WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |

«В дейст вит ельност и все вы гляд и т иначе, чем на сам ом деле. ...»

-- [ Страница 5 ] --

— Это будет смешно, — сказал Арнольд, — особенно в ис­ полнении таких кретинов, как вы. Хорошо. Я поставлю вам это антре. Готовьте реквизит. Окрыленные, мы бросились в постановочную часть цирка заказывать реквизит. — Какой еще бутафорский вопрос? — заявили нам в поста­ новочной части. — Во-первых, нужно подать заявление на его изготовление, заявление подписать у главного режиссера, ди­ ректора, а потом послать на утверждение в главк. Во-вторых, нужно точно определить размеры, сделать чертежи, и, в-третьих, сейчас все мастерские загружены, и вам никто к премьере этого не сделает. Портфель из дерматина, может быть, изгото­ вим. В тот же день Миша пошел к нашему цирковому столяру Ивану Щепкину, выклянчил у него обрезки досок и лист фанеры, и через три дня бутафорский вопрос был вчерне го­ тов. Сверху у него открывалась крышка, и мы могли нали­ вать туда воду из графина, чтобы публика поняла, что воп­ рос был «текущий», нижнюю часть вопроса Миша смонти­ ровал из двух деревянных треугольников, которые под уда­ ром топора отлетали, и все могли увидеть, как вопрос «за­ острялся». Пока нам делали портфель, мы несколько раз прошли ин­ термедию на манеже. После этого мы позвали к нам на репети­ цию Арнольда Григорьевича. Он, скрестив руки на груди, сто­ ял с мрачным видом в центральном проходе. Смотрел молча, выпятив вперед нижнюю губу. Не успели мы закончить антре, как он, легко перепрыгнув через барьер и подойдя к нам, ска­ зал с каменным выражением лица: — Гениально, но не смешно. В течение десяти минут он предложил нам ряд трюков и мизансцен, которые в корне изменили все, что мы до этого репетировали. Трюки прямо «лезли из него». Яростно жестику­ лируя, он все показывал на манеже: — Зачем? Зачем ты вынимаешь из кармана маленький, не­ видимый с пятого ряда топорик, чтобы заострить вопрос? — кричал он мне на ухо, как глухому. — Это же цирк! И почему у тебя с собой топор? Ты что, предвидел, знал, что тебе при­ дется все объяснять партнеру? — Нет, — согласился я. — Ты должен бежать за кулисы и выбегать оттуда с огром­ ным мясницким топором, а вся униформа и твой кретин-парт­ нер, увидев топор, должны разбежаться в ужасе в разные сто­ роны, тогда будет смешно. Ты понял? — Да, — быстро согласился я, хотя сразу понять все было трудно. — Теперь графин, — продолжал Арнольд. — Ты выносишь стол с графином. Тоже получается, что все приготовлено на­ рочно, а ты выноси только стол, а графин с водой вынимай из кармана пиджака. Но до этого пошарь по всем карманам, а потом уже вынимай. Это будет смешно... Сказал все это Арнольд и ушел. Несколько раз мы репетировали клоунаду и снова пригласи­ ли Арнольда Григорьевича. Он пришел к нам и, увидев, что мы выполнили все его замечания, удовлетворенно сказал: — Вот теперь другое дело. Здоровый топор мне подарил мясник, который жил у нас во дворе. Кривое топорище, лезвие все выщерблено. Позже мяс­ ник пришел на представление специально, чтобы посмотреть на свой топор. Через несколько дней, встретив меня во дворе, сказал: — А мой топор-то ничего. Смешной. — И добавил: — Ты приходи в магазин, хорошее мясо выберу. Через несколько дней назначили просмотр программы. Вол­ новались мы страшно. По двум сторонам центрального прохода на первых ряда сидели небольшие группки людей. Слева — ру­ ководство Московского цирка, справа — представители Глав­ ного управления цирков. Нет ничего хуже для клоуна, когда люди с серьезными лица­ ми деловито просматривают его работу. Так, в полной тиши­ не, не услышав ни единого смешка, мы показали «Наболевший вопрос». После просмотра все удалились на совещание. На об­ суждении обговаривались все номера. Только о нашем «Вопро­ се» никто не сказал ни слова, будто его и не было. Арнольд Григорьевич, увидев наши кислые лица, сказал: — Посмотрим, может быть, и пустим ваш «Вопрос». Это «может быть» нас испугало. Тогда Леонид Куксо, по­ мня, как скептически отнесся к нашему номеру Байкалов, ре­ шил все-таки помочь нам и отправился прямо в художествен­ ный отдел главка. Он обратился к начальнику художественного отдела Алексею Семеновичу Рождественскому. Леонид пред­ ставился как автор интермедии и сказал, что вот Московский 1 ’ цирк хочет попробовать «Наболевший вопрос» в программе. Нужно согласие главка. — Ну если в цирке хотят, пусть включат сегодня вечером этот «Вопрос», а я посмотрю, — ответил Алексей Семенович. Леонид от Рождественского побежал к Байкалову и сообщил ему: — Рождественский предлагает пустить «Вопрос» на публике. — Ну если Главное управление берет на себя ответствен­ ность, пускай сегодня ребята покажут свою клоунаду, — сказал Байкалов. Так мы впервые вышли с «Наболевшим вопросом» на ма­ неж. Интермедия прошла хорошо. Смех возник в самом начале и продолжался до конца. Покидали мы манеж под вполне при­ личные аплодисменты. И Буше нам сказал: «Спасибо». С каждым днем номер проходил все лучше и лучше. В газете «Известия» появилась небольшая рецензия на программу, в ко­ торой «Вопрос» назвали актуальной репризой, а о нас с Мишей написали, что мы «молодые и способные». — Молодцы! — сказал нам Арнольд. Правда, позже Байкалов почему-то решил «Вопрос» снять с программы. Тогда Леонид Куксо позвонил по телефону и, представившись (фамилию он сказал неразборчиво) сотрудни­ ком газеты, обратился к Байкалову: — Вот тут в «Известиях» похвалили молодых клоунов Нику­ лина и Шуйдина. Они показали, на наш взгляд, талантливую интермедию «Наболевший вопрос». Затронули важную пробле­ му — борьбу с бюрократизмом. А у вас в цирке почему-то ин­ термедия не идет. В чем дело? Байкалов обещал разобраться и все выяснить. Вечером мы снова показывали клоунаду на манеже. К сожалению, «Наболевший вопрос» — наша единственная работа с Арнольдом. В последние годы жизни Арнольд Григорьевич работал в студии циркового искусства, готовил программы для Кио, ру­ ководил «Цирком на льду». Мы с ним часто встречались. По­ рою он мне говорил: — Юра, мечтаю поставить для тебя скетч, номер для эстра­ ды. Поразительный номер. К сожалению, номер он мне так и не поставил. Арнольд Григорьевич любил розыгрыши. Как-то я проходил в цирке мимо группы артистов, с которыми беседовал Ар­ нольд. Заметив меня, он подмигнул собеседникам и, явно ре­ шив меня разыграть, крикнул издали: — Юра, вы не знаете?.. Я быстро ответил: — Нет, не знаю. Все засмеялись, а Арнольд, указывая на меня, сказал: — Видитб, он не знает. Мой ответ ему понравился, и с тех пор, где бы мы ни встре­ чались, Арнольд, увидев меня, кричал издали: — Юра, вы не знаете?.. А я моментально отвечал: — Нет, не знаю. Обычно никто юмора в этом не улавливал, но Арнольд был доволен и улыбался. Помню, пришел я как-то в цирк, и Арнольд по привычке спросил у меня: — Юра, вы не знаете?.. — Нет, не знаю, — ответил я и вдруг впервые заметил, что Арнольд мне в ответ не улыбнулся, как это бывало раньше. Он уже тяжело болел. Руки у него тряслись, глаза потускнели, двигался медленно. В цирке стали между собой говорить: «Арнольд-то сдает». Известие о его смерти застало меня во время работы в Кали­ нине. Мы приехали на похороны в Москву. Прощались с Арнольдом Григорьевичем Арнольдом, с чело­ веком, про которого с полным правом можно сказать: Ар­ нольд — эпоха в цирке, режиссер, обогативший наш цирк. Арнольд Григорьевич жил радостно, щедро раздавая радость другим. Может быть, в этом и есть счастье жизни?

«С ереж а, н агр у ж а й ся !» Клоуны Антонов и Бартенев (дядя Коля и дядя Вася) позвали нас в свою гардеробную и подарили старую репризу. — Вы ребята хорошие, делайте, нам не жалко, — сказали они. Содержание репризы: Антонов изобретает эликсир для роста волос. Бартенев не верит в действие эликсира, но бутылочку с этой жидкостью всетаки покупает. Он шутя мажет жидкостью под носом у себя, у инспектора манежа, у униформис­ тов и даже у маленького мальчика, сидящего на коленях у матери в первом ряду (подсадка). После очередного номера выбегает Бартенев. У не­ го выросли усы. Выходят униформисты во главе с инспектором манежа — у всех пышные усы. И у мальчика-подсадки появились усы. Мальчика уно­ сит из цирка разгневанная мать. Клоуны сказали, что это смешная проверенная реприза. (Из тетрадки в клеточку. Май 1951 года) Самое главное, что, находясь в Московском цирке, мы смогли увидеть работу многих клоунов. Мне запомнились клоу­ ны Сергей Любимов и Владимир Гурский. Любимов и Гурский — традиционная буффонадная пара. Гурский — статный, высокого роста, в пиджаке современно­ го покроя, в обшитых золотом брюках, лаковых ботинках и в белом жабо. Никакого парика он не признавал, из грима ис­ пользовал только белую пудру. Он прекрасно смотрелся на манеже. Его великолепно поставленный голос перекатывался в зале. Любимов — небольшого роста, в лохматом рыжем парике, в широком мешковатом костюме, курносый (нос бульбой из папье-маше он надевал вместе с очками). Появлялся на манеже маленький смешной человечек и неожиданно густым басом ряв­ кал: — Здравствуйте! Голос у него хриплый. Словом, смешной, традиционный Рыжий. Органично общаясь между собой и в общем-то не испол­ няя никаких трюков, блестяще владея речью, Любимов и Гурский пользовались успехом. От клоунов старого поколе­ ния они отличались интеллигентной манерой поведения, культурой речи. Сергей Любимов относился к нам с Мишей тепло, по-оте­ чески. Беседуя с нами, он вспоминал годы, проведенные в театре, и искренне жалел, что поздно перешел в цирк. Я счи­ тал его человеком справедливым, добрым, хотя и несколько слабовольным. — Никак не могу уговорить своего партнера сделать антре «Промахнулся», — жаловался он мне. — Я ведь и на концерти­ но играю. Вот чувствую, что сыграю эту клоунаду, а Гурский не хочет.

Особенно хорошо проходила у Любимова и Гурского старин­ ная клоунада «Печенье», которая начиналась репризой. Гурский спрашивал его: — Ты почему опаздываешь? Посмотри на свои часы. Любимов засучивал штанину и смотрел на будильник, при­ вязанный к ноге. — А почему ты носишь часы на ноге? — интересовался парт­ нер. — Да я за «Вечеркой» стоял. А «Вечерку» с руками рвут. Так вот я часы и надел на ногу. Эту репризу принимали хорошо. За «Вечерней Москвой» в то время действительно выстраивались огромные очереди. Пос­ ле репризы клоуны переходили к «Печенью». — Хочешь, я покажу тебе фокус? Я могу в обыкновенной шляпе прямо на манеже испечь печенье, — заявлял Гурский. Любимов этому не верил. Тогда Гурский подходил к перво­ му ряду и у одного из зрителей забирал шляпу. (В то время в цирке не пользовались гардеробом, и многие, случалось, сиде­ ли в зале в головных уборах.) — Делается это очень просто, — заявлял Гурский, подходя к столу, на котором лежали пакет с мукой, тарелочка с яйца­ ми, стояли графин с водой, масленка, сахарница, свеча. — Мы насыпаем муку в шляпу, добавляем две ложки масла, са­ хар, разбиваем два яйца, наливаем немного воды и теперь это все, помешивая палочкой, подогреваем... Гурский зажигал свечку и подогревал над ее пламенем шля­ пу. Человек, у которого взяли шляпу, к радости публики, на­ чинал волноваться. А Гурский, удивляя зрителей, через не­ сколько секунд высыпал из шляпы настоящее хрустящее пече­ нье и предлагал его попробовать зрителям. Многие с опаской брали печенье, но, попробовав, убеждались, что оно настоя­ щее. Шляпа возвращалась владельцу, и тот убеждался, что она цела и невредима. Любимов тоже пробовал это печенье и в потрясении кричал: — Я хочу сделать такое же! Он подбегал к человеку, сидящему в первом ряду, срывал с него шляпу, быстро выливал в шляпу воду из графина, высы­ пал муку из пакета, разбивал туда два-три яйца и перемешивал это месиво своей большой палкой. Зритель, у которого забрали шляпу, в бешенстве негодовал. И чем больше он возмущался, тем громче смеялась публика.

(Клоуны здесь использовали особенности человеческой психо­ логии — люди всегда смеются над розыгрышем, пока разыгры­ вают не их.) Когда Любимов выливал в шляпу всю воду, зритель вставал со своего места, а публика, предвкушая скандал, просто грохо­ тала. Любимов же добавлял в это месиво опилки и нес шляпу к первому ряду, держа в другой руке тарелочку, на которую выва­ ливал содержимое шляпы. Только он подходил к барьеру, как человек, у которого за­ брали шляпу, вскакивал со своего места и возмущенно кричал: — Я буду жаловаться в милицию! — И, вырвав шляпу у кло­ уна, бросал ее на пол. Публика заливалась от смеха. В этот момент Гурский доставал из-под пиджака чистую шляпу и своим хорошо поставленным голосом говорил: — Товарищ, успокойтесь, вот ваша шляпа. Мы ее просто подменили. Это была наша маленькая клоунская шутка! Зритель недоверчиво брал шляпу, внимательно ее осматривал и, убеждаясь, что она действительно не испачкана, успокаивал­ ся, облегченно улыбаясь, под хохот зала садился на свое место. Конечно же, зритель, у которого брали шляпу, обычная под­ садка. Но публика верила. Для клоунады специально покупали две одинаковые шляпы. Пока одну стирали и сушили, другую использовали в работе. Участвующий в подсадке не имел права уйти из зрительного зала, пока не закончится отделение. Сергей Любимов — человек большой культуры. В каждом городе он непременно обходил все книжные магазины, стара­ ясь завести знакомство с букинистами. Больше всего любил Омара Хайяма, многие рубаи которого знал наизусть. В исполнении этих клоунов мне нравилась и клоунада «На­ гружайся — разгружайся». Из центрального прохода, как бы с улицы, появлялся с плащом, перекинутым через руку, Гурский, а за ним шел Любимов, который тащил на спине громадный ящик, перевя­ занный толстой веревкой. Любимова за ящиком почти не было видно. Публика видела только тоненькие ножки в полосатых носках, с трудом переступавшие по ковру. Гурский спрашивал у инспектора манежа: — Скажите, пожалуйста, куда это мы попали? — Вы попали в Московский цирк, — отвечал инспектор манежа.

