WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«В дейст вит ельност и все вы гляд и т иначе, чем на сам ом деле. ...»

-- [ Страница 6 ] --

нему приезжали маленькие дочери Люда и Таня. Девочки вос­ питывались у бабушки, а на каникулы их привозили к отцу. Он с радостью встречал детей, с удовольствием играл с ними. Все вечера дочери проводили в цирке. Интересы цирка Филатов защищал на самом высоком уров­ не. Если дело требовало, шел на прием к самому высокому начальству и, умея расположить к себе людей, добивался необ­ ходимого. Когда группа артистов цирка готовилась к гастролям во Францию, всех участников программы пригласили на беседу к министру культуры Е. А. Фурцевой. В середине беседы вдруг встает Филатов и обращается к министру: — Екатерина Алексеевна, вы вот хорошие, правильные слова нам сказали о чести советского искусства, о нашем цир­ ке, а сами-то вы цирк не любите. — Как «не люблю»? — удивилась Фурцева. — В своих статьях, интервью, выступлениях вы говорите о балете, опере, о драматических спектаклях, даже об эстраде, а о цирке ни разу ни слова. (Фурцева действительно в то время редко появлялась в цир­ ке.) Возникла острая ситуация, которую разрядил какой-то шуткой клоун Олег Попов. Об этой истории быстро узнали все артисты цирка. И при встрече многие спрашивали у Филатова: — Ну как, Валентин Иванович, говорят, вы на беседе с министром правду-матку резали? А Валентин, усмехаясь, отвечал: — А что? И министру надо все говорить. Правильно сказал и на пользу. В понедельник сказал, а в среду Фурцева в цирк пришла на представление и мне аплодировала. Валентин Филатов не признавал правил служебной лестни­ цы. Минуя начальников отделов, он всегда шел прямо в каби­ нет управляющего. Входил пружинистой походкой, даже не кинув взгляд на секретаря, широко раскрывая дверь. Он знал — его, Филатова, примут. И его принимали. Он доби­ вался выполнения всех своих просьб и требований, хотя чаще требовал, чем просил. Филатов все делал уверенно, лихо. С удалью он водил ма­ шину, с размахом отмечал праздники, на собраниях говорил громко, с апломбом (правда, порой его заносило). И, конеч­ но, в бешеном ритме, с полной отдачей сил, так что семь по­ тов с него сходило, работал на манеже. Медведей Валентин Филатов чувствовал и понимал удиви­ тельно. Помню, по ходу действия клоунского пролога, кото­ рый мы репетировали, коверный Чайченко должен был пройти через манеж под руку с медведем Максом. Клоун долго не со­ глашался подходить к медведю. Боялся. — Да ты не бойся, — говорил спокойно Валентин Ивано­ вич. — Иди себе по манежу и подкармливай Макса сахаром. Дойдешь до середины и скажешь свою фразу: «Ну, мы пошли в буфет». И Филатов сам несколько раз продемонстрировал, как спо­ койно Макс идет с ним под руку. После этого Чайченко с тре­ петом пошел рядом с медведем. От волнения клоун быстро скормил весь сахар и, когда приблизился к барьеру, кормить медведя стало нечем. Валентин Иванович, сидящий рядом со мной, спокойным голосом сказал: — Ну, сейчас Макс ему даст... И точно. Медведь с размаху дал Чайченко такую затрещи­ ну, что клоун перелетел через барьер и упал в проходе. Чайченко начал кричать, что Филатов специально дал Максу знак, поэтому тот его ударил. Филатов ничего не мог возразить, он вместе со всеми смеялся до слез. Филатов удивительно точно подбирал зверей для того или иного номера. — Медведи, они как люди, — говорил мне Валентин, — каждый на что-нибудь способен, только нужно уметь раскрыть эти способности. «Вытащить» из медведя его таланты. Пришел однажды я на репетицию. Филатов, усталый, си­ дел на барьере, нервно курил сигарету и прозрачными глазами смотрел на очередного неподцающегося медведя, который по­ нуро стоял в центре манежа. — Ну что еще с ним делать? — как бы в пространство бро­ сил Валентин. Потом он подошел к медведю и начал с ним разговор, как с человеком: — Ты будешь работать или нет? Если не будешь, то мы тебя к чертовой матери отправим в зоопарк. Медведь после этих слов вдруг встал на задние лапы, подо­ шел к Филатову и, похлопывая лапой по карману куртки, где у дрессировщика лежал сахар, начал виновато урчать. Все за­ 12* смеялись. У Филатова глаза потеплели. Он дал медведю кусок сахара и сказал: — Все, паразит, понимает. И работать может. Только придуривается. Ладно, — крикнул он ассистентам, — ведите его в клетку, а завтра продолжим репетицию! Я одну штуку придумал. Через месяц медведь уже работал на манеже и каждый раз после своего трюка подходил к Филатову, хлопал его по кар­ ману с сахаром и как бы доверительно что-то говорил на ухо. Это вызывало смех в зале. Хотелось бы мне написать, что король дрессировщиков с любовью и нежностью относился к своим питомцам. Но если бы он относился к своим медведям только с нежностью и лю­ бовью, то, я это понимаю, он никогда бы не создал своего замечательного аттракциона. Надо преодолевать сопротивление животного, ломать его волю и во что бы то ни стало заставлять выполнять тот или иной трюк. Животное должно чувствовать, что человек сильнее, хотя это иногда и заканчивалось траги­ чески. Помню, как все в коллективе переживали гибель талантли­ вого медведя по кличке Мальчик. В некоторых городах Мальчик на представлениях проделы­ вал сложный трюк: его поднимали на аппарате под купол цир­ ка вместе с воздушным гимнастом. Аппарат вращался по кру­ гу, и медведь вращался, держась за зубник. Трюк «зубы в зубы» — с одной стороны медведь, с другой — артист — имел успех. Когда наш коллектив ставил пантомиму «Приключения по­ водыря с медведем», то по ходу спектакля Мальчик должен был откидывать крышку котла в походной кухне и залезать в него. По сюжету повар приходит брать кашу, открывает крыш­ ку котла, а оттуда — медведь. Залезать в котел (на репетициях использовали бочку) Маль­ чик научился быстро. На дно бочки клали сахар или мед, и медведь с удовольствием залезал, чтобы полакомиться. Но как только бочку закрывали крышкой, медведь с диким ревом рвался наружу. Видимо, его пугала неожиданная темнота. Как только дело доходило до этого трюка, Мальчик становился беспокойным, и в конце концов однажды его пришлось силой посадить в бочку и прикрыть крышкой. Медведь сначала заре­ вел, забился, а потом затих. Решили, что он привык к темно­ те. А когда сняли крышку, увидели: медведь весь дрожит, и изо рта у него идет пена. Срочно вызвали ветеринара, кото­ рый, осмотрев Мальчика, сказал: — Вы довели медведя до нервного потрясения. Мальчику тут же сделали укол, но это не помогло. Медведь умер от разрыва сердца. После этого Филатов не­ сколько дней ходил сам не свой. В работе Филатов использовал главным образом молодняк. Когда цирковым медведям исполняется десять лет, они обычно слепнут. Это происходит из-за резких перемен света. На ко­ нюшне темно, а манеж ярко освещен. Есть еще причина, по которой приходится менять медведей, — с годами они стано­ вятся свирепыми, опасными, не говоря уж о том, что после пяти-шести лет вообще не поддаются дрессировке. Но к неко­ торым своим питомцам дрессировщик так привыкал, что ста­ рался как можно дольше с ними не расставаться. В его аттрак­ ционе принимала участие старая громадная медведица Майка. Валентин выводил ее, чуть-чуть подталкивая, в центр манежа. Никто из зрителей не замечал, что медведица слепая. Ко­ нечно, ее могли заменить, но Филатов не мог отказаться от своей любимицы и специально для нее придумал и отрепетиро­ вал «Карусель». Слепая медведица, одетая в матросский кос­ тюм, аккуратно подходила к аппарату-карусели, бралась за ме­ таллические перекладины, влезала на карусель и крутила педа­ ли. Я и сам о слепоте медведицы узнал случайно. И после этого с особым чувством следил за выступлениями Майки. Все служащие к ней относились тепло, берегли ее. Талантливый артист, Филатов имел и моральное и профес­ сиональное право требовать от всех нас полной отдачи сил. Как-то незаметно, без громких фраз и приказов он создал в коллективе хорошую атмосферу. Редко бывает, чтобы артис­ ты, занятые в одной программе — уж слишком разные у всех характеры, — вместе встречали Новый год. В нашем коллек­ тиве это стало традицией. Более трех десятков цирков за пять лет мы объездили вме­ сте. Об этом времени я всегда вспоминаю с удовольствием. Встречаясь на заседаниях художественного совета, различ­ ных собраниях или во время гастролей, я смотрел на чуть уста­ лого, поседевшего народного артиста СССР Валентина Фила­ това и думал о том, как много он сделал в цирке. И то, что в цирках страны появились Иван Кудрявцев со знаменитым мед­ ведем Гошей, Рустам Касеев с поразительным аттракционом, то, что медведей стали вводить в свои номера музыкальные эк­ сцентрики, акробаты, — в этом есть и заслуга Филатова. После нашего ухода из коллектива мы виделись редко. Но встречи проходили радостно. Обычно он спрашивал меня: — Ну как жизнь-то идет? — Нормально. Наверное, так же, как и у тебя, — отвечал я. — Еш твою корень! А все-таки здорово мы тогда работали, и коллектив у нас был хороший... — И с грустью добавлял: — Теперь таких, наверное, нет...

Мы работаем в ш апито Работаем в Ялтинском шапито. Во время первого отделения прошла гроза. Над оркестром провис брезент — образовался наполненный водой громад­ ный пузырь. Публика собирается ко второму отде­ лению, музыканты в ужасе: над ними — тонна воды. Зрители уже на местах. Пора начинать увер­ тюру перед вторым отделением. Дирижер позвал униформистов с граблями, чтобы они приподняли брезент и вода бы скатилась. Только униформисты дотронулись до брезента, как его прорвало и на ор­ кестр обрушился водопад. Вмиг смыло ноты, инст­ рументы. Оркестранты с ног до головы мокрые. Публика от смеха лежала. (Из тетрадки в клеточку. Август 1953 года) С коллективом Филатова нам нередко приходилось работать в шапито. В самом слове «шапито» есть романтика. Но я ра­ ботать в шапито не любил. В них осталось что-то от балагана. Серый брезентовый купол шапито на фоне стеклянных авто­ станций, современных гостиниц кажется убогим. К сожале­ нию, как правило, городские власти отводили для шапито окраины или неудобные районы. В Горьком, например, цирк стоял около вокзала, в Канавине. Мне запомнилась история с гудками, которая произошла, когда мы выступали в этом цир­ ке. В программе принимал участие один сатирик. Он испол­ нял злободневные куплеты, и публика его хорошо принимала. На премьере сатирик заканчивал первое отделение. Вышел он на манеж и объявил, что будет исполнять куплеты «Поми­ рать нам рановато...». Только пианистка сыграла вступление, как рядом с цирком протяжно загудел маневровый паровоз«кукушка». Сатирика из-за этих гудков не слышно. Он решил переждать, когда паровоз закончит «куковать». Наступила ти­ шина. Сатирик снова объявляет: «Помирать нам рановато...» — пианистка играет вступление, и тут опять паровозные гудки. Так продолжалось несколько минут. Артист буквально осата­ нел. Зрители уже начали смеяться. Сатирик не смог высту­ пить. Пришлось объявить антракт. Тогда артист попросил, чтобы его выступление перенесли во второе отделение. Но и во втором отделении, только он вышел на манеж, начал петь, как снова гудки. Молчит ар­ тист — молчит паровоз, артист начинает куплет, и, перекры­ вая его голос, начинаются гудки. Так продолжалось два дня. Сатирик не понимал, в чем дело. Он дал телеграмму в Москву с просьбой, чтобы его отправили в другой цирк. Просьбу его выполнили. А спустя несколько дней мы все узнали, почему гудел паровоз. Оказывается, сатирик поссорился с воздушным гимнастом, человеком грубым и злым, и тот решил ото­ мстить. Пошел на станцию к машинистам маневрового паро­ воза и, поставив им литр водки, сказал: — Я буду на крыше шапито сидеть. Как только махну шап­ кой, давайте гудок, как снова махну — прекращайте. Нам это для представления нужно. Злой розыгрыш. Из-за него программа лишилась хорошего номера. После этого случая никто с гимнастом не разговари­ вал, и ему пришлось уехать. Глубокой осенью мы переехали в другой город. Опять рабо­ тали в шапито. Неестественно громко звучал оркестр в полупу­ стом зале, у актеров изо рта шел пар. Бывало так — холодно, уже заморозки, а директор цирка говорит: — Товарищи, надо поработать, ну хотя бы еще несколько дней. Иначе мы план не выполним, премию не получим. И мы работали. Хорошо, когда шапито стоит в южном городе. Удобно, если рядом размещаются вагончики. Там плитка, чай вскипя­ тить можно. Такой цирк напоминает цыганский табор. Колы­ шущийся от ветра брезентовый купол украшают пестрые флаж­ ки, а по вечерам зажигаются гирлянды разноцветных лампо­ чек. Цирки, как правило, располагались в городских парках.

Гуляет празднично одетая публика, играет духовой оркестр. Вокруг цирка ряды киосков, торгующих напитками, сладостя­ ми. Продают воздушные шары. Осенью наш коллектив переехал в Казань. Представления проходили при аншлагах. И вдруг сборы начали падать. Со­ звал нас всех Валентин Филатов, и стали мы думать, как же выходить из создавшегося положения. Кто-то вспомнил о «Вечерах смеха». В цирках была такая практика: когда не тянет программа, устраивают «Вечера сме­ ха». По городу развешивают афиши с объявлением, что в цирке будут «Вечера смеха». В программу включают старинные клоу­ нады: «Комната привидений», «Печенье», «Вода», «Парик­ махерская», придумывают специальный клоунский пролог. Зрители любят посмеяться. И поэтому в Казани мы решили объявить не просто «Вечера смеха», а написать в афише: «Весе­ лые клоунские представления — «Приходите посмеяться!». В программу включили и нашу «Сценку на лошади». А во вто­ ром отделении показывали «Воду», где два клоуна, пытаясь облить водой третьего, невольно обливаются сами и под хохот зала, промокшие до нитки, покидают манеж. В Москве это антре не разрешали показывать. В специальном приказе глав­ ка о запрещении исполнять пошлые произведения «Вода» сто­ яла первой. Но вдалеке от Москвы мы ее исполняли, и старая клоунада нас выручала. Кроме «Воды», на вечерах «Приходите посмеяться!» испол­ нялись и другие старинные репризы. Так, в клоунском прологе Миша несколько раз пробегал через манеж. Расталкивая всех клоунов, он бежал сначала со стаканом воды, потом с круж­ кой и наконец с ведром. Заинтригованные клоуны задержива­ ли его и спрашивали: — Куда ты бежишь? — Пожа... пожа... — срывающимся голосом, задыхаясь от бега, говорил Миша. — Где пожар?! — кричали испуганные клоуны. — Да не пожар, — успокаивал всех Миша, — пожарник се­ ледки объелся, пить хочет. Публика принимала и эту примитивную шутку. Забытыми репризами для «Вечеров смеха» нас снабжал ста­ рый и опытный артист — музыкальный эксцентрик Николай Иванович Тамарин.

Сорок лет из своих шестидесяти он отдал цирку. Коренас­ тый, среднего роста, с шапкой взъерошенных седых волос, он, несмотря на свой возраст, оставался подвижным и на ма­ неже, и в жизни. В двадцатые годы, играя на различных музыкальных инструментах, он в паузах вставлял словесные репризы, подавая их так, будто только что придумал. — Голос у меня теперь не тот, — жаловался он. — Бывало, рядом оркестр играет. А мне хоть бы хны. Публика все слы­ шит. Теперь не могу. Слабый стал голос. За кулисами Николай Иванович постоянно развлекал всех различными историями. Рассказывал красочно, увлекательно, легко меняя интонацию, здорово изображая в лицах того или иного человека. Мы эти рассказы слушали с упоением. Публика хорошо принимала номер Николая Ивановича. Он играл на губных гармошках. Начинал с огромной, а заканчи­ вал крошечной. На «бис» Тамарин давал «Старого скрипача». Еще до революции Николай Иванович пародировал извест­ ного в то время скрипача-виртуоза Яна Кубелика. В пятидеся­ тых годах Кубелика все забыли, и поэтому Николай Иванович объявлял публике: «Соловей» Алябьева! и скрывался за кули­ сами. Через несколько секунд появлялся на манеже в зеленом фраке, в парике со всклокоченными волосами, со старомод­ ными железными очками на крючковатом носу. В руках артист держал скрипку. Он долго ее «настраивал», а затем, кивнув пианисту, начинал играть. Звук скрипки Николай Иванович имитировал специальным пищиком, спрятанным во рту. Со­ здавалось полное впечатление, будто артист играет на скрипке. А когда смычок отрывался от скрипки, все слышали трели со­ ловья. Они тоже воспроизводились пищиком. В конце же скрипка разваливалась — рвался смычок, но мелодия все рав­ но звучала. После бурных аплодисментов Тамарин, сняв мас­ ку, свистел дойну или попурри из модных песен. Миша, как человек запасливый, попросил Тамарина от­ крыть нам секрет свиста и изготовления пищика. (В свое вре­ мя Миша с такой же просьбой обратился к одному коверному клоуну, но тот, посмотрев на него как на сумасшедшего, ска­ зал: «Милый мой, я за это деньги заплатил...») Николай Ива­ нович был добрым человеком и охотно начал нас обучать сви­ сту. Но это оказалось делом сложным, и после второго урока, чуть не подавившись свистком, я от занятий отказался. Тук-тук, тук-тук... — часто раздавалось из гардеробной Та­ марина. Это артист изготовлял и настраивал пищики. Специ­ альные заготовки из твердой жести особым способом складыва­ лись. В них запрессовывался кусочек шкурки от колбасы, причем сорт колбасы имел значение. Изготовление пишиков и технику свиста Миша довольно быстро освоил, и это позволило нам позже использовать свист в репризе «Насос»: публика никак не могла понять, каким же образом у нас свистит насос. По выходным дням Николай Иванович любил посидеть в кругу друзей. Конечно, не обходилось без шуток. И тосты он произносил с юмором. Один из его любимых — «За своего врага». — А я пью, — говорил Тамарин, — за своего врага. Я же­ лаю моему врагу персональный оклад и отдельный дом из пяти комнат. Я желаю, чтобы в доме у него стояла только импорт­ ная мебель. Еще желаю, чтобы у врага было в доме три теле­ фона: красный, белый и зеленый. Я желаю, чтобы мой враг по этим телефонам звонил только — 01, 02, 03. — И после смеха присутствующих добавлял: — Чтобы всегда там было «за­ нято». Насколько я помню, Тамарин никогда не унывал. Он все­ гда улыбался. Оптимист по натуре, он даже в трудные минуты шутил. Если заходил разговор о сложностях, неурядицах, Та­ марин похлопывал собеседника по плечу и говорил: — Да не унывай, могло быть и хуже. И рассказывал о том, как во время службы во флоте он од­ нажды заснул в жерле орудия и им чуть было не выстрелили. Позже, когда наш коллектив распался, Николая Ивановича вызвали в отдел кадров и предложили пойти на пенсию. (Мне было непонятно, почему в главке настаивали на этом. Тама­ рин вполне еще мог работать.) — А может быть, я еще поработаю, — попросил старый ар­ тист. Но на его уходе настояли. После получения трудовой книжки старый артист пришел к нам в цирк сникший и постаревший. Он сидел у нас в гарде­ робной на ящике и плакал. Так, к сожалению, бывает, когда руководители бездушно относятся к судьбам талантливых лю­ дей. В системе Союзгосцирка есть номер «Комические жокеи», с которым выступают сыновья Николая Ивановича — Юрий и Николай Тамарины. Глядя на них, я всегда вспоминаю их отца — доброго человека, талантливого артиста. Через полтора года после начала нашей работы в коллективе нас вызвали в Москву на курсы повышения квалификации. Там мы подготовили клоунаду-пантомиму «Черный Том». К сожалению, она получилась слабей «Маленького Пьера», хотя мы и показывали ее в некоторых городах. Так и разъезжали мы с филатовским коллективом по раз­ ным городам. Иногда происходили любопытные встречи. Ког­ да мы работали в Киеве, один из артистов за кулисами подвел меня к занавесу и показал на сидящего в четвертом ряду муж­ чину с бородой, в шляпе, надвинутой на глаза. — Смотри-ка, Иванов пришел. — Какой Иванов? — удивился я. — Да коверный бывший. Теперь он священником работает. — Как «священником»? Подумать только — клоун стал священником! Какой же психологический сдвиг должен произойти у человека и что могло заставить его сменить клоунский костюм на рясу? Я с любопытством наблюдал за Ивановым. Он сидел пону­ ро и, казалось, никак на представление не реагировал. Во втором отделении он исчез. Никто мне о нем тогда толком не рассказал. А я нередко вспоминал Иванова, думая, хорошо бы с ним встретиться и поговорить. Позже от старых артистов узнал некоторые подробности жизни этого человека. Оказывается, Иванов в молодости под псевдонимом Вассо выступал с номером «Сольная джигитов­ ка». В одном из цирков его жена сбежала с барабанщиком из оркестра. В тот день, как потом рассказывали, оркестр на выход Вассо вместо лезгинки заиграл «Карие глазки, куда вы скрылись». Взбешенный Вассо бегал вокруг цирка за дириже­ ром, пытаясь зарезать его бутафорским деревянным кинжа­ лом. Потом артист успокоился, продолжал работать, подго­ товил несколько реприз и стал коверным. Успех имел сред­ ний. В годы войны он ушел из цирка. Пристроился при цер­ кви. После войны приходил в цирк и сообщал друзьям-артистам: — Репетирую на священника. Впоследствии он рассказывал, как однажды в Киев приехал высокий духовный чин, а священник, который должен был проводить службу, внезапно заболел. Иванов вызвался заме­ нить заболевшего и с успехом это сделал. Духовное лицо оста­ лось довольно, и Иванова возвели в сан священника. Одно время бывший коверный служил в Белой Церкви. Потом его перевели в небольшой приход в деревню под Кие­ вом. Летом он нередко наведывался в Киев и приходил в цирк. Артисты спрашивали его: — Не скучаешь по цирку-то? Иванов говорил, что не скучает, но временами, когда на душе становится особенно тоскливо, он запирается в пустой церкви, делает стойки на руках или крутит сальто-мортале. Больше всего Иванов боялся, что прихожане случайно узнают, что их священник раньше работал клоуном. В первые послевоенные годы, когда в цирке возникали пе­ ребои с сеном, дирекция Киевского цирка обращалась за по­ мощью к Иванову. Тот собирал мужичков и быстро организо­ вывал сбор сена для цирковых лошадей. Последний раз Иванова видели в цирке в 1955 году. После представления он, как всегда, пришел за кулисы. Выпил со старыми друзьями, играл на концертино, пел старые куплеты и плакал. Больше он в цирк никогда не приходил. Какова его дальнейшая судьба, неизвестно. Шел 1955 год. Исполнялось десять лет моей жизни в цирке, а я все еще продолжал учиться. И вдруг нам сообщили, что нашего «Маленького Пьера» включили в программу циркового представления, которое будет показано на V Международном фестивале молодежи и студентов в Варшаве. Известие нас об­ радовало. Нам шили новые костюмы, обновляли реквизит, мы заполняли различные анкеты и пытались выучить несколько фраз по-польски. Программу сдавали в Москве. Мы очень волновались. Таня накануне сдачи программы вывихнула на репетиции ногу и еле-еле ходила. Поэтому, как она ни старалась, клоу­ наду «Маленький Пьер» мы показывали, как говорится, вполноги. Наш Пьер бегал медленно, прихрамывая. И клоу­ нада потеряла ритм. Показали мы и «Сценку на лошади», которая прошла отлично. (На просмотре «Сценки» настоял Местечкин.) На обсуждении нас похвалили за «Сценку» и именно с ней, а не с «Маленьким Пьером» решили отправить в Польшу. Мы обиделись: ехать на фестиваль не со своим номером, а на под­ хвате... Вспыльчивый по характеру Миша предложил вообще отказаться от поездки. Но Местечкин уговорил нас согласить­ ся на поездку. Конечно, нас привлекала возможность побывать на фести­ вале и посмотреть программы цирков других стран. В Польше, как нам сообщили, кроме нашего, будут работать китайский, болгарский, польский и немецкий цирки. Когда мы приехали в Варшаву, ярко светило солнце, игра­ ла музыка. Город — в праздничном оформлении. Центр после войны почти восстановлен. Но можно было увидеть и целые кварталы разрушенных зданий. Художники оригинально ис­ пользовали одно разбомбленное многоэтажное здание — ко­ робку с зияющими провалами окон. Во всю его высоту они сделали громадный голубой щит, в центре которого вырезали силуэт бомбы. Развалины (ночью они подсвечивались красны­ ми прожекторами) просматривались сквозь бомбу, и все чита­ ли написанное внизу слово: «Никогда!» Программа советского цирка пользовалась успехом. Под не­ смолкаемые аплодисменты шел «Медвежий цирк» Филатова. Хорошо принимала публика молодого коверного Олега Попова. Первый спектакль нас огорчил: «Сценка на лошади» у зрите­ лей не вызвала никаких эмоций. Мы растерялись. Руководитель поездки, увидев, как нас принимают, начал сомневаться, сто­ ит ли вообще «Сценку» оставлять в программе. Да мы и сами чувствовали, что она плохо проходит, и решили вместо нее по­ казать репризу «Живой и мертвый». Репризу принимали хоро­ шо. Но в один из дней, когда мы давали представление для дипломатического корпуса, с нами приключился казус. По ходу репризы я снимаю пиджак и оставляю его на барьере, а затем, как бы боясь, чтобы пиджак не украли зрители, прячу его под ковер. Публика всегда в этом месте смеялась. Так я сделал и в этот раз. Положил пиджак на барьер и внимательно посмотрел на сидящего в первом ряду зрителя. Играя испуг и показывая, что сомневаюсь в его честности, перепрятываю пиджак под ко­ вер. Зрители это восприняли, как обычно, смехом. Потом вы­ яснилось, что я положил пиджак около посла Бельгии и таким образом вроде бы подверг сомнению его честность. Посол обиделся и кому-то, видимо, сказал об этом. Наш перепуганный руководитель вызвал нас и решительно заявил: — «Живого и мертвого» больше не давать. Лучше давайте свою «Сценку на лошади». Может быть, она и пройдет. Не отправлять же вас обратно.

Стали мы готовиться к «Сценке». Долго думали о причине нашего первого провала. И поняли. Дело в том, что мы «Сценку» механически перенесли из Москвы в Варшаву: сели в подсадку в костюмах, в которых выступали раньше в Москве. Я в своем кителе, в морской фуражке, старомодном плаще и в сапогах, конечно, оказался белой вороной среди зрителей. Кругом праздник, все в нарядных костюмах, женщины акку­ ратно причесаны, а тут какие-то нелепые люди — и на зрите­ лей непохожи, и уж тем более — на артистов. И мы решили надеть для «Сценки» свои лучшие костюмы, которые взяли из дома. Одежда заставила нас пересмотреть ха­ рактеры и линию поведения. В модном, спортивного покроя пиджаке, светлых летних брюках, я уже не мог быть неотесан­ ным парнем, приехавшим из глубокой провинции, и решил играть робкого молодого человека из города. Такой человек, конечно, не мог позволить себе вытирать нос рукавом, как я это делал раньше в Москве. На этот раз, к нашей радости, «Сценка» прошла с успе­ хом, и мы показывали ее до конца фестиваля. Зрители вери­ ли, что мы из публики. На приеме в советском посольстве к нам с Мишей подошел один из сотрудников (нас он не узнал) и начал рассказывать о своем посещении цирка. — Ну, Попов молодец! — сказал он. — Я чуть со стула не упал со смеха, когда он вытащил двух поляков из публики и начал учить их ездить на лошади. Молодец Попов! От этих слов в душе возникло у нас чувство досады: вот, Олега Попова заметили, а мы прошли за публику. В свободное время нам удалось посмотреть программы всех цирков, приехавших на фестиваль из пяти стран. После двух праздничных недель в Варшаве наступили будни, но наш цирк продолжал свои гастроли. На площади Дзержинского с утра до вечера около касс толпился народ. Домой мы вернулись в середине октября. Привезли три больших чемодана с книгами. В Доме советской книги в Вар­ шаве мы свободно купили книги, за которыми долго охотились у себя и никак не могли достать. Подводя итоги первого выступления за границей, мы поня­ ли, что нельзя без учета особенностей страны, публики пока­ зывать свои репризы и интермедии. Поняли мы и то, что в каждой стране можно многому научиться, если стараться по­ больше смотреть работу других. Жизнь на колесах нам нравилась.

«В ас вы зы вает К узн ец ов» Клоун Сергей Курепов рассказал мне, что в двадца­ тых годах в цирке работал номер воздушных гимна­ стов — «Икар». Курепова удивило, как малообра­ зованные гимнасты придумали такое удачное, звучное название своему номеру. Как-то Курепов спросил об этом у руководителя номера. — А просто получилось, — ответил тот. — Когда номер выпустили, мы пошли в пивную, чтобы от­ метить это дело, а заодно и придумать, как бу­ дем называться. Сидим в пивной, и я смотрю в окошко, а на стекле буквы в надписи наоборот. На окне снаружи: «Пиво — раки», а я читаю: «Икар — овип». Понравилось первое слово. Предло­ жил ребятам. Они согласились. Так и работаем те­ перь — «Икар». Пусть все считают, что мы ино­ странцы. (Из тетрадки в клеточку. Май 1955 года) Вернувшись после фестиваля в Москву, мы продолжали ра­ ботать с филатовским коллективом. Время от времени Миша заводил со мной разговор о том, что нам пора становиться ко­ верными. И клоун Гриша Титов, встречаясь с нами, каждый раз внушал: — Ребята, вы должны работать коверными. Вы оба смеш­ ные и разные. Начните с маленьких репризок. Вот увидите, у вас получится. Но я не хотел. Считал, что нам будет трудно тянуть на своих плечах все представление, и понимал: если выступать, то нужен репертуар, а его у нас нет. Нельзя же выходить на манеж с тем, что мы показывали на шефских выездных концертах. На­ пример, старую репризу «Живой и мертвый» или клоунаду «Шапки». Хотя и смешные они были, но уж больно примитив­ ные. Поехали мы как-то с шефским концертом на строительство стадиона в Лужниках. Показали «Живого и мертвого». Строи­ тели хохотали вовсю. Но Николай Семенович Байкалов после концерта вызвал нас к себе и сурово, как отрезал, сказал: — Чтобы с такими вещами от имени Московского ордена Ленина цирка вы выступали в последний раз. И сколько бы со мной о работе коверными ни заговаривали, я всегда либо отшучивался, либо отмалчивался, или честно го­ ворил, что мы не потянем и пока нужно просто работать, а там, мол, будет видно. Но тем не менее я понимал, что нужно думать о новых кло­ унадах, ибо выступать только с «Маленьким Пьером», «Сцен­ кой на лошади» и «Черным Томом» для десяти лет профессио­ нальной работы мало. Рассматривая карикатуры, читая юмори­ стические рассказы, в тысячный раз перелистывая свою тетрадь в клеточку, я вдруг вспомнил рассказ Дмитрия Альперова о сценке «Рыболовы» клоуна Рибо. А что, если попробовать сде­ лать что-то подобное? Об этом рассказал отцу. Отец обещал что-нибудь придумать. Окончательно же мы решили работать над «Рыболовами» после запомнившейся мне встречи с Евгени­ ем Михайловичем Кузнецовым, на которую шел с волнением, ибо хорошо знал Кузнецова по его книгам, статьям. Художе­ ственный руководитель всех цирков пригласил меня на беседу сам. Прервав репетицию, я пошел к Евгению Михайловичу, ка­ бинет которого находился в здании цирка. До этого Кузнецова я видел только один раз — на собрании. Статный, импозант­ ный, с аккуратно зачесанными назад седыми волосами, он выделялся среди сидящих в президиуме. Как только я вошел в кабинет, он вышел из-за стола и, предложив мне сесть, начал разговор, во время которого сам ходил по кабинету. Говорил спокойно, по-доброму. Я не чув­ ствовал себя на приеме у руководителя. Со мной говорил при­ ятный человек, благожелательно ко мне настроенный. Я чув­ ствовал, что он хочет помочь мне, что он заинтересован в моей работе. Он сказал, что давно и внимательно следит за нашей с Мишей работой, и мы его как «материал» устраиваем, но нам нужно помочь. — Какие у вас планы? Что вы хотите в жизни? Что вам нуж­ но? — спрашивал Евгений Михайлович и тут же обещал: — Я для вас все сделаю: найду авторов, художников, композито­ ров. Мы обеспечим вас реквизитом. Вы перспективные артис­ ты, я в вас верю. Он говорил такие слова, каких я никогда в жизни ни от кого не слышал. Я поделился с ним желанием сделать «Рыболовов». Евгений Михайлович закурил папиросу, несколько раз глу­ боко затянулся и сказал: — Не очень-то эстетично, как мне думается, появляться на манеже босиком... — И, выдержав длинную паузу, добавил: — Хотя все может быть. Вот ведь Айседора Дункан танцевала на сцене босиком, и ничего. Смотрелось красиво. Попробуйте. Посмотрим. Прощаясь, крепко пожимая мне руку, Евгений Михайлович спросил: — Как поживает ваш папа? — Оказывается, он помнил отца еще с довоенных времен. — Отцу вы доверяйте. Владимир Андреевич человек со вкусом. Мне было приятно, что вспомнили отца. Из кабинета я выходил взбудораженный и окрыленный. Сам Кузнецов похва­ лил нашу работу! Сам Кузнецов предлагает помощь! Еще в девятом классе я прочел с интересом книгу Евгения Кузнецова «Цирк». Сын хирурга, профессора Варшавского университета, Евге­ ний Михайлович Кузнецов знал и любил цирк. Среди артистов он пользовался огромным авторитетом. Большинство книг о цирке выходило с предисловием или под редакцией Кузнецова. Евгений Михайлович получил образование в Царскосельском лицее. Он свободно говорил по-французски и по-немецки, знал литературу, театр, кино, музыку и живопись. Но больше всего он знал, а главное, любил цирк. Приходит к нему артист и говорит, что задумал сделать номер. Перечисляет трюки, которые хочет использовать. Евгений Михайлович внимательно выслушает и спокойно скажет: — В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году в цирке Саламонского этот трюк впервые показали артисты, приехавшие на гастроли из Голландии. Придумали же трюк китайцы. Дальше шел подробный рассказ о трюках, кто и как их де­ лал, как их принимали. Заканчивал разговор Кузнецов обычно встречным предложением: — Слушайте, а стоит ли вообще вам делать этот трюк? Вот я сейчас предложу абсолютно забытый и действительно интерес­ ный трюк, который, как мне кажется, даст возможность наи­ лучшим образом использовать ваши данные и технику. И Кузнецов долго говорил о предлагаемом номере. Артист после такой встречи выходил из кабинета Кузнецова вдохнов­ ленный. В тот же день я передал отцу, Мише и Татьяне весь разговор с Евгением Михайловичем. Отец сказал:

— Ну, Кузнецов — человек удивительный. Таких, как он, мало. Это хорошо, что он обещал помочь. Он человек слова. Отец написал нам сценарий номера. Репетировали мы в Москве. Сложность номера — мы назвали его «Веселые рыбо­ ловы» — заключалась в том, что воды как таковой не было. В работе над номером по готовому сценарию нередко рождают­ ся трюки и повороты действия, ранее не предусмотренные. Так, например, мы заказали в мастерской ведро. Мастер пере­ путал размеры, и, когда мы явились за ним, нам вдруг вынес­ ли ведро громадного размера. Мы огорчились: что можно делать с таким нелепым ведром?! Но когда несли ведро в цирк, прохо­ жие смеялись. Решили использовать это огромное ведро в но­ мере. Оно оказалось вполне уместным. Готовили мы свой номер больше трех месяцев. Репетирова­ ли в основном по ночам. Мне все хотелось, чтобы Кузнецов побывал на нашей репетиции. Но бесконечные командировки, совещания не позволяли ему прийти к нам, и он сообщил через секретаршу, что посмотрит уже готовый номер. Но и на про­ смотре «Веселых рыболовов» Евгений Михайлович не был. Его к этому времени назначили редактором журнала «Советский цирк», который был создан по его инициативе, и он был очень занят работой. Последний раз я встретился с Кузнецовым в цирке на пре­ мьере водяной пантомимы «Юность празднует». После пред­ ставления он прошел к нам за кулисы. Пожал всем руки и по­ здравил с премьерой. (Мы показывали «Рыболовов».) Он долго сидел в нашей гардеробной и говорил о будущем клоунады, о судьбах клоунов. — Буффонадных клоунов скоро не будет, — сказал Евгений Михайлович, — и клоунада как таковая отойдет. На манеже будет царство коверных. Он не ошибся. Уже к началу шестидесятых годов в цирке остались в основном коверные. В тот вечер Евгений Михайлович вспомнил массу имен, за­ бытых номеров. Он помнил не только биографии артистов, но подробно рассказывал, где, в каких цирках, с какими номерами выступают и дети этих артистов. Прощаясь с нами, он сказал: — Успех ваш в том, что вы ни на кого не похожи. Продол­ жайте в том же духе. Ищите свое. И напишите обязательно статью в наш журнал, — попросил он меня. — Напишите, что вы думаете о клоунаде, о пантомиме в цирке.

Просьбу я выполнил. К сожалению, статью мою Евгений Михайлович не успел прочесть. Вскоре после нашего разговора он ушел из жизни. А «Веселые рыболовы» долго были в нашем репертуаре. И каждый раз, показывая их, я вспоминал удивительного, доброго и очень талантливого человека — Евгения Михайлови­ ча Кузнецова.

«О бы кновенны й ги п н оз» Э миля Кио На вечернем представлении после конного номера в паузе неожиданно заиграл оркестр, и шесть уни­ формистов, выстроившись в ряд, четко, под му­ зыку начали граблями разравнивать опилки на ма­ неже. Публика встретила этот неожиданный трюк смехом и аплодисментами. Униформисты, закончив работу, поклонились и ушли. Все это придумал Арнольд. Оказывается, накануне он специально вызвал униформистов и долго с ними репетировал. (Из тетрадки в клеточку. Октябрь 1956 года) Наступила осень. Закончив гастроли в Симферополе, мы приехали провести отпуск в Москву. Таня готовилась стать ма­ терью и не могла работать в наших клоунадах. Надо было ре­ шать: что делать дальше? Как всегда, я полагался на случай. «Как-нибудь вывернемся, что-нибудь да придумаем, без работы не останемся», — думал я. И этот случай пришел. Через три дня после приезда в Москву мы с Мишей зашли в цирк. На манеже в это время репетировал Кио. В фойе нас увидел Арнольд. — Что вы здесь ошиваетесь? — спросил он. — Да вот зашли в цирк просто так. Не знаем, как быть дальше. — И подробно рассказали Арнольду о своем положе­ нии. — Эмиль! — закричал Арнольд выходящему с манежа Кио. Кио подошел к нам. — Слушай, Эмиль, эти разгильдяи, — Арнольд кивнул в нашу сторону, — не знают, как им быть. Они безработные. А в Советском Союзе нет безработных. Бери их с собой в Ле­ нинград. Пусть поработают с тобой. Ты же обожаешь их «Сцен­ ку на лошади». Так в несколько минут решилась наша судьба. «Цирк! Сегодня и ежедневно! Кио и его 75 ассистентов» — возвещали красочные афиши, развешанные по всей Москве. Помню, как я, ученик третьего класса, стоял с отцом и рассматривал эти афиши. Завороженно глядел на изображение загадочного человека в белой чалме. Рядом с этим человеком в огне горела женщина. — Папа, кто это? — спросил я. — Это фокусник Кио. Он выступает в цирке. Мы с тобой обязательно сходим и посмотрим его. Ты же любишь фокусы... Фокусы я любил и смотреть, и показывать. Первый фо­ кус, который я узнал, запомнился на всю жизнь. Как-то отец поднял руки вверх ладонями, потом опустил их, сжав в кулаки, а затем раскрыл ладони, и я увидел на них по мед­ ному пятаку. На моих глазах совершилось маленькое чудо. До этого все чудеса совершались в сказках, которые расска­ зывала бабушка, а тут наяву. Не меньший восторг вызвало у меня и объяснение секрета фокуса. Оказывается, монеты отец прятал в рукава рубашки. Когда я постиг технику пока­ за, то этот фокус продемонстрировал всем, считая, что и другие, увидев его, должны испытать такой же восторг и удивление. Когда я учился в пятом классе, родители подарили мне на день рождения картонную коробку с набором фокусов. В ней лежали таинственные колечки на шнурках, коробочки с дырка­ ми, платочки, деревянные шарики. Через неделю я устроил для своих товарищей представление. Правда, от волнения у меня дрожали руки, и два фокуса не получились. После моего выступления отец поставил посреди комнаты табуретку, поло­ жил на нее огурец и торжественно объявил: — А вот мой фокус! Затем он снял с вешалки кепку и прикрыл ею огурец. — Я не дотронусь руками до кепки и возьму огурец. — Как это? — спросил я удивленно. — А так! — И отец проделал таинственные пассы руками, два раза перепрыгнул через табуретку и воскликнул: — Раз, два, три! Готово! Снимай кепку... Я поднял кепку. На табуретке лежал огурец. — Ну и что? — спросил я отца.

— Вот видишь, как я и обещал, руками до кепки не дотро­ нулся, а огурец беру. — Он взял огурец и начал его есть. Фокус имел большой успех у моих товарищей. (Много лет спустя мы с Мишей попробовали сделать этот фокус как репризу на утреннике. Дети смеялись. Реприза вошла в наш репертуар.) Вместе с отцом мы пошли смотреть выступление загадочного Кио. После каждого трюка я спрашивал отца, как это делается. — У него волшебная палочка, — отшучивался отец. А мой приятель Толик объяснил еще проще: — Да он держит всех под гипнозом. Он знаешь какой, Кио!.. Войдет в сберкассу и скажет: «Дайте мне сто тысяч», — и ему дадут, а он уйдет, и никто ничего не заметит. Этому я верил. Первый раз я увидел Эмиля Теодоровича, работая в клоун­ ской группе Московского цирка. Помню, сначала прибыл ба­ гаж Кио. Целый день его ассистенты в форменных халатах рас­ паковывали ящики, извлекая из них таинственные аппараты, ширмы, кубики, вазы, сундуки. А сам Кио не появлялся. Мне сказали, что приедет только к началу репетиции, которую назначили на ночь. — Почему репетиция ночью-то? — спросил я одного из униформистов. — А чтобы никто не смотрел. Секреты. Всех лишних из цирка выгонят. Я расстроился. Так хотелось посмотреть. И начал думать, как бы попасть на репетицию. А попал просто. К концу дня за кулисы пришел Арнольд, увидел меня с Мишей и крикнул: — Идите сюда, черти! Я занимаю вас у Кия (именно так он произносил фамилию Кио). Первая репетиция сегодня ночью. Будете изображать в интермедии поджигателей войны. Так мы попали на репетицию. И сразу узнали многие секре­ ты знаменитого иллюзиониста, убедившись, что все в его ат­ тракционе построено не на гипнозе, а на фантазии, системе отвлечений, ловкости рук и аппаратуре. С интересом я наблю­ дал за Кио. В идеально сшитом костюме, в дымчатых очках, чуть сутуловатый, он медленно ходил по манежу, отдавая чет­ кие указания. Дисциплина в его коллективе поразительная. Позже я понял: в иллюзионном аттракционе успех предопреде­ ляется идеальной подготовкой к работе на манеже и точными действиями ассистентов за кулисами. Репетицию вел Арнольд. Он работал с Кио много лет. Ста­ вил ему аттракцион и даже придумал несколько интермедий, которые исполняли клоуны, занятые у Кио. Это всегда ожив­ ляло представление. — Эмиль! — кричал Арнольд с места. — Не давай этому парню увозить голубей. Голуби — символ мира, а у этого пар­ ня (слова относились к одному из униформистов) лицо убийцы! — Эмиль! Здесь сделай паузу, — требовал Арнольд после показа одного из трюков. — Публика в этом месте начнет апло­ дировать. Ты должен выждать. Со дня премьеры я ежедневно смотрел, как работает Кио. В черном фраке (шили по заказу у лучшего портного Риги), в белоснежной манишке, он уверенным шагом выходил на ма­ неж. Глаза его иронически поблескивали сквозь очки. Всем своим видом он как бы говорил: «В общем-то, все, что вы уви­ дите, конечно, обман, но попробуйте догадаться, в чем он. Я хочу вас поразить. Да, мне это ничего не стоит сделать». Аттракцион Кио шел в бешеном ритме. Трюк сменялся трю­ ком — один лучше другого. Публика не успевала опомниться. Нравился мне его знаменитый фокус со львом. На манеж вывозили на колесиках большую железную клетку, в которую Кио «заключал» одну из ассистенток. Щелкал запор, клетку на несколько секунд накрывали легкой материей, а затем, когда покрывало поднимали, публика видела: вместо ассистентки в клетке мечется громадный лев. Так же эффектно выглядел и трюк, когда на манеж выносили вставленный в рамку прямо­ угольный кусок стекла. По обе стороны стекла Кио прикреплял две бумажные мишени, а затем, отойдя на несколько шагов, стрелял из пистолета. Сквозь бумагу и стекло он продевал ме­ таллический стержень с лентой. А когда мишени снимались, зрителям показывали, что стекло совершенно целое и никакого отверстия в нем нет. Долго я ломал голову, как это делается. Расспрашивал ассистентов, а те смеялись и говорили: «Сам до­ гадайся». Позже, когда наконец узнал секрет фокуса, я пора­ зился, как все просто. Как-то Эмиль Теодорович сказал мне: — Публика не должна успевать анализировать. Если появит­ ся для этого время, зрители начнут докапываться до секрета. Тут нужны быстрота, темп, ритм. Пускай дома вспоминают и думают. Кио рассказывал, как трудно придумывать иллюзионные трюки. Сотни раз приходится пробовать, репетировать, пере­ делывать и совершенствовать аппаратуру, прежде чем что-то получится. А иногда, как рассказывал Кио, фокус рождался случайно. Так, например, в Ленинграде к Эмилю Теодоровичу ночью пришел в гостиницу моряк с тросточкой. Он постучал тросточ­ кой об пол, потом, подняв ее двумя руками за концы, сказал коротко: «Ап», — и... тросточка исчезла. В руках у моряка ока­ зались два платочка. Через неделю этот фокус Кио с большим успехом показал на манеже. Эмиль Теодорович усложнил трюк. Платочки снова превращались в трость. Публика не могла понять сек­ рета устройства тросточки, зато уж коллеги Кио все разузна­ ли, и через год многие иллюзионисты страны показывали этот трюк. Среди многочисленных ассистентов, которые, конечно же, менялись — кто-то готовил свой номер, кто-то выходил на пенсию, кто-то переходил ассистентом к другому артисту, — оставалось ядро из преданных Кио людей. Среди них Иван Брюханов и Иван Татаринский. Можно даже сказать, что ат­ тракцион держался именно на этих людях. Они помогали Кио придумывать трюки, изготовляли чертежи аппаратов, сами ма­ стерили реквизит с секретными устройствами. В наиболее от­ ветственные моменты они выходили на манеж ассистировать Кио. В качестве ассистентов у Кио работали и лилипуты. Я думал, что он это делает для того, чтобы придать аттрак­ циону экзотическую окраску: маленькие человечки бегают и хлопочут, как бы перенося зрителей в сказку, где великаны и карлики творят чудеса. Как-то спросил об этом у Кио. — Ничего подобного, — ответил он, — с ними просто удоб­ но работать. Они маленькие и легко влезают в любой трюковый ящик. Если из якобы пустого ящика могут неожиданно по­ явиться только два обычных ассистента, то лилипутов — пятьшесть. Эффект-то больше. В цирке Кио уважали и любили. И я сразу попал под оба­ яние этого человека. Помню, тяжело заболела Таня, и я не смог прийти на представление. На другой день Эмиль Теодоро­ вич подошел ко мне и спросил, что случилось. Узнав о болезни Тани, он предложил свою помощь — достать лекарства, при­ гласить врача-специалиста. Я удивился, почему он вдруг подо­ шел ко мне, к неизвестному артисту, делающему первые шаги в цирке, а потом узнал — он всегда старался помочь всем, не делая различия между конюхом и директором цирка. Часто после представления знакомые просили меня раскрыть секреты трюков Кио. Обычно я отшучивался, говоря, что это «обыкновенный гипноз». В связи с гипнозом мне вспоминается случай, который произошел с Эмилем Теодоровичем в Тбилиси. Кио ехал на такси в цирк. Шофер, пожилой грузин, узнав его, спросил: — А правда ли, товарищ Кио, что вы гипнотизер? — Правда, — спокойно ответил Кио. — И меня загипнотизировать вы можете? — поинтересовал­ ся таксист. — Конечно, могу. Вот сейчас мы подъедем к цирку, я дам десять рублей, а вы мне дадите сдачу, как с сотни. Подъехали к цирку. Кио, усмехаясь, протянул десятку. Водитель начал лихорадочно отсчитывать ему десятки и пятер­ ки, Эмиль Теодорович, взяв сдачу и выйдя из машины, напра­ вился к окошку водителя, чтобы вернуть лишние деньги. Но тот, видимо, боясь, что с ним произойдет еще что-нибудь не­ обыкновенное, дал газ и уехал. (Потом Кио все-таки вернул деньги — запомнил номер машины.) Но с тех пор, когда Кио брал такси, водители отказывались брать с него плату и стреми­ тельно уезжали. И вот снова встреча с Кио. С легкой руки Арнольда мы едем в Ленинград работать вместе со знаменитым иллюзионистом. Вечером 14 ноября 1956 года мы с Мишей выехали из Мос­ квы, а утром 15 ноября входили со своими чемоданами в здание Ленинградского цирка. Заходим в проходную, а старый вахтер говорит: — Ну, Никулин, поздравляю с сыном. Держи телеграмму. С тебя причитается. Оказывается, Таня ночью родила. Меня все поздравляли. Я ходил ошалелый. Звонил домой, волновался за здоровье жены и сына. Все деньги, что были, потратил на шампанское. Вечером, выступая в «Сценке на лошади», мечтал о выходном дне, чтобы скорее вырваться в Москву. В общей сложности с Эмилем Теодоровичем мы проработа­ ли полгода. Выступали в Ленинграде и Одессе. В цирки этих городов публика ломилась. Слишком велико было желание по­ смотреть знаменитого иллюзиониста. Да и рекламу Эмиль Тео­ дорович организовал так, как никто. Не оставалось ни одной улочки без красочного плаката «Цирк — Кио». Афиши, транс­ паранты, рекламные щиты, объявления в газетах и по радио — все это использовал Кио с размахом, с умением, со знанием психологии зрителя. В Ленинграде усердные расклейщики заклеили рекламой Кио все афиши театров, филармонии и кинотеатров. Кого-то это обидело, и в газете «Вечерний Ленинград» появилась репли­ ка, в которой автор иронизировал по поводу неуемной тяги Кио к рекламе. Когда газету показали Эмилю Теодоровичу, он не только не обиделся, а, рассмеявшись, сказал: — Прекрасно! Этой заметкой они сделали мне еще бсльшую рекламу. Кио любил успех. Он с удовольствием поддерживал легенды о себе, гордился тем, что в лондонском клубе иллюзионистов его портрет висит первым среди мастеров этого жанра. Слава, успех, как мне кажется, не изменили характера Эмиля Теодоровича. Он заботился об артистах, был с ними демократичен. Тепло относился и к нам с Мишей. Когда гаст­ роли подходили к концу, он предложил постоянно ездить с ним. От этого предложения мы отказались. Не хотели быть связанными аттракционом. Боялись, что, работая у Кио (с ним работали свои постоянные клоуны), не сможем готовить новые номера. Жил Эмиль Теодорович на широкую ногу. Все деньги, а зарабатывал он много, тратил легко: одежду шил у самых доро­ гих портных, обедал в самых шикарных ресторанах, в гостини­ цах всегда занимал номера люкс. И поэтому порой за два-три дня до получки он оказывался без денег. Кио всегда стремился быть в окружении людей, любил слу­ шать, хотя сам в разговор вступал редко. Часто он приглашал к себе в номер гостиницы артистов и просил: — Сидите здесь и разговаривайте, а я буду слушать. Оживлялся Кио, когда дело касалось его профессии. Стоило кому-нибудь начать разговор о новом иллюзионном трюке, Кио на глазах преображался. Он жил своей профессией. Как-то в гардеробной в перерыве между представлениями Кио целый час рассказывал нам с Мишей о своей работе;

гово­ рил о том, как с эстрады он перешел в цирк. — Но здесь большую часть своих фокусов, — говорил он, — я исполнять уже не мог. На сцене-то три стены. Они прикры­ вали меня и аппаратуру от публики. На манеже я открыт со всех сторон. Все пришлось менять. Я всегда слушал эти рассказы с удовольствием. Меня инте­ ресовала работа иллюзиониста, привлекая своей таинственно­ стью, а главным образом — эффектом чуда, которое рождается на глазах. Поэтому я с нетерпением ожидал встречи Кио с од­ ним изобретателем, который предложил небывалый и порази­ тельный трюк. Суть его в том, что на манеж на колесиках вы­ катят большой, наполненный водой аквариум, в который по лесенке спустится одетый во фрак Кио. Под водой он закурит папироску, а затем выйдет из аквариума... совершенно сухим, с горящей папироской. Когда Кио рассказал мне об этом, я, пораженный, вос­ кликнул: — Как же это получится? — Вот так, — ответил мне, иронически усмехаясь, Эмиль Теодорович и добавил: — Изобретатель уверяет, что у него есть специальная водоотталкивающая материя. И я должен буду ка­ кой-то гадостью намазать руки и лицо, чтобы вода не оставалась на коже. Через неделю он придет в цирк и все покажет. Хо­ чешь, приходи тоже. Вместе посмотрим. В выходной день в цирк действительно пришел изобрета­ тель. В зрительном зале собрались Арнольд, Кио и его ассис­ тенты. На манеже хлопотал лысоватый человек небольшого роста. Правда, вместо аквариума для показа поставили боль­ шую бочку. Униформисты заполнили ее водой. Изобретатель деловито разделся до трусов, облачился в длинный серый халат и начал старательно застегивать пуговицы. — Фрак будет сшит из такого же материала, как и халат, — тонким голосом заметил изобретатель, — только мы покрасим его в черный цвет. Краска специальная. — И тихо добавил: — Немецкая. После этих слов он открыл жестяную коробочку из-под чая и старательно натер свое лицо какой-то мазью. Потом влез на табуретку, постоял на ней в раздумье и плюхнулся в бочку. Все ожидали чуда. Смотрели на происходящее затаив дыха­ ние. Некоторое время из воды торчала голова изобретателя. Он посмотрел внимательно на Кио и, судорожно втянув в себя воздух, присел в бочке, скрывшись под водой.

1с< ожидали чум.

Воцарилась полная тишина, которую нарушил голос Ар­ нольда: — Не хватало нам, чтобы он там еще и утонул!.. Никто не засмеялся. Все продолжали ждать чуда. Через несколько секунд изобретатель вынырнул из воды и долго не мог вылезти из бочки. Двое рослых ассистентов помог­ ли ему. И тут все поняли — чуда не получилось. Изобретатель стоял в центре манежа в промокшем насквозь халате. Вода с него лилась ручьями. Сам он выглядел жалким — лицо покрыто крупными каплями воды. Обстановку разрядил Арнольд. Он громко обратился к Кио: — Эмиль! И он хотел, чтобы ты там еще и курил! Все грохнули от смеха. Только изобретатель не смеялся. Он подошел к Эмилю Теодоровичу и тихим голосом, почти шепо­ том, начал объяснять, что, видимо, пересушен материал и поэтому произошла накладка, да и мазь «была условной». — Но если все доработать, — пояснил изобретатель, — то все будет хорошо, все получится. — Ладно, — сказал Арнольд, вытирая выступившие от сме­ ха слезы, — идите, дорогой Эдисон, идите, думайте, дерзайте! А Кия будет продолжать распиливать женщин. Это проверено и надежно. Изобретатель в цирке больше не появлялся.

У нас, артистов цирка, не принято разглашать секреты, профессиональные тайны. Но один из секретов Эмиля Теодо­ ровича, связанный с его братом, я могу раскрыть. Дело про­ шлое, давнее. Работая с Кио, я подружился с его братом Гарри Федорови­ чем (они были сводными братьями) — интеллигентным, доб­ рым человеком. По образованию Гарри Федорович инженер. Долгое время он работал на авиационном заводе. Жил в Мос­ кве с женой и маленькой дочерью в районе Каретного ряда. Ежедневно к восьми утра приходил в свое конструкторское бюро и не подозревал, что на склоне лет жизнь его так резко изменится — он станет артистом цирка. Как-то днем, гуляя с дочерью по Цветному бульвару, Гарри Федорович решил зайти в цирк. В это время на манеже Арнольд репетировал с Кио. Братья при встрече расцеловались и присели поговорить. И вдруг Арнольд воскликнул: — Идиёт я! Как раньше не догадался: ведь Гарри можно ис­ пользовать в аттракционе. Он же вылитый Кия! То ли у Арнольда эта мысль родилась тут же — видел, что братья действительно похожи друг на друга, то ли в голове отло­ жились слухи, которые распространялись вокруг Кио (кроме приписывания Кио гипнотических качеств, говорили, что он использует в своей работе таинственных двойников), но у Ар­ нольда возникла идея — сделать из брата Кио двойника и на этом построить несколько трюков. Месяц уговаривали Гарри Федоровича работать с братом. Когда он наконец согласился попробовать, с киностудии «Мосфильм» пригласили лучшего гримера, и тот, посмотрев на братьев, коротко сказал: — Второго Кио сделаю. Гарри, как и Эмиль, чуть-чуть сутулился. Глаза, уши, фор­ ма головы, походка и голоса — как две капли воды. Правда, у Гарри была лысина и нижняя часть лица несколько полнее, чем у брата. Через неделю гример принес парик с такой же прической, как у Кио. Два часа гримировали Гарри. Убирали складки под подбородком, подтягивали нос... Когда вся процедура закон­ чилась, в гардеробную пригласили Арнольда. Мне было любо­ пытно, и я вошел вместе с ним. Посреди комнаты стояли два Кио! Мы замерли на месте. Было смешно и одновременно жут­ ковато. Двойники смотрели на нас спокойно, и в первые се­ кунды я не знал, кто Кио, а кто брат. Арнольд же от увиденного пришел в восторг. Так Гарри начал работать в цирке. Как правило, в город, где на­ чинались гастроли, он приезжал в день премьеры и поселялся в са­ мой дальней гостинице. Кио ри­ совал ему на бумаге план улиц, на которых Гарри не имел права по­ являться. Эмиль Теодорович вооб­ ще хотел, чтобы Гарри безвылазно сидел в номере, читал бы книги и слушал радио. — го, — говорил Кио брату. — Не дай Бог, кто-нибудь увидит нас вдвоем, столкнемся где-нибудь, тогда все пропало. Никакого секрета не будет. Вечером, перед началом спектакля, машина с задернутыми шторками привозила Гарри в цирк, въезжая прямо во двор. Гарри в надвинутой на глаза шляпе и с поднятым воротником быстрым шагом шел в специально отведенную ему комнату, где приглашенный из местного театра гример проделывал с ним все, что придумал художник-гример «Мосфильма». Гримеру говорили, что перед ним сам Кио, и, когда тот уходил, в ком­ нату к Гарри входил Кио. Оба брата становились против боль­ шого зеркала и дотошно проверяли, все ли у них в порядке, не забыта ли какая-нибудь деталь в гриме и костюме. Во время показа аттракциона Гарри быстро спускался вниз и, спрятавшись за реквизитом, тихо стоял в уголке, ожидая своего выхода. Подмена братьев в аттракционе делалась дважды. Самая эф­ фектная в финале, когда Гарри под видом Кио садился в маши­ ну и уезжал с манежа, а настоящий Кио мгновенно появлялся из противоположного прохода. Публика от удивления немела. Братья и без грима были похожи. С Гарри иногда даже здоро­ вались на улице, принимая его за Кио. И если бы в то время процветала мода на автографы, то Гарри пришлось бы их давать. Для конспирации Эмиль Теодорович потребовал от Гарри, чтобы в городе, где будут проходить гастроли, он ходил с при­ Теб клеенными усами. И вот однажды рано утром, подъезжая к городу, где начинались гастроли, полусонный Гарри, закрыв­ шись в туалете вагона, наспех приклеил себе усы. Второпях приклеил их криво. После этого вышел с чемоданом на пер­ рон, надвинул на глаза шляпу, поднял воротник плаща и по­ шел на стоянку такси. Дождался очереди, сел в машину и по­ просил отвезти его в гостиницу, название которой ему заранее сообщили телеграммой. Именно в этом городе Гарри в годы войны работал на эвакуированном из Москвы авиационном за­ воде. Сидя рядом с шофером, он не удержался и начал рас­ спрашивать об авиазаводе: работает ли директором такой-то, действует ли цех моторов за озером... Таксист, насторожив­ шись, поглядывал на пассажира и на его вопросы отвечал уклончиво. Неожиданно он резко затормозил возле здания с часовыми у входа и, выскочив из машины, заорал: — В машине шпион! Хватайте его! Бедного Гарри вытащили из машины (впрочем, особенно вытаскивать его и не пришлось, он сам, испугавшись, безро­ потно подчинился) и препроводили в помещение, где первым делом потребовали предъявить документы. Когда Гарри вынимал паспорт, у него отклеился один ус. Ко­ нечно, всем присутствующим стало ясно, что перед ними шпион. Чтобы не разглашать тайны (существовала строжайшая договорен­ ность: что бы ни случилось, никакой информации не давать, а требовать вызвать директора цирка), Гарри мужественно сохранял молчание, требуя связаться с цирком. Через три часа приехал испуганный директор местного цирка. Все разъяснилось, и Гарри разрешили уехать в гостиницу. Кио после этого случая долго ругал­ ся. А Гарри с тех пор наотрез отказался клеить усы. Жилось Гарри в отрыве от семьи и друзей одиноко и тоскли­ во. Мы быстро подружились, и он уговорил меня жить с ним в одном номере гостиницы. Иногда мы вместе ходили в кино. Когда не могли достать билетов, то я, несмотря на протесты Гарри, шел к администратору кинотеатра и доверительно, вполголоса говорил: — Мы из цирка. Там Кио. Нам нужно два билета. Билеты выдавались незамедлительно. Но однажды, только я заикнулся о билетах для Кио, как меня повернули к двери и легонько вытолкнули наружу. Оказывается, настоящий Кио только что взял два билета и уже прошел в кинотеатр. Смущен­ ный, я подошел к Гарри и сказал:

— Пойдемте домой. Вы уже смотрите эту картину. Конечно, вечером, не удержавшись, мы все рассказали Эмилю Теодоровичу. Он обругал нас, назвав шаромыжниками и самозванцами. Впрочем, он тут же добавил, что, если мы захотим пойти в кино, он всегда готов заказать для нас билеты. Несколько раз к Гарри приезжала жена. Тогда он ходил как именинник. С братом он не дружил. Более того, они нередко ссорились, причем по пустякам. Одесса стала последним городом нашей совместной работы с Кио. Нас с Мишей пригласили в Москву участвовать в новой программе. Гарри переживал наш отъезд. Прощаясь со мной, он печально сказал: — На кого ты меня покидаешь? Позже Гарри писал мне, что ему трудно без семьи, что он собирается окончательно уходить. Но уйти ему не пришлось. Он умер, работая в цирке. В 1965 году, пережив брата на пять лет, во время гастролей в Киеве умер и Эмиль Теодорович Кио. Он, конечно, неповторим, этот грузный, сутуловатый, се­ дой человек с зачесанными назад волнистыми волосами, в оч­ ках, сквозь которые смотрели на вас прищуренные глаза. Не­ повторим был и его первый выход. Первый выход Кио! Зал по­ гружался в темноту. Оркестр играл тревожно-таинственную му­ зыку. Цветные прожектора своими лучами, как щупальцами, шарили по манежу, как бы готовя публику к чему-то не­ обыкновенному. Неповторима походка Эмиля Теодоровича — легкая, пружинистая. Он идет по манежу. И я как бы слышу, как он считает своим хрипловатым голосом, делая значитель­ ные паузы: «Раз... Два... Три!..» И на глазах у публики соверша­ лись чудеса.

П ервы е репри зы Дрессировщик А. Цхомелидзе рассказывал сегодня за кулисами, как раньше, в дореволюционном цирке, клоуны поражали публику танцующими курами. На манеж ставили металлический ящик с загородками. Пол у ящика двойной. Внутри горячие угли. Затем клоун выносил самых обыкновенных кур, крылья у них связаны, и поэтому вылететь они не могли. Перед началом клоун держал речь, в которой сооб­ щал, что после долгих трудов он научил глупую птицу танцевать. Оркестр играл какой-нибудь модный танец. Клоун сажал кур в ящик, и они, обжигаясь, поднимали одну ногу за другой. Созда­ валось полное впечатление, что куры танцуют. Успех был грандиозный. А мне об этом было страш­ но слушать. (Из тетрадки в клеточку. Июнь 1957 года) Мы работали снова в Калинине. Москва готовилась к от­ крытию Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Нам очень хотелось побывать на нем, и мы решили, что в один из выходных дней съездим в столицу. В это время в Калинин приехал Марк Соломонович Местечкин, который подбирал номера для московской праздничной программы. В дни фестиваля в цирке решили показать водяную фее­ рию, и наш номер планировалось включить в программу. Мес­ течкин предложил наших «Рыболовов» перенести с воображае­ мой воды на настоящую. Закончив выступления в Калинине, мы приехали в столи­ цу, чтобы принять участие в репетициях представления «Юность празднует». На репетиции ушло больше месяца. «Ры­ боловов» пришлось значительно переделать. Перед премьерой, как всегда, нам не хватило одного дня, поэтому мы репетиро­ вали всю ночь. Премьера прошла отлично. В программе принимали уча­ стие молодые артисты. Когда на манеж пускали мощным водо­ падом воду, зал аплодировал. Вода подсвечивалась цветными прожекторами, и зрелище получалось эффектным. Осенью работать стало трудно, хотя воду и подогревали. Кто-то пустил слух, что раньше во время водяных панто­ мим дирекция выдавала артистам после представления по пять­ десят граммов коньяку. Поверив в это, мы с тайной надеждой пошли к Байкалову. Николай Семенович внимательно нас выслушал и, рассмеявшись, сказал: — Может быть, вам еще тут и бар построить со стриптизом? В декабре меня на неделю уложил в постель радикулит — следствие ежедневных купаний на манеже. Лежа в постели, я мысленно подводил итоги работы. Десять лет прошло, как я в цирке. За это время многому научился. И теперь с превосход­ ством смотрел на того напуганного и беспомощного Никули­ на, который выступал со своей первой клоунадой «Натурщик и халтурщик». За время болезни я придумал две пантомимиче­ ские репризы: «Насос» и «Стрельба бантиками». Лежа в посте­ ли, я представлял, как мы с Мишей будем их делать. Для меня сразу определились наши взаимоотношения на манеже: Миша будет активным, начнет заводить меня, командовать (как в «Маленьком Пьере»), а я, туго соображающий, буду все путать. Содержание реприз рассказал Тане. Она посмеялась, а по­ том сказала: — Глупо все это, но, наверное, будет смешно. Смешно — это уже хорошо. Ведь именно для того, чтобы смеялись, мы и выходим на манеж. Придумав первые репризы, я, ярый противник перехода в жанр коверных, в глубине души понимал, что в конце концов желание Миши осуществится и мы рано или поздно станем ко­ верными. После болезни я рассказал Мише о «Насосе» и «Стрельбе бантиками». Ему репризы понравились, и мы начали их гото­ вить. Потребовался реквизит. Тут нам пригодились «тамаринские» пищики, мы использовали их в репризе «Насос» для имитации звука выходящего воздуха. Часами разрабатывали сложную иллюзионную технику для «Стрельбы бантиками». Казалось бы, готовим всего две репри­ зы, а ушло на них месяц с лишним. Обе репризы показали в гардеробной Местечкину. — По-моему, неплохо, — сказал он. — Нужно проверить на зрителе. Покажите их в воскресенье на утреннике. Дети смеялись, когда в первой репризе Миша «накачивал» меня автомобильным насосом, чтобы я стал здоровее и смог выполнить акробатический трюк. После каждой накачки воз­ дух со свистом выходил из меня, и Мише приходилось начи­ нать все сначала. Во второй репризе мы, зарядив пистолет яр­ кими бантиками, начинали по очереди стрелять друг в друга. Бантики таинственным образом прилеплялись к моей рубашке и брюкам, вызывая смех в зале. На шефском спектакле в День Советской Армии мы опять показали эти репризы. Принимали хорошо, хотя в некоторых местах возникали незапланированные паузы, чувствовался спад по ритму. И мы поняли — многое еще придется доделы­ вать.

13 П оч ти серье зно..

— Вот видишь, — сказал Миша после дебюта, — еще не­ сколько таких реприз, и мы сможем работать коверными. В феврале 1958 года в Московском цирке шла программа «Арена дружбы», в которой мы показывали «Насос» и «Банти­ ки». Репризы от представления к представлению проходили лучше. В этой программе основным коверным работал Каран­ даш, принимал также участие и талантливый клоун Анатолий Векшин, с которым мы подружились. Через неделю после премьеры Мишу, меня и Анатолия при­ гласил к себе Байкалов. — Вот что, хлопцы, — начал заговорщицким тоном Нико­ лай Семенович, — в апреле намечается поездка советского цирка в Швецию. Меня назначили руководителем. Вас беру коверными. Готовьтесь. Думайте, что будете показывать, но пока об этом ни гуту. Ясно? Вышли мы из кабинета потрясенные. В душе я ликовал. С этого дня Миша, Анатолий и я репетировали ежедневно. В апреле 1958 года мы вылетели из Москвы в Стокгольм в составе большой группы цирковых артистов. Гастроли продол­ жались пятьдесят дней. Первые самостоятельные репризы, первые шаги в жанре коверных сразу определили наши клоунские характеры и мас­ ки. От репризы к репризе я старался уточнять свой характер клоуна. Я обыгрывал свою фигуру в кургузом пиджачке, хо­ дил заплетающейся походкой и старался как можно серьезнее относиться к самым нелепым ситуациям, возникающим по ходу реприз, считая, что во все, что делается на манеже, нуж­ но предельно верить. Если, скажем, я пугаюсь громадной бу­ тафорской булавки в руках партнера, то я должен бежать от него с криком, веря, что он этой булавкой может меня про­ ткнуть. С самого начала нашей работы Миша стал меня звать на ма­ неже Юриком. — Ю-рии-ик! — звал меня партнер, когда я застревал гденибудь за кулисами или среди реквизита, который то уносила, то приносила униформа. И по ходу спектакля, когда Миша в очередной паузе снова звал меня, то на «Ю-ри-иик!» публика уже реагировала. Зрители смеялись, зная, что я снова появлюсь перед ними в своих громадных ботинках, испуганно озираясь по сторо­ нам.

Не боги горш ки обж игаю т Об интересном трюке мне рассказал один артист (он видел его в варьете за границей). На сцену выхо­ дит конферансье во фраке и, объявив номер, пово­ рачивается, чтобы уйти за занавес. И тут публи­ ка начинает смеяться. Оказывается, на спине фрака громадная дыра (видна майка), брюки сзади порваны настолько, что видны трусы и носки с ре­ зинками. Артист испуганно поворачивается, не по­ нимая причины смеха. Снова встает спиной к залу, и снова смех. Опять поворачивается. Недоумевая, придирчиво осматривает себя спереди, снимает даже пылинку с лацкана, а потом, передразнивая смеющуюся публику, одергивает фрак и с достоин­ ством идет за занавес. Зал ахает. Все видят иде­ ально сшитый, целый, без единой дырочки фрак. Интересно, как он это делает? (Из тетрадки в клеточку. Сентябрь 1958 года) Уезжая в Швецию, мы думали, что пятьдесят дней работы в этой стране покажутся до обидного маленьким сроком. Но уже через месяц я начал скучать по дому. После Швеции мы провели отпуск в Москве, а потом поеха­ ли работать в Запорожье. Стояло дождливое лето, и в цирке были средние сборы. Ди­ рекция быстро организовала спасительные «Вечера смеха» и этим поправила финансовое положение. Работа шла спокойно, привычно. И вдруг на мое имя при­ шло письмо, подписанное художественным руководителем Ле­ нинградского цирка Георгием Семеновичем Венециановым, который предлагал нам открыть в качестве коверных очередной сезон в Ленинграде. Как бы предугадывая наши смятения и колебания, Георгий Семенович писал, что во всем нам поможет. В конце письма — фраза: «Не бойтесь, не боги горшки обжигают». Предложение Венецианова было заманчивым. Но с чем ехать? Кроме «Насоса» и «Бантиков», к этому времени мы при­ думали сценку «Стрельба из лука», а также интермедию с яйца­ ми, которые должны таинственно исчезать с табуретки. Вот, пожалуй, и весь наш репертуар. Правда, до начала гастролей в Ленинграде оставалось два месяца. И мы решили, что кое-что 13* придумать успеем. О всех своих сомнениях мы написали Вене­ цианову. В этом же письме, как он просил, мы послали по­ дробное описание своих реприз. Георгия Семеновича мы знали и уважали. И когда оконча­ тельно решили, что в Ленинград поедем, то сказали себе: «Пусть поездка проходит под лозунгом “Не боги горшки обжигают”». Дождем и ветром встретил нас осенний Ленинград. На ма­ леньком автобусе, специально присланном за нами, доехали до цирка. Через два часа разместились в большой комнате обще­ жития на втором этаже. В первый же день — встреча с Георги­ ем Семеновичем, который сразу спросил нас: — Вас встретили? И мы поняли, что встреча экспедитора — дело его рук. Тут же возник обстоятельный разговор о работе. На другой день Георгий Семенович сказал мне: — А вы бы в музей сходили. Там, если покопаться, можно кое-что разыскать или хотя бы какую-нибудь зацепочку найти. В Ленинграде единственный в Союзе, а пожалуй, и в мире, Музей циркового искусства. Целый день перебирал я пачки фотографий, десятки книг, рукописи, афиши, программы. Но, увы, ничего полезного для нашей работы не нашел. Только на один рисунок с изобра­ жением клоуна, который едет на бутафорской лошадке по ма­ нежу, обратил внимание. Клоун ходит по манежу в надетом на себя каркасе лошади. А сбоку висят в больших ботинках бутафорские ноги, и со­ здается впечатление, будто клоун едет верхом. На другое утро я поделился с Венециановым мыслью сделать пародию на высшую школу верховой езды, такой номер, кста­ ти, намечался в будущей программе. В пародии хотел исполь­ зовать бутафорских лошадок. — Это любопытно. Но вот беда. Реквизит к премьере сде­ лать не успеем, — с сожалением сказал Георгий Семенович. Мы с Мишей вспомнили о бутафорских лошадках, грудой сваленных на складе Московского цирка. В тот же день созво­ нились с Москвой, и вскоре в Ленинград прислали две бута­ форские лошадки, которых мы переделали для репризы. Так у нас появилась в загашнике (выражение Георгия Семеновича) еще одна реприза. Время летело быстро. Незаметно подошла премьера. Как говорят в цирке, нас бил мандраж. Откуда пошло это слово — мандраж, не знаю. Означает оно страх, волнение. («Не ман­ дражируй», — ободряют артисты друг друга перед выходом.) Хотя и уверял Георгий Семе­ нович, что все пройдет хорошо, и программу составили с таким расчетом, чтобы репризы ложи­ лись между номерами, все-таки сильное волнение охватило нас с Мишей, когда мы, загрими­ рованные и одетые в клоунские костюмы, услышали первый звонок. Что-то защемило внут­ ри, и я подумал: «Ну зачем мы влезаем в это дело? Так спокой­ но все было. Есть свой номер. Он идет десять минут. Его хоро­ шо принимает публика. Рабо­ тать бы нам, как раньше, и ни­ каких волнений». Первый наш выход публика Т«к у м с подвилось они |мтцжт встретила сдержанно. Правда, после того как Миша стал пус­ кать бумеранг (бумеранг он сделал собственноручно), который, описав широкий круг, возвратился к нему в руки, раздался смех и кто-то даже зааплодировал. Лучше всего принимали «Лошадок» и «Насос». Взмыленные, пришли мы в антракте в свою гардеробную, нервно закурили, сели и никак не можем понять: хорошо про­ ходим или средне? Вошел Венецианов и спокойно, будто и не волновался за премьеру, сказал: — Ну что же, поздравляю, молодцы! Так держать! — как го­ ворят на флоте. Прекрасно вас принимают. Для Ленинграда это хорошо. Трудно мне объективно судить о дебюте. Может быть, дей­ ствительно нас принимали неплохо, а может быть, Венецианов просто хотел подбодрить дебютантов. Во всяком случае, под­ держка Георгия Семеновича сыграла свою роль, и во втором отделении работалось легче.

На другой день в кабинете Венецианова был сделан тща­ тельный разбор всей програм­ мы. Тут мы услышали от него немало замечаний и дельных со­ ветов. На третьем-четвертом пред­ ставлениях публика принимала нас лучше. Неделю после пре­ мьеры мы отдыхали от репети­ ций, работая только вечером на представлениях. А потом нача­ лись ежедневные встречи с ху­ дожественным руководителем. — Я решил оставить вас и на следующую программу, — ска­ зал он твердо. — А с чем работать? Откуда взять новые репризы? — вспо­ лошились мы. — Вот отсюда, отсюда, — сказал он, постукивая по голо­ ве пальцем, — должны идти но­ вые репризы. И я с вас не сле­ зу, пока вы их не приготовите. Думайте, мучайтесь. Я пригла­ шу вам авторов, но чтобы репризы появились. С этого дня каждый раз утром, входя к нему в кабинет, мы слышали одну и ту же фразу: — Ну рассказывайте, что за ночь придумали? И мне бывало стыдно, если я не мог ничего рассказать ему. Георгий Семенович — человек упорный и настырный. — Нам нужны три цуговые репризы: хорошие, настоящие и смешные, — вдалбливал он нам, — остальное приложится. Тройку мелких придумаем, потом выйдете у кого-нибудь в но­ мере. Вот и получится — весь вечер на манеже. Тогда впервые наши портреты и фамилии появились на фа­ саде Ленинградского цирка. Ни радости, ни гордости я не ис­ пытывал. Наоборот, возникало чувство растерянности и даже страха. Я представлял себе, что вот придут люди в цирк, уви­ дят наши крупно нарисованные лица, прочтут: «Паузы запол­ няют Юрий Никулин и Михаил Шуйдин» — и подумают: «Ну, наверное, это что-нибудь очень интересное, раз их так разрисо­ вали». При этом у меня начинало сосать под ложечкой, нарас­ тал страх. Я представлял, как зрители выходят после спектакля и, глядя на нашу рекламу, говорят: — И чего их так разрисовали? Ничего особенного они нам не показали! И долгое время, проходя мимо рекламы с нашими фамили­ ями, я испытывал чувство неловкости.

Он сделал нас коверны м и По Ленинграду разъезжает касса-фургончик, об­ клеенный цирковыми афишами. Фургончик возит ослик. Останавливается он на улице, и около него сразу собирается толпа ребят. Покупать в таком фургончике билеты интересно. Мне рассказывали, как еще в Петербурге к вла­ дельцу цирка Чинизелли пришел писатель Александр Грин и сказал: — Вот у вас около кассы написано: «Каждый взрослый может на свой билет провести бесплатно одного ребенка». А не лучше ли написать: «Каждый ребенок имеет право провести с собой бесплатно одного взрослого» ? Как детям приятно будет! На что Чинизелли, пожав плечами, сказал: — Да зачем мне это делать, у меня и так сборы хорошие. (Из тетрадки в клеточку. Январь 1959 года) Смущение и робость я испытывал в первое время, когда вхо­ дил в кабинет Георгия Семеновича Венецианова. Всем своим обликом Венецианов располагал к себе. Удиви­ тельной выдержки человек. Образованный, вежливый. Продолговатое худощавое лицо, внимательные, добрые, се­ рые глаза, руки с длинными пальцами, точно у музыканта, одет просто. Стол в его кабинете завален эскизами, сметами, чертежа­ ми, фотографиями, письмами. Рядом на тумбочке — большой макет зрительного зала. Мы просиживали у Венецианова по два-три часа. Разговор в основном шел о наших репризах. Бы­ JP/ вало, что Георгий Семенович отвлекался и вспоминал об инте­ ресных номерах, других клоунах или просто говорил о жизни. Любил он вспоминать и о том, как учился еще до революции в военно-морском училище, о своей офицерской службе на фло­ те. После демобилизации (ему тогда было около тридцати лет) он увлекся театром, получил театральное образование. Работал актером, потом руководил Ленинградским мюзик-холлом и те­ атром эстрады. А в пятьдесят лет пришел в цирк. На первый взгляд казалось, что эти отступления не имеют отношения к нашей работе. Но это только на первый взгляд. Потому что всегда, если пользоваться выражением Георгия Се­ меновича, мы находили после бесед с ним какую-нибудь «заце­ почку». Он постоянно будил нашу фантазию, причем делал это незаметно, исподволь. Во время разговора много курил. Длинные сигареты делил на две части, вставлял в мундштук и прикуривал от старой мед­ ной, военных времен, самодельной зажигалки. Ему предлагали новые — японские газовые, — а он повертит их, погладит и скажет: — Красивая, но не для меня. Я к своей привык. Уж она никогда не откажет. Среди артистов Венецианов пользовался авторитетом. С его мнением считались, его советы всегда выполняли, потому что понимали: Венецианов сделает номер лучше. Многие стреми­ лись попасть работать в Ленинград, зная, что к их номеру «при­ ложит руку» Георгий Семенович. Он изменит мизансцену, подскажет вместе с художником какую-нибудь деталь для кос­ тюма, что-то подсократит, придумает новый трюк, закажет композитору музыку, поработает над светом, и в результате средний номер станет хорошим. От многих режиссеров, которых я знал, Венецианов отли­ чался манерой вести репетицию. Он никогда не выбегал на манеж, не показывал мизансцен, не произносил за артистов текста — не учил с голоса. Он просто сидел в зале и смотрел работу актеров. А потом приглашал их к себе в кабинет и спо­ койно, не торопясь высказывал свое мнение. Замечания делал тактично, неназойливо. Его замечания всегда были точными. Он любил репетировать подолгу, обстоятельно, пока сам не чувствовал, что номер готов. — Искусство не терпит торопливости, — отвечал Венециа­ нов тем, кто торопил его с выпуском нового номера.

Вся атмосфера Ленинградского цирка, взаимоотношения технических работников, администрации, занятых в программе артистов определялись и поддерживались Венециановым. — Понимаете, — говорил он мне, — развитие цирка зави­ сит от наличия культуры. Культуры человеческого общения. И конечно, от знаний... Нельзя же жить только своим номе­ ром. Нельзя! Помню, про одного дрессировщика лошадей, с которым особенно много занимался, Венецианов сказал: — Он превосходный дрессировщик, знает свое дело. Но пока будет вести себя на манеже как официант, классного но­ мера у него не получится. Лошади — страсть Венецианова. Ленинградский цирк сла­ вился подготовкой конных номеров. Именно при Венецианове открылась конная студия, из которой вышли превосходные дрессировщики. Сам Георгий Семенович почти ежедневно, пока позволяло здоровье, совершал по городу прогулки верхом на лошади. Лишь в последние годы жизни из-за болезни ног прекратил их. И по цирку ходил в валенках. Педантичный по характеру, он ровно в десять утра, минута в минуту, созывал у себя начальников цехов, ровно в три часа уезжал домой обедать, ровно за пять минут до начала вечернего представления приходил в цирк. Обычно смотрел программу, стоя в боковом проходе зрительного зала, наблюдая реакцию публики. В антракте или после представления часто звонил к нам в гардеробную и высказывал свои замечания. Так продолжалось от спектакля к спектаклю. А поздно вечером, когда гасли огни рекламы, я видел, как Георгий Семенович с портфелем под мышкой выходил из цир­ ка. Он медленно шел к трамвайной остановке, стоял, ожидая трамвая. Глядя на него, я мысленно пытался представить его дом. Наверное, в его квартире так же уютно, как и в кабинете. На стенах висят какие-нибудь старинные фотографии, карти­ ны, на полках много интересных книг. При своей педантичности и внешней холодности Венециа­ нов по натуре был добрым человеком. Он заботился о людях, понимал их. Когда мы готовили новогоднее представление, Георгий Семенович попросил нас придумать какую-нибудь не­ большую роль для одного старого и забытого клоуна. — Придумайте что-нибудь для него. Пусть выйдет на ма­ неж. Подработает человек немного, но главное — ему будет приятно снова побывать в цирке, на репетициях, на представ­ лениях. Жалко старика. Отличительная черта характера Венецианова — спокой­ ствие. В любой обстановке он сохранял поразительную невоз­ мутимость. Помню, в одну из осенних ночей 1954 года возник­ ла угроза наводнения. Через каждые тридцать минут по радио объявляли о повышении уровня воды в Неве. Вода перехлесты­ вала уже через парапет реки Фонтанки. А от цирка до Фонтан­ ки метров десять. В цирке возникла паника. Бегали служащие, волновались артисты. Администрация не знала, что предпринять. Больше всех почему-то кричал пожарник, угрожая, что, если вода за­ льет подвал, он отключит свет. У проходной цирка столпились все сотрудники и решали, куда девать животных. Кричали, нервничали, ругались между собой. На конюшне тревожно ржали лошади и ревели медведи. И тут появился Георгий Се­ менович Венецианов. — А собственно, почему такая паника? — спросил он тихо. И все, услышав его голос, вдруг замолчали. Мгновенно прекратилась паника, и все успокоились. Раз пришел Венеци­ анов, все будет в порядке. Когда шум стих, Георгий Семенович отдал несколько распо­ ряжений, объяснив, кому и что надо делать, если начнет зали­ вать цирк, а сам спокойно поднялся к себе в кабинет и проси­ дел там до тех пор, пока по радио не сообщили, что вода пошла на убыль. Восхищаясь хладнокровием и выдержкой Георгия Семенови­ ча, я не сомневался, что если даже в цирке начнется пожар, то он, видимо, так же, не торопясь, пройдет сквозь пламя на конюшню и выведет одну за другой всех лошадей. Особенно священнодействовал он при постановке парадовпрологов, считая их лицом программы. Он приглашал для это­ го артистов театров, спортсменов, участников художественной самодеятельности, не жалел денег на оформление, стараясь сделать парады зрелищными и запоминающимися. Это были парады именно Ленинградского цирка. В каждом параде — торжественный выход униформы. Униформисты надевали спе­ циальные, расшитые золотом костюмы. Все подтянуты, в бе­ лых перчатках, с безукоризненными прическами. Впереди шел старший униформист с аксельбантами.

Продолжая работать уже во второй программе сезона, мы по-прежнему ежедневно встречались с Георгием Семеновичем в его кабинете. — Ну что, друзья, нового, что хорошего? — этими словами он обычно встречал нас. Да, он относился к артистам, как к друзьям. И мы испыты­ вали радость, когда шли на очередную беседу. И на третью программу оставил нас Георгий Семенович Ве­ нецианов. В Ленинград тогда пригласили коллектив армянско­ го цирка. Коверным должен был работать восходящая звезда — молодой талантливый клоун Леонид Енгибаров. Но он снимал­ ся в то время в кино и не смог приехать в Ленинград. — Раз армяне приезжают, — сказал я шутя Георгию Семе­ новичу, — как-то неудобно, что коверные русские, может быть, написать в афишах: «В паузах — Никулян и Шуйдинян»? Венецианов посмотрел на меня, улыбнулся и ответил: — Ничего, ничего, будете работать под своими фамилия­ ми. Дружба народов. За время работы в Ленинграде мы вошли в роль коверных и уже не ощущали того страха перед выходом на манеж, который испытывали в день премьеры. Программы пользовались успе­ хом, билеты продавались за месяц вперед. Конечно, Венециа­ нов приложил немало труда, настойчивости, чтобы развить наш вкус, помочь найти свое лицо, научить требовательнее от­ носиться к подбору репертуара. Он сделал из нас коверных. И прав Миша, который говорил мне: — Мы здесь с тобой проходим вторую академию. Одну про­ шли у Карандаша, вторую — у Венецианова. К концу гастролей (в один из выходных дней в цирке) нас попросили выступить в Театре оперы и балета имени Кирова — бывшем Мариинском. Там проходила какая-то городская кон­ ференция, для участников которой давали концерт мастеров искусств. Цирк представляли мы. Загримированные, ожидаем своего выхода за кулисами, и вдруг около нас появляется со­ лидный мужчина в пенсне, в бархатной куртке, с длинными седыми волосами. Он увидел нас, стоящих рядом с большим портфелем (мы его приготовили для показа «Наболевшего воп­ роса»), и замер. Затем, подняв театрально руки, он с пафосом воскликнул: — Господи, до чего же мы докатились! На сцене Мариин­ ского театра — клоуны! Позор!

Все стоящие рядом молчали. А мы почувствовали себя не­ ловко. Работали в тот вечер без подъема, хотя зрители и прини­ мали нас тепло. На следующий день обо всем этом мы рассказа­ ли Венецианову. Он усмехнул­ ся и произнес: — Ну что ж, и в Мариин­ ском театре есть свои дураки. В 1964 году, за год до смер­ ти Георгия Семеновича, мы снова работали в Ленинграде. Венецианов только что перенес тяжелую болезнь. Речь его стала замедленной, порой невнят­ ной. Он быстро уставал, редко приходил на вечерние представ­ ления, и мы все реже собира­ лись в его кабинете. Бывало, я -Госм ди. АО чего же мы доютмамсь! постучу, приоткрою дверь в кабинет и увижу Георгия Семеновича. Он сидит за столом, под­ перев голову руками, напоминая мне одинокую печальную пти­ цу. В тот год мы не выпустили в Ленинграде ни одной новой репризы.

Завтраш няя газета Сегодня к нам в гардеробную зашел артист Дымко. Он посмотрел, как я делаю себе из гуммоза нос, и сказал: — А ты зря гримируешься. Выступай без всякого грима. У тебя и так глупое лицо. Может быть, он и прав. Попробую завтра нос не лепить. (Из тетрадки в клеточку. Февраль 1959 года) Каждый раз, работая в Ленинграде, ощущаешь особую не­ хватку времени. Во-первых, в городе много друзей. Со всеми хочется встретиться. Во-вторых — музеи, театры. Везде нужно побывать. А времени нет, и ты вынужден сидеть в душном цирке и репетировать. Репетировать приходилось много. В ми­ нуты отчаяния мы приходили к Георгию Семеновичу. И он помогал нам обрести спокойствие. Для работы с нами Венецианов пригласил нескольких авто­ ров. Мы с удовольствием встречались с этими милыми людь­ ми. Они писали смешные вещи, интермедии, репризы, но, к сожалению, то, что они предлагали, на нас, как говорится, «не ложилось». Понимая, что с авторами альянса у нас не выходит, Вене­ цианов пригласил одного художника. Репризы этот художник не писал, но зато давал идеи. Этот человек приходил в цирк, смотрел работу клоунов, а потом произносил несколько фраз, которые служили толчком, пробуждали фантазию и помогали артистам придумать что-нибудь новое. Рассказывали, как ху­ дожник пришел к Венецианову, у которого сидел клоун Борис Вяткин. Зашел разговор о том, что у Вяткина нет выходной репризы, а на носу премьера. Художник хмыкнул и сказал одну фразу: — Подумайте о Тарзане. Борис Вяткин ухватился за эту идею. В то время в кинотеат­ рах шла серия зарубежных фильмов о Тарзане — диком челове­ ке из джунглей. И Вяткин решил сделать пародию на фильм. На премьере Борис Вяткин, одетый в звериную шкуру, появ­ лялся из оркестра и на канате-лиане перелетал на манеж, при этом громко кричал по-тарзаньи. На крик клоуна из всех про­ ходов выбегали многочисленные собачки Манюни. Реприза имела успех. И вот в антракте к нам в гардеробную вошел пожилой муж­ чина со взъерошенными седыми волосами, в черном поношен­ ном пальто, из-под которого выбивался яркий шарф. Худож­ ник представился и спросил, что мы хотим. Весь антракт мы говорили о своих репризах, а после представления вернулись в гардеробную и продолжили разговор, во время которого худож­ ник сидел молча и все время кивал головой. Позже в гардеробную зашел Венецианов и сказал вполголо­ са: — Я забыл вас предупредить, что этот человек плохо слы­ шит. Ему все надо кричать на ухо. Весь предыдущий разговор пришлось прокричать на ухо. Ху­ дожник хмыкнул и произнес:

— Подумаю. Но больше в Ленинграде мы этого человека не видели. Спу­ стя несколько лет он позвонил мне в Москве. Я пригласил его домой, надеясь, что на этот раз он скажет гениальную фразу и наш репертуар обогатится новой репризой. Два часа он просидел у нас. Мы всей семьей разговаривали с ним и накричались до хрипоты. Художник предложил сделать странный трюк с ковриком, который должен неожиданно сам свертываться. Из вежливости я поблагодарил его, хотя и понимал — ков­ рик нам ни к чему. Прощаясь, я крикнул ему на ухо: — Заходите, когда что-нибудь придумаете еще! — Он по­ смотрел на меня своими печально-удивленными глазами и тихо сказал: — А что вы все кричите? Я ведь прекрасно слышу. У меня в очки вставлен слуховой аппарат....В Ленинграде возникла проблема с нашими клоунскими костюмами. Мы выходили на манеж в костюмах, которые ос­ тались у нас еще со времен «Наболевшего вопроса». Ленин­ градской художнице Татьяне Бруни, часто оформлявшей про­ граммы цирка, заказали сделать для нас эскизы новых костю­ мов. Эскизы нам не очень понравились, но, так как их все хвалили, пришлось согласиться. Тем не менее, когда во вто­ рой программе мы выходили в новых костюмах, то смотрелись лучше, приличнее, чем раньше. Только спустя семь лет, пос­ ле долгих экспериментов, художник Фальковский сделал эс­ кизы костюмов, которые нам пришлись по вкусу, и мы их больше не меняли. В них бесчисленное количество карманов, в которые можно спрятать графин с водой, огромный бута­ форский нож, пузатую бутылку и даже собаку или кошку, если потребуется. Изменили мы и грим. Я отказался от большого клееного носа и парика. Уже работая в первой программе, я начал встречаться с ле­ нинградскими фронтовыми друзьями. Через месяц после пре­ мьеры, в один из выходных дней мы с Татьяной поехали по­ смотреть места, где когда-то стояла наша батарея. На берегу Финского залива, там, где раньше стояли в кот­ лованах пушки, а недалеко от них находились наши землянки, теперь все изменилось. Появились новые строения, дороги. На территории нашей батареи расположился рыболовецкий сов­ хоз. В бетонных котлованах, нишах, где когда-то хранились снаряды, стояли бочки с горючим для катеров. Группа моло­ дых парней разбирала рыболовные снасти и подозрительно на­ блюдала за мной. — Чего ищешь? — спросил кто-то из них. Я ответил, что когда-то здесь воевал и вот пришел посмот­ реть. — А-а-а, — протянул парень, не то понимая меня, не то показывая, что привык к таким встречам, и продолжал зани­ маться своим делом. Уходил я с бывшей огневой точки в подавленном состоя­ нии. Таня молча шла рядом. Снова нахлынули на меня воспо­ минания о прожитых годах войны, о пережитой ленинградской блокаде. Грустное это дело — приходить на места бывших боев. В Ленинграде я впервые увидел французский цирк. На двадцать пять дней — время гастролей французов — мы с Ми­ шей остались в цирке, чтобы подготовиться к новой програм­ ме. На фасаде цирка по вечерам вспыхивала и гасла надпись: «Цирк — Париж. Цирк — Париж». Все ожидали сенсации. Но программа оказалась средней. Больше всего мне понравилось клоунское трио братьев Фрателлини. Особенно хорош был сре­ ди них Баба. Он работал грубо, но сочно. Репертуар у братьев строился на падениях, пощечинах, драках, погонях. С этими клоунами я подружился. Мы вместе гуляли по городу, говори­ ли о цирке. Когда мы заканчивали работу в Ленинграде, нас пригласил к себе Георгий Семенович и спросил: — Как вы смотрите, друзья, если в Доме журналиста состо­ ится встреча работников печати с клоунами Никулиным и Шуйдиным? — А что мы будем там делать? — удивились мы. — А что хотите. Расскажете о своей работе, покажете пару реприз. Вы встретитесь с интересными людьми, а они, в свою очередь, узнают больше о цирке. Это полезно и для вас, и для цирка. К встрече готовились с волнением. Старались вспомнить все самое интересное, чтобы потом рассказать журналистам. В Дом журналиста мы приехали с Мишей в гриме, в клоун­ ских костюмах, прямо после представления. Показали две ре­ призы. Их приняли средне. А потом мы начали рассказывать о своей жизни, о цирке, и зал оживился. Около двух часов мы отвечали на вопросы журналистов. Оживление в зале вызвал и рассказ о статье «Мама русского клоуна плакала» в шведской газете. В заключение я вспомнил о фильме, который смотрел в Швеции. Герой картины, бедный репортер, оставшись без работы, решил покончить жизнь самоубийством. Тут появился дьявол, заключивший с газетчиком сделку. За душу, которую после смерти согласно сделке заберет дьявол, репортер будет каждое утро на своем столе находить завтрашнюю газету. И со следующего дня у репортера началась шикарная жизнь. Узнавая в завтрашней газете, что произойдет сегодня, он за короткое время стал миллионером. Играл на бегах, зная заранее, какая лошадь придет первая. Зная о всех преступлениях, которые произойдут в городе, заблаговременно выезжал на места убийств и, установив аппаратуру и свет, фотографировал все подробности преступления. За свои сенсационные репортажи он получал баснословные гонорары. Кончался фильм тем, что в одной завтрашней газете репортер прочел сообщение о своей гибели в автокатастрофе. Понимая, что изменить судьбу невоз­ можно, он, приняв ванну и переодевшись, сел в машину и покорно поехал навстречу своей гибели. Заканчивая эту историю, я сказал, что мы, артисты цирка, в мистику не верим и, конечно, не можем получить завтраш­ нюю газету... В это время раздался взрыв хлопушки (ее неза­ метно взорвал Миша), и к моим ногам упала свернутая в тру­ бочку газета. Я поднял ее и, разыгрывая искреннее удивле­ ние, воскликнул: — Смотрите-ка, завтрашний номер «Вечернего Ленингра­ да»! — После чего под смех зрительного зала начал читать юмо­ ристический отчет (конечно, он был написан заранее) о встре­ че клоунов с журналистами города. Эту шутку приняли пре­ красно. Когда мы уходили, ко мне подошла миловидная девушка из редакции молодежной газеты «Смена» и сказала: — Большое вам спасибо. Оказывается, вы совсем не такие, какими я вас представляла. Теперь на клоунов буду смотреть другими глазами. Конечно, как в святочном рассказе, полагалось бы, чтобы после этой встречи ко мне подошел в бархатной куртке и пенс­ не тот самый человек из Мариинского театра. Увы, этого не произошло.

К огда тросточка не п ры гает Человек приходит в ресторан. Садится за столик. Официант ставит перед ним тарелку, кладет вилку, нож и уходит. Крутятся стрелки часов. Время идет. А официанта нет. Голодный человек начинает постепенно съедать вилку, потом лож­ ку, а затем и тарелку. Принимается за стул. По­ кончив со стулом, съедает стол. Такой номер, рассказывали мне, есть за границей. Все предметы, которые человек съедал, сделаны из тонкой вафли. Артист возит с собой целый агре­ гат, изготовляющий этот съедобный реквизит. Ви­ девшие номер говорили, что смотрится он смешно. (Из тетрадки в клеточку. Февраль 1959 года) Мелким клоунским реквизитом мы стали обрастать задолго до того, как начали работать коверными. Случайно купленные или кем-нибудь подаренные вещи — большую английскую бу­ лавку, какую-нибудь дудочку, огромную галошу, старый клак­ сон от автомобиля — мы складывали в большой ящик с надеж­ дой, что все это может пригодиться. Нередко бывает, что именно какая-нибудь забавная, иногда даже странная вещь по­ могает родиться репризе. Помню, смотрел я, как цирковой бутафор что-то мастерил из резины, и лежавшие рядом обрезки вдруг напомнили мне змею. Я попросил его сделать нам из этой резины змейку. За­ чем она нам — сам не знал. Ну пусть, думаю, будет у нас змейка. Повисит в гардеробной, а потом мы с ней что-нибудь да придумаем. Года два змея, пугая всех входящих, «прожила» в нашей гардеробной. А затем родилась реприза «Змейка», ко­ торую мы с успехом показывали после работы дрессировщи­ ков. Я выходил с чемоданом в центр манежа (в чемодане на­ ходился механизм управления змейкой) и сообщал Мише: — Вот мне Дуров змейку подарил! Вытаскивал из чемодана змею (она извивалась в руках, как живая, сделанные из блестящих пуговиц глазки злобно блесте­ ли). Опуская ее на ковер, я говорил: — Ее зовут Катя. Публика смеялась. Змея бросалась то на меня, то на Мишу. Когда мы репетировали репризу, то долго думали, чем же — Е вм аутК пя.

ее закончить. Вроде бы все смешно, а концовки нет. И реши­ ли мы в финале бросать змею в публику. — Ты с ума сошел, — сказала Таня, — бросать змею в пуб­ лику. А если окажется беременная женщина... или кинешь на человека с больным сердцем. Тогда мы решили использовать подсадку. Змея кидается сначала на меня, потом на Мишу. Мы пытаемся ее поймать, носимся за ней по манежу, публика смеется, а змейка от нас ускользает. Наконец Миша набрасывает на нее пиджак, хвата­ ет ее и... бросает в подсадку. К радости публики, человек в подсадке шарахался, а иногда даже падал. Но еще больше смеялись, когда выяснилось, что вместо змейки Миша бросал на «зрителя» кусок обыкновенной верев­ ки (Миша ловко под пиджаком подменял змейку веревкой). По-разному появлялся у нас реквизит. Гастролируя в Японии, в одном из ресторанов мы увидели огромную шестнадцатилитро­ вую бутылку. Увидели и обмерли — вот бы нам такую для работы. Я вспомнил, как Борис Вяткин привез из Чехословакии полуто­ раметровую мельхиоровую чайную ложку и делал с ней репризу «Ложечка варенья». Стали наводить справки, где можно купить такую бутылку. Оказалось, что приобрести ее — дело сложное. Потом мы подружились с хозяином ресторана, и, когда уезжали, он на прощанье торжественно подарил нам эту бутылку. Мы бе­ режно несли ее на руках в гостиницу. И предвкушали, какая у нас может получиться смешная реприза. Для бутылки сделали специ­ альный ящик, обитый внутри поролоном, и привезли в Москву.

Потом бутылка долго стояла у нас в гардеробной. Кто ни увидит, все удивляются, смеются. А репризы нет. Просили авторов при­ думать что-нибудь с бутылкой, но никто ничего путного не пред­ ложил. Только когда мы в Америке купили сувенирную гигант­ скую зажигалку, а из Финляндии нам привезли друзья громадную расческу, родилась реприза «Увеличитель». Интересно, что репризу с японской бутылкой мы придума­ ли в Париже, а впервые показали на манеже в Туле. В этой репризе «Увеличитель» маленькие предметы превра­ щаются в огромные. Кладем маленькую расческу, вытаскива­ ем полуметровую. Положим обычную зажигалку — вытаскива­ ем громадную. В конце репризы брали четвертинку водки, закладывали в наш «увеличитель» и доставали оттуда японскую бутыль. Это вызывало взрыв смеха. У нас немало и трюкового реквизита. Придумать трюк легче, чем разработать его технику. Помню, как мы бились над при­ способлением для табуретки, с которой таинственным образом пропадали куриные яйца, ломали голову над механическим уст­ ройством для тараканов, которые должны были бегать по мане­ жу, изобретали трюк, в котором пущенная из лука стрела долж­ на пронзить меня насквозь. Реквизит в основном делал Миша. Порой наша гардеробная напоминала слесарную мастер­ скую. Мой партнер, склонив­ шись над тисками, постоянно что-то мастерил. Помогали нам советом и товарищи по работе, инженеры, техники. С реквизитом всегда много мо­ роки. Взять, к примеру, обык­ новенную тросточку. Давно уже прошла мода ходить по улице с тросточкой. А в цирке она оста­ лась. Все началось с комедий Чаплина. Тогда в цирке многие клоуны, работавшие под Чапли­ на, ходили, как и он, с тросточ­ ками. Желание работать с ней понятно: ею можно помахивать, грозить, стукнуть партнера, заце­ пить его за шею или за ногу. Это м м Мишина мачта.

Мне рассказывали, что некоторые клоуны пользовались особенными тросточками, которые прыгали. Если с силой опереться на такую тросточку, согнуть дугой и умело выпустить из рук, она могла «прыгнуть» вверх и, описав в воздухе дугу, снова попасть в руки. Это была Мишина мечта. Сколько ни ходили мы с ним по рынкам, магазинам, барахолкам, сколь­ ко ни расспрашивали знакомых, такой тросточки не нашли. Только в Австралии нам удалось найти подходящую тросточку из особого бамбука. Правда, она, к сожалению, не прыгает. Сейчас у нас девять ящиков багажа. В них реквизита на со­ рок реприз. Для каждой вещи свое место. Бутафорское брев­ но, деревянный нож, «увеличитель», кирпичи из пенопласта, резиновые гири, пистолеты, змейка, ведра, тросточки, плю­ шевые собаки и десятки других предметов. А в отдельном ящи­ ке лежат всякие смешные вещи, которые ждут, чтобы мы при­ думали для них репризы.

Л ош адь, которая см еется На роль Деда Мороза в цирк пригласили известного артиста эстрады. Перед генеральным «прогоном» режиссеру пришла мысль: пусть Дед Мороз выезжа­ ет на манеж верхом на лошади. Артист испугался и начал протестовать. Но его успокоили, заверив, что лошадь дадут самую смирную. Когда же он выехал и крикнул в зал: «Здравствуй­ те, ребята!», мы, клоуны, выстроившиеся в ряд, рявкнули: — Здравия желаем, Дед Мороз! Перепуганная лошадь встала на дыбы, а Дед Мороз с воплем плюхнулся на опилки. Его унесли с манежа с оторванной бородой и сломанным посохом. К сча­ стью, артист не пострадал. Однако категориче­ ски заявил, что ни за какие деньги больше на ма­ неж не выйдет. Что делать? Завтра премьера, а Деда Мороза нет. Выручил всех жонглер на лошади Николай Олъховиков. Он прекрасно исполнил роль Деда Мороза. Выезжал, стоя на своем коне, и даже пел новогоднюю песню. (Из тетрадки в клеточку. Январь 1962 года) Бегут по кругу манежа лошади. Все красивые, ухоженные, одинаковой масти — одна к одной. А в центре манежа стоит старый человек с шамбарьером в руке.

— Старейший артист цирка — Николай Акимович Ники­ тин! — торжественно объявлял Буше его выход. Публика всегда встречала артиста аплодисментами. Николай Никитин — приемный сын знаменитого в свое время Акима Никитина — одного из создателей русского цир­ ка. Все к нему относились с уважением, почитанием, а многие перед ним робели. Почему робели — непонятно. Может быть, это осталось еще от тех времен, когда он сам владел цирком в Москве. В молодости Николай Акимович выступал как соло-жонглер на лошади. (Впоследствии он этот номер передал Нико­ лаю Ольховикову.) Я номера не видел, не застал. Но один старый артист с восхищением рассказывал мне: — Понимаешь, работал Никитин поразительно. И что лю­ бопытно — трюков-то у него сногсшибательных не было. Но какой артист! Выйдет на манеж, постоит секунду, посмотрит в зал, сделает легкий поклон публике — и аплодисменты. Так держался, такое у него обаяние, просто удивительно! Это от Бога... Я же застал Никитина (занимался в то время в студии), ко­ гда он, как у нас говорят, «работал конюшню». Среднего роста, сутуловатый, седые волосы гладко зачеса­ ны назад, типичное русское лицо. Почти бесцветные, навер­ ное, в молодости были голубые, глаза. На манеж выходил в ярко-синем пиджаке, бриджах и черных лаковых сапогах. Бе­ лый шелковый галстук закалывал булавкой с крупным брилли­ антом. Помню, спрашивали у него: — Николай Акимович, брильянт-то настоящий? А он посмотрит сурово и ответит басом: — Поддельные носят только конюхи. Перед концом его номера выводили лошадь, а инспектор громко объявлял: — Лошадь, которая смеется! И лошадь смеялась: выгибала шею, скалила зубы, а в орке­ стре в это время играли старый фокстрот «Смеющийся саксо­ фон». Перед выходом на манеж Николай Акимович обычно стоял за занавесом, сгорбившись, держа шамбарьер в левой руке.

Как только его номер объявляли, он выпрямлялся, подтяги­ вался, вскидывал вверх голову, молодея на глазах, и твердой походкой шел на манеж. Иногда Никитин смотрел нашу с Мишей работу. Я часто видел его стоящим в проходе с бесстрастным лицом, с чутьчуть выпяченной вперед нижней губой. И никогда не мог по­ нять, нравится ему то, что мы делаем, или нет. — Тебе, Егор, коверным нужно работать, — сказал он мне как-то во дворе цирка. — Не Егор он, а Юрий, — поправили Никитина. — Русский он! Егор! — сказал он, как отрезал, и пошел дальше. Мне всегда казалось, что он живет в основном прошлым. Когда он, ссутулившись, шел с сумкой по двору, кто-ни­ будь спрашивал его: — В магазин, Николай Акимович? — Не в магазин, а в лавку, — мрачно отвечал он. Он не говорил «послать телеграмму», а произносил «отбить депешу». Вне представлений Никитин всегда ходил хмурый, насуп­ ленный. Я никогда его не видел улыбающимся. Походка стар­ ческая. Его постоянно сопровождала маленькая черная собач­ ка, которая семенила за ним на своих тонких дрожащих ножках и трусливо жалась к хозяину. А иногда он носил ее под мыш­ кой. Встречаясь со старыми артистами, Никитин любил вспоми­ нать прошлые времена. В разговоре только и слышалось: «красненькая», «пятиалтынный», «извозчики», «трактир», «дюжина шампанского»... Странно мне было все это слышать и в то же время интерес­ но. В цирке Никитин держался особняком, почти ни с кем не дружил, но любил посидеть в компании, поиграть в карты. Единственный человек, преданный ему по-настоящему, был конюх — бессловесный пожилой мужчина, проработавший у Николая Акимовича много лет, ассистировавший ему еще до революции. В домашнем кругу Никитин слыл человеком прижимис­ тым. Часто раздражался по пустякам. Он педантично требовал выполнения всех своих просьб и капризов. Например, если наказывал кому-нибудь из домашних сварить яйца, то говорил так: — Положи яйца в кастрюлю, залей водой так, чтобы они не высовывались из нее. Прочти три раза «Отче наш». Потом вытащи яйца и подержи под холодной водой, после этого про­ три салфеткой и подавай на стол. Как и многие старые артисты, Никитин верил в приметы. Он сатанел, если видел, что кто-то сидит на барьере спиной к манежу или грызет семечки в зале. Не терпел, если кто-нибудь перебегал дорогу перед выходом на манеж. Этого не любит никто из артистов, но, если подоб­ ное случалось с Никитиным, он взрывался, отшвыривал шамбарьер и не шел работать. На одной из премьер неопытный униформист перебежал ему дорогу. Никитин выругался, от­ бросил шамбарьер и направился в гардеробную. Директор цир­ ка буквально повис на Никитине и чуть ли не со слезами угово­ рил не срывать премьеры. И надо же, именно в тот вечер ло­ шадь по кличке Отелло схватила руку Никитина зубами, стала на дыбы и протащила дрессировщика несколько метров по ма­ нежу. Рана оказалась настолько серьезной, что кисть руки пришлось ампутировать. Все думали, что после этого Никитин уберет лошадь из ко­ нюшни. А он ее оставил. Именно она и исполняла коронный трюк — смеялась. С тех пор Никитин выходил на манеж, держа шамбарьер, которым, кстати, он владел виртуозно, в левой руке, а на правую надевал протез в перчатке с зажатым стеком. Животных Никитин любил. Однажды он подобрал на улице выпавшего из гнезда птенца. Принес его домой, дол­ го выхаживал. Из птенца вырос задиристый воробей, кото­ рого прозвали Сильвой. Воробей настолько освоился, что спал у Николая Акимовича в кармане пиджака, склевывал со стола крошки, а когда приходили гости, усаживались за преферанс, прыгал по столу, переворачивая клювом карты, садился на головы играющих, бойко чирикал. Поведение воробья всех забавляло. Только Николай Ольховиков не­ взлюбил Сильву, утверждая, что он подглядывает в карты и своим чириканьем дает сигналы хозяину, поэтому тот и вы­ игрывает. Долгое время прожил воробей у Никитина. Но однажды Николай Акимович пришел в цирк грустный и сообщил:

— Беда у меня. Сегодня вышел из дому и не заметил, что Сильва сидит на плече. А во дворе стая воробьев. Сильва их увидел и к ним. Уж я звал-звал. Думал, прилетит... Мне рассказывали, как в начале войны, работая в Маг­ нитогорске, Никитин на одной из репетиций резко щелк­ нул шамбарьером, и из его перстня вылетел камень. С перстнем Никитин никогда не расставался. Черный брил­ лиант в четыре с половиной карата представлял огромную ценность. Найти его на манеже было нелегко. И Никитин объявил: — Кто бриллиант найдет, плачу тысячу рублей! Все бросились искать камень. Униформисты и артисты бук­ вально просеяли опилки через решето, но камень не нашли. Николай Акимович ходил злой, ни с кем не разговаривал и работал в тот вечер хуже, чем всегда. На другой день было обычное представление. Последним номером в первом отделении шли «Икарийские игры». Участники номера — мальчики десяти — двенадцати лет. Самый маленький из них — его все почему-то звали Ча­ паем, делая сальто-мортале, вдруг увидел, что у самого барье­ ра в опилках что-то блеснуло. Сделав в сторону барьера два «колесика», Чапай поднял блестящий камушек, засунул его за щеку и продолжал номер. Бриллиант понесли Никитину всей гурьбой. Мальчишки договорились, что тысячу рублей, которую Никитин обе­ щал за находку, разделят между собой, и заранее предвку­ шали, сколько они смогут накупить на эти деньги полезных вещей. Никитин же впустил к себе в гардеробную только Чапая, а перед остальными захлопнул дверь. Минут двадцать ожидали ребята выхода своего товарища. Чапай вышел и дико захохо­ тал. Оказывается, когда он вошел в гардеробную, Никитин, взяв у него камень, долго рассматривал его около лампочки, наслаждаясь блеском и игрой граней. — Ну, ты молодец. Просто молодец... Садись. — Николай Акимович указал Чапаю на стул. Затем, звеня ключами, он долго открывал замок массивно­ го, окованного железом старинного сундука. Чапай ожидал увидеть в сундуке толстые пачки денег, а там оказались старые костюмы, коробки, шляпы...

Со дна сундука Никитин достал початую бутылку коньяка и две потертые серебряные стопки. Осторожно, чтобы ни капли не пролить, он наполнил стопки коньяком и, торжественно протянув одну из них Чапаю, сказал: — Ну, ты молодец. Просто удалец. За это можешь выпить. Парень сделал глоток, закашлялся и отставил стопку. А Никитин выпил свой коньяк до дна. — Ты коньяк-то цени. Он старый, еще довоенный — А за­ тем встал, похлопал мальчика по плечу и добавил: — Молодец ты, иди с богом! — и подтолкнул парня к дверям. Переживал Никитин, что в цирковых программах все мень­ ше и меньше остается конных номеров. — Лошади из цирка уходят, — говорил он, сокрушенно ка­ чая головой. — Раньше был цирк конный, а теперь все больше механический, иллюзионный. Но народ-то ведь по-прежнему любит лошадей. А главк наш — им что. Конечно, дешевле возить ящики фокусников. Они кушать не просят, как лоша­ ди. Вот и получается, что вместо конного цирка на манеже один-два хвоста. У самого Никитина в конюшне было до двадцати лоша­ дей. Умер Николай Акимович в ноябре 1963 года. Через несколь­ ко дней после его смерти какая-то женщина позвонила Нико­ лаю Ольховикову и сообщила, что Николай Акимович перед смертью просил передать Ольховикову пакет. В нем оказалось тридцать шесть золотых медалей. Оказывается, в 1913 году Аким Александрович Никитин по случаю сорокалетия русского цирка заказал отчеканить золотые медали, которыми потом награждал выдающихся артистов. После смерти отца оставшиеся медали перешли по наследству Николаю Акимовичу. А тот завещал раздать их тридцати шести выдающимся, по его мнению, артистам цирка и эстрады. Список он составил сам. Среди указанных в списке — Нико­ лай Ольховиков, Олег Попов, Валентин Филатов, Александр Кисс. Помню, в детстве, когда я приходил с отцом в цирк, он всегда вел меня на конюшню. На пятачок покупалось несколь­ ко долек морковки. Невозможно забыть приятное ощущение от прикосновения к ладони теплых, мягких лошадиных губ. А может быть, это были лошади Никитина?

Р озы и ш ипы Сегодня мне рассказали, что когда-то известный клоун Боб О ’ оннор, способный заставить публику К покатываться в цирке от хохота, страдал в жиз­ ни ипохондрией. Он лечился у невропатолога. Тот прописал обтирание холодной водой, дал ряд сове­ тов, а в заключение сказал: — Пойдите для отвлечения в цирк, где выступает смешной клоун Боб О ’ Коннор, и вы непременно раз­ веселитесь. — Боб О ’ Коннор — это я, — уныло ответил ар­ тист. (Из тетрадки в клеточку. Август 1960 года) На первых порах, когда мы работали коверными, нашей главной задачей было вызвать смех у зрителей. Вызвать во что бы то ни стало. Порой, особенно не задумываясь, мы вспоми­ нали какую-нибудь старую, примитивную, но проверенную, как говорят, «битую» репризу и показывали ее на манеже. Нас радовало, что мы освоились, почувствовали публику и некото­ рые наши импровизации проходят неплохо. Мы выработали свой прием появления на манеже и научились, еще ничего не сделав, вызывать реакцию зала. Это нас тоже подбадривало и помогало поверить в свои силы. И все же я продолжал задумы­ ваться над своей профессией коверного. Помню, когда я впер­ вые услышал от Карандаша фразу: «Клоуном нужно родиться», то потом долго думал об этом и все анализировал: родился я клоуном или нет? Сейчас же, думая о профессии коверных, пришел к вы­ воду, что стечение обстоятельств, а главное — склад харак­ тера, особое отношение к жизни, к юмору и помогают овла­ деть этой редкой профессией. Иногда, встречаясь с кем-нибудь, я начинаю чувствовать, что этот кто-то мог бы стать клоуном. И не только потому, что он смешной внешне, а потому, что в его характере, поведении есть что-то наше, клоунское. К таким людям я отношу и моего приятеля, директора ма­ газина «Минеральные воды». Как-то в разговоре с ним я заме­ тил: — А знаете, если бы в свое время вы пошли в цирк, из вас, наверное, вышел бы очень хороший клоун. Вы смешной по фактуре и, мне кажется, могли бы смешить людей. Мой собеседник вдруг побледнел и, опустив глаза, сказал: — Вы знаете, ведь это была мечта моей жизни. — И, заго­ ревшись, добавил: — А если сейчас пойти, а? Как вы думаете? Что я мог ему ответить? Конечно, поздно идти в клоуны — ему уже за сорок. Через некоторое время я снова встретился с приятелем, и он мне сказал: — Знаете, после нашего разговора я ночь не спал. Я ведь люблю цирк, часто хожу туда и очень вам завидую. Я иногда и в жизни хочу смешить людей. Но, пожалуй, вы правы — учиться поздно. Все артисты Союзгосцирка делятся на категории: от четвер­ той до высшей. Я же делю клоунов только на две категории: смешных и несмешных. У смешных всегда свой репертуар, свое лицо, своя манера. Их публика любит. И я понимал, что для того, чтобы нам с Мишей пробиться, нужно готовить свой репертуар, утверждать свои образы. И конечно, важно не за­ мыкаться в рамках цирка, а искать смешное в книгах, филь­ мах, рисунках и особенно — в людях, в жизненных ситуаци­ ях. В жизни немало смешного. Правда, не из всего можно сделать репризу. Работая в цирке, я время от времени заглядывал в читаль­ ный зал библиотеки имени Пушкина. Там перелистывал ста­ рые журналы, сборники карикатур, читал юмористов — все пытался найти материал для реприз, интермедий, сценок. В читальне-то и произошли случаи, которые могут стать иллюстрацией того, что смешным может оказаться и вовсе на первый взгляд несмешное. Тишина. Все занимаются, слышно лишь, как переворачи­ ваются страницы. И если у кого-то упадет ручка, все невольно оборачиваются. Чтобы не мешать друг другу, все ходят осто­ рожно. И вдруг среди тишины раздается громкий, уверенный голос: — Товарищи! Минуту внимания. Все подняли головы, ожидая, что сейчас, видимо, услы­ шат объявление о встрече в Малом зале с каким-нибудь поэтом или о консультации по литературе для поступающих в инсти­ тут. Но вместо этого молодой человек, видимо студент, ска­ зал:

— Товарищи! Я ухожу. Всего хорошего... — И ушел. Наступила странная пауза. Потом возник смешок, а затем все начали смеяться. Люди отвлеклись от работы минут на со­ рок. Я же думаю, что это, видимо, было сделано на пари. И второй случай. Летом, когда на улице стояла жара, мы, занимаясь в читальном зале, снимали пиджаки и вешали их на стулья. Вдруг на виду у всех, явно обращая на себя внимание, какой-то парень подошел к стулу одного молодого человека, заговорщически подмигнул нам, приложив палец ко рту (мол, не выдайте, идет розыгрыш), аккуратно снял со спинки стула пиджак и вышел на цыпочках из читального зала. Все понимающе заулыбались, а некоторые даже захихикали: вот, мол, шутник. Прошло некоторое время. Молодой человек, закончив за­ ниматься, начал собираться домой, смотрит, а пиджака нет. — Товарищи, никто не видел, куда мой пиджак делся? — спросил он соседей. — Да ваш дружок его взял, — ответил ему кто-то. — Какой дружок? И тогда до всех дошло: пиджак украли. Все видели жулика и улыбались. А в кармане пиджака, оказывается, лежала сти­ пендия. Над всеми этими ситуациями, историями я задумывался. Чем больше смотришь, сопоставляешь, анализируешь, тем больше может родиться мыслей. В моей тетрадке в клеточку есть десятки заготовок, которые еще не стали репризами. Вот, например, заготовки для клоу­ нады, о которой я мечтаю уже несколько лет. Условно я ее назвал «Шерлок Холмс» — пародия на детектив с героем сыщиком-неудачником, с поисками чего-то похищенного, пого­ нями и даже стрельбой. Я и некоторые трюки уже разработал, например, технику следов: преступник идет по манежу и остав­ ляет четкие следы ног на ковре, которые он потом «заметает» обыкновенной метелкой. И трюк с собакой-ищейкой, кото­ рая вместо преступника схватит подсадку. Тема есть, трюки есть, а клоунады нет. На нее нужно искать своего автора. Та­ кого, как Михаил Татарский, который написал одну из наших любимых клоунад — «Розы и шипы». Все началось с того, что в день рождения жены я долго ме­ тался по Москве в поисках цветов. В магазинах, как назло, продавали лишь искусственные цветы и железные венки для покойников. А частники за букетики, которые и дарить-то стыдно, заламывали бешеные цены. В тот день я цветов так и не купил и, пока шел домой, неся торт, придумал такую сценку: человек ухаживает за девушкой, та требует цветы, а купить их негде. С отчаяния кавалер покупает венок с желез­ ными листьями, надевает его девушке на шею, и они уходят. Но тут же подумал: юмор слишком мрачный. Однако тему в тетрадку записал. А работая в Киеве, позна­ комился с местным драматургом Михаилом Татарским и рас­ сказал ему о своем желании сделать репризу на эту тему. — Тема-то хорошая, только нужно ее правильно выкру­ тить, — сказал он. — Буду думать. И через неделю Татарский принес нам клоунаду «Розы и шипы». Клоун хочет подарить любимой девушке цветы. А их нигде нет. Тогда клоун берет у появившегося спекулянта букет роз и преподносит девушке. При расчете выясняется, что денег у клоуна мало. (Миша здорово изображал подвыпившего мате­ рого спекулянта. Он носил цветы в ведрах на коромысле, смачно сплевывал и очень смешно торговался со мной.) Раз­ гневанный спекулянт выхватывает у девушки цветы и уходит. Влюбленный бежит вслед за ним и возвращается с цветами... но без брюк. Счастливые влюбленные покидают манеж. Таня и я играли влюбленных. Миша — спекулянта. Публи­ ка хорошо принимала эту клоунаду. И мы не успевали уйти с манежа, как в зале раздавались аплодисменты. Только один раз меня выбили из колеи. В одном из летних цирков, когда Миша-«спекулянт» вырвал букет из рук Татьяны и унес его с манежа, с первого ряда спокойно поднялась зри­ тельница, смело перешагнула барьер и вручила мне букет го­ раздо лучше нашего, бутафорского. Я растерялся. Публика в зале засмеялась. То ли думали, что так и надо, то ли по моему растерянному виду поняли, что все это сюжетом не предусмот­ рено. Неуклюже потоптавшись несколько секунд, я подбежал к женщине, сунул ей обратно цветы и кинулся догонять Мишу. — Что ты там делал? — прошипел Миша, помогая мне в темном проходе снять брюки. — Потом, потом скажу, — успел ответить я и побежал к влюбленной уже с его цветами. Конечно, финал номера в тот вечер нам испортили. А зри­ тельница в конце представления вручила свой букет красивому и стройному наезднику Валерию Денисову. Ежедневные представления — это работа, результат приду­ манного, сделанного. И очень легко в нашем жанре зачах­ нуть, застыть, особенно если не делать новых реприз, клоу­ над, интермедий. А так бывает. Сделает артист две-три клоу­ нады, имея еще с десяток битых реприз, и с ними разъезжает по циркам страны. Ничего нового придумывать и не нужно. Цирков много, и в каждом городе — новая публика. Правда, иногда бывает, что приезжает артист в город и узнает, что ра­ ботавшие до него клоуны два месяца подряд исполняли почти весь его репертуар. Тогда-то и хватается за голову, пытаясь придумать что-нибудь новое, или берет чью-нибудь проверен­ ную репризу. Брать чужие репризы — непорядочно. Но чего не сдела­ ешь, когда показывать нечего. Однажды мы остались на вто­ рую программу в одном из цирков, и нам позарез потребова­ лась еще одна новая реприза. И я вспомнил репризу «Кампа­ ния» клоунов братьев Ширман, которую видел в Москве. Ре­ приза несложная. Братья — Роман, Александр и Михаил — с шумом появлялись из главного прохода, держа в руках транспа­ ранты. Они выкрикивали лозунги, призывающие к борьбе с курением. — Товарищ, брось папиросу! — Никотин — это яд! — Бросай курение! Клоуны, сделав круг по манежу, замолкали. Они склады­ вали на ковер транспаранты, садились на барьер и спокойно закуривали. Удивленный инспектор манежа обращался к ним со слова­ ми: — Что же вы, товарищи?! Только что призывали всех бо­ роться с курением, а сами курите. И Роман Ширман — самый смешной из братьев, выпуская клубы дыма, говорил: — Кампания окончена — перекур! Публика репризу принимала хорошо. И мы решили эту репризу пустить. Три раза прошли текст с инспектором, сде­ лали транспаранты и вечером на премьере вышли на манеж. Сделали все вроде правильно. В конце репризы я четко сказал инспектору:

— Кампания окончена — перекур! А в зале мертвая тишина. Мы смущенно взяли свои транс­ паранты и ушли с манежа. В антракте режиссер-инспектор сказал мне: — Что-то ты не так делаешь. У Ширманов, я их видел в Одессе, в конце были аплодисменты и смех. — Да нет, — пытались оправдаться мы с Мишей, — вроде делали все как они. На второй день решили повторить «Кампанию». И снова провал. Больше мы эту репризу не делали. Реприза братьев Ширман дала нам урок. Нельзя делать то, что «не ложится» на твой характер, маску.

Брат и сестра Жонглер Александр Кисс рассказал мне случай из жизни знаменитого итальянского артиста Энрико Растелли. Энрико во время гастролей в России же­ нился. Свадьба была в Харькове. Гости сидели за праздничным столом в верхнем фойе цирка. Когда кто-то по традиции крикнул «горько», невеста Энрико повернулась к жениху и увидела пустой стул. Обнаружили Энрико в пустом манеже, где он репетировал, жонглируя шариками и палочками. (Из тетрадки в клеточку. Февраль 1961 года) Непревзойденным мастером, звездой первой величины счи­ тается в цирковом искусстве жонглер Энрико Растелли. Он с блеском жонглировал палочками, мячами, тарелками, горя­ щими факелами, показывал головокружительные трюки. Всю свою короткую жизнь (он прожил тридцать три года) Энрико отдал любимому искусству. Он вставал в шесть утра и, пока на манеже репетировали лошади, без устали кидал в фойе цирка шарики, мячи, булавы, тарелки, палочки. Когда освобождал­ ся манеж, он продолжал репетицию на арене. Обед и завтрак ему приносили прямо на манеж. За два часа до представления Энрико брился, переодевался, возвращался в цирк и продолжал репетировать до своего выхо­ да. Если что-то во время исполнения номера получалось не так, как ему хотелось, он оставался после окончания представ­ ления и снова репетировал, пока не добивался безошибочного исполнения трюков, полного автоматизма. Энрико Растелли настолько легко и свободно подкидывал и ловил предметы, что казалось, палочки, шарики, тарелки, факелы притягивались к его рукам, как к магниту. При этом артист обладал поразительным обаянием, пластикой, легкос­ тью. Невероятная техника, артистизм, бешеный ритм — все это обеспечивало ему успех. Если какой-нибудь артист выступал в гамбургском «Винтергартене» («Зимнем саду»), то он мог быть спокоен — участие хотя бы в одной из этих программ обеспечивало ему надежные контракты в лучших залах мира. Редко кому удавалось получить приглашение выступить там два сезона. Энрико Растелли полу­ чал приглашение в «Винтергартен» двадцать раз! Ни успех, ни восторженные статьи в газетах, ни бешеные гонорары не могли отвлечь прославленного жонглера от посто­ янной работы над своим номером. Он продолжал репетировать по двенадцать часов в день. Все время придумывал новые трю­ ки, комбинации и оттачивал технику до неимоверного совер­ шенства, жонглируя порой даже с закрытыми глазами. О славе великого жонглера как-то рассказал клоун Кисс своему восьмилетнему сыну. Про таких, как его сын, принято говорить, что они «родились в опилках». (Впервые он вышел на манеж в два с половиной года, участвуя в пантомиме «На­ полеон в Египте».) Рассказ отца произвел сильное впечатление на мальчика, и тот заявил: — Хочу быть таким же. Буду жонглером. Как Растелли, а может быть, и лучше. С этого дня у Саши Кисса началась напряженная работа. Все его сверстники в свободное время гуляли, читали книги, играли, а он кидал шарики, палочки, булавы. Сначала осво­ ил три предмета, потом четыре. Освоив простые комбинации, он перешел к сложным. Занятиями руководил отец, всячески поощряя стремление сына стать вторым Энрико Растелли. Впрочем, если говорить точнее — отец хотел, чтобы Саша стал знаменитым Александром Киссом, со своим лицом, сво­ ей манерой, стилем и неповторимостью. Разъезжая с родителями, Саша внимательно приглядывался к работе жонглеров. Все они работали хуже Энрико Растелли. Но и у них было чему поучиться. Саша расспрашивал всех о жизни Растелли и настолько хо­ рошо знал его биографию, трюки, что казалось, лично знал самого артиста. У Киссов родилась дочь Виолетта. Когда девочке исполни­ лось четыре года, шестилетний Саша начал обучать жонглиро­ ванию и ее. Брат и сестра, легко овладев акробатикой, балансом, нача­ ли принимать участие в групповом жонглировании на лошадях. Я никогда не видел на манеже Энрико Растелли, но помню выступление Виолетты и Александра Кисс. Это лучшие жон­ глеры, которых я видел. Помню, когда мы занимались в студии, в нашу комнату заглянул Александр Борисович Буше и сказал: — Мальчики, сегодня начинают работать жонглеры Кисс. Это не имеет никакого отношения к клоунаде, но посмотреть их надо. Получите удовольствие. Я остался на представление и действительно получил огром­ ное удовольствие. Никакой, как у нас говорят, эффектной «продажи» трю­ ков. Но какие трюки! Они показали более пяти фантастиче­ ских по сложности и красоте трюков и исполняли их так легко, будто это им не составляло никакого труда. Будто для них это просто забава и игра. Когда я смотрел их в первый раз, рядом со мной стоял скупой на похвалу жонглер Жанто. Он следил за их работой и восхищенно приговаривал: — Этого никто не делал! Этот трюк новый. Это поразитель­ но... В Москве Виолетта и Александр работали около двадцати раз. И всегда, приезжая в Московский цирк, они показывали что-нибудь новое, вызывая профессиональную зависть у артис­ тов. Наблюдая непрерывный каскад летающих предметов, стоек, прыжков, балансирования, я чувствовал удивительную дружбу этих людей. Думаю, это понимала и публика. С какой нежнос­ тью и теплотой артисты смотрели друг на друга! Перед сложным трюком Александр, тяжело дыша (публике казалось, что он де­ лал все легко, и она не замечала этого тяжелого дыхания), на секунду останавливался и, положив нежно руку на плечо сест­ ры, с улыбкой смотрел в ее глаза, как бы говоря: «Ну, соберем­ ся и... давай, милая, покажем, на что мы еще способны». Александр выглядел на манеже слегка застенчивым, скром­ ным. Виолетта — с точеной фигуркой, изящная — легко «вы­ 14 П о ч ти с е р ь е зн о..

ходила в стойку», заразительно улыбалась, и от нее точно из­ лучалось счастье, радость. Вот она вместе с братом здесь, на манеже, выступает перед публикой;

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.