уважают все артисты. Это он спас жизнь известной цирковой гимнастке Валентине Сур­ ковой во время выступления в Зеленом театре Центрального парка культуры и отдыха. Плохо укрепленный канат вдруг лоп­ нул, раздался треск. Шамиль в сотые доли секунды среагиро­ вал, ринулся под падающую гимнастку, спассировал ее паде­ ние своей спиной. Артистка отделалась легким ударом и испу­ гом, а Шамиль потом провел около двух недель в больнице. Во время представления за кулисами у занавеса стоит ста­ рый униформист. Этот человек, который, несмотря на тол­ стые очки, почти ничего не видит, всю жизнь провел в цирке. В прошлом известный артист, выйдя на пенсию, он не смог жить без любимого искусства и начал работать в Москве в уни­ форме. Во время представления, впуская и выпуская артистов на манеж, он может только открывать и закрывать занавес. Стоя весь спектакль в темном проходе, намотав на руки верев­ ки от занавеса, он весь на манеже. Когда играет оркестр, он в такт подпевает и слушает, что происходит в зале. Почти 30 лет я провел в цирке. За это время мы побывали в разных уголках нашей страны, выступали в 16 странах мира. Порой от цирка меня отвлекала на большие сроки работа в кино. В эти периоды мой партнер работал в паре со своим старшим сыном — Вячеславом. За время работы в цирке мы по-настоящему сработались с Михаилом Шуйдиным, научились понимать друг друга с полу­ слова. Постепенно нашим третьим партнером стала Татьяна Никулина, с участием которой мы показываем ряд клоунад и интермедий. Проходят годы. Про нас уже говорят — маститые артисты. И как в свое время я смотрел на корифеев цирка, так, види­ мо, смотрят и на нас начинающие клоуны. А мне кажется, что мы остались такими же, какими были много лет назад. Да, конечно, приобрели опыт, стали более профессиональны­ ми, но, в сущности, не изменились. Скорее наоборот, неко­ торые вещи мы раньше делали лучше, чем сейчас. В молодос­ ти легче работалось, были озорство, поиски, импровизации. Раньше мы легко переносили любые промахи. А теперь неуда­ чи стали переживать острее. Да и публика предъявляет к нам особые требования. В последнее время я часто вспоминаю слова Карандаша: «Влезть на гору легче, чем потом на ней удержаться». В цирк я стал влюбляться постепенно. Год за годом вжи­ вался в этот пестрый мир. Больше всего я полюбил в цирке людей. Только одержимые люди могут всю жизнь переезжать из города в город, жить в переполненных гостиницах или на чужих квартирах, ежедневно часами репетировать, и все ради того, чтобы поразить и удивить зрителя, завоевать уважение среди товарищей по работе. Работа! Ни один артист театра или кино, насколько я знаю, не скажет: «Я сегодня отработал спектакль» или «Я сегодня от­ работал один съемочный день». А в цирке говорят: «Мы отра­ ботали два спектакля», «Мы едем работать в Кемерово», «Мы работаем во втором отделении». Среди артистов цирка царит атмосфера доброжелательного отношения друг к другу. Сколько полезных советов от клоунов мы с Мишей получили, спотыкаясь во время создания новых реприз. Проходит время. Все меняется. Теперь я подхожу после спектакля к молодому клоуну и говорю: — Чего же ты в землю-то говоришь, тебя ведь никто не слышит. Завидуют ли артисты цирка друг другу? В искусстве, как го­ ворится, не без этого. Но в цирке зависть в основном та, что может тебя «подзавести», заставляя подумать, как лучше сде­ лать свой номер. Артисты цирка радуются успеху своих товари­ щей. Эта традиция идет с давних пор. Ведь в свое время жизнь артистов зависела от сборов. Будут сборы — хозяин жалованье выплатит, пусто окажется в кассе — никто денег не получит. Поэтому каждый болел не только за свой номер, но и за всю программу. Покажет артист новый номер, и каждый постарается подой­ ти и подбодрить дебютанта, сказать ему: «С дебютом!», «С нача­ лом!» А премьера!.. Премьера — особый праздник в цирке. Все волнуются. Как правило, не хватает времени на репетицию. Бывает, что вагоны с животными прибывают в день спектакля и артисты других номеров помогают разгружать их и устанавли­ вать клетки. После премьеры все, целуя друг друга, поздравляют с нача­ лом. Цирк после премьеры не спит долго. В этот день можно и «посидеть». В гардеробных наскоро накрыты столы — отме­ чается новый спектакль. Премьера, обший сбор — это лишний повод для того, что­ бы еще раз поговорить о работе: кого как принимали, как по­ лучше переставить номера в программе.

В цирке непременно отмечается и окончание гастролей. Окончание. Торжественный день. Он радостен. Радостен по­ тому, что закончили сезон, успешно проходили на публике, имели приятные отзывы в прессе. В начале работы одно доб­ рое слово о тебе, сказанное в прессе, запоминается больше, чем через 15 лет огромная хвалебная статья. Но почему-то кри­ тики, журналисты всегда предпочитают писать об известных людях (даже во многом повторяя своих коллег), чем писать о дебютантах, открывая тем самым новые имена. Придя в цирк учиться, я с обожанием смотрел на каждого клоуна, ибо его фигура представлялась мне удивительной, ро­ мантичной и чем-то непостижимой. Спустя год я мог уже до­ вольно трезво судить о людях этой профессии. В жизни все оказалось проще. Клоуны и их жены — про­ стые труженики, серьезно относящиеся к своим, казалось бы, несерьезным действиям на арене. Бывают клоуны веселые в жизни, бывают мрачноватые. Есть оптимисты, есть пессимис­ ты. Большинство клоунов, которых я знал лично, добрые, отзывчивые люди, общительные в быту, хотя характеры у всех у них разные. Чтобы стать настоящим коверным, нужно время. Опыт приобретается с годами. В цирке в отличие от эстрады среди клоунов почти нет молодых звезд. Имя себе клоуны делают по­ степенно, долго. Пожалуй, здесь может служить исключением только судьба удивительного клоуна, коверного Леонида Енгибарова. Ни на кого не похожий, он работал на манеже с пер­ вых лет точно, четко, не шел на поводу у публики, а искал своего зрителя. И нашел его. Этот клоун, будучи молодым, стал звездой первой величины. Великолепный акробат, блес­ тящий жонглер, удивительно владевший искусством пантоми­ мы, Леонид Енгибаров все время искал новое, и через три-четыре года после дебюта о его искусстве спорили, ему подража­ ли. У него были ярые поклонники и противники. Когда я увидел его в первый раз на манеже, мне он не очень понравился. Я не понимал, почему вокруг имени Енгибарова такой бум. А спустя три года, вновь увидев его на манеже Московского цирка, я был восхищен. Он потрясающе владел паузой, создавая образ чуть-чуть грустного человека, и каждая его реприза не просто веселила, забавляла зрителя, нет, она еще несла и философский смысл. Енгибаров, не произнося ни слова, говорил со зрителями о любви и ненависти, об уваже­ нии к человеку, о трогательном сердце клоуна, об одиночестве и суете. И все это он делал четко, мягко, необычно. В 1972 году вышел девятый том Большой Советской Эн­ циклопедии. В этот том — впервые в энциклопедии — была включена заметка о Леониде Енгибарове. В ней приводились основные факты биографии великого артиста: родился в 1935 году, окончил Государственное училище циркового и эстрад­ ного искусства в 1959 году, на Пражском конкурсе клоунов в 1964-м был признан лучшим клоуном Европы. Как я потом узнал, 25 июля 1972 года лист за листом ротационные машины печатали девятый том Энциклопедии. Леонид Енгибаров вхо­ дил в историю. И именно 25 июля 1972-го, как мне потом рассказали, вечером Леонид Енгибаров крикнул: «Мама, у меня все горит в груди, помоги мне!» Вызвали «скорую по­ мощь»... Но приехал неквалифицированный врач. Поставив диагноз отравление, доктор покинул умирающего клоуна. А когда приехала вторая машина «скорой помощи», было по­ здно — Леонид Енгибаров умер. Смерть наступила от обшир­ ного инфаркта, как говорили раньше, от разрыва сердца. Когда Леонида Енгибарова хоронили, в Москве начался не­ вероятный по силе проливной дождь. И все входили в зал Центрального Дома работников искусств, где проходила граж­ данская панихида, с мокрыми лицами. А пришли тысячи... А до этого в Москве стояла невероятная жара. Более двад­ цати дней ни одного дождя. В последние месяцы жизни Леонида Енгибарова у него воз­ никали конфликты с руководством Союзгосцирка, многие чи­ новники мешали ему в создании театра клоуна, о чем он меч­ тал и многое делал для претворения своей мечты. Сердце у клоуна оказалось хрупким. Уйдя из жизни в 37 лет, Леонид Енгибаров остался загад­ кой. И хотя у него есть много последователей, все они, ко­ нечно, работают хуже. Когда узнаешь цирк, то не сможешь его не полюбить. Я так подробно говорю о чувствах, об отношении к цирку, чтобы можно было понять, что же такое работа в цирке. Что застав­ ляет людей всю свою жизнь связывать с манежем. Участие в фильмах помогло приобрести мне популярность. Я хорошо сознаю: зрители иногда идут в цирк на программу с моим участием не для того, чтобы посмотреть клоуна Никули­ на, а для того, чтобы увидеть артиста кино. Наверное, из-за этого от нас с Мишей ждут чего-то необычного, к нам отно­ сятся с особой требовательностью. Помню, работали мы в Горьком. До нас на манеже высту­ пали великолепные клоуны Геннадий Маковский и Геннадий Ротман. Многие почему-то считали, что мы должны быть на семь голов выше их. Почему? Наверное, из-за кино. Одна женщина мне так и сказала: — Когда вы приехали, я думала, что будете летать под ку­ полом и вообще все у вас будет необыкновенно. А вы как все. А ведь я действительно обычный, нормальный клоун. Ко­ нечно, я хочу работать как можно лучше, но это не всегда по­ лучается. Обо всем этом я невольно думаю каждый раз, когда оказы­ ваюсь в пустом зрительном зале, когда брожу по коридорам, закоулкам своего родного дома — старого Московского цирка на Цветном бульваре.

МОЕ ЛЮ БИМ ОЕ КИНО В природе ничего не пропадает, кроме исполнив­ шихся надежд. Станислав Ежи Лец В детстве я считал, что сниматься в кино могут только гениальные люди. Когда я видел картины, в которых уча­ ствовали ребята, я им не завидовал. Они, считал я, осо­ бенные, сверходаренные, я же обычный мальчик, где уж там мечтать о съемках. Правда, заканчивая школу, я прочи­ тал несколько книг о кино, подумывая стать кинорежиссе­ ром, и даже узнавал о правилах приема в институт кинема­ тографии. Почему я любил кино? Во-первых, мне нравилось само по­ сещение кинотеатра. Доставляло удовольствие покупать билет, стоять в фойе в ожидании сеанса, есть мороженое. Ведь самое вкусное мороженое — то, что куплено в кинотеатре. В детстве мы, мальчишки, придумывали рассказы, построенные на на­ званиях фильмов нашего времени. Вот один из них: «Однажды летом» «У самого синего моря» сидело «Семеро смелых». Вдруг подошел «Последний табор» в «Рваных башмаках», сказал: «Мы из Кронштадта» — и пригласил «Подруг» идти в «Цирк» смотреть «Праздник святого Иоргена». С юношеских лет я полюбил актеров немого кино, и больше всех Бастера Китона. Из советских артистов я обожал Ильинского, Жарова, Мартинсона, Гарина... Считал их гениями. Самым лучшим комическим артистом был для меня Игорь Ильинский. Любой фильм с его участием — событие. Картин делалось в то время мало, и ни одной премьеры в нашей семье не пропускали. Большое впечатление на меня произвел фильм «Александр Невский», поставленный Сергеем Эйзенштейном. Помню, я был потрясен музыкой Прокофье­ ва. А сама картина показалась мне гениальной. Первый запомнившийся мне фильм — «Охота на зверей». Мы смотрели его с отцом в Политехническом музее. Когда мне исполнилось десять лет, тетя Оля подарила эпи­ диаскоп: деревянный ящик, выкрашенный черной краской. В ящик вмонтирована линза. Был там патрон для лампочки. Экран большой — метр на метр. Довольно быстро я теткин подарок модернизировал. В деревянной дверце прорезал две дырки, склеил бумажную ленту со своими рисунками и про­ пускал через эпидиаскоп свои, первые рисованные фильмы. Были там и титры, которые писать приходилось в зеркальном изображении. Были крупные планы и даже детали: рука, сжи­ мающая пистолет, отдельно нарисованные глаза. Свои ленты я показывал ребятам на пионерском сборе в школе. И они име­ ли успех. Когда меня спрашивают, кто мой любимый комедийный артист, я называю Чарли Чаплина. Ко времени моих самосто­ ятельных посещений кино его ранние фильмы уже сошли с эк­ рана. Как-то дома, рассказывая и изображая в лицах очередную кинокомедию, я услышал, как отец сказал матери: — Вот бы Юре Чаплина посмотреть, он бы его потряс. Так я узнал, что в кино есть Чаплин. — Ну какой он, Чаплин, какой? — спрашивал я у отца. — Маленький, в котелке, в руках тросточка, ходит перева­ ливаясь, очень смешной. Можно понять мое ликование, когда, став подростком, я узнал от отца, что в Москве пойдет один из последних филь­ мов Чарли Чаплина — «Новые времена». Осенью, в дождли­ вую погоду, мы пошли всей семьей в Зеленый театр Парка культуры и отдыха имени Горького смотреть этот фильм. В Зе­ леном театре громадный экран, и фильм могут смотреть около тридцати тысяч зрителей. Как только на белом полотне появился человек с тросточ­ кой, я забыл обо всем на свете. Не существовало зала, куда-то исчез дождь (фильм шел под открытым небом). Я видел толь­ ко Чаплина. «Новые времена» меня покорили настолько, что на другой день я захотел увидеть фильм снова, но все билеты оказались проданными. Попал я на эту картину лишь через два дня....Много, много овец. Целое стадо! Вдруг эти овцы на гла­ зах превращаются в толпу людей. Это безработные входят в за­ водские ворота, надеясь получить работу. В толпе маленький человечек — Чарли. Он тоже хочет работать. Случайно его бе­ рут на завод. А дальше — сцена на конвейере, непосильная работа, когда человек превращается в машину. Эта работа сво­ дит с ума. Чарли выгоняют. Он поступает ночным сторожем в универсальный магазин. Опять неудачи. Его выгоняют на ули­ цу. И через весь фильм проходит любовь Чарли к девушке, с которой он уходит по дороге вдаль, так и не обретя благополу­ чия, счастья. Что я могу сказать сейчас, через много лет? Эти полтора часа в Зеленом театре запомнились мне на всю жизнь. Полтора часа счастья, блаженства, восторга. Я окунулся в странный, удивительный и смешной мир. С первых кадров понял: ма­ ленький смешной человек — мой самый любимый и близкий друг. И я переживал за его судьбу, хотя и смеялся над его по­ хождениями. Вышел после просмотра счастливый, шел рядом с отцом и все думал о Чаплине. Музыку из «Новых времен» я все время напевал про себя. А спустя несколько месяцев на экранах Москвы показыва­ ли «Огни большого города». Там Чарли — бродяга-безработ­ ный. Он случайно спасает от самоубийства пьяного милли­ онера. Миллионер из чувства благодарности ведет его к себе в дом и принимает как лучшего друга. На другое утро, про­ трезвев, хозяин не узнает своего спасителя и выгоняет из дома. Скитания по городу в поисках работы, любовь к бедной сле­ пой девушке — продавщице цветов, выступления на ринге боксером... Сцена бокса поставлена комично, а в то же время в горле стоял комок, когда я видел Чарли избитого, унижен­ ного, выброшенного на улицу. В этой картине много уникальных трюков, но за ними не теряется, не тонет мысль о доброте, благородстве и страданиях маленького человека. Более двадцати раз я смотрел «Огни большого города». И каждый раз, когда маленький нищий человек говорил цве­ точнице: «Теперь вы видите?», я вытирал слезы. В зале зажигался свет, а я еще некоторое время сидел по­ давленный, ошарашенный увиденным, потом медленно шел домой, испытывая самые прекрасные, добрые чувства. Шел по улицам Москвы, наполненный грустью, радостью, жела­ нием стать лучше... Анализируя каждый эпизод фильма, я поражался, как про­ думан и отточен каждый жест и взгляд актера. Наверное, фильмы Чарли Чаплина помогли моим творческим поискам в цирке и кино. Они стали для меня эталоном смешного. Поз­ же, занимаясь в студии клоунады при цирке, я смог посмот­ реть все ранние фильмы Чаплина, из которых больше всего понравились «Цирк» и «Золотая лихорадка». Выезжая с цирком на гастроли за границу, я увидел остальные картины Чапли­ на — от «Диктатора» до «Графини из Гонконга». Отец с матерью в дни своей юности покупали фотографии артистов театра и кино. Я подолгу рассматривал эти фотогра­ фии и, конечно, не мог представить, что через десять — пят­ надцать лет многих из артистов увижу в съемочных павильонах студии, в Союзе кинематографистов, а с некоторыми из них подружусь. Как-то отец достал мне абонемент на цикл лекций о кино. Кто их вел, не помню, но сами просмотры и темы лекций ос­ тались в памяти: нам рассказывали о Вере Холодной, Игоре Ильинском, показывали фрагменты из фильмов с их участи­ ем. Я тогда учился в 10-м классе. И помню, отец, с трудом раздобыв где-то абонемент, вручая его мне, сказал: — Тебе, Юра, обязательно нужно все это прослушать и по­ смотреть. Может быть, когда-нибудь ты будешь работать в кино. Когда я учился в старших классах, а затем в студии клоуна­ ды, у нас в Токмаковом переулке часто собирались по вечерам мои товарищи. Квартира стала своеобразным клубом. Собира­ лись мои одноклассники, друзья по цирковой студии, знако­ мые отца, соседи по дому. Засиживались до четырех ночи. Главное — общение, разговоры, споры. Подавался чай. К чаю сухарики, сушки, иногда бутерброды. Порой отец читал свои репризы, внимательно выслушивая мнение о них. Часто обсуждались новые книги, фильмы, спектакли. Нередко вечера посвящались анекдотам. Обычно я рассказывал о занятиях в студии клоунады, а когда начал сниматься в кино — различные истории, связанные со съем­ ками....Один из самых тягостных моментов на натурных съем­ ках — это ожидание, когда появится солнце. Иногда солнца ждут долго. Часами дожидаются крошечного просвета в обла­ ках, чтобы отснять хотя бы один дубль. Вот тут-то и рассказы­ ваются всякие истории, случаи, анекдоты. И я записываю их в тетрадку в клеточку.

П ервы е попы тки Однажды вахтер в проходной «Мосфильма» оста­ новил выходящего с портфелем в руках человека. — Что у вас в портфеле? — спросил бдительный вахтер. — Сценарий, — ответил человек. Его задержали до прихода начальника охраны. А потом выпустили. — Чего ты его задержал-то? — спросил начальник вахтера. — Так вчера на общем собрании студии говорили, что сценариев не хватает. (Из тетрадки в клеточку. Октябрь 1957 года) Занимаясь в студии клоунады, я лелеял мечту сняться в кино. Поэтому, когда к нам в цирк пришли с киностудии и предложили желающим участвовать в массовке, я записался одним из первых. Снимали фильм о цирке. Требовались «зрители», которые смеются во время представления. Нас всех усадили на места и приказали по команде смеяться. После первого дубля ассис­ тент режиссера обратился ко мне: — Товарищ, вы плохо смеетесь, ненатурально. Будьте вни­ мательны. Сняли второй дубль. Я старался смеяться как можно нату­ ральнее. Но, видно, опять не получилось, и меня попросили со съемки уйти. А через некоторое время к нам снова пришли с киностудии и пригласили желающих принять участие в съемках фильма «Русский вопрос». Я опять записался. Теперь нам велели изображать бегущую толпу. Некоторым выдали береты и шляпы, а мне разрешили остаться в своей кепке. Уже после съемки мы узнали, что изображали куда-то бегущих американцев. Когда «Русский вопрос» вышел на экраны, я несколько раз смотрел эту картину, все искал себя в толпе. Но так и не нашел. Прошло время, и я опять столкнулся с кино. Отбирать кон­ ные номера для фильма «Смелые люди» в цирк пришел извест­ ный тогда режиссер Константин Константинович Юдин. Он вни­ мательно просмотрел всю программу и во время «Сценки на ло­ шади» смеялся до слез. Через три недели Юдин с кем-то из своих ассистентов пришел в цирк и снова смотрел представление.

Потом мне рассказывали, что Юдин, увидев меня, удив­ ленно воскликнул: — Позвольте, значит, это артисты выходят из публики? — Да, это подсадка, — объяснили ему. — Ну, товарищи, я хочу с этим высоким парнем познако­ миться, — сказал Юдин. — Его нужно снимать в кино. К сожалению, наше знакомство не состоялось. Когда ре­ жиссер пришел за кулисы, я уже ушел домой. Через два дня у меня дома зазвонил телефон. Звонил мне Натансон, ассистент Юдина. — Знаете, — сказал Натансон, — вы понравились Юдину, и мы хотим вас попробовать на эпизод с трусливым немцем. От неожиданности я замер и, конечно, с радостью согла­ сился. Мне велели на следующий же день прийти на студию. В костюмерную «Мосфильма» меня провожала миловидная девушка. Пройдя несколько коридоров, переходов, бесконеч­ ных лестниц, минуя какие-то тупички, я сказал: — Здесь можно заблудиться. — Конечно, можно. У нас на «Мосфильме» есть места, куда не ступала нога человека, — спокойно ответила девушка. И я ей поверил. В костюмерной выбрали для меня немецкую форму. Я оделся и пошел в фотоцех, где снялся в нескольких позах. С Натансоном мы условились, что он позвонит мне и вызо­ вет на репетицию. Прошла неделя, другая, а мне никто не звонит. Месяц прошел, а звонка все нет. Решил сам позвонить по телефону, напомнить Натансону о себе. — Вы знаете, — сказал он, выдержав долгую паузу, — мы сейчас подбираем актеров на другие эпизоды. Ждите и не вол­ нуйтесь, мы вам позвоним. Через некоторое время, узнав, что съемки давно начались, я решил поехать на «Мосфильм». Но на студию меня без про­ пуска не пустили. Долго из проходной я дозванивался по мест­ ному телефону до Натансона и наконец услышал в трубке его неуверенный голос: — Вы знаете, может быть, вашего эпизода и не будет в картине. Так что ничего конкретного я вам, к сожалению, сказать не могу. Много позже режиссер Илья Турин рассказал такой случай. Когда он работал еще ассистентом, на одну из ролей пробова­ лась известная актриса Ада Войцик. На роль ее не утвердили, и Гурин, позвонив ей домой, сказал: — Вы не подошли к роли. Вас забраковали. — А кто это говорит? — поинтересовалась Войцик. — Ассистент режиссера Гурин. — А вы давно работаете на студии? — Нет, четвертый месяц. — А-а-а! Тогда все понятно, — сказала актриса и тут же объяснила: — Понимаете, мне первый раз в жизни честно со­ общили, что я не подошла к роли. Обычно тянут, стесняются об этом говорить. Вот пройдет два-три года, а может быть, и меньше, и вы тоже таким станете. А напрасно! Лучше всегда говорить правду. Наверное, Натансон не был новичком, когда создавались «Смелые люди». Увидев этот фильм на экране, я понял, что эпизод с трусли­ вым немцем оставлен — его играл один из известных актеров. Интересное совпадение. В фильме «Смелые люди» снима­ лась и моя будущая жена. В сцене пожара она верхом на лоша­ ди выпрыгивала из горящего дома. Татьяна в то время увлека­ лась конным спортом, и поэтому ее пригласили участвовать в съемках. Кто знает, если бы меня утвердили на роль, может быть, мы с ней встретились бы раньше. Таковы были мои первые шаги в кино.

И ду ко зы рн ы м тузом Молодой режиссер, снимающий первый фильм, вы­ бирал место для натурной съемки. Он быстро шел по лесу, продираясь сквозь заросли. За ним, тяже­ ло дыша, еле поспевал оператор, полный пожилой человек. Наконец, зайдя в самую непроходимую чащу, где от густой листвы было темно, режис­ сер торжественно воскликнул: — Здесь мы будем снимать сцену свидания! — Здесь мы будем проявлять пленку, — ответил оператор. (Из тетрадки в клеточку. Декабрь 1957 года) В М осковском цирке по сценарию Владимира П олякова го­ товилось обозрение «Ю ность празднует». К ак-то, встретив меня в фойе, Поляков вдруг остановился и, внимательно рас­ сматривая, будто никогда раньше не видел, спросил: — Слушай, хочешь подзаработать? Сейчас по нашему с Бо­ рисом Ласкиным сценарию ставится фильм «Девушка с гита­ рой». Там есть два эпизода, на которые никак не могут найти артистов. Хочешь? Вспомнив, как меня не приняли во ВГИК, как зря я бегал по Цветному бульвару, изображая американца в «Русском воп­ росе», вспомнив, как выгнали меня со съемки в цирке и как обошелся со мной Натансон, я отказался. Однако Владимир Поляков, выслушав меня, все же протянул записку с номером телефона съемочной группы. — Будешь звонить, попроси Карелова. Он ассистент ре­ жиссера. Закажет тебе пропуск. Обязательно при этом со­ шлись на меня. Вечером за ужином я рассказал домашним о разговоре с Поляковым. — А что? — сказала Татьяна. — Почему бы тебе не сняться? Ты сумеешь, у тебя получится. Я тебе не раз говорила, что просто мечтаю, чтобы ты попробовался хотя бы в маленькой роли. Мы долго спорили: я отказывался, Татьяна настаивала. Кончилось тем, что она сама позвонила Карелову. Молодой симпатичный ассистент режиссера Евгений Каре­ лов встретил меня и повел к режиссеру Файнциммеру. Доро­ гой я вспоминал фильмы, созданные этим режиссером. Осо­ бенно мне нравились «Танкер «Дербент» и «Овод». Поэтому на человека, который их поставил, я смотрел с уважением и тре­ петом. Он со мной немного поговорил, потом дал сценарий и, попросив быстрее прочесть, отпустил домой. Действие картины строилось на том, что конкурсная комис­ сия отбирает лучшие номера самодеятельности для показа на Всемирном фестивале молодежи и студентов. Главную роль в фильме исполняла Людмила Гурченко. На нее, как говорится, делалась ставка. После успеха «Карнавальной ночи» авторы фильма считали, что Гурченко «вывезет» любой фильм. Но для оживления сюжета придумали смешные эпизоды и среди них — появление перед отборочной комиссией странного че­ ловека с чемоданчиком. Этот странный человек (пиротехник, как он назывался в сценарии) мне понравился. Эпизод небольшой. Пиротехник вбегает с чемоданчиком в комнату, где комиссия просматрива­ ет участников конкурса, и говорит: — Товарищи, я извиняюсь, товарищи. Для фестиваля, по­ нимаете, придумал эффектную вещь... Люди увидят — ахнут. Самодеятельный фейерверк типа салют. Ему отвечают, что он не туда попал, нужно идти в другую комнату. — Пожалуйста, не перебивайте, — продолжает он. — Я был в двадцать третьей, в двадцать четвертой... Сейчас я его зажгу, и вы увидите. Сядьте. И перед ошеломленной комиссией он вынимал шутиху, поджигал ее, шутиха летала по комнате, а потом взрывалась. Члены комиссии, черные от сажи, вылезали из-под стола, и один из них спрашивал: — Товарищи, а где же конструктор? Открывалась дверь, и пиротехник входил, весь закопчен­ ный, уже с огромной шутихой в руках, и говорил: — Я извиняюсь, товарищи, не ту зажег. Сейчас повторим. Комиссия в полном составе опять пряталась под стол.

Эпизод мне понравился. Я уже представлял, как буду его играть. На следующий день на «Мосфильме» вместе с художником и костюмером мы долго решали, во что одеть пиротехника. В костюмерной выбрал маленькую кепочку, надел красную рубаху, взял в руки фибровый чемоданчик и попросил подо­ брать кеды. Но их на складах «Мосфильма» не оказалось. Ре­ шил: куплю кеды сам. Почему кеды? Не знаю, но мне казалось, что герой мой — человек странный, «чокнутый», как я называл его про себя, и должен ходить плавно, тихо, именно в кедах. На студии мне дали листок, вырванный из сценария, с че­ тырьмя фразами, которые должен произносить пиротехник. Съемку назначили через три дня. Три дня я учил текст. Все время прикидывал, как же я сыграю свою роль. Сниматься и хотелось, и было страшно. Утром приехал на студию, и меня сразу повели в гример­ ную. Молоденькая гримерша, мельком взглянув на меня, ска­ зала: — А что его гримировать? Положим общий тончик на лицо — и хватит. Так и сделали. На лицо положили общий тон, выбили мне из-под кепки клок волос, переодели в красную рубаху с белы­ ми полосками. Переобулся я в кеды, которые принес из дому, взял маленький чемоданчик в руки. В таком виде меня и про­ водили в павильон на съемку. Первым на съемочной площадке меня увидел Михаил Ива­ нович Жаров и сурово спросил: — Это кто такой? Я перепугался. Стою и молчу. Жарову сказали, что я буду играть пиротехника. Жаров посмотрел на меня еще раз, вдруг громко засмеялся и одобрительно сказал: — Во, точно. Такой может взорвать! Началась репетиция. Я предложил режиссеру: — А что, если после взрыва, когда пиротехник исчезнет и его начнут искать, вместо него увидят только кепку на полу? С предложением согласились. Осмелев, я предложил под­ жигать шутиху не спичками, как в сценарии, а папироской, как это делает большинство пиротехников. — А где вы возьмете папироску? — спросил Файнциммер. — Пусть кто-нибудь из членов комиссии курит, — предло­ жил я. — Пиротехник вытащит у него изо рта папироску, а потом вставит обратно. Будет смешно. Режиссер и это предложение принял. Начали репетировать. Все получалось довольно прилично. А когда пиротехник брал папироску у одного из членов комис­ сии, все вокруг смеялись. Такая реакция меня ободрила. Про­ репетировали несколько раз.

Н аконец раздалась команда:

— Тишина. Мотор... Файнциммер тихо сказал: — Начали. Перед моим носом ассистентка громко щелкнула деревян­ ной хлопушкой. Как только щелкнула хлопушка, у меня зако­ лотилось сердце, и мне показалось, что меня пронизывают ка­ кие-то невидимые лучи, исходящие из кинокамеры. Я просто ощущал, что они, точно пунктирные линии, проходят сквозь мое тело. Ноги стали ватными. С трудом вошел я в декорацию и обалдело остановился. Текст вылетел из головы. Стоял до тех пор, пока режиссер не крикнул: — Стоп! — И спросил меня: — В чем дело? Какую фразу вам нужно сказать? Почему вы остановились? — Товарищи, я извиняюсь, товарищи... — произнес я пер­ вую фразу пиротехника. — Ну вот и хорошо, — успокоил меня Файнциммер. — Попробуем снова. Только, пожалуйста, соберитесь. Не вол­ нуйтесь. Приготовились... — Тишина! — Мотор! — Начали! Вбежав в комнату, я, вместо того чтобы сказать текст, за­ метался, задергался и стал молча открывать чемодан. Опять все слова забыты. — Стоп! — крикнул Файнциммер и строго спросил меня: — Вы текст учили? Я почувствовал, что режиссер спрашивает меня, стараясь подавить раздражение. — Учил. Целых три дня, — ответил я. Все засмеялись. Следующие три дубля тоже оказались сорванными. Меня сбивало требование останавливаться в условленном месте, где сделали отметку мелом. Как только начиналась съемка, я смотрел не на комиссию, а на отметку. Съемку, естественно, останавливали, и ассистент режиссера удивленно меня спрашивал: — Неужели вы не можете смотреть угловым зрением? А я понятия не имел об угловом зрении. Вконец измучившись, Файнциммер сказал мне: — Вы, пожалуйста, отдохните, успокойтесь. Попробуем сделать так. Пройдем все, как будто это съемка: со светом, с микрофоном, но без команд и хлопушки. Включили полный свет. Дали команду начинать репети­ цию. Все шло прекрасно. Как и требовалось, я вбежал в комнату, произнес первую фразу: «Товарищи, я извиняюсь, товарищи...», поджег шути­ ху, но, как только сказал последнюю реплику, Файнциммер крикнул: — Быстро хлопушку! Оказывается, вместо репетиции была съемка. Просто хло­ пушку решили дать в конце. Так и сняли этот кадр. Когда я переодевался после съемки, Юрий Чулюкин (он вместе с Евгением Кареловым работал ассистентом у Файнциммера) сказал мне: — Вам повезло, что вы снимаетесь у Файнциммера. Попа­ ли бы к Ивану Пырьеву, он бы вас за незнание текста выкинул из павильона. Прошло несколько дней. Мне позвонил Евгений Карелов. — Все получилось отлично, — сказал он. — При просмотре материала на вашей сцене все смеялись, и сценаристы решили написать для вас второй эпизод. Вы будете сниматься в нем вместе с Жаровым. Так возник эпизод, когда пиротехник приходит в музыкаль­ ный магазин к директору (его играл Жаров) и демонстрирует тому свою шутиху, взрывая в магазине чуть ли не целый отдел. Естественно, я с радостью согласился на это предложение. Через несколько дней мне рассказали, что у съемочной группы возникли сложности и, видимо, картину в срок сдать не успеют. Рассказали мне и о том, что руководство на про­ смотре рабочего материала хохотало над моим эпизодом. — Вы у нас, — сказал мне кто-то в группе, — идете козыр­ ным тузом. Во время съемок я подружился с Михаилом Ивановичем Жаровым. Интересный человек, большой актер, ко мне, на­ чинающему артисту, он относился по-доброму. Всегда подбад­ ривал. Перед съемкой второго эпизода нам показали часть смонтированного материала. Впервые увидев себя на экране, я остолбенел. «Неужели я такой?» — поразился я. И голос, и выражение лица, которое я привык видеть в зеркале, — все было другим. Не считая себя красавцем, я, в общем-то, ду­ мал, что выгляжу нормальным человеком, а тут на экране пол­ ный кретин, с гнусавым голосом, со скверной дикцией. На меня это так подействовало, что я расстроился. А вокруг все были довольны и говорили: «Хорошо. Молодец!» Оставшись наедине с Жаровым, я излил ему душу. Михаил Иванович внимательно посмотрел на меня, улыбнулся и, по­ низив голос, сказал: — Это что!.. Когда я себя увидел в первый раз на экране — заплакал. Жалко мне стало самого себя. Ушел в уголочек и долго плакал. Никак, понимаешь ли, не думал, что так плохо выгляжу. Так что не расстраивайся. Наоборот, поздравляю тебя с успехом. Все получилось нормально. Уже во время первых съемок я понял, что актер может вно­ сить свои добавления в текст. О шутихе, которую доставал пиротехник, я сказал: — Вот сейчас она у нас джикнет... «Джикнет» смешнее, чем «взорвется», как было написано в сценарии. Так в картину и вошло. «Джикнет» понравилось Жарову, и он часто, повторяя это слово, смеялся. В ожидании одной из съемок в случайном разговоре я вы­ яснил, что подмосковный дом, в котором мы с семьей снима­ ли комнату на лето, недалеко от дачи Жарова. — Ты же со мной рядом живешь, заходи в гости, — пред­ ложил Михаил Иванович. В одно из воскресений я пошел к нему. У Жарова оказался обыкновенный финский дом, чистень­ кий, уютный, с небольшим участком. Для дочек Михаил Иванович сам построил в саду маленький домик с игрушками. И вообще на даче он все делал своими руками. У меня сохранилась фотография: сидим в яркий солнечный день за столом на воздухе, пьем чай из самовара и беседуем. Рассказывал Жаров великолепно. Вспоминал разные слу­ чаи из театральной жизни, говорил об известных актерах, о своем детстве.

— Михаил Иванович, вы же можете книгу написать! — Да ну, книгу, — ответил Михаил Иванович. — У меня и времени нет. Да и что писать? Прошло десять лет. Снимаясь в фильме «Кавказская плен­ ница», я вспомнил свою встречу с Жаровым. И вот почему. Сидим мы с Натальей Варлей, которая тогда впервые снима­ лась в кино, ждем начала съемок. Я рассказываю ей о своих встречах с людьми, о цирке, о кино, о зарубежных поездках. Она внимательно слушает меня и вдруг говорит: — Юрий Владимирович, так вы же можете целую книгу на­ писать! Так все интересно. — Да ну, книгу, — отшутился я тогда, — у меня и времени-то нет. Все-таки Жаров потом книгу написал. Я ее с интересом прочел. Правда, Михаил Иванович о своем участии в фильме «Девушка с гитарой» не вспомнил. Это и понятно. Для него участие в этой картине — дело обычное, проходное. А для меня фильм стал боевым крещением в кино. Второй эпизод, который написали для меня Владимир По­ ляков и Борис Ласкин, отсняли. Где-то он стал повторением первого эпизода, но тем не менее воспринимался хорошо. И у меня возникла мысль: а что, если снять еще один эпизод, со­ всем короткий, в конце фильма? Огромное здание. В окнах горит свет. В подъезд этого здания входит пиротехник с чемо­ данчиком в руках. Проходит секунда, другая, и вдруг во всех окнах одновременно гаснет свет. А затем отдельным кадром снять, как по Москве мчится пожарная машина. Евгению Карелову и Юрию Чулюкину мое предложение по­ нравилось. Файнциммер же, внимательно выслушав их, сказал: — Стоит ли? У нас и так перерасход пленки. А потом при­ дется заказывать отдельную съемочную смену, пробивать по­ жарную машину. Она не заложена в смете... Не стоит, пожа­ луй. Мне до сих пор жалко, что так и не сняли этот эпизод. Получилось бы смешно. И линия пиротехника имела бы сю­ жетное завершение. Закончились съемки фильма «Девушка с гитарой». Вечером последнего съемочного дня я пришел домой грустным. — Что это ты какой-то опущенный? — спросила меня Таня. — Да так, ничего. — Что грустишь? Жалеешь, что кончились съемки?

— Жалею, — честно признался я, а сам подумал: «А вдруг меня больше никогда не позовут сниматься! А мне так хочет­ ся!..» Первые два эпизода, сыгранные в кино, дались мне труд­ нее, чем главные роли в последующих фильмах. Тем не менее я почувствовал — могу сниматься. Поверил в себя. Прошло время. «Девушку с гитарой» выпустили на экраны, и меня первый раз в жизни узнали на улице. Это произошло около мебельного магазина в Костине под Москвой. Стоя с бидоном в очереди за квасом, я почувство­ вал, что кто-то на меня внимательно смотрит. Оглянулся и вижу — меня рассматривает молодой парень. — Скажите, вы киноартист? — спросил он, не выдержав. — Нет, я работаю в цирке. — А в кино снимались? Я вас узнал, — сказал он с какойто особенной радостью. — Я вас видел в фильме «Девушка с гитарой». Вы там все взрываете. Верно? Признаюсь, в первый раз это обрадовало. Тогда я и не предполагал, что узнавание может раздражать. Мой дебют произвел впечатление. Ко мне приходили дру­ зья, товарищи по работе и говорили: «Юра, как хорошо, что тебя сняли в кино. Артистов цирка приглашают сниматься! Это же здорово!» «Ж изн ь начинается» Однажды знаменитый киноактер Адольф Менжу заказал у лучшего нью-йоркского портного брюки. Только через месяц, после нескольких примерок, портной выполнил заказ. Забирая брюки, Менжу с раздражением сказал: — Богу понадобилось семь дней, чтобы сотворить мир, а вы мне тридцать дней шили брюки. На это портной ответил: — Посмотрите на этот мир и посмотрите на эти брюки. (Из тетрадки в клеточку. Март 1958 года) Зазвонил телефон. — Это говорят из киногруппы «Жизнь начинается». Вы не могли бы к нам приехать? С вами хочет поговорить режиссер постановщик Юрий Чулюкин. В сценарии есть для вас инте­ ресная роль. Оказывается, Чулюкину дали самостоятельную постановку. Встретились мы с ним как старые друзья. — Возьми сценарий, почитай. О молодежи, о ее воспита­ нии. Может выйти нужная, серьезная картина. Взяв сценарий, я пошел во двор студии и, сев на скамейку около цветочной клумбы, быстро прочитал. Увы, я не увидел в сценарии основы для интересного фильма. Встретившись с Юрием Чулюкиным, я ему честно сказал, что сценарий мне не понравился, а эпизоды с Клячкиным — именно эта роль пред­ назначалась для меня, на мой взгляд, вообще выпадают из об­ щего строя. — Да ты не волнуйся, все будет хорошо, — уверенно гово­ рил режиссер. — Снимем пробу, приступим к съемкам, и ты увидишь — получится отличный фильм, нужный молодежи. Для кинопробы взяли сцену, где Клячкин останавливает в коридоре ребят из своего цеха и уговаривает их «смотаться» в ресторан. Насколько я понял, режиссер представлял Клячкина рубахой-парнем. Клячкин вечно бегает, энергичен, все время в движении. Мне же он виделся флегматичным, несколько мрачноватым, говорящим односложными фразами. После од­ ной из репетиций я расстроился: я хотел одного, а Чулюкин требовал совсем другого. На кинопробах царила нервная атмосфера. Чулюкин пытал­ ся добиться своего и требовал быстрого ритма, а я играл посвоему. Уезжая со студии, я чувствовал, что проба прошла плохо. Приехал домой мрачный и рассказал, что ничего не получилось. Но через несколько дней мне сообщили, что на экране все вышло неплохо. И если первое время в группе ник­ то не верил в меня, то на просмотре проб многие смеялись, и меня утвердили на роль Клячкина. К началу съемок я работал в Ленинградском цирке. А съем­ ки картины проходили в Москве. Пришлось для них использо­ вать выходные дни. Каждый четверг (в Ленинградском цирке в пятницу — вы­ ходной), наспех разгримировавшись после представления, я бежал на трамвай и ехал к Московскому вокзалу. В пятницу утром на Ленинградском вокзале столицы меня встречали и отвозили на «Мосфильм». Специально на пятницу назначали полторы съемочные смены. Планировали использо­ вать мой выходной день максимально. Но кино есть кино. Как-то привезли меня на московский завод имени Орджоникидзе, где проходили съемки некоторых эпизодов. Загримировали, переодели в спецовку Клячкина и попросили подождать. Я стал спокойно ждать. Оператор картины Константин Бровин вдруг решил по ходу работы снять заводские электрические часы. Чтобы они не­ сколько раз показывали разное время: начало рабочей смены, обеденный перерыв, конец работы. Три часа ставили свет на часы. То они бликовали, то висе­ ли слишком низко и нарушалась композиция кадра, то оказы­ валось, что на втором плане выпирает балка, которую нужно завесить какими-то плакатами. Когда все установили и приго­ товились к съемке, выяснилось, что на экране часы получатся мелкими. Послали на студию за специальным объективом. В это время объявили обеденный перерыв. Все пошли в столовую. Тогда я боялся вмешиваться в съемочные дела и без­ ропотно ждал, думая, что это и есть специфика кино. Прошел обед. Со студии привезли объектив. Снова устано­ вили свет и наконец сняли часы. Вдруг в шесть часов вечера кто-то сказал: — Слушайте, Никулин-то у нас из Ленинграда приехал, чтобы сняли его крупные планы. Режиссер поднял крик: — Как так, почему всю смену снимали какие-то часы, а артиста, вызванного из Ленинграда, не снимаем? Перестроив кадр, стали снимать мои крупные планы. Но за целый день ожидания я устал и поэтому снимался вяло. Уез­ жал со съемки расстроенный. Мой Клячкин вообще был забавный тип. Например, одна работница говорит подругам: — Смотрите, как можно заворожить взглядом человека. Нужно влюбленно на него посмотреть, и он среагирует. Вот видите, идет Клячкин. Эй, Клячкин!.. Клячкин шел ей навстречу, она начинала строить ему глаз­ ки. Он просто замирал от радости и глупо, с открытым ртом смотрел на нее. Получалось смешно. Эту линию мне и хотелось разрабатывать, уточнять. Поэто­ му я предложил Чулюкину: — Давайте сделаем так: пусть на заводе идет работа. Мы ви­ дим, как трудится Надя Румянцева (она исполняла роль героини фильма Берестовой), как работает Юра Белов (он играл Гранки­ на). А потом увидим Клячкина. Пусть он меланхолично сидит, скрестив руки, и о чем-то раздумывает, потом, поймав муху, положит ее на наковальню и огромным молотом по ней ударит. Режиссер внимательно меня выслушал и предложил эпизод проиграть. Я сразу поймал воображаемую муху и показал, как собираюсь эту сцену делать. Все засмеялись. Чулюкин, усмехнувшись, сказал: — А что, это смешно. Давайте снимем. Художественным руководителем фильма «Жизнь начинает­ ся» назначили Юлия Яковлевича Райзмана — создателя «Ма­ шеньки», «Последней ночи», «Коммуниста», «Твоего совре­ менника» и многих других фильмов. Иногда он приходил на съемочную площадку, давал советы. Время от времени смот­ рел отснятый материал и недоуменно спрашивал Чулюкина: — Ну что вы делаете? По-моему, вы тянете картину не в ту сторону. Снимаете серьезную вещь о молодежи, а у вас все какие-то штучки. Вот этот эпизод с мухой — зачем он? Его надо вырезать. Непременно! К моему огорчению, эпизод с мухой вырезали. После озвучивания, перезаписи, когда воедино сводят шумы, музыку, речь актеров, первую копию фильма решили проверить на зрителях и повезли ее в клуб «Трехгорки». На первом же просмотре, к удивлению съемочной группы, публика стала смеяться. Назначает Надя Берестова свидание двум поклонникам сразу — возникает смех. Прыгает с вышки Грачкин в трусах — в зале хохот. И все эпизоды с Клячкиным вызывали веселое оживление в публике. Тогда мы поняли — получилась комедия. На моей памяти это первый и пока единственный случай, когда создавали серь­ езный фильм, а вышла комедия. Многим знакома обратная ситуация: создают комедию, а зрители ее смотрят в унынии. Пришлось искать другое название. «Жизнь начинается» для комедии не годилось. Вспомнили, что в одном из эпизодов героев фильма называют неподдающимися, и решили дать кар­ тине новое название — «Неподдающиеся». Вспоминая о работе в этой картине, я всегда с благодарнос­ тью и признательностью думаю о Юрии Чулюкине. Начав сни­ мать свой первый полнометражный фильм, он не забыл меня и пригласил сниматься.

И Евгений Карелов не забыл. Когда он начал снимать фильм «Яша Топорков», то на одну из ролей пригласил меня. Картина рассказывала о буднях молодежи рабочей бригады. Мне предложили роль Проши, смешного неказистого парня, которого отдают в эту бригаду на перевоспитание. Сначала я от съемок отказывался, боясь, что не смогу со­ вместить их с работой в цирке. Но потом выяснилось, что Московский цирк закрывают на четыре дня, поскольку все ар­ тисты должны принять участие в празднике искусств на стадио­ не. Мое участие в этом представлении было минимальным. И когда я попросил разрешения уехать на съемки в Жданов, меня отпустили. Не могу сказать, чтобы «Яша Топорков» принес мне удов­ летворение. Нет. Он запомнился только потому, что цирк впервые отпустил меня на съемки, что я впервые выезжал в киноэкспедицию и вообще чувствовал себя киноактером. Удивительно приятно, когда старые друзья помнят тебя и готовы оказать поддержку. Об этом я думал, когда ехал на «Мосфильм» на встречу с режиссером Константином Воино­ вым, постановщиком фильма «Молодо-зелено», где мне пред­ лагали небольшую роль шофера Николая. Сценарий, написан­ ный по повести Александра Рекемчука, мне понравился. И роль шофера показалась интересной. Николай — простой парень, работает на стройке, и его мучает одна мысль: не «крутит» ли его молодая жена Нюрка с соседом по квартире, пока Николай совершает дальние рейсы? Главную роль в фильме исполнял артист Олег Табаков. Помню, в одном из павильонов снимали сцену, где мы с Табаковым сидим в кабине грузовика. В перерыве мы с Олегом закурили, и я тихо стал напевать песню русского солдата, одиноко доживающего свой век. Ока­ залось, Олег тоже ее знает. Сидим мы и поем вместе:

Брала русская бригада галицийские поля. И достались мне в награду два солдатских костыля...

Пока мы пели, к нам подошел Воинов. — Что за песня? — спросил он. — Да так, — ответил я, — старая, солдатская. — Хорошая песня. Слушайте, а что, если мы ее вставим в фильм? Давайте сделаем так: Бабушкин и Николай едут в ма­ шине. Николай расскажет о жене, а потом, как бы от тоски, вспомнит эту песню. Тут что-то есть. Давайте попробуем. Отрепетировали, приготовились к съемкам. А в это время в павильон вошел директор картины и, узнав, что режиссер снимает кусок с песней, которого нет в сценарии, поднял скандал. Константин Воинов разозлился. Он кричал директору, что тот нетворческий человек, что мы должны обеими руками браться за все, что может сделать картину лучше, и что он, Константин Воинов, сам оплатит затраченную на песню плен­ ку. После этого я стал еще больше уважать этого режиссера. Песня вошла в картину. Она создала определенное настрое­ ние, и эпизод от этого выиграл.

В округ снеж н ого человека Один из артистов Малого театра вернулся с ку­ рорта и прямо с поезда решил заехать в театр. Ходит по театру в летней рубахе, веселый, заго­ релый, пиджак через плечо, чемоданчик в руке. Здоровается со всеми, рассказывает, как отдох­ нул. Подходит к подмосткам и видит, что свет притушен, а на сцене стоит стол, за которым в боярских костюмах сидят артисты. Так как дело было днем, артист решил, что идет репетиция. Он бодро вышел на сцену, взмахнул рукой и, при­ топнув при этом ногой, воскликнул: — Здорово, бояре! Бояре странно посмотрели на него и ничего не от­ ветили. Скосил он глаза и увидел, что зал полон публики, Оказывается, в тот день устроили шефский спек­ такль для солдат. Постоял артист секунду и тихо ушел за кулисы. Публика безмолвствовала. Никто ничего не понял. Зато бояре, плача от смеха, ста­ ли сползать под стол. Никто дальше играть не смог. Пришлось дать за­ навес. (Из тетрадки в клеточку. Октябрь 1958 года) В 1958 году мне предложили попробоваться на главную роль в фильме «По ту сторону радуги» (в кинопрокате он назывался «Человек ниоткуда»), который ставил режиссер Эльдар Ряза­ нов. Встреча с Рязановым произошла на «Мосфильме». Я знал этого режиссера как автора нашумевшей картины «Карнаваль­ ная ночь». С первой минуты встречи мы быстро нашли общий язык. Вспоминали знакомых, говорили о песнях. Так прошло около часа. Только к концу беседы Рязанов от общего разговора пе­ решел к основной теме. — Я вам дам сценарий Леонида Зорина. Мне кажется, что по нему можно сделать отличный фильм. Хочу вас попробовать на главную роль — роль Таппи, снежного человека. Вечером вместе с Таней мы читали сценарий. В нем много романтики, необычности. И я уже представлял себе, как буду играть главного героя, снежного человека, волею судьбы по­ павшего в современный город. Мне было известно, что на эту роль уже пробовали Леонида Быкова, Игоря Ильинского, Ролана Быкова, Олега Попова и других известных артистов. На пробах я волновался. Через некоторое время мне позвонил Эльдар Рязанов и ска­ зал: — Мы решили утвердить Игоря Ильинского. Все-таки Иль­ инский есть Ильинский! Как вы считаете? — Конечно, Ильинский есть Ильинский, — согласился я. — Но мы вас, — продолжал Рязанов, — все-таки будем снимать. Предлагаю небольшую, но интересную роль болель­ щика. Этот человек пройдет через всю картину. Такой стран­ ный болельщик. Должно получиться забавно. Сниматься мне хотелось. Да и Эльдар Рязанов привлекал меня. Поэтому я тут же согласился. Начались съемки в Лужниках. Ильинский, одетый в шкуру снежного человека, бегал по гаревой дорожке стадиона. В это же время снимали и меня — крупные планы болельщика, си­ дящего на трибунах. Но тут зарядил дождь, и все мы спрята­ лись в тонвагене — специальной машине звукооператоров. Сидим мы, несколько человек, ведем всякие разговоры о жизни, кино, театре. Я, как всегда, смешные истории вспо­ минаю, анекдоты рассказываю. И только начал говорить про цирк, как Ильинский, перебив меня, удивленно спрашивает: — Так вы в цирке работаете? С каким бы удовольствием я пошел посмотреть на вас. И сын мой любит цирк.

16 П о ч ти с е р ь е зн о..

Я пригласил их в цирк. И через три дня они пришли на представление. После спектакля зашли к нам в гардеробную и сказали, что мы с Мишей им понравились. На следующий день в Лужниках продолжались съемки. Во время перерыва Игорь Владимирович подошел ко мне и сказал: — У меня к вам серьезное предложение. Вы не хотели бы пойти работать в Малый театр? В Малый театр? Сидевшие в тонвагене актеры, операторы, режиссер смотрели на меня, ожидая, что я выпалю: «Конеч­ но, Игорь Владимирович. С удовольствием, с радостью!» — А я буду, — продолжал Ильинский, — над вами шеф­ ствовать, потихонечку передавать свои роли, всячески помо­ гать вам. Вместо ответа я изобразил в лицах мое неудачное поступле­ ние в студию при Малом театре. — Ну и что, — возразил Ильинский. — Всякое бывает. Но в театре вам будет интереснее работать, чем в цирке. — Скажу вам откровенно, — ответил я, — если бы это слу­ чилось лет десять назад... пошел бы работать в театр с удоволь­ ствием. А начинать жизнь заново, когда тебе уже под сорок — вряд ли есть смысл. — Пожалуй, вы правы, — согласился Ильинский. Съемки фильма «По ту сторону радуги» по решению кине­ матографического руководства приостановили. Кто-то посмот­ рел материал, и отснятое ему не понравилось. Картину, как говорят на студии, законсервировали и дали указание переде­ лать сценарий. Эпизод с болельщиком в новом варианте ис­ ключили. А на роль снежного человека пригласили молодого ленинградского артиста Сергея Юрского. Мне же Эльдар Ряза­ нов на этот раз предложил эпизодическую роль милиционера. Милиционер так милиционер. Через некоторое время меня вызвали на съемки, и я встре­ тился с Сергеем Юрским. Мы долго вспоминали послевоен­ ный Московский цирк, в котором прошло детство Сергея. Эпизод с милиционером снимали на улице. Я должен был выйти из милицейской машины, дать свисток, затем стащить Таппи — Юрского с фонарного столба, усадить в милицейс­ кую машину и уехать. На съемочную площадку приехала настоящая милицейская машина, за рулем которой сидел капитан милиции. Он вышел из машины и долго меня рассматривал. Я был одет в мили­ цейскую форму, загримирован. Потом у кого-то из съемочной группы он спросил: — Где у вас режиссер? Ему показали на Эльдара Рязанова. — У меня к вам, товарищ режиссер, вопрос, — обратился к нему капитан милиции. — Скажите, пожалуйста, ну почему в кино, как правило, милиционеров показывают идиотами и дураками? — Как это так? — не понял Рязанов и посмотрел на меня. А я засмеялся и говорю: — Это он меня увидел, поэтому и задает такие вопросы. — Да нет, — смутился капитан. — Я имею в виду не вас. Но мне все-таки интересно, почему милиционеры в кино вы­ глядят такими глупыми? Долго и старательно Рязанов объяснял капитану, что в на­ шей картине милиционер будет хороший. Крошечный эпизод с милиционером в картине остался. О картине потом долго спорили, писали. Одни ее ругали, другие хвалили за поиски формы, за эксцентрику. Все отмеча­ ли игру Юрского, считая, что в кинематограф пришел новый талантливый артист. О моей же роли милиционера никто не упомянул ни слова. Так вместо главной роли в фильме «Чело­ век ниоткуда» я сыграл еще один эпизод.

Балбеса искать не надо Артист Евгений Лебедев рассказывал, что на дет­ ских спектаклях ему часто приходилось исполнять роль Бабы Яги. Однажды его шестилетний сын спросил: — Папа, ну почему ты все время выступаешь Ба­ бой Ягой? Неужели ты не можешь хоть один раз побыть Снегурочкой? (Из тетрадки в клеточку, Октябрь 1959 года) Каждый раз приглаш ение участвовать в новом ф ильме и первые переговоры велись по телефону. Т ак было и в этот раз. Один из ассистентов Л еонида Гайдая предложил мне попробоваться в короткометраж ной комедии «Пес Барбос и необычный кросс».

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.