— А я думал, на вокзал, хрипел из-под ящика Любимов. — Сережа, разгружайся! Любимов снимал ящик и выти­ рал пот. — Мы хотим поступить на ра­ боту к вам в цирк, — заявлял Гурский. — А что вы умеете делать? — интересовался инспектор. — Нам нужны дрессировщики. — Мы дрессируем мамонтов. У вас есть в цирке мамонты? — спрашивал Любимов. — Нет, — отвечал инспектор манежа. — Ах, нет мамонтов... — разо­ чарованно произносил Гурский и —Мы дрессируем мамонтов. командовал: — Сережа, нагру­ жайся! Любимов с трудом взваливал ящик на спину и заплетающи­ мися ногами шел по манежу. Только он доходил до барьера, как Гурский возвращался к инспектору и спрашивал: — А платят в цирке хорошо? — Да, хорошо, — отвечал инспектор. — Сережа, разгружайся, — требовал Гурский и интересо­ вался: — А за что платят? — За хорошую работу, — говорил инспектор манежа. — Ах, еще и работать надо? Сережа, нагружайся. Так они все время разгружались и нагружались. В конце клоунады Любимов, обессиленный, ползком тащил на себе ящик. Публика хохотала. Нравилось мне в некоторых клоунадах необычное появление на манеже Сергея Любимова. Только объявят очередной номер программы, как вдруг во втором ряду партера кто-то начинает громко аплодировать. Это был сам Любимов. Публика смея­ лась. Буше снова начинал объявлять номер, и Любимов снова аплодировал. Тогда Буше подходил к нему и просил не ме­ шать, пригрозив, что его выведут из зала. — Вы поняли, что я вам сказал? — спрашивал Александр Борисович. В ответ Любимов вставал и, показывая на свои уши и рот, жестами объяснял, что он не слышит и не может говорить.

— Вы что, глухонемой? — спрашивал Буше. — Да!!! — рявкал в ответ Любимов. Много лет спустя, снимаясь в фильме «Бриллиантовая рука», в эпизоде, когда испуганного Горбункова (эту роль играл я) встречает в закоулке человек страшного вида, мне вспомнился этот диалог Любимова с Буше. Старую, забытую клоунскую репризу я перенес на экран, и она снова выстрелила. Однажды Любимов и Гурский преподнесли мне урок, после которого я твердо усвоил для себя некоторые законы цирка, еще раз поняв разницу между сценой и манежем. В программе цирка они выступали с клоунадой «Полет на Луну». Клоунада рассчитана на трех человек, и, как правило, клоуны приглашали участвовать в ней коверного. Третьим парт­ нером к Любимову и Гурскому выходил Карандаш. Сюжет кло­ унады простой: Белый клоун заставляет соревноваться двух Ры­ жих в ловкости. Кто быстрее перелезет через высокую стремян­ ку, держа в руках полное ведро воды, тот получит в награду торт. Номер смешной. Любимов и Карандаш, перелезая с ведрами через стремянку, обливались с ног до головы. Торт выигрывал Карандаш. С самого начала клоунады «Полет на Луну», как только клоуны начинали лезть по ступенькам, в зале смеялись. В один из выходных дней для участия в концерте в Централь­ ном Доме работников искусств у цирка попросили несколько номеров программы. Байкалов уговорил Любимова, Гурского и Карандаша показать на сцене ЦДРИ клоунаду «Полет на Луну». — Вы там со своей «водянкой» уложите всех, — сказал Бай­ калов клоунам. Мы с отцом присутствовали на этом выступлении. Более позорного провала я не видел. Жалкое получилось зрелище. Все, что в цирке, как говорят, принималось на «ура», здесь шло почти при гробовой тишине. Клоунада оторвалась от род­ ного манежа и потому сразу поблекла, стала глупой, грубой, бессмысленной. Клоунов, обливающихся водой, зрители жалели. И артис­ ты, не услышав привычного смеха, растерялись и сразу зажа­ лись. Антре, так блестяще проходившее на манеже, провали­ лось на сцене Дома работников искусств. Я понял, что клоунада со всеми ее буффонадными трюка­ ми, громкими репликами, грубоватыми шутками органична только цирку. Большой круглый зал, манеж, ковер диктуют свои законы, и публика артистам верит. Наверное, на сцене могут выступать клоуны, но со специальным репертуаром и с особой подачей трюков. Уже позже, выступая на шефских кон­ цертах в небольших залах, мы поняли, что на сцене двигаться, говорить, общаться с партнером нужно иначе: все должно вы­ глядеть сдержаннее, мягче, интимнее. Когда мы уходили с того злополучного концерта, отец сказал: — Цирковой клоун на сцене — это все равно что русалка, вытащенная на берег из воды. Я часто заходил в гардеробную к Любимову и Гурскому. При­ нимали они нас, молодых, всегда радушно, особенно Люби­ мов. Он рассказывал о старых классических антре, о клоунах, которых видел. Как-то, разбирая свой ящик с реквизитом, он подарил мне большую никелированную английскую булавку. — Вот возьми. Она мне не нужна, а тебе пригодится. Гурский же несколько свысока смотрел на нас и порой по­ учал: — Помните, мальчики, главное в цирке — это добиться хорошей ставки. Позднее, работая в коллективе известного артиста Валенти­ на Филатова, я встретился с Сергеем Любимовым. Этого та­ лантливого клоуна погубила страсть к вину, и он, к сожале­ нию, рано сошел с манежа.

«М аленький П ьер» В цирк привезли толстые бамбуковые шесты. На­ верное, кому-нибудь будут делать реквизит. Мы уговорили кладовщика отрезать нам небольшой ку­ сок. С такими бамбуковыми палками (в цирке ее называют «батон») работали старые клоуны. Один конец «батона» расщепляется. Если такой палкой ударить по голове, раздается сильный треск. Но говорят, что человеку не больно. Мы с Мишей расщепили наш «батон», а потом с полчаса друг друга били по головам. Звук получался громкий. Но если ударить сильно, то все-таки больно. (Из тетрадки в клеточку. Май 1951 года) В Московском цирке работал аттракцион под руководством Эмиля Кио. Мне нравилось выступление прославленного ил­ люзиониста, и больше всего — пантомимическая сценка «До­ мик». Действие сценки происходит за рубежом. На манеже стоял домик, в котором от полицейских скрывался рабочий (роль рабочего играл сам Кио). Полицейские тщательно обыс­ кивали домик (когда рабочий входил в него, публике показыва­ ли, что там никого нет) и вместо рабочего обнаруживали в нем почтальона, повара, служанку и целую ораву детей. В конце сценки полицейские все-таки настигали рабочего и сажали его в клетку. Мгновение — и на глазах у зрителей в клетке вместо рабочего оказывались полицейские вместе с начальником поли­ ции. Сценка шла без единого слова на фоне музыки и велико­ лепно принималась зрителями. Каждый раз, когда я смотрел «Домик», про себя мечтал: «Вот бы нам сделать такую клоунаду, какую-нибудь комическую сценку без слов». Однажды я поделился своими мыслями с отцом. С ним я по-прежнему обговаривал все наши цирковые дела, и он оста­ вался для меня главным советчиком. — Ну что же, — сказал после некоторого раздумья отец. — Подобных пантомим-клоунад давно не ставили в цирке. Надо придумать тему и сюжет. Через несколько дней, придя к отцу в Токмаков переулок, я застал его в радостном возбуждении. — Сюжет есть! — торжественно сказал он, показывая мне обложку одного из журналов с репродукцией картины Ф. Ре­ шетникова «За мир», на которой художник изобразил двух французских мальчишек, расклеивающих листовки. — Ну и что? — спросил я, внимательно рассмотрев картинку. — Как «что»? Вы с Мишей полицейские, мальчик будет расклеивать листовки, а вы будете его ловить. Действие проис­ ходит в каком-нибудь французском городке на бульваре. На манеже поставим — пока я еще не придумал, что именно, но что-то такое, куда мальчик сможет прятаться. Через неделю родилось название клоунады-пантомимы — «Маленький Пьер». День за днем мы придумывали комические трюки, положе­ ния, составляли список возможного реквизита. Долго не могли решить, что же будет стоять в сквере. Возникла мысль о статуе, за которой или в которую сможет спрятаться мальчик, но от этого варианта, вспомнив статую Венеры у Карандаша, мы сразу отказались.

Отец каждый день ходил в читальный зал библиотеки имени Пушкина, где просматривал книги и журналы с видами Пари­ жа. На одной из картинок он увидел скульптуру льва. За эту идею — использовать льва — мы ухватились и начали фантази­ ровать. Лев на пьедестале. Под пьедесталом можно пролезать, а у льва кто-нибудь отобьет голову. Мальчик спрячется в статую, прикроется отбитой головой, а лев потом «оживет». Когда возник вопрос, кто нам клоунаду поставит, отец ска­ зал: — А что думать? Обратитесь к Местечкину. Он режиссер тонкий, со вкусом. Знает цирк, и выдумка у него есть. Прежде чем говорить с Местечкиным, по установившейся традиции мы пошли к Байкалову. Довольно подробно рассказа­ ли ему о своей затее, дали прочесть сценарий отца. — Ну что же, детская клоунада, — сказал он, потирая свое полное лицо, — это хорошо. Детский репертуар нам нужен. Даю добро. И против Марка (так он всегда называл Местечкина) не возражаю. Марк Соломонович внимательно прочитал сценарий, и он ему понравился. Через несколько дней начались репетиции. Больше всего мы промучились со статуей льва. Сначала никак не могли придумать, каким должен быть лев. Мы с Мишей ходили по Москве и искали у старинных домов подходящих львов. Узнав, что школьный товарищ, ставший дипломатом, толь­ ко что вернулся из Франции, я обрадовался. Более часа я пы­ тал его, какие скульптуры львов он видел в Париже. Увы, ни одной статуи льва мой приятель толком не вспомнил. Но зато рассказал мне про львов французский анекдот. Бродячий скрипач идет по пустыне. Вдруг его окружают львы. Они собрались беднягу разорвать. И тот с отчаяния заиг­ рал печальную мелодию Мендельсона. Львы, потрясенные му­ зыкой, мирно расселись вокруг музыканта. Они слушали скри­ пача, и слезы умиления катились из их глаз. Им стало стыдно, что они хотели съесть такого прекрасного музыканта. Вдруг изза пригорка вышел старый лев. Он подошел сзади к скрипачу и спокойно откусил музыканту голову. — Что ты наделал? — набросились на него львы. — Ведь он так прекрасно играл Мендельсона! Старый лев, приложив лапу к уху, крикнул: — Что?! Не слышу...

Старый лев был глухим. Отцу анекдот понравился. Он рассмеялся и сказал: — Будем надеяться, что вам с «Маленьким Пьером» никто голову не оттяпает. В конце концов льва нарисовала художница Анель Судакевич, которая делала эскизы костюмов. Много часов мы прове­ ли в мастерских Большого театра, обсуждая с бутафорами, как сделать статую льва, чтобы при ударе стремянкой у нее отвали­ лась голова, но при этом не ломалась и не крошилась. (Отбивать-то голову придется на каждом спектакле.) На репетициях стремились к тому, чтобы предельно обыгрывать каждый пред­ мет реквизита. И реквизит «заиграл». Например, такая страш­ ная по размерам в глазах некоторых скептиков деталь, как фи­ гура льва, обыгрывалась нами больше всего. Собственно гово­ ря, вокруг нее и строилось все действие. Именно в разбитую статую прятался от погони мальчик и, раскачивая головой льва, пугал полицейских, а через отверстие в пьедестале статуи пролезали все участники погони. Несколько дней занял у нас трюк с кистью. По ходу панто­ мимы трусливый полицейский садится на кисть, забытую маль­ чиком на скамейке. Кисть в клее, она прилипает к штанам полицейского. Тот с силой отрывает ее от штанов вместе с кус­ ком материи. Никак мы не могли решить эту задачу. Испробо­ вали буквально сотни вариантов (вплоть до магнита!). В конце концов придумали сложное приспособление с острыми гвоздя­ ми, торчащими у меня сзади. Я садился на кисть, в которую входили гвозди. Я вставал, и кисть висела у меня на штанах. (Потом, уже во время нашего выступления с клоунадой, ктонибудь за кулисами, подходя ко мне близко, натыкался на гвозди и, конечно, с криком отскакивал.) Мучились мы и с полицейскими дубинками. Как сделать их настоящими с виду, и в то же время, чтобы при ударе не было больно? Кто-то из артистов подсказал: «Возьмите велосипедную камеру, сложите ее пополам, вставьте в матерчатый чехол, надуйте, и у вас получится дубинка». Попробовали. Получилось здорово. Создавалось полное впечатление, что дубинка тяжелая. При ударе раздавался гром­ кий звук, а боли мы никакой не ощущали. Возникла сложность и с велосипедом. В нашей сценке на велосипеде появлялся Безработный. Мы попросили, чтобы нам купили велосипед. Но в главке сказали:

— Велосипед — это капитальное приобретение, на него нужны специальные фонды. Подайте заявку, и на будущий год, если разрешение будет получено, велосипед приобретут. Нас выручил мой сосед по квартире дядя Ганя. Он подарил нам свой старый, купленный еще до революции, немецкий велосипед «Дуке», который выглядел вполне на зарубежный манер и прослужил нам верой и правдой несколько лет. Ночь. Тускло горит фонарь. На скамейке, стоящей непода­ леку от статуи льва, спит Безработный... Так начинается клоу­ нада «Маленький Пьер». Действующих лиц немного: подросток Пьер, два полицейс­ ких и Безработный, который помогает мальчику одурачить по­ лицейских. Многое в нашей сценке зависело от мальчика. Юного ис­ полнителя мы нашли быстро. Бывший цирковой борец Б. Калмановский (он выступал в свое время с И. Заикиным и И. Поддубным) работал инспектором в главке и жил с семьей в ма­ ленькой комнатке при цирке. Его десятилетний сын Саша, стройный, хрупкий мальчик с ангельским лицом, сразу при­ глянулся нам. — Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, — сказал я родителям, когда они после наших долгих уговоров наконец разрешили сыну репетировать с нами. — С вашим мальчиком ничего не случится. Но на второй же репетиции мальчик, упав со стремянки, сломал руку. И мы поняли: для работы нужно брать крепкого, трениро­ ванного циркового парня. Марк Соломонович посоветовал нам поговорить с Сергеем Запашным. В то время в программе цир­ ка с огромным успехом шел номер двух акробатов — братьев Запашных. Младшему — Славику — было двенадцать лет. Ра­ ботали они замечательно. Мало того что показывали сильные трюки, братья и выглядели необычайно артистичными. Разго­ вор со старшим братом Сергеем занял несколько минут. Выслу­ шав меня, он сказал: — Пусть Славик идет к вам в клоунаду. Это ему только на пользу. В будущем пригодится. Так с нами начал репетировать Славик. У него сразу же пошло хорошо. Настоящий цирковой паре­ нек, он все схватывал на лету. С самого начала работы над клоунадой мы искали музыку.

В голове у меня отложился мотив марша, который я слышал в детстве. Я напел его Местечкину, и он мотив одобрил. На репетиции пианист наиграл этот марш. Но когда дело дошло до оркестровки, главный дирижер цирка (он когда-то руководил военным оркестром), человек, явно напуганный жизнью, спросил настороженно: — А чей это марш? Мы сказали, что не знаем. — Тогда он не пойдет, — отрезал дирижер. — Почему? — спросили мы. — Музыку неизвестных авторов исполнять мы не имеем пра­ ва. — А что случится? — поинтересовался я. — Какая разница, кто написал ее? — А мало ли что? — ответил дирижер, вкладывая в эти сло­ ва особый смысл. Тогда Местечкин заказал музыку Модесту Табачникову. Этот композитор уже несколько раз писал для цирка и хорошо чувствовал его специфику. Мы приезжали к Табачникову домой и каждый раз, прослу­ шивая фрагменты написанной им музыки, к великому ужасу жены композитора, сдвигая мебель в стороны, отрабатывали отдельные куски номера. В результате музыка получилась удач­ ной.

«Мамнысий Лир».

Начались репетиции. Наш неутомимый режиссер заставлял репетировать и днем и ночью. Местечкин бередил нашу фанта­ зию, увлекал идеей номера, заставлял филигранно отделывать каждый эпизод. Как-то, ожидая начала очередной репетиции, я сидел в зале, а рядом со мной примостился на ступеньках маленький мальчик, сын уборщицы. На манеже шла репетиция какогото номера с оркестром. Музыканты исполняли заунывную ме­ лодию, по ходу которой раздавались резкие, короткие аккор­ ды с ударом барабана. Когда раздался один из громких аккор­ дов, я, сделав вид, что испугался, вздрогнул. Мальчик, уви­ дев мою реакцию, засмеялся. Снова аккорд. И снова я вздрогнул. Парень засмеялся сильней. Так продолжалось не­ сколько раз. В голове промелькнуло: а что, если ввести в «Маленького Пьера» этот прием? Я, полицейский, остаюсь один. Мне страшно. Каждый резкий, неожиданный, злове­ щий аккорд в оркестре пугает меня, и я начинаю вздрагивать. Мы использовали потом этот прием в номере, и его хорошо принимали зрители. Когда репетиции подошли к концу, нашу клоунаду захотел посмотреть Байкалов. Но Местечкин ему решительно заявил: — Просматриваться будем только на публике. Пусть началь­ ство приходит и смотрит вместе со зрителями. Первая проба на зрителе! Утренник. Волнуемся страшно. Наверное, грим не смог скрыть нашу бледность. Заметно нерв­ ничал и Местечкин, хотя и говорил бодро нам: — Не волнуйтесь. Все будет в порядке! Цирк полон ребятишек. Погас свет. В оркестре раздались первые аккорды музыки. Как всегда, все боковые проходы за­ полнили артисты программы. (Цирковые артисты непременно смотрят новые работы товарищей.) Где-то в амфитеатре стоял Байкалов. — «Большие дела маленького Пьера. Сценка из жизни со­ временной Франции»! — громко объявил Александр Борисович Буше. Дети принимали клоунаду восторженно. Переживали за судьбу Пьера. В эпизоде, когда полицейские подкрадываются к мальчику (Пьер их не видит), ребята подняли такой крик («Полицейские! Полицейские! Беги!»), что мы растерялись. За кулисами мы стояли, мокрые от пота, едва держась на ногах, потому что полностью выложились за девять минут рабо­ ты на манеже. А нас обнимали и поздравляли с успехом арти­ сты, униформисты и какие-то совсем незнакомые люди. Через неделю Байкалову пришла мысль попробовать этот, как считалось, детский номер вечером на взрослой публике. Зрители приняли нас тепло, много смеялись. После выступления нам даже пришлось вернуться на манеж и еще раз поклониться. В репертуарном отделе «Маленького Пьера» признали луч­ шей клоунадой на политическую тему, принципиально новой по форме, и отцу оплатили ее по высшей ставке. С «Малень­ ким Пьером» мы выступали в Москве до окончания сезона. К концу сезона нам сообщили, что мы должны, как и все, начать работать по городам Союза, переезжать из цирка в цирк, или, как говорят у нас, работать на конвейере. Клоунская группа Московского цирка к этому времени окончательно рас­ палась, и мы серьезно задумывались о своей судьбе. С каким репертуаром начинать самостоятельную жизнь? «Наболевший вопрос» мы делать не могли — почти во всех цирках коверные исполняли этот номер, увы, не спросив на то нашего согласия. Оставался только «Маленький Пьер». Но кто будет играть маль­ чика Пьера? Искать в каждом городе подростка и репетировать с ним — от этой идеи лучше сразу отказаться. В каждом городе придется работать месяца полтора-два. Только успеешь отрепе­ тировать с юным исполнителем — и уезжать пора. Сидя как-то в Токмаковом переулке, мы поделились своими проблемами с родителями. — Дело серьезное, — сказал отец. А мама вдруг предложила: — Что там раздумывать? Пусть мальчиком станет Таня. Она маленькая, худенькая, наденет брюки и вполне сойдет за маль­ чика. Таня загорелась этой идеей и выпалила: — Обрежу косички, подстригусь под мальчика. Давайте по­ пробуем. Очередной отпуск мы проводили под Москвой, в Кратове. Репетировала Татьяна в моих старых брюках, подвязанных ве­ ревкой, и в отцовской кепке, постоянно сползающей ей на глаза. Репетировали в лесу. Вернувшись в середине лета в Москву, мы пошли на прием к заведующему художественным отделом Союзгосцирка Рожде­ ственскому (я чувствовал, что он ко мне хорошо относится, и поэтому мы с Мишей и Таней решили обратиться за помощью именно к нему) и рассказали о своей затее ввести Таню в но­ мер. Рождественский решил Таню посмотреть. После про­ смотра он дал свое согласие на участие Тани в «Маленьком Пьере». Так Таня стала артисткой цирка.

У дивительны е Л авровы Сегодня вечером ходили с отцом в гости к одним эстрадным артистам. У них дома увидел телеви­ зор. До этого только слышал о телевидении. Весь вечер никто ни о чем не говорил. Все смотрели те­ левизор. Это действительно чудо! Кино дома! Хозяева рассказывали, что даже фут­ больные матчи можно будет смотреть по телеви­ дению. Вот это здорово! (Из тетрадки в клеточку. Июль 1951 года) После показа номера Рождественскому я долго ходил по род­ ному цирку, с которым мне предстояло снова расставаться. Надолго ли? Обошел фойе, заглянул в зрительный зал, зашел в администраторскую, посидел даже в красном уголке. Цирк подновляли к открытию сезона. Вовсю работали плотники, штукатуры, маляры. Всюду стояли ведра, стремянки, лежали штабеля досок, пахло краской, опилками и, конечно, конюш­ ней. Этот стойкий запах цирка ничем невозможно перебить. Во дворе, прикрытые брезентом, стояли ящики с костюмами и реквизитом артистов. Эти ящики приготовили к отправке в разные города страны. Среди них я заметил и кофры, по бокам которых масляной краской была выведена фамилия владель­ цев — «Лавровы». Братья Лавровы — клоуны-буфф. Впервые я увидел этих клоунов в работе, еще учась в студии. Помню, весть о том, что они приезжают работать, взбудоражила меня. До этого мне о них много рассказывал отец, который относился к Лавровым с обожанием. Когда братья приехали в цирк, я с любопытством рассмат­ ривал их издали, надеясь отыскать во внешности, поведении характерные клоунские признаки. Тогда еще новый человек в цирке, я наивно полагал, что клоуны в жизни должны нести следы своей профессии. Но Лавровы ничем не отличались от акробатов, жонглеров, гимнастов. Комичным в жизни выглядел только Николай Лавров. Среднего роста, с худым продолговатым лицом, покрытым си­ ними пятнами (как я потом узнал, в него во время работы один из братьев случайно выстрелил из ракетницы), с маленькими глазками. Голова на длинной шее наклонена вперед. Ноги его, шаркая по паркету модными в то время ботами «прощай моло­ дость», слегка заплетались. Лаврентий Лавров — высокий, худощавый, подтянутый;

«интересный мужчина» — говорят о таких женщины. Он дер­ жался солидно, говорил с апломбом, не спеша, слегка растя­ гивая слова. Лаврентий — самый молодой из братьев. Петр Лавров, элегантно одетый, деловой, выглядел старше своих пятидесяти пяти лет. Он уже заметно поседел, был пол­ новат, с внимательными глазами, которые чуть прикрывали тяжелые веки. Во время нашей первой встречи он сразу спро­ сил меня: — У вас тут марками никто не увлекается? Узнав, что у меня есть целый альбом марок (я продолжал по инерции собирать их со школьных лет), он оживился и попро­ сил альбом принести. Моя коллекция Петра Лаврова повергла в ужас. С минуту он смотрел на меня, открыв рот, как на су­ масшедшего. Дело в том, что все марки, около шести тысяч, я намертво приклеил столярным клеем к листам толстой контор­ ской книги. — У тебя же марки все бракованные, — сказал с возмуще­ нием Лавров, — впрочем, кое-что могу купить. Он поставил несколько крестиков над марками царской Рос­ сии. Узнав, что марки у меня все загублены, я расстроился, но ни одной марки не продал. Три родных брата. Три совершенно разных характера. В то время еще был жив их отец Лаврентий Никитич Лавров (насто­ ящая фамилия Селяхин). Ему тогда исполнилось 80 лет, и жил он в Тбилиси. О нем рассказывали легенды. Он перепробовал многие цирковые жанры — был акробатом, канатоходцем, воздушным гимнастом и, наконец, стал клоуном. Мальчиком его взял в учение итальянский канатоходец, с труппой которого он долго скитался по Европе. Вернувшись на родину, Лаврентий Лавров подготовил с участием дрессирован­ ных животных — кабана, собаки и петуха — клоунский номер.

Своих детей — четверых сыновей и двух дочерей — он вводил в репризы, интермедии, клоунады. Став взрослыми, дети сдела­ ли самостоятельные номера и работали в разных цирках. В последние годы (Лаврентий Никитич прожил девяносто лет) любил Лавров рассказывать о своей жизни. Врал он при этом артистически. Вот одна история, которую он часто вспо­ минал: — Иду я раз по Невскому проспекту в Петербурге и вдруг слышу: «Лаврик! Лаврик!» Оборачиваюсь и вижу: карета, а в ней — царица. Я подошел, поздоровался. Спрашиваю: «Куда едете?» Царица распахивает шубу, и я вижу у нее на коленях золотой чайный сервиз. «Вот, — говорит царица, — еду закла­ дывать сервиз за двести рублей. Нужны деньги». Ну, я ей даю двести рублей. Она благодарит и едет обратно во дворец. А че­ рез несколько дней — я об этой встрече и забыть забыл — вдруг в цирк приезжает генерал. «Лаврова вызывает царь!» Еду во дво­ рец. Меня ведут к царю. Он благодарит меня, возвращает деньги и приглашает поужинать. Я ему отвечаю, что остаться не могу: вечером у меня в цирке представление. «Ничего, — говорит царь, — не волнуйся. Я позвоню и все улажу». Пили мы с ним до утра. «Лаврик, — сказал мне царь, — мы с тобой друг на друга похожи. Давай поменяемся: я в цирк пойду, а ты за меня будешь...» Я ответил: «Я Лавров — известный клоун, дрессировщик собак. А ты кто?» Царь смутился, а потом ска­ зал: «Ну ладно, поезжай домой, но если надумаешь — пиши». Братья Лавровы работали в традиционной манере буффонад­ ных клоунов. Лаврентий — Белый клоун. На манеж выходил в традици­ онном костюме: в блестках, жабо, голый, как бы побритый, череп (на голову надевал чулок с нашитым клочком волос), совершенно белое лицо, черные, резко очерченные брови, ярко-красные губы. Двигался по манежу важно, говорил гром­ ко, отчеканивая каждое слово. Петр — Рыжий клоун. Надевал парик со стоящими дыбом зелеными волосами. На манеже держался с достоинством, как бы стараясь подчеркнуть свою интеллигентность. Костюм про­ стой — коричневый пиджак в белую полоску с чуть-чуть укоро­ ченными рукавами и немного тесноватый;

белый стоячий во­ ротничок, яркий широкий галстук, полосатые брюки, боль­ шие клоунские лаковые желтые ботинки. На кончике сделан­ ного из папье-маше курносого носа забавно держались очки в железной оправе. Петр с серьезным видом произносил глупые фразы, заторможенно реагируя на происходящие на манеже события. Он выглядел смешным, делал все легко и непринуж­ денно. Но, приглядываясь к нему, я понимал, что у него все тщательно продумано и выверено. Слишком по-актерски он все делал. Самый смешной и самый талантливый из братьев — Нико­ лай — Рыжий клоун. Парик он надевал ярко-рыжий, тоже, как и у Петра, со стоящими дыбом волосами, длинный, ути­ ный нос приклеен как-то по-особому смешно. Лицо Николай Лавров покрывал однотонным гримом, отчего его маленькие чуть с косинкой глаза становились совсем крошечными, как бусинки, глаза-буравчики. Костюм на костлявой фигуре висел как на вешалке. Вид клоуна дополняли огромного размера бо­ тинки. Иногда он снимал ботинок и начинал им угрожать парт­ неру. Его худая фигура металась по манежу, и одно это уже вызывало смех. Когда же Николай снимал пиджак, оставаясь в одних брюках на лямках, его тонкая шея, покатые, домиком, плечи, длинные худые руки — все находилось в движении. Ру­ ками он то жестикулировал, то шарил по карманам, то просто всплескивал ими и хлопал себя по бедрам. От этих его движе­ ний становилось еще смешнее. Казалось, что Николай Лавров ничего не играет, а просто живет на арене, двигается как маньяк, оставаясь весь в себе. Глядя на него, создавалось впечатление, что он думает все вре­ мя о чем-то очень важном. Голос у Николая слабее, чем у братьев, сиплый, видимо, из-за пива, которое он любил и употреблял не в меру, но ин­ тонация, оттенки, с какими он произносил реплики, получа­ лись непередаваемо смешными. Любая его реплика вызывала гомерический смех у публики, хотя могла быть наивнейшей, наиглупейшей, бессмысленной. «Это у него от Бога. Он от Бога смешной и гениальный че­ ловек», — говорил о Николае Лаврове скупой на похвалы Ар­ нольд. Часто импровизируя, Николай Лавров на представлении без конца менял мизансцены. Братья за кулисами его ругали за это, потому что они все заранее продумывали, выверяли и им­ провизации Николая их сбивали. Но неуправляемый Николай оставался верен себе. Порой вместо ответной реплики — то ли он забывал ее, то ли ему просто не хотелось ее произносить — он вдруг замирал и молча, в упор просто смотрел на партнера. Публика смеялась. Смеялась над тем, как он смотрел! А «как он смотрел» — передать словами невозможно, это нужно было видеть. Если у Петра и Лаврентия выверенные, специально отрепетированные походки, то Николай двигался так же, как и в жизни, шаркая, чуть заплетая ногами, а при беге шлепал всей подошвой по ковру. Конечно, многие репризы Лавровых сегодня покажутся ус­ таревшими, примитивными, но в то время они проходили от­ лично. Вот, например, реприза «Картина». Петр выходил с рулоном бумаги в руках. — Что это у тебя там? — спрашивал у него Лаврентий. — О, я нарисовал чудесную картину! — заявлял с востор­ гом Петр. — Какую? — Корова пасется на лугу. — Ну покажи, — просил Лаврентий. Петр разворачивал рулон, и все видели чистый лист бумаги.. — Вот, — говорил Петр, — корова на лугу ест траву. — Но я ничего не вижу, — удивляется Лаврентий. — Где трава? — Траву съела корова. — А где корова? — А корова съела траву и ушла. Что она, тебя должна дожидаться? Наивная реприза, но публи­ ка смеялась, как смеялась и на другой репризе в исполнении Николая и Лаврентия. На манеж выходил Николай и торжественно заявлял: — Я делаю в цирке чудеса! — Какие? — спрашивал Лаврентий. Николай задумывался, по­ том, хлопнув себя ладонью по лбу, вскрикивал: — Все! И потом, выбрасывая в сто­ рону руки, добавлял: —А коромгммтроу и ушм.

— И ничего! Эти слова «Все!» и «Ничего!» можно тысячу раз прочесть и никакого смысла в них не найти. Но то, как их выкрикивал Николай, почему-то у всех вызывало смех. Между собой братья постоянно ссорились. Да и на манеже свои репризы, интермедии, клоунады они строили на драках, криках, ссорах, скандалах, выстрелах. Думается, что это шло от темперамента артистов. Иногда они между собой так руга­ лись, что, казалось, никакая сила не заставит их больше выйти вместе на манеж. Но наступал вечер, и весь цирк, смотря на клоунское трио, снова хохотал. Братьев часто критиковали, упрекая в том, что у них уста­ ревший репертуар, несовременные характеры масок. С нами, студийцами, братья держались по-разному. И здо­ ровались мы с ними по-разному: «Здравствуйте, Петр Лаврен­ тьевич», «Здравствуйте, Лаврик», «Здравствуйте, дядя Коля». Братья Лавровы с успехом выступали во многих городах. Но, пожалуй, больше всего их любили в Тбилиси. Редкий се­ зон Тбилисского цирка обходился без участия в программе Лав­ ровых. Десятки раз и всегда с неизменным удовольствием я смот­ рел, как работают Лавровы, стараясь понять и разгадать их про­ фессиональное умение смешить людей. Даже репетиции, на которых Лавровы, пробуя различные варианты текста, новые трюки, мизансцены, проходили все «вполноги», стали для меня полезными, ибо репетировали настоящие мастера. Ценили ли их тогда? Я считаю — мало. В Москву пригла­ шали работать редко. Кампания борьбы со старой, «безыдей­ ной» клоунадой сказалась и на Лавровых. В Московском цирке борьбу со старой клоунадой возглавил Байкалов. Он даже к нам с Мишей подходил, наступая на нос­ ки наших больших клоунских ботинок, и всегда приговаривал: — И когда же вы откажетесь от старых традиций? Это же все идет с Запада. С космополитизмом надо бороться. Мы с Мишей отвечали: — Пусть нас снимут с программы, но большие ботинки мы оставим. Клоун должен оставаться клоуном. — Ну что вы находите хорошего в этих дурацких образах Лав­ ровых? — удивленно спрашивал нас директор цирка. От Лавровых требовали, чтобы они готовили репертуар на современную тему. Но клоуны могли великолепно исполнять только старые антре, которые впитали в себя с детства. При всем своем желании они не смогли перестроиться. К сожалению, талантливое трио братьев Лавровых продер­ жалось всего восемь лет. В середине пятидесятых годов Лавровы разошлись. Дядя Коля, сменив нескольких партнеров, вышел на пенсию, Лаврентий и Петр выступали порознь с другими партнерами.

П ьер и пэр В Калинине мне рассказали, что у клоуна Николая Лаврова, когда он ехал поездом в Пензу, взорва­ лись в чемодане хлопушки. Подложив под голову злополучный чемодан, Лавров спал на второй полке. Ночью вагон сильно тряхну­ ло, от этого взорвались хлопушки. Взрыв, дым и паника среди пассажиров. Кто-то нажал на стопкран. Поезд остановился. Прибежала поездная бри­ гада. И только тогда Лавров проснулся и, сонный, глядя на всех, спросил спокойно: — Что, уже Пенза? (Из тетрадки в клеточку. Август 1951 года) Учеба в студии клоунады, работа под руководством Каранда­ ша, участие в клоунской группе Московского цирка, первые гастрольные поездки, но не самостоятельные (что и как делать, где жить — об этом думали и решали другие) — все это, конеч­ но, дало мне некоторый опыт, помогло сделать первые шаги в овладении профессией. Но как мало всего этого, особенно для такого человека, как я, не очень решительного по характеру, можно даже сказать осторожного, испытывающего скорей огор­ чение, чем радость (неизвестность меня пугает), когда в моей судьбе происходили переломы. И поэтому, когда мы готовились к первой самостоятельной поездке из Москвы в Калинин — в этот город мы получили разнарядку, — страшно волновались. Как нас там встретят? Как примут? Как устроимся с жильем? На вокзале в Калинине нас встретил экспедитор цирка и повез в цирк на трамвае. Летний Калининский цирк — деревянное, обшарпанное здание с пристройками и большим двором — стоял в парке. У входа мы увидели большой щит с перечнем номеров про­ граммы. Где-то в середине списка упоминался и наш номер: «Никулин и Шуйдин. Клоунада». Оставив чемоданы во дворе у проходной, мы отправились вместе с экспедитором выбирать квартиру. — У меня есть несколько адресов, — сказал экспедитор, — походим, посмотрим. Раньше мы с Мишей при выборе квартиры придерживались лишь одного требования: только бы недалеко от цирка. Теперь же я придирчиво осматривал предлагаемые комнаты и комна­ тушки. Предстояло жить с женой. Хотелось так подобрать ком­ нату, чтобы нам не пришлось в нее входить через хозяев, чтобы можно было готовить. После двухчасовых поисков мы остано­ вились на квартире недалеко от рынка, и до цирка ходьбы ми­ нут десять. Комнату сдавала одинокая женщина. Сама она пе­ реселилась на кухню. Выбрав комнату, мы вернулись в цирк. Инспектор манежа, плотный мужчина с надменным лицом, не вынимая изо рта сигары и не протянув нам руки, поздоровался небрежным кив­ ком головы, будто и не видел нас. Показав на одну из дощатых дверей, он сказал: — Тут ваша гардеробная. Открыли мы дверь и зашли в маленькую полутемную ком­ натку, в которой и повернуться-то негде. Когда мы спросили у инспектора о времени репетиции (премьера — через два дня), он, рассмеявшись, произнес: — Репетиция? Зачем вам, клоунам, манеж? Один разик на генеральной пройдете, и хватит с вас. Мы начали доказывать, что без репетиции не можем. У нас новая партнерша, сложный номер, связан с пробежками, кас­ кадами. Услышав о каскадах, инспектор снизошел до нас: — Ах, каскады, — сказал он, — значит, у вас номер акро­ батический. Ладно, так и быть. Сегодня вечером и завтра днем можете использовать манеж. Но не больше чем по часу. В Калинине нам пришлось представляться директору цирка Ауде. Об этом человеке я много слышал. Мнения о нем ходили самые разные. Многие посмеивались над ним, особенно над его любовью ходить в черкеске, папахе и с кинжалом, но счи­ тали, что с ним вполне работать можно. Еще в Москве я услышал историю, связанную с Ауде. Ис­ торию о том, как любитель футбола Ауде, работая до войны директором Симферопольского цирка, организовал в городе матч между местной командой и сборной артистов цирка. Об этой игре мне рассказывал жонглер Николай Ольховиков, ко­ торый участвовал в матче. Болельщики до отказа забили стадион. От артистов цирка все ожидали необыкновенной игры, чуть ли не с акробатиче­ скими трюками. Незадолго до этого к двадцатилетию советского цирка ряд артистов наградили орденами. В футбольной программе против фамилии Николая Ольховикова, игравшего левого крайнего, стояло «орденоносец». Начался матч. В первом ряду на трибуне в своей неизмен­ ной черкеске, папахе, с кинжалом сидел Ауде, который бурно переживал все перипетии игры. Конечно, артисты цирка игра­ ли всерьез, без всяких трюков, что разочаровало местных бо­ лельщиков. Почти до конца матча ни одной из команд не удалось забить гола. И вдруг за пять минут до конца игры в ворота симферо­ польцев назначили одиннадцатиметровый. Пробить его хотел один из акробатов, довольно сильный игрок. Только он при­ готовился пробить по воротам, как на весь стадион раздался крик Ауде: — Отставить! Директор цирка выбежал на поле и, расталкивая игроков, взяв за руку Николая Ольховикова, во всеуслышание объявил: — Пусть пробьет Коля! Он — орденоносец! Николай Ольховиков пробил и... промазал. Так и закончился матч вничью. Ауде расстроился и грозился Ольховикову объявить выговор по цирку. И вот мы встретились с этим директором. С гладко выбритой головой, небольшого роста, Ауде важно восседал в своем кабинете. Когда зашел разговор, как писать о нас в программках, он авторитетно заявил: — Какие могут быть Пьеры во Франции. Пьеры — это в Англии. Они буржуазия. Долго мы старались втолковать, что есть разница между французским мальчиком Пьером и пэром в Англии, он с нами не соглашался. Ауде сам позвонил в Москву и говорил с Рож­ дественским. После разговора с начальством он успокоился и с нами согласился. Первая репетиция прошла плохо. Мы нервничали. Больше всего Таня. Через два дня ей впервые в жизни предстояло выхо —Пусть ЛрОБМТ Коля.

дить на публику. Мизансцены, которые она знала наизусть, на репетиции путала. Репетицию с оркестром назначили на следующий день. Я стеснялся делать замечания дирижеру. В Москве на репети­ циях всегда сидел Местечкин. И я помню, как он заставлял дирижера повторять музыку несколько раз, пока не добивался полной синхронности оркестра с нашими действиями. В Калинине мы все делали впервые. Впервые самостоятельно репетировали, впервые самостоятельно выбирали квартиру, впер­ вые самостоятельно решали и многие другие вопросы. Казалось бы, полная свобода действий. Но именно свобода действий и пугала меня. Мне все казалось, что мы сделаем что-нибудь не так. К своему ужасу, мы обнаружили, что в цирке нет круглого фойе. Публика из зала сразу выходила в парк. Во время работы нам предстояло бегать вокруг цирка по парку. (Полицейские, го­ няясь за Пьером, все время появляются в разных проходах.) В Москве это просто. Мы обегали как можно быстрее фойе и появлялись на манеже из противоположных проходов. Здесь же эти пробежки приходилось делать в парке на глазах гуляющей публики. В день премьеры провели еще одну репетицию. Коверный Сергеев, которого мы попросили сыграть роль Безработного, легко вошел в номер и делал все органично и точно.

На репетициях мы несколько раз втолковывали инспектору, что объявлять нас надо так: «Маленький Пьер. Сценка из жиз­ ни современной Франции». Но инспектор почему-то все-таки объявлял: «Маленький Пьер. Сценка из жизни современной Англии». Услышав это, мы ахнули. Мы же выходим на манеж, одетые в форму французских полицейских: в мундирах, пелери­ нах, в белых перчатках. При чем тут Англия? К счастью, ник­ то этого не понял. Премьера прошла хорошо. Таня, за которую я особенно волновался, на манеже, хотя и двигалась как в трансе, нас не подвела. Публика приняла ее за настоящего мальчишку. В программке она значилась: «Пьер — артист Тиша Никулин». Покидали мы манеж под аплодисменты. Сидя в своей ложе, в папахе, черкеске, с кинжалом на поясе, аплодировал и дирек­ тор цирка Ауде. (В годы гражданской войны Ауде воевал на Кавказе в конных частях и с тех пор в торжественные дни обла­ чался в этот костюм.) На премьере Миша поранил себе руку о гвоздь в скамейке. К концу номера его белая перчатка набухла от крови. В антракте врач цирка перевязал руку и сделал Михаилу противостолбнячный укол. В цирке используют канифоль. Воздушные гимнасты нати­ рают ею руки для того, чтобы они не скользили, канифоль вти­ рают в подошвы обуви акробата-прыгуна. Канифоль, попав в кровь, может стать причиной серьезного заболевания. Именно это и послужило причиной смерти выдающегося итальянского жонглера Энрико Растелли. Вырвав утром зуб, днем он много репетировал. У него был такой трюк — держа в зубах палочку, он ловил на нее мяч. Палочка была наканифолена. Канифоль попала в ранку от удаленного зуба, и через день у него распухла щека и началось заражение крови. Умер он в 1933 году, в воз­ расте тридцати четырех лет, в расцвете своей славы. К счастью, у Миши все обошлось благополучно. После премьеры мы продолжали ежедневно репетировать с Таней, которая от спектакля к спектаклю работала все лучше и лучше. За кулисами Татьяне как-то передали записку от зрите­ лей. Писали две девочки. Они очень хотели познакомиться с исполнителем роли Пьера и назначили Тише Никулину свидание. О премьере, о том, как устроились в Калинине, мы подроб­ но написали домой. Кроме писем, которые мы посылали по­ чти ежедневно, иногда в Москву и звонили. Родители тоже писали нам письма. Особенно я любил полу­ чать толстые подробные письма от отца. Он присылал мне но­ вые анекдоты. Анекдоты отец любил и отлично их рассказывал сам. У нас в Токмакове часто собирались мои друзья, приятели отца. И, как правило, во время чаепития шел обмен анекдота­ ми. С отцом советовались, как лучше анекдот рассказать, по­ дать. Конечно, анекдот должен быть коротким. Длинные анек­ доты слушать скучно. Хотя бывают и среди длинных анекдотов хорошие, если у них конец неожиданный. В связи с этим мне запомнилась история с анекдотом, за­ вершение которой произошло в Калинине. Еще учась в девятом классе, я с моим школьным приятелем Шуркой Скалыгой поехал как-то на стадион. Висим мы на подножке (в то время у трамваев не было автоматически откры­ вающихся и закрывающихся дверей), а рядом с нами два пар­ ня, с виду студенты. Один из них и говорит другому: — Слушай, мне вчера рассказали интересный анекдот. Мы с Шуркой насторожились. — Один богатый англичанин, — начал рассказывать па­ рень, — любитель птиц, пришел в зоомагазин и просит продать ему самого лучшего попугая. Ему предлагают попугая, который сидит на жердочке, а к его каждой лапке привязано по веревоч­ ке. «Попугай стоит десять тысяч, — говорят ему, — но он уни­ кальный: если дернуть за веревочку, привязанную к правой ноге, попугай будет читать стихи Бернса, а если дернуть за ле­ вую, — поет псалмы». — «Замечательно, — вскричал англича­ нин, — я беру его». Он заплатил деньги, забрал попугая и по­ шел к выходу. И вдруг вернулся и спрашивает у продавца: «Скажите, пожалуйста, а что будет, если я дерну сразу за обе веревочки?» И тут парень, который слушал анекдот, вдруг сказал: — Нам выходить надо. И они на ходу спрыгнули с трамвая. Пришел я домой и все рассказал отцу. Целый вечер мы га­ дали, какая может быть у анекдота концовка. Наверняка чтонибудь неожиданное. Мы перебрали сотни вариантов, но так ничего и не придумали. Прошло много лет. В годы войны, когда мы стояли в обо­ роне под Ленинградом, как-то один мой товарищ рассказывает в землянке: — Послушайте, ребята, хороший анекдот. В одном мага­ зине продавали дорогого попугая. У него к каждой лапке привязано по веревочке. Как дернешь за одну, так он частушку поет, как дернешь за другую — начинает материться. — Ну?! — воскликнул я в нетерпении. Только солдат хотел продолжить рассказ, как его срочно вызвали к комбату. И он больше в землянку не вернулся. Его отправили выполнять задание, во время которого он получил ранение и попал в госпиталь. И вот в Калинине во время представления стою я как-то за кулисами рядом с инспектором манежа, и он мне вдруг гово­ рит: — Знаешь, хороший есть анекдот. О том, как в Америке продавали попугая с двумя веревочками. — Ну?! — замер я в потрясении. — Сейчас объявлю номер. Подожди. Вышел инспектор манежа объявлять номер, и с ним стало плохо, сердечный приступ. Увезли его в больницу. Я понял, что больше не выдержу, и на следующий день по­ шел к нему в больницу. Купил яблок, банку сока. Вхожу в палату, а сам весь в на­ пряжении... Если сейчас упадет потолок и инспектора убьет, я не удивлюсь. Но потолок не упал. Просто мне медицинская сестра пока­ зала на аккуратно застеленную койку и сказала: — А вашего товарища уже нет... Ну, думаю, умер. А сестра продолжает: — Его час назад брат повез в Москву, в больницу. «Еще не все потеряно, — подумал я. — В конце концов, вернется же он обратно». Но до конца наших гастролей инспек­ тор так и не вернулся. Отец был потрясен этой историей. — Прямо мистика какая-то, — говорил он, — жуть берет. Спустя три года я снова попал в Калинин. В цирке инспек­ тором манежа работал другой человек. — А где прежний инспектор? — сразу же спросил я. — А он ушел из цирка, — ответили мне. — Работает здесь, в Калинине, на радио. В первый же свободный день я отправился на местное ра­ дио, отыскал комнату, где работал бывший инспектор. Два раза переспросил сотрудников, там ли их начальник (инспектор на радио возглавлял какой-то отдел), и, когда мне сказали, что он сидит на месте, я с трепетом постучался в дверь и вошел в кабинет.

Он сидел за столом и, увидев меня, воскликнул: — О! Кого я вижу. Я же про себя говорил: «Тише ты, тише. Не очень радуйся. Сейчас что-нибудь произойдет». Проглотив слюну, набрав воздуха, я выпалил: — Привет! Что было с попугаем, у которого на ногах были привязаны веревочки? — У какого попугая? — опешил бывший инспектор. Я напомнил об анекдоте. — А-а-а... Да-да... Такой анекдот был. Понимаешь, начало я, кажется, помню;

продавали попугая в Америке... но вот концовку я забыл. — Как забыл? — обмер я. — Ну вспомните, вспомните, — умолял я. Он задумался, потом радостно воскликнул: — Вспомнил! Сейчас расскажу. Только быстренько схожу к начальнику, подпишу текст передачи. — Нет! — заорал я. — Сейчас расскажите, я и уйду. И он рассказал. Оказывается, когда покупатель спросил продавца, что бу­ дет, если дернуть сразу за обе веревочки, то вместо продавца неожиданно ответил сам попугай: «Дур-р-р-р-рак! Я же упаду с жердочки...» Так я наконец узнал концовку анекдота. В первый же выходной день мы с Таней поехали в Москву. Да и другие артисты, благо Калинин недалеко от столицы, ре­ шили съездить домой. Нас собралась группа — человек десять. Взяли билеты на проходящий поезд. К сожалению, грозная проводница, как мы ни уговаривали ее, ни за что не хотела пустить нас в вагон, хотя там были места. Так и провели мы около пяти часов в тамбуре. Дома мы подробно рассказывали о нашем дебюте. Калинин нам понравился. Цирк находился на берегу Волги, и часто пос­ ле представления мы бежали купаться. Через две недели работы мы почувствовали себя в программе своими людьми. Быстро познакомились с артистами, с некоторыми подружились и вме­ сте ходили в театр и кино. В один из первых вечеров нашей работы в цирк пришел средних лет мужчина, лысоватый, с гладко выбритым лицом. Все здоровались с ним подобострастно. Оказывается, это ре­ портер местной газеты, постоянно пишущий о цирке. Я ви­ дел, как несколько артистов в антракте угощали его коньяком в буфете. Держался он уверенно, об увиденных номерах говорил с интонацией, не допускающей возражений. После представ­ ления репортер подошел и к нам с Мишей. — А что, — сказал он, — у вас неплохой номер. Его, на­ верное, нужно похвалить... Молодых я поддерживаю. Мы поблагодарили репортера, но в буфет его не пригласи­ ли. Тем не менее через пару дней в газете появилась солидная рецензия, кстати говоря, написанная весьма профессиональ­ но, в которой нас похвалили. Эти газеты с первой рецензией мы купили и, вырезав из них статью с упоминанием наших фамилий, разослали родственникам и друзьям. В Калинине к концу гастролей нам изготовили пять больших ящиков для реквизита и костюмов. Запомнился мне этот город еще и тем, что именно в Калининском цирке я познакомился с удивительным клоуном, коверным Алексеем Сергеевым.

М усля Сегодня мне рассказали о том, как вечером после работы, посидев с приятелями, изрядно выпив, клоун Мусля решил остаться ночевать в цирке. Он забрел на конюшню, открыл клетку, где сидел зна­ менитый лев Цезарь дрессировщика Эдера, и зашел в нее. Утром перепуганные служащие обнаружили спяще­ го Муслю рядом с Цезарем. Прибежал на конюшню сам Эдер. — Подымись спокойно, — шептал Эдер проснувше­ муся Мусле, — без резких движений, медленно вы­ ходи из клетки. Мусля из клетки выходить отказался. — Да, я вылезу, а вы меня потом побьете, — жа­ лобно сказал он. Долго уговаривал дрессировщик выйти из клетки клоуна. Только после того, как Эдер дал честное слово, что он и пальцем не тронет Муслю, тот как ни в чем не бывало вышел из клетки. (Из тетрадки в клеточку. Июль 1951 года) Странные судьбы бывают у артистов цирка. Мало в каких книгах, рассказывающих о цирке, об искусстве клоунады, в 11 П о ч ти с е р ь е зн о..

специальных справочниках упоминается фамилия клоуна Сер­ геева. Но кого из старых опытных артистов ни спроси о нем, тут же воскликнут: — А-а-а!.. Сергеев. Мусля! Это гений. Таких больше нет. Помню, еще занимаясь в студии клоунады, кто-то из нас спросил у Буше: — Александр Борисович, а кто, на ваш взгляд, самый луч­ ший коверный? — Ну, Карандаша я не беру, — ответил после некоторого раздумья Буше, — он не в счет. А вот Серго — это да! Во время учебы мы слышали много знаменитых фамилий: Альперов, Антонов и Бартенев, Коко, братья Лавровы, Де­ маш и Мозель, Эйжен. А вот о Серго — впервые. — Если увидите Серго в работе, — добавил Буше, — пой­ мете, что он великий коверный. И действительно, когда в Калинине я увидел клоуна Серго (артисты между собой Алешу Сергеева называли Мусля), я убе­ дился — Буше был прав. Почему все его звали Мусля? Долго я не мог допытаться. А потом кто-то из старых артистов объяснил мне: — Да все очень просто. Серго обращается ко всем, как француз, только говорит не «мсье», а «мусля». И верно, он и ко мне подходил в цирке и говорил: — Слушай, муслюшка, каким номером идете? Клоун Серго всегда как бы стоит перед моими глазами — тихий, незаметный человек, удивительно скромный. Встретит его кто-нибудь на улице — небольшого роста, ко­ ренастый, рыжеватые, чуть выбившиеся из-под кепки вьющи­ еся волосы, добрые голубые глаза — и подумает: обычный ра­ ботяга. Такой Серго с виду. Зубы желтые от табака, но, когда он улыбался, работая на манеже, улыбка получалась ослепительно доброй и застенчи­ вой. Красивый, но красотой негромкой, чисто русской. Вы­ глядел чуть старше своих тридцати пяти лет. Часто можно было застать его сидящим за кулисами на скамеечке и о чем-то дума­ ющим. В жизни Мусля говорил отрывисто, высоким голосом, так что с трудом можно было разобрать, что он хочет сказать. А на манеже обходился почти без текста. На манеж он выходил в сдвинутой немного на затылок обыкновенной зеленой фетровой шляпе, в потрепанном тем­ но-зеленом пиджаке, в широких коричневых штанах на лям­ ках, в чуть-чуть утрированных ботинках с загнутыми вверх но­ сами. Подкрашенные брови, слегка подмазанные губы, как он говорил — для свежести, — вот и весь его грим. За костю­ мами своими он не следил. Забывал сдавать рубашки в стирку. Добрые костюмерши входили в его гардеробную, которую он никогда не закрывал, и сами забирали рубашки. Основное в его работе — обыгрывание простых предметов. Грабли, тросточка, тачка, на которой увозят ковер... Иногда он обыгрывал реквизит, который только что на манеже ис­ пользовали артисты. Отличный акробат. Прекрасно стоял на руках, делал поразительные каскады. Самое удивительное: что бы Мусля ни показывал, все выглядело смешно и трогательно одновременно. Люди смеялись, а сердце могло сжиматься от грусти. «Мусля — тонкий, щемящий клоун» — так сказал о нем Сергей Курепов. Точно сказал. У Мусли, как говорится, все было от Бога. Он мог выйти на манеж, взять любой первый попавшийся предмет — мяч, стул, метлу, булаву — и так все обыгрывать, что весь зал нач­ нет хохотать. Он обладал великим даром импровизатора. Со­ хранив способность воспринимать все как ребенок, он умел по-настоящему радоваться на манеже и заражал этой радостью других. У Мусли получался образ — думаю, что это выходило у него подсознательно, — неудачника, который хочет все сде­ лать, но ничего у него не получается. Образ, напоминающий маску Чарли Чаплина, но совершенно своеобразный. Только Мусля мог исполнять, казалось бы, пустяковую, примитивную репризу, которую он нежно называл «Пальчик». Он выводил за руку на середину манежа инспектора и, отойдя от него на несколько шагов, вытягивал вперед руку и указательным пальцем манил инспектора к себе. Тот подходил вплотную к клоуну, а палец продолжал двигаться. Инспектор некоторое время стоял, глядя на этот двигающийся палец, а потом как бы в раздражении ударял клоуна по руке. Но палец продолжал его манить к себе. Тут уже пугался сам Мусля. Он с неподдельным ужасом смотрел на палец, который ни­ как не мог остановиться. Зрители видели удивительное дей­ ствие, когда клоун пытается остановить шевелящийся палец. Он зажимал руку под мышку, прятал ее в карман, становился на палец ногой, а палец все равно продолжал двигаться. На­ 11* конец Мусля клал неукротимый палец на барьер и бил по пальцу молотком. От страшной боли клоун подпрыгивал и бы­ стро клал палец в рот. Палец двигался во рту, отчего щеки у Мусли смешно оттопыривались. Когда он извлекал палец изо рта, один из униформистов подавал клоуну пилу-ножовку. Мусля подносил ножовку к пальцу, и вдруг палец, как бы ис­ пугавшись, замирал. Облегченно вздохнув, сияющий клоун уходил с манежа, но около самого выхода палец снова ожи­ вал. Мусля, с отчаянным криком отбросив ножовку, убегал за кулисы. Пустяк, примитив — двигается палец, а клоун пугается. Но как делал это Мусля! Я каждый раз смотрел «Пальчик», смеялся вместе со зрителями и верил, что палец Мусли сошел с ума. Некоторые коверные пытались скопировать эту репризу. Ничего у них не получалось. Это было органично только для Мусли, маленького, лохматого, наивного, смешного, стран­ ного человека. К сожалению, я застал Муслю, когда он начал сходить с манежа. Но и то, что я видел, поражало. Настолько поража­ ло, что каждый раз я, как почти и все артисты, занятые в про­ грамме Калининского цирка, отработав свой номер, спешил в боковой проход посмотреть его репризы. Когда ему кричали: «Алеша, пауза!» — он бежал к своему ящику, стоящему за кулисами, буквально нырял в него так, что виднелись одни торчащие ноги из ящика;

порывшись, он вытаскивал первый попавшийся предмет — пистолет, бута­ форскую гирю, нож — и выбегал на манеж. А иногда он просто выходил, смотрел чуть-чуть растерян­ но, улыбался — чувствовалось, что клоун еще не знает, как и,чем займет паузу. Другой бы растерялся, заметался по мане­ жу, смутился, а Мусля нет. Ему все нипочем. Он оглядывал манеж и, заметив (чистая импровизация), что запутался трос у униформистов, стремглав бежал помогать его распутывать, но делал это так, что трос запутывался окончательно. Уни­ формисты ругали его (по-настоящему, чуть ли не матерились шепотом!), а публика смеялась. Когда же трос все-таки распу­ тывали и униформисты уходили с манежа, Мусля, улыбаясь всем, под аплодисменты, удивленный, словно не понимая, почему аплодируют, покидал арену. Отлично проходила у Мусли реприза со шляпой. За что-то обидевшись на инспектора, он, сжав кулаки, грозно наступал на него, сердясь, снимал с себя пиджак и кидал его на ма­ неж. А потом срывал с головы шляпу и сердито бросал ее на ковер. В тот момент, когда шляпа касалась ковра, ударник в оркестре бил в барабан. Услышав громкий звук (как так, бро­ сил шляпу и раздался стук?), пораженный Мусля поднимал шляпу и снова бросал ее на ковер. Снова раздавался удар в ба­ рабан. С удивлением и одновременно со страхом Мусля осто­ рожно поднимал шляпу и внимательно ее рассматривал. Разда­ валась короткая барабанная дробь — шляпа, будто живое су­ щество, трепыхалась в руках клоуна. Отбросив шляпу, Мусля в ужасе убегал и прятался за барьер. Через несколько секунд, чуть успокоившись, он подкрадывался к шляпе и осторожно дотрагивался до нее тросточкой. Снова короткий удар бараба­ на. Испуганный Мусля, дрожа от страха, отбегал в сторону. Но любопытство брало свое. Накрывшись с головой пиджа­ ком, Мусля осторожно подползал к шляпе и с трепетом под­ нимал ее. На его лице отражалась внутренняя борьба: бросить шляпу или нет? Наконец он решался это сделать. Только рукой замахивался, чтобы бросить шляпу... как в оркестре раньше времени ударяли в барабан. И тут клоун понимал — его разыг­ рывают. Он успокаивался, грозил пальцем барабанщику и, спокойно надев шляпу, веселый, под аплодисменты публики покидал манеж. Много позже, работая с Мишей коверными, мы вспомни­ ли эту репризу и попробовали ее сделать. Не получилась она у нас, хотя мы и ввели смешные, на наш взгляд, трюки (в кон­ це у нас даже хлопушка взрывалась). Показали мы эту репризу только три раза. — Мальчики, — сказал нам Буше за кулисами, — приду­ мывайте свой репертуар. Муслю вам все равно не повторить. Лишь один упаковочный ящик стоял у Мусли в гардероб­ ной. В этом ящике все навалено: реквизит, костюмы, личные вещи. Но репертуар у Мусли разнообразный — каждый день он показывал какие-нибудь импровизации. Очень мне нравилась в его исполнении реприза со стулом. Выходит Мусля с венским стулом и пытается сесть на него. А у стула отваливается ножка, и клоун падает. Мусля пытается починить стул. Вставляет одну ножку — отваливается другая, и так несколько раз подряд. Мусля реагирует на это с таким огорчением, с такой неподдельной детской серьезностью и так трогательно смотрит на сломанный стул и держит в руках нож­ ки, что зал начинает хохотать. А Мусля все быстрее и быстрее пытается чинить стул. И все — в убыстренном ритме, под не­ скончаемый хохот зала. Наконец стул починен. Клоун садится на него, а стул со взрывом разлетается на мелкие кусочки. Мусля точно умел выбирать человека из публики, с кото­ рым он разыгрывал целую пьесу. Делал это Мусля гениально, так что зал стонал от хохота. Зрители со вниманием следили за безмолвным диалогом между клоуном и выбранным им челове­ ком. Мусля, выходя на первую репризу, внимательно разгляды­ вал зрительный зал, и вдруг его внимание привлекал какойнибудь человек в первом ряду. Он подходил ближе, внима­ тельно смотрел на него и будто бы о чем-то договаривался. Бывало, что выбранному человеку он симпатизировал и так на него долго смотрел, делал такие жесты, что все понимали: клоуну нравится этот зритель или зрительница. Зрительницы были чаще. И каждый раз, выходя на ту или иную репризу, он начинал с того, что смотрел в сторону своего нового партнера из пуб­ лики, с которым у него завязывались свои личные отношения, развивающиеся от репризы к репризе. (Например, он звал этого человека починить стул.) Стоило Мусле посмотреть на этого зрителя (а зал уже ожидал, что клоун посмотрит), все смеялись. Что бы Мусля ни показывал, все выглядело у него велико­ лепно. Вот перед исполнением очередной репризы он снимал пиджак — и зрители видели рваные рукава рубашки и драную спину. А раздевался он важно, как денди. Денди снимает пиджак, а под ним — лохмотья. Многие клоуны, используя эффект неожиданности, выступали с этим трюком, но лучше всех его делал Мусля. Много раз я видел репризу «Здесь курить нельзя». Реприза проверенная и, как мы говорим в цирке, проходная. Десятки коверных исполняют ее. Но лучше всех «Здесь курить нельзя» делал Мусля. Содержание репризы несложное: коверный закуривает, а инспектор отбирает у него горящую папироску. Клоун достает другие горящие папироски — из кармана, шляпы, ботинка и даже у кого-нибудь из публики... Достает и курит. А инспек­ тор снова отбирает...

Но как это делал Мусля! Как удивительно он передразнивал походку инспектора, как искренне обижался, что у него отби­ рают папироску, как мучительно думал, где же достать следую­ щую, как радовался, лицо его просто светилось, когда он на­ ходил выход из положения — доставал очередную папироску, как он наслаждался, делая затяжку. Мусля делал репризу, а на манеже сновали униформисты, устанавливая громоздкий реквизит к очередному номеру. Но публику ничего не отвлекало. Все, не отрываясь, смотрели на проделки коверного, на его жесты, мимику. Многие репризы для себя Мусля придумывал самостоятель­ но. Некоторые коверные воровали у него репертуар и выдавали за свой. Когда Мусля узнавал об этом, он не обижался, не сердился. Он просто придумывал новое. А ведь придуманные репризы он мог зарегистрировать в Главном управлении авторс­ ких прав и в случае, если этот репертуар будут исполнять дру­ гие, получать за это деньги. Нет, Мусля и не думал об этом. Он просто работал. Часто после представления, когда унифор­ ма убирала клетку, а артисты, прежде чем разойтись по до­ мам, группками сидели на местах, беседуя, вдруг в зале появ­ лялся Мусля. Он садился сзади беседующих и начинал играть на скрипке. Играл просто так, для своих. И артистам это нравилось. Разговоры кончались. Люди сидели и слушали. А иногда Мусля просто садился днем на места в пустом зри­ тельном зале и играл на скрипке. Его спрашивали: — Что, Мусля, разучиваешь новую музыку? — Нет, — отвечал он, — это я репетирую репризы. Я иг­ раю, а сам представляю, как вечером репризы буду делать. У меня ведь поэтому каждый раз работа разная. Странный клоун Мусля. Удивительный, непонятный, не­ заурядный человек, он мог бы стать лучшим клоуном страны, а может, и мира. Но его словно не заботил собственный ус­ пех. А может быть, действительно не заботил? Мусля всегда так строил свои репризы, что зрители не мог­ ли догадаться, как эта реприза пойдет, какой следующий шаг сделает клоун, что он собирается показать, чем удивить... Мусля всегда чуть-чуть «обманывал публику». Так, например, он выходил со скрипкой и стулом, и пуб­ лика, помня предыдущую репризу со стулом, который взры­ вался, ожидала, что и со скрипкой произойдет то же самое. А он на скрипке просто играл. Играл прекрасно.

— Ты понимаешь, муслюшка, — говорил он мне как-то, — я нот не знаю. Не знаю! Но сыграть могу что хочешь. Зачем ноты? Нужно просто чувствовать душу музыки. Мусля гастролировал в одном из городов Сибири. Первый раз в этот город на гастроли приехал знаменитый скрипач, ла­ уреат всесоюзных и международных конкурсов, музыкант с длинным перечнем званий. И он поселился в гостинице. По воле случая люкс скрипача оказался соседним с маленьким но­ мером, который занимал Мусля. Утром знаменитый музыкант, трудолюбивый и точный че­ ловек, три часа играл на скрипке, репетируя новое сложное произведение. А вечером (концерт гастролера намечался через два дня), чтобы развеяться, решил пойти в цирк. Его, как почетного гостя, конечно же, усадили в первом ряду. Смотрит он программу, вежливо аплодирует после каждого номера, улыбается, а порой и хохочет над репризами Мусли. И вдруг!.. На манеж на очередную репризу вышел Мусля со своей ста­ ренькой, с облупившейся краской скрипочкой и исполнил три коротенькие музыкальные импровизации. Исполнил так, что зрители слушали затаив дыхание — он играл мастерски. Но самое удивительное для скрипача-гастролера оказалось то, что он услышал фрагменты произведения, ноты которого имели только два человека в стране — он сам и композитор, который написал это произведение специально для музыканта. Знаменитый скрипач кинулся за кулисы к клоуну и спросил у него с удивлением: — Где вы взяли эту вещь? — А сегодня утром, — ответил простодушно Мусля, — в гостинице услышал. Кто-то рядом играл. Мне мотивчик по­ нравился, я и запомнил его. — Так вы же гений. Это невероятно. Запомнить и по слуху сыграть эту вещь! Невероятно!!! Нет, я должен с вами поближе познакомиться. После представления в цирке знаменитый скрипач в модном костюме отправился в ресторан с маленьким человеком, оде­ тым скорее бедно, чем скромно. Три дня после этого Мусля отсутствовал в цирке. Первый концерт скрипача в городе тоже пришлось отменить. Никто не мог найти ни клоуна, ни скрипача. Потом выяснилось, что они три дня играли друг другу на скрипке и никого не пускали в номер, не отвечали на телефонные звонки (чтобы их не беспокоили, знаменитый музыкант заплатил гор­ ничной, дежурной по этажу и адми­ нистратору). Когда играл Мусля — плакал скрипач, когда играл скри­ пач — плакал Мусля. Слабовольный человек Мусля. Любил выпить. Это его губило. Всегда есть завистники, готовые на все, лишь бы как-то удовлетворить свое чувство зависти и напакостить другому, человеку более талантливо­ му, более известному, чем они. Работал в одной программе с Муслей посредственный клоун — музыкальный эксцентрик, дурной человек. Достаточно привести одну из его реприз, и станет понятным, что он собой представлял. Напри­ Клоун Мусля. мер, он выходил на манеж и гово­ рил: — Есть рыба большая, а есть маленькая. Большая рыба — большая, а маленькая — тюлька. Есть свисток, а у меня свистюлька. — И артист свистел в свою «свистюльку». Порой этот клоун выступал и коверным. Придя в цирк и видя, что Мусля трезвый, он ставил ему стакан водки, после чего тот хмелел и не мог работать. Тогда Муслю заменял тот бездарный артист. К сожалению, Алеша не умел отказывать­ ся. Он считал, что предлагающему выпить нельзя отказать. Этим можно обидеть человека. Муслю все любили. Он вызывал к себе доброе отношение. И он всех любил, ко всем относился по-доброму. Со всеми всегда вежливо здоровался — с вахтерами, униформистами, с конюхами, уборщицами. Единственно, кого он держал в страхе, — дирекцию цирка. Он мог сорвать спектакль. Со­ рвать, потому что слишком много выпил. В его судьбе, как мне кажется, есть что-то общее с судьбой артиста Петра Алей­ никова. И того и другого сгубила неуемная любовь почитате­ лей, которым, видимо, льстило общение с артистом. Как-то из Москвы в Минский цирк, где коверным работал Мусля, приехали Местечкин и Байкалов, чтобы отобрать но­ мера для столичной программы. Посмотрели первое отделе­ ние. Байкалов в восторге от Мусли. — Слушай, Марк, этого коверного непременно нужно брать к нам в Москву. В антракте клоуну сказал кто-то шутя: — Мусля, а ведь Байкалов с Местечкиным тебя специально приехали смотреть. Мусля заволновался, разнервничался и кинулся в буфет. Во втором отделении Муслю как подменили. Он вышел ти­ хой заплетающейся походкой на манеж, постоял, лег на барь­ ер и заснул. Заснул по-настоящему. Униформа унесла его с манежа, и больше в этот вечер он не выходил. Конечно, в Москву его не взяли. Добрый человек Мусля. Помню, он подарил нам с Мишей несколько трюков, открыл секрет, как из кармана вынуть го­ рящую свечку. Научил нас доставать изо рта бесчисленное ко­ личество яиц. Дал рецепт получения газа для надувания воз­ душных шаров, чтобы они летали. Невозможно было без улыбки смотреть на Муслю, когда он готовился к переезду в другой город. Обычно артисты упаковы­ вают свой багаж ночью. К утру багаж должен быть готовым к отправке. Мусля ночью, после того как отмечал окончание работы в программе, упаковываться не мог. Утром его будили в гардеробной (он часто после представления оставался ноче­ вать в цирке) и спрашивали: — Где твой багаж? Мы ведь уже отправляем все на вокзал. Мусля сосредоточенно смотрел своими голубыми невинны­ ми глазами на инспектора манежа, странно моргал и, судо­ рожно хватая все, что попадалось под руки, бросал в свой единственный ящик. Ящик не закрывался. Тогда Мусля, встав на крышку, ногами уминал все вещи. Скрипка при этом ломалась, костюмы мялись, грим вылезал из тюбиков. А в другом городе он одалживал у кого-нибудь смычок, склеивал свою скрипку, с грехом пополам приводил в порядок костюмы и начинал работать. Я никогда не видел, чтобы Мусля с кем-нибудь ссорился, на кого-то сердился. Нет, когда его ругали, он все выслуши­ вал и приговаривал при этом одну и ту же фразу: — Муслюшка, ну не надо, не ругайте. Муслюшка, ну не надо, не ругайте. Муслюшка... Ну не надо...

Мне рассказали странную историю о Мусле. Мусля, работая в Баку, как-то поздно возвращался из цир­ ка. Дул холодный осенний ветер, шел сильный дождь. Мус­ ля, решив переждать дождь, зашел под навес на какой-то стройплощадке. Потом в темноте нашел там теплое местечко и прилег. Ночью просыпается и — о ужас! — не может двинуть ни рукой, ни ногой. Мусля горько заплакал, решив, что его разбил паралич. Он долго плакал, а потом заснул. Проснулся от странного звука. Тук-тук, тук-тук... Оказывается, рядом люди стучат ло­ мами и страшно ругаются. Проснувшись окончательно, он увидел, что это рабочие вырубают его из... застывшего асфаль­ та! В цирк он пришел грязным, с остатками битума на одеж­ де. Костюм пропал. Но Мусля не унывал. Смеясь, он всем говорил: — Вот же как хорошо все кончилось! А я ведь думал, пара­ лич разбил меня. В историю эту я не очень-то поверил. Но когда работал с ним в Ереване и стал очевидцем еще более странной истории, тогда поверил и в эту. После представления Мусля, напившись, решил пойти с одним из акробатов посмотреть — такое им взбрело в голо­ ву, — как живут люди в Турции. Пьяный акробат убедил Мус­ лю, что Турция находится за горкой, недалеко от цирка. Для храбрости они выпили еще, вышли из цирка, добрели до ка­ кой-то горки, легли на землю и поползли в Турцию. Ползли всю ночь. Выбились из сил и к утру заснули. Днем проснулись. Руки, ноги разодраны. Одежда порвана. Оказы­ вается, они всю ночь ползали вокруг одного пригорка на окра­ ине Еревана... Когда в цирке Муслю расспрашивали об этом путешествии, он смотрел своими голубыми глазами и жалобно говорил: — А нам хотелось Турцию посмотреть. Мы бы посмотрели и сразу же обратно вернулись. Приехав работать в один из городов, я снова увидел Муслю. Грустная произошла встреча. Он кинулся ко мне, сказал, что рад нашему приезду, долго расспрашивал о работе. И вдруг, отведя в сторону, странно посмотрел на меня, весь задрожал и, словно сообщая тайну, зашептал: — Спаси меня. Умоляю. Меня хотят убить. Видишь, стоят экспедитор и двое униформистов. Это все... понимаешь, одна шайка... шайка! На улице стоят убийцы. Спаси меня. Умо­ ляю. Меня хотят убить. Меня убьют... Пока я соображал, как бы помочь другу, ко мне подошел кто-то из артистов и тихо сказал: — Не обращай внимания. Это у него галлюцинация. Все от водки. Третий день. Постепенно, на глазах у всех, спивался Мусля. Ему не раз­ решили работать в больших цирках — он перешел в группу «Цирк на сцене». Приехав на гастроли в один из волжских го­ родов, я случайно узнал, что в Доме культуры на окраине го­ рода работает цирк на сцене, коверный — Серго. В наш вы­ ходной день с Мишей решили посмотреть это представление. В тот день Мусля работал трезвый, и зал стонал от хохота. Прощаясь, я спросил у него: — Ну как, Алеша, больше не пьешь? — Только во время переездов, — ответил он. — А переезжаете часто? — Каждый день, — сказал спокойно Мусля и посмотрел на меня чуть виноватыми глазами. Посмотрел так, что у меня сжалось сердце. Спустя много лет, когда мы работали в Москве, в антракте к нам зашел Мусля. Он рассказал, что поступил работать в Барнаульскую филармонию на договор, пить бросил, но вот беда — не на что доехать до Барнаула. Мы решили ему помочь. Но условились, что выдадим не деньгами, а сами купим билет до Барнаула. Дали билет, купи­ ли еды на дорогу и распрощались. Как я слышал, он действи­ тельно около полугода работал от Барнаульской филармонии, а потом опять сорвался, и его снова уволили. За прежние его заслуги, за талант Муслю взяли в какой-то цирк униформис­ том. Что это? Судьба? Может быть, и судьба. Горестная судьба талантливого человека. А может быть, виноваты те, кто все время окружал его и не сумел помочь, мало ценил его? Может быть... А может быть, ему просто не повезло в личной жизни, и, будь с ним рядом друг, партнер или просто товарищ, — я имею в виду человека настоящего, волевого, доброго, умею­ щего прийти на помощь, а не идти на поводу;

или будь с ним рядом жена, умная женщина, которую он любил бы и ради нее бросил бы пить, а она помогала бы ему, следила за ним, — может быть, тогда все сложилось бы у Сергеева иначе.

И тогда, уверен, афиши с его именем украшали бы лучшие города нашей страны и мира. И он снимался бы в кино, выс­ тупал по телевидению и пользовался огромной популярностью. Только спустя много лет я смог оценить талант, пожалуй, даже гениальность Мусли. А тогда я воспринимал его просто как хорошего комика, восторгаясь, смотрел репризы и думал, что с подобными клоунами мне еще не раз предстоят встречи. Увы, работая в цирке более четверти века, побывав во мно­ гих странах мира, я ни разу не увидел коверного подобного Мусле. Было немало хороших артистов, ярких, запоминаю­ щихся, способных, но такого, как Мусля, не встречал. И ру­ гаю себя за то, что в свое время не познакомился ближе с этим человеком. Суета цирковой жизни, частые переезды — все это помешало мне ближе узнать Муслю. Как и многие артисты, которые его любили, я жалел этого человека, сокрушаясь вме­ сте с ними, что вот, мол, жаль — такой талантливый и поги­ бает. Бывали у меня моменты, когда я обижался на Муслю. Пос­ ле того как он срывал представление, я утром подходил к нему и говорил с укором: — Что ж это ты, Мусля? А он, виновато опустив глаза и теребя дрожащими руками полы пиджака, отвечал с печальной улыбкой: — Муслюшка, ну не надо... Я не хотел. Муслюшка, не ругай меня, не надо... Более десяти лет прошло с нашей последней встречи. Я слышал о том, что Мусля где-то в Казахстане. Но где точно и кем работает, никто мне сказать не мог. И только когда часть этой книги была опубликована в одном из журналов, я получил от Мусли странное и грустное письмо. Он писал о том, что живет в городе Ош. От местного спортобщества разъезжает по районам и выступает вместе с одним силачом. Он писал и о своих бедах, о том, что никак не может восста­ новить утерянный паспорт, выхлопотать себе пенсию. В пись­ ме сообщал, что собирается приехать в Москву и рассказать «много жизненных смешных кусочков». Я ответил на это письмо. К сожалению, нам увидеться не пришлось. Спустя месяц, весной 1977 года, я получил письмо от одного из художников, который дружил с Муслей. Этот че­ ловек написал мне, что Мусля умер. Два дня он не выходил из своей комнатки, а потом зашел к хозяину квартиры, попро­ сил спички, чтобы прикурить, и только прикурил, «как начал медленно оседать вниз». Когда приехала «Скорая помощь», было уже поздно. Именно в день смерти и пришло мое письмо, как писал художник. Так Мусля его и не прочитал. Когда встал вопрос о похоронах, то долго пробивали место на кладбище, ибо у Мусли не было паспорта. «На кладбище его повезли прямо из морга. На похоронах народу было человек около двадцати». Так окончилась жизнь удивительного челове­ ка и клоуна. Клоун Мусля. В Энциклопедии цирка о нем восемь строк. «Серго (настоящие фамилия и имя — Сергеев Алексей Ива­ нович) (р. 1915 г.) — коверный клоун. В 1926 году начал творческую деятельность в Воронежском любительском цирке как акробат и вольтижер на рамке... с 1933 года — коверный клоун. С. — клоун широкого диапазона, обладал талантом импровизатора, был автором своих реприз, играл на муз. ин­ струментах, работал во мн. цирковых жанрах. Расцвет его творчества приходится на 30—40-е гг.». Вот и все, что сказано о великом мастере клоунады.

Ж И ЗН Ь НА КОЛЕСАХ И из мечты можно сделать варенье. Нужно только добавить фруктов и сахара. Станислав Ежи Лец После Калинина с Татьяной и Мишей мы переезжали из города в город, работали в стационарных цирках и передвиж­ ных — шапито. Так начиналась наша жизнь на колесах.

Мы свистим п о -ц и р к о в о м у Старый турнист Клодо рассказал мне, как в не­ большом городке ему сняли комнату у хозяйки, женщины злой и бесцеремонной. Она, не стучась, заходила к нему в комнату, придиралась по пустя­ кам. Клодо решил ее попугать. Пригласил к себе партнера по работе и сделал с ним стойку — руки в руки, оставив босыми ногами несколько следов на потолке. На следующий день, как всегда, без стука зашла к нему хозяйка полить цветы, а Клодо заметил не­ брежно: — Л в доме-то у вас не все хорошо... — И, показав на потолок, добавил: — Наверное, ночью нечис­ тый ходил по потолку. Хозяйка, женщина верующая, глянула на потолок и остолбенела. Чайник выпал из ее рук. Ушел Клодо на репетицию в цирк, а когда вернул­ ся, видит, дома суматоха. Священник выгоняет «нечистую силу». Хозяйка, показав артисту на его уже сложенные на крыльце вещи, сказала: — Иди, милый, с богом отсюда. Это ты нечис­ тую силу в дом накликал. (Из тетрадки в клеточку. Октябрь 1951 года) Мы любили ездить. Вещей с собой брали немного — чемо­ дан да мешок с постелью. В поезде я с удовольствием знако­ мился с попутчиками, любил посидеть в компаниях и послу­ шать интересные истории, разные случаи, анекдоты. Во время стоянки поезда выбегал на перрон купить что-нибудь у местных торговок. Глаза разбегались, когда видел корзины с жареными курами, печеной картошкой, яйцами, бутылками топленого молока, миски с квадратиками холодца. В дороге случались происшествия. То подрался кто-то, то украли чей-то чемодан, то в соседнем вагоне у пассажирки на­ чались преждевременные роды, и все интересовались, кто ро­ дился — мальчик или девочка... По дороге в Киев на одной из больших станций поймали жулика. Приходил этот жулик на вокзал одетый в пижаму. Как только поезд останавливался, он вбегал в спальный вагон, держа в руках чайник с кипятком, и, «задыхаясь от бега», вхо­ дил в первое купе и умоляющим голосом говорил: — Я сосед ваш. Еду здесь в пятом купе. Понимаете, жена побежала телеграмму давать и деньги все с собой взяла. А я тут две курочки хороших сторговал... Не дадите ли пятьдесят руб­ лей на несколько минут? Деньги ему, конечно, давали. Жулик выходил на перрон, как бы за курочками, и больше его не видели. Попался он случайно, нарвавшись на пассажира, у которого ровно год на­ зад «одолжил» полсотни. Тогда я подумал: вот ведь не каждый способен так это про­ делать, нужны актерские способности, чтобы люди поверили и дали деньги....Стучат размеренно колеса поезда. Невольно думается: как-то встретит нас новый город? Наверное, экспедитор прямо с вокзала повезет нас смотреть квартиры. Хорошо бы устро­ иться недалеко от цирка. В том, что нас встретят и в вокзальной сутолоке найдут, хотя и не знают номера вагона, я не сомневался. В первые же месяцы работы нас научили свистеть по-цирковому. Выйдет артист из вагона, засвистит по-особому, к нему тут же подойдет экспедитор цирка. Бывало, экспедиторы и сами свистели. Любопытно, что, думая о том или ином городе, сразу вспоминаешь не его достопримечательности, а хозяек, сдавав­ ших комнаты. Хозяйки попадались разные: общительные и замкнутые, добрые и жадные, тихие и шумные. «Вечером поздно не приходите, света много не транжирьте, в комнате не курите, гостей не приводите» — вот слова, кото­ рые мы обычно слышали в первый день зна­ комства с хозяйкой. Порой нам на хозяек везло. Так, в Киеве мы попали в очень милую семью, хотя первая наша встреча была трагикомична. Вечером хозяева, желая поближе познако­ миться с нами, пригласили попить чаю. В разговоре выяснилось, что я клоун. — Ой, клоун! — радостно вскрикнула хо­ зяйка. — Сема, иди скорей сюда, — позвала она сына, — посмотри: этот дядя — клоун. Покажите ему что-нибудь, — попросила она. Недолго думая, я встал из-за стола, подо­ шел к двери и с размаха, со страшным сту­ ком ударился головой о косяк (этот трюк по­ казал мне еще в детстве отец: нужно не доне­ сти голову до косяка двери, а с другой сторо­ ны — сильно ударить ладонью по двери). Все в восторге ахнули. — А вам не больно? — спрашивает шестилетний Сема. — Нет, — отвечаю, — у меня железная го­ лова, — и тут же повторяю трюк. Все снова смеются. Мы продолжаем пить чай. Через несколько минут слышим из кух­ ни звук удара и затем рев мальчика. Оказыва­ ется, он разбил себе лоб о кухонную дверь. На лбу здоровая шишка. К счастью, родите­ ли все это приняли с юмором. Неудобства дороги, быта нас с Татьяной не угнетали. В самом деле, мы молоды, здо­ ровы, полны сил. Номер наш публике нра­ вится. Мы все были уверены, что впереди нас ждет удивительная жизнь. В первые же месяцы переездов мы столк­ нулись с авизовками. Если программа не пользовалась успехом и цирк «горел», то ар­ Смды М ТМ. 1Ю М тистам вместо денег выдавали справку — авизовку. Допустим, отработал артист двадцать или тридцать представлений при полупустом зале, а у цирка на счету нет де­ нег, и тогда артисту вручают авизовку, дающую право в следу­ ющем цирке, где ему предстоит выступать, получить деньги за отработанные спектакли. Но, случалось, в новом цирке та же история: публика не ходит. И опять выдают авизовку. У неко­ торых артистов собиралось авизовок на пятнадцать — двадцать тысяч, и они вымаливали у дирекции наличные, хотя бы де­ сятку на обед... Как-то в разговоре со мной один старый артист, горько улыбаясь, философски заметил: — Ты учти, милый, у нас до цирка очередь не дошла... При мне сменилось несколько начальников Главного управ­ ления цирков. О каждом новом назначении среди артистов хо­ дили слухи. В цирке существует свой «беспроволочный теле­ граф». Стоит произойти какому-нибудь событию, как о нем узнают все артисты. Так я узнал и о том, что у нас назначили очередного начальника Главного управления. В один прекрас­ ный день на втором этаже Московского цирка в кабинете на­ чальника главка появился крепко сбитый, плечистый военный в чине полковника и стал принимать дела. Звали его Феодосий Георгиевич Бардиан. Тут же кто-то бросил фразу, ставшую крылатой: — Ну, теперь будем ходить строем. Новый начальник вскоре сменил военную форму на граж­ данский костюм и энергично принялся за дела. Прежде он был политработником, новый пост занимать не хотел — цирк знал плохо. Позднее Феодосий Георгиевич рас­ сказывал мне, как его вызвали в Центральный Комитет партии и сказали, что нужно идти работать в цирк. Приказ о его на­ значении уже согласовали со Сталиным. Сложное, запущенное хозяйство принял Бардиан. Денег для творческой работы нет, у большинства цирков из-за отсут­ ствия сборов арестованы счета в банке. И тем не менее пер­ вое, что сделал Бардиан, — отменил авизовки. Зарплату мы стали получать вовремя и полностью. И авторитет нового уп­ равляющего сразу вырос. На одном из собраний Феодосий Ге­ оргиевич заговорил об отсутствии гостиниц при цирках и на­ шей бесправной, цыганской жизни... Об этом Бардиан гово­ рил взволнованно, с личной заинтересованностью и все обе­ щал изменить. Чувствуя, что Бардиан внимательно, с уважением относит­ ся к артистам, каждый приходил к нему со своей болью, просьбами, планами. Всех требовалось выслушать, во все вникнуть, а главное — разобраться и понять, когда пришел нахальный рвач, требующий прибавки к зарплате, хотя номер у него ниже среднего, а где действительно стоит вмешаться и помочь. При Бардиане начали строиться гостиницы для артистов, воздвигались цирки-дворцы. В Одессе построили дом для вете­ ранов цирка. Бардиан сумел выбить фонды на квартиры, до­ бился разрешения на строительство кооперативов, и многие артисты, всю жизнь не имевшие своего угла и даже постоянной прописки, наконец обрели свой дом. Новый начальник управления стал настоящим хозяином. Более двадцати лет руководил он цирками.

« О п л я -ч о п л я » В Москве проходил двухмесячный сбор клоунов. За­ ниматься с ними пригласили театральных режиссе­ ров и преподавателей по технике речи. — Как вы думаете работать над образом? — спросил у одного провинциального клоуна режис­ сер. — Отталкиваясь от внешности, от костю­ ма, от грима? Помолчав немного, клоун ответил: — От внутренностей... (Из тетрадки в клеточку. Январь 1952 года) Старые артисты на первых порах нашей жизни на колесах давали полезные советы. — Слушай внимательно, — говорил мне пожилой эквилиб­ рист, — на станции Горелово покупай лук. Там он самый де­ шевый. Продают связками. А в Будище бери картошку, сразу мешок. Там она недорогая и вкусная. В Селиванове поезд стоит полчаса, жители приносят пуховые платки. Они там вдвое дешевле, чем в Москве, учти это! Покупали мы и лук связками, и картошку мешками, и пла­ ток маме один раз я купил, но экономии особой не ощуща­ лось. В постоянных переездах денег уходило вдвое больше, чем дома. В те годы, когда мы начали жизнь на колесах, в каждой программе, кроме коверного, принимала участие какая-нибудь буффонадная пара, а также работал номер «Музыкальные кло­ уны». Многие воздушные акробаты, групповые жонглеры, гимнасты обязательно вводили в свой номер комика, который оживлял их работу. Наверное, поэтому и представления про­ ходили веселее. Публика-то в основном шла в цирк посмеять­ ся. Но по-настоящему хороших клоунов все же было мало. В маленьких городах выступали никому не известные про­ винциальные клоуны. Позже это понятие — провинциальный клоун — устарело. Но в тридцатые, сороковые и пятидесятые годы оно определенно характеризовало работу артистов. В нем и снисхождение — провинциальный, и понимание трудно­ стей, и какое-то сожаление. Имена таких артистов даже не упоминаются в цирковой энциклопедии. Этих клоунов знаем только мы, артисты, и публика в тех городах, где они высту­ пали. Конечно, у таких клоунов сложная судьба. Их легко ругать, но, наверное, важнее понять. И именно поэтому, рассказы­ вая об одном провинциальном клоуне, я изменил его фами­ лию. Как-то судьба занесла нас в Нижний Тагил. Ехали туда с опаской и даже испытывая некоторый страх. Бывалые артисты частенько пугали нас этим городом. — Вот погодите, — говорили они, — загонят вас в Нижний Тагил, тогда узнаете, почем фунт лиха. То ли из-за мрачного названия города (Тагил да еще Ниж­ ний), то ли потому, что в те края при царе отправляли ссыль­ ных, но ехали мы туда с неохотой, представляя себе город, в котором, должно быть, холодно и неуютно, где день и ночь дуют страшные ветры. Приехали в Нижний Тагил, а там тепло. Город чистый, приятный. Публика охотно посещает цирк. В первый же вечер мы пошли в цирк смотреть программу. «Весь вечер на манеже комик-пародист, любимец публики АЛЕКС КУСТЫЛКИН!» — было намалевано крупными буква­ ми на рекламном щите у входа в цирк. С криком «А вот и я!» с галерки спустился плотный, неболь­ шого роста мужчина. На голове видавшая виды шляпа неопре­ деленного цвета. Космы давно не стриженных лохматых волос ложились на воротничок грязной рубашки. Вместо галстука — шнурок с двумя помпончиками. Огромные, давно не чищен­ ные клоунские ботинки, обыкновенного покроя пиджак, ши­ рокие брюки мышиного цвета на лямках — вот, собственно, и весь костюм Алекса Кустылкина. Грим примитивный — гру­ бый румянец и красный нос. Публика встретила появление клоуна смехом и аплодисмен­ тами. Видимо, в городе его знали и любили. Он встал на ба­ рьер и жалобцо попросил инспектора: — Иван Иванович, снимите меня отсюда. Инспектор отказался. — Иван Иванович, я вам конфетку дам. Инспектор отрицательно покачал головой. — Иван Иванович, я вам кило конфет дам. Инспектор с готовностью пошел к клоуну, а тот заявил: — Не надо. За кило конфет я и сам сойду! Он сошел с барьера, и все увидели, что за ним тянется на веревке груда старых башмаков. — Поздравьте меня, Иван Иванович, наконец-то я полу­ чил путевку на курорт. — Поздравляю, — сказал инспектор, пожимая ему руку. — А что это за обувь? — А это ботинки, которые я истоптал, пока доставал путе­ вку, — хриплым голосом выкрикнул Кустылкин. (Эту старую репризу я видел и у других клоунов. Они ис­ полняли ее лучше.) После этого Кустылкин деловито снял пиджак, сделал стойку на стуле и, почесав ногу об ногу, вместе со стулом упал с грохотом на манеж. Поднимаясь, сказал: — Чуть-чуть не упал. В зале засмеялись, а клоун, прихрамывая, пошел к выхо­ ду — Что с твоей ногой? — спросил у него инспектор. — Сла-ма-на-лась! — выкрикнул Алекс и ушел с манежа. После выступления жонглеров-балансеров Алекс держал на лбу длинный шест, на конце которого стояла корзина с яйца­ ми. Алекс вставал на барьер и, с трудом удерживая шест, вдруг опрокидывал корзину на публику. Зрители шарахались, закрывали головы руками, а деревянные яйца, привязанные к корзине, повисали на ниточках в воздухе. На манеже Алекс держался развязно. Предметы обыгрывал примитивно. Так, например, наступал на грабли, которые били его по лбу, и потом этими же граблями расчесывал волосы.

В одной из пауз Кустылкин, поло­ жив посредине манежа свою тросточ­ ку, подзывал инспектора и спрашивал: — А вот можете ли вы, Иван Ива­ нович, сделать такой трюк? — Он пе­ репрыгивал через тросточку, пригова­ ривая: — Опля-чопля! Инспектор, усмехнувшись, прыгал и говорил: — Опля-чопля. Клоун смеялся. — Чего вы смеетесь? — спрашивал инспектор удивленно. — А я думал, что я один такой ду­ рачок. Некоторые репризы казались мне странными. Например, такая. Инс­ пектор манежа выходит на середину арены и закуривает папироску. Кус­ тылкин, подойдя к инспектору, строго говорит: — Вот сейчас придут пожарные и вас оштрафуют. — Не придут, — отвечал, смеясь, А мроямны ! яйца п«иели инспектор. на ниточках. Кустылкин бежал за кулисы и появ­ лялся вновь на манеже в пожарной каске, с красной повязкой на рукаве. Важной походкой он подходил к инспектору и рявкал: — Прекратить курить! — И, забирая папироску, требо­ вал: — Платите штраф три рубля. Инспектор отдавал ему деньги. Кустылкин шел к выходу, дымя отобранной папироской, и, не дойдя нескольких шагов, обернувшись, произносил: — Вот так иногда у нас бывает! Публика ничего не понимала. Но все почему-то дружно хлопали. Наверное, каждый думал: вот, мол, коверный что-то остроумное сделал, а я не понял, но на всякий случай надо похлопать. Позже я спросил у Кустылкина: — Алекс, вот реприза с пожарником, она ведь какая-то не­ понятная.

— А чего тут непонятного? Публика-то принимает... Коронной репризой клоун давал «Цыганку». Он выходил в цветастой юбке, с серьгами в ушах, из-под пестрой шали сви­ сали две длинные косы, в руках — карты. Кустылкин «гадал» публике, предсказывал судьбу, сопровождая это плоскими остротами. В финале репризы на специально положенном фанерном щите он бойко отбивал чечетку, тряс плечами. Текст он произносил громким, хрипловатым голосом, не­ много шепелявя. Именно о таких артистах Арнольд говорил: «У него рот полон дикции». Я смотрел на Кустылкина и думал: вот вроде человек без капли актерского мастерства, с примитивным репертуаром, равнодушный к тому, что делает, а зрители принимают. Если на манеже Кустылкин держался живчиком, рубахойпарнем, то в жизни он выглядел тихим и даже несколько за­ стенчивым. На другой день, увидя Алекса за кулисами цирка, я не сра­ зу узнал его. Со мной поздоровался пожилой человек в соло­ менной шляпе, в очках, с маленькими бесцветными, часто моргающими, печальными глазками. В синем прорезиненном плаще, держа в руках портфель, Алекс походил на бухгалтера из какой-нибудь артели. В портфеле, как я позже узнал, он носил радиодетали. В один из выходных дней я зашел в цирк. Гардеробная Ку­ стылкина оказалась приоткрытой, и оттуда доносилось пение. Я заглянул и увидел: Кустылкин сидит в шубе (в цирке по вы­ ходным дням не топили) и, мурлыча какую-то заунывную пес­ ню, паяет что-то в радиоприемнике. — А ты почему не дома-то? — спросил я. — У меня дом здесь. Заходи, — пригласил он, — пивом угощу. То ли я под настроение попал, то ли ему действительно хо­ телось перед кем-нибудь выговориться, но я услышал в этот день длинную исповедь клоуна. — Понимаешь, — доверительно говорил он, — цирк-то я люблю. Я ведь на манеже с детства. Как получилось?.. У нас в деревне под Костромой тоска. Меня в школу отдали, но я, знаешь ли, плохо учился... Неинтересно мне было это. Да и по дому дел много. Отец злой, выпивал часто... он и бил меня. Грустно. Тоска. Когда я первый раз в жизни по­ ехал в город, в цирк попал. Музыка. Огни. Люди красивые.

Клоун понравился мне. А вернулся домой, взял втихаря деньги и сбежал в город. Три дня подряд ходил в цирк. С ре­ бятами цирковыми познакомился — акробатический номер они работали. Хорошие ребята. И я понял: в деревню не вер­ нусь ни за что. Останусь в цирке. Время-то такое, что никто никаких справок не требовал. А я парень сильный. Посмот­ рели меня и взяли учеником в акробаты. Корючкам научили разным. Руководитель номера чудной дядька, злой немного. Мог и ударить, если что не так. Но я ничего. Прыгать на­ учился. Конечно, разное бывало. Два раза связки рвал... В шапито тогда работали. Заморозки стояли. За кулисами хуже, чем сейчас, просто собачий холод. Перед работой не разогреешься. А я двойной бланш с доски делал. Ну спассировали меня плохо — связки так порвались, что в последнем ряду слышен треск был. — А как клоуном-то стал? — спросил я. — Клоуном-то? Да как все. Я, когда связки порвал, снова работал, но уже трудно было. Ноги больные, а работать все равно надо. Я все думал, чем бы заняться, а тут в Пензе ко­ верный заболел. Ну мне и сказали, чтобы я вышел и заполнил паузы. А у меня память-то есть. Я все корючки, репризы по­ мню. Дай, думаю, попробую. Чем я хуже других? Колотун бил, правда, страшный. Сильно я мандражировал. Реагаж, конечно, был слабый, публика мало смеялась. Но наши цир­ ковые смотрели и просто лежали от смеха. И мне, знаешь, понравилось это. А что? Это же интересно. Начал я смотреть, как другие клоуны работают. Все, что видел, записывал, за­ поминал. Реквизит начал подбирать, костюм... И я представил себе, как после работы Кустылкин, гГримостившись где-нибудь в углу гардеробной, старательно, корявы­ ми буквами записывает в тетрадку увиденные репризы. Потом, как мне рассказал Кустылкин, ему устроили про­ смотр, составили акт и послали документы в Москву. Из Мос­ квы пришло разрешение. Так он и начал работать коверным. Ездил по городам, в которых вначале его не принимали, а по­ том нашлись города вроде Нижнего Тагила, из которых он уже и не выбирался. К нему привыкли и даже полюбили. Считали своим, местным клоуном. Его шутки, репризы ходили по го­ роду. Порой ему приписывали то, что он и не говорил. У пивных ларьков его узнавали и тут же звали: — Алекс, иди сюда, пивом угостим!

Он подходил, пил пиво и с удовольствием развлекал со­ бравшихся шутками. — Меня в городе-то любят, — говорил Алекс. — Ценят. Меня как-то ночью раздели. В трусах оставили, понимаешь? Хорошо, что лето стояло. Я в цирк пришел. А утром мне все вещи принесли. И ребята эти извинились. Сказали, что в темноте не узнали. Представляешь, принесли вещи! Не-е, меня любят. Разъезжал Кустылкин вместе с женой, маленькой забитой женщиной, которая ассистировала ему за кулисами, следила за костюмом и реквизитом, принимала участие в подсадке. Кроме цирка, Алекс любил игру в домино и увлекался ра­ диоделом. Его клоунская гардеробная напоминала радиомас­ терскую. Всюду вперемешку с костюмами, реквизитом лежали приемники разных систем, провода. Он скупал по дешевке старые приемники, чинил их, а потом продавал на рынке. И делал это не только из желания подработать. Он просто лю­ бил разбирать, паять, монтировать. Артистам чинил прием­ ники бесплатно. Наверное, из него получился бы хороший ра­ диоинженер. Утаенные от жены деньги Алекс обычно прятал в какой-ни­ будь радиоприемник. И как жена ни искала, никогда найти их не могла. Однажды пришел он в цирк расстроенный. Ходит злой, обиженный. — Что с тобой, Алекс? — спросил я. — Да, понимаешь, получилось-то как. Продал я приемник сегодня на рынке за триста рублей, а в нем, в приемнике, ле­ жало четыреста рублей заначки. Жалко денег. Так сидели мы с ним, пили пиво, а он все рассказывал: — Ты думаешь, мне плохо? Нет! Мне хорошо. Я в большие города не рвусь. Кустылкин говорил об этом спокойно, но я-то понимал, что больших городов он боялся. Боялся, что не примут зрите­ ли, что его обругают в газете. Раз в пять лет его вызывали в Москву на курсы повышения квалификации. Уезжал Кустыл­ кин с курсов с пачкой злободневных сатирических реприз, с ящиком нового реквизита. Но в новом городе он продолжал делать с инспектором «Опля-чопля» и свои проверенные ре­ призы. После Москвы он был спокоен: не уволят. Как я относился к Кустылкину? Где-то я жалел его. Сам Кустылкин считал себя обиженным.

— У Алекса характера нет, скромный он, — говорила его маленькая жена, поджав тонкие губы. — Карандаш — что? Ничего. Бегает, пишит, а дураки смеются. А Алекс у меня — артист! А сам Алекс, сидя в одних трусах в гардеробной, дымя па­ пироской и копаясь в очередном приемнике, говорил: — Мне Москва и звания не нужны. Мне и здесь хорошо. Спокойно. А там одна нервотряпка. Кроме «нервотряпки», он порой выдавал и другие «перлы», которые я цитировал в письмах домой. Отец даже не верил, что так можно сказать: «Овация аплодисментов», «Мы с ним люди разных мотивов», «Смотря при какой позе это говори­ лось». «Много зрителей сегодня?» — спрашивали Кустылкина. «Очень, даже масса», — отвечал он. Лет через пять я снова встретился с Кустылкиным. В городе, где мы работали в одной программе, Алекса в рецензии обругали. — Говорят, меня опять в рецензии приложили, — сказал он мне в коридоре, при этом стараясь беспечно улыбаться. — А я их не читаю, пусть себе пишут. Бумага все стерпит. Но он читал рецензии. Поздним вечером, когда все после представления разошлись, я видел, как Кустылкин, стоя пе­ ред доской объявлений, беззвучно шевеля губами, читал вы­ резку из газеты. Потом он отвернулся, закурил и, сгорбив­ шись, пошел в гардеробную. Жалко мне его стало. Еще на занятиях в студии клоунады Александр Александро­ вич Федорович говорил нам, что делит всех клоунов на три группы. К первой он относил талантливых артистов — таких, он считал, в цирке мало, ко второй — клоунов-умельцев, ко­ торые, не имея особых способностей, все же могли прилично делать трюки, они прыгали, жонглировали, показывали фоку­ сы. И наконец, третья группа — так называемые ряженые: рыжий парик, нелепые костюмы, люди без таланта, совер­ шенно несмешные. И талантливые, и умельцы, и ряженые работали на манеже, и все они вызывали смех. Нет такого клоуна, который не смешил бы публику. Но у каждого свои приемы смешить. Карандаш мне это объяснял иначе, несколько заумно, но по мысли точно. — Клоуны — это как чайники, — говорил мне Михаил Николаевич. — Понимаете, стоят двадцать чайников: один — красивый, блестящий, приятно в руки взять, другой — об­ шарпанный, третий — подтекает, четвертый — с отвалив­ шимся носиком, пятый — с проволокой вместо ручки, но ведь воду-то можно вскипятить во всех. Кустылкина, по определению Карандаша, можно было бы отнести к чайнику «обшарпанному», «подтекающему», а Алек­ сандр Александрович Федорович сказал бы про Кустылкина, что он нечто среднее между умельцем и ряженым.

К ороль дрессировщ иков Сегодня утром дрессировщик Валентин Филатов репетировал во дворе цирка. Медведь по кличке Мальчик на мотоцикле делал круги по гладкому ас­ фальту. В это время открылись ворота, и во двор цирка въехал грузовик. То ли Мальчик испугался, то ли решил побаловаться, только он вдруг, круто повернув руль, выехал на улииу. Валентин Филатов на втором мотоцикле кинулся за ним вдогонку. Обогнав медведя на Трубной площади, Филатов продолжал ехать впереди Мальчика, все время по­ казывая ему сахар. Медведь, облизываясь, поехал за дрессировщиком. Так и вернулись они обратно в цирк — Филатов, Мальчик, а за ним, тоже на мотоцикле, инспектор ГАИ. Хорошо, что это произошло ранним утром. Дви­ жение на улице небольшое, и все обошлось. (Из тетрадки в клеточку. Май 1952 года) Осенью 1951 года мы поехали в Иваново, где собирал свой коллектив дрессировщик Валентин Филатов. С этим артистом я познакомился еще в 1949 году, работая в Хабаровске. Тогда на манеж выходил симпатичный молодой человек и выводил нескольких медведей, с которыми показывал обычные трюки. — Погоди, — говорил он мне в то время, — еще увидишь, какой я отгрохаю номерище. И через полгода в Москве я увидел Валентина Филатова с его аттракционом «Медвежий цирк». Медведи у него работали удивительно. Публика после каждого трюка восхищенно апло­ дировала. Медведи ездили на велосипедах и мотоциклах, жон­ глировали, катались на карусели, пародировали антиподистов и акробатов, показывали сценку «Бокс», а в паузах выходил коверный медвежонок Макс. В Иванове в первый же день Валентин Иванович подошел ко мне и сказал: — Я рад, что вы с Мишей приехали. Я еще в Хабаровске, когда увидел вас впервые, хотел сказать — уходите вы от Ка­ рандаша. Но потом подумал, Карандаш обидится, начнутся пересуды... Я здесь коллектив свой постоянный собираю. Люди у нас хорошие. Сообща можно отлично работать. Да­ вайте вместе ездить будем. Филатов собрал в основном молодых артистов. Многие по­ нимали, что, работая с Филатовым, попадут в хорошие горо­ да, а если возникнут.осложнения с тарификацией, костюмом, реквизитом, подготовкой нового номера, руководитель кол­ лектива всегда поможет. Так начали мы работать в Иванове. Есть артисты, которые, добившись успеха, возносятся. Валентин Иванович и после выпуска аттракциона работал так, как будто он только вчера вышел на манеж. В цирке он пропадал с утра до ночи, а бы­ вало, и ночью его вызывали. Вырвется из клетки медведь — такое случалось — сразу за Филатовым. Конечно, успех ат­ тракциона изменил психологию артиста. Он стал более сдер­ жанным. Если раньше, насколько мне известно, он мог весь выходной, а то и утро рабочего дня провести в веселье, появ­ ляясь в цирке чуть ли не за пять минут до своего выхода, и ди­ ректор цирка, нервничая, встречал его на улице, то теперь Филатов этого себе не позволял. Во время репетиций с манежа нередко раздавался громкий, раскатистый смех Валентина Филатова. Его вообще можно было найти по смеху — в гардеробной, на конюшне, в каби­ нете администратора, в артистическом фойе. Оптимист по на­ туре, он и людей любил уверенных, энергичных, с юмором. Когда Филатов на кого-нибудь сердился, его зеленоватые глаза становились прозрачными. В такой момент к нему лучше не подходить. У Филатова была особая манера вести разговор. Скажет фразу, а потом пристально посмотрит в глаза собеседника и помолчит. — Знаешь что... — он смотрел на меня и секунд пять мол­ чал, моргая, а потом продолжал: — Не махнуть ли нам сегодня в гости к одному охотнику? Разрядимся.

А если Филатов сильно злился, то он мог моргать секунд двадцать, глядя на человека, а потом уж выдавал накипевшее. Помню, как он кричал на одного из служащих за непра­ вильное кормление медведей. Глаза прозрачные, сам стоит посреди конюшни, а голос разносится по всему цирку. Тут ни в коем случае нельзя ему возражать. Рабочие, служащие, ас­ систенты, хорошо изучив характер своего руководителя, в та­ кие моменты становились как бы незаметными. Помощников Филатов подбирал удивительно точно. У него работали физи­ чески сильные ребята, преданные своему делу. И, я думаю, не только потому, что любили животных, цирк, но и потому, что любили и уважали своего руководителя. Они всегда четко выполняли все распоряжения Валентина Филатова. Да и сам Валентин Иванович своих помощников любил, по пустякам не придирался, умел быстро забыть перенесенную обиду. Он лег­ ко взрывался, но и быстро остывал, относился потом к чело­ веку так, как будто ничего и не произошло. Когда я думаю о Филатове, то всегда вижу его во время ре­ петиций в кожаной куртке, с карманами, наполненными мел­ ко наколотым сахаром. Характер этого артиста можно опреде­ лить одним словом: труженик. Сутки у него делились на две части — одну, маленькую, когда он спал, и другую, когда ра­ ботал. Он, как и Карандаш, чувствовал себя полновластным хозяином номера. Как и Михаил Николаевич, он проводил с работниками аттракциона пятиминутки (только эти пятими­ нутки, в отличие от часовых карандашевских, продолжались ровно пять минут). Распоряжения ассистентам, служащим он давал точные, энергично и быстро: — Люську сегодня не кормить. К трем часам вызвать вете­ ринара. Чтобы сегодня к вечеру покрасили ринг — краска об­ лупилась. За полчаса до представления всем быть у клеток. Придут из мастерской снимать мерки для медвежьих костюмов. Я чувствовал, что Валентину Ивановичу нравилось быть руко­ водителем коллектива. Он проводил собрания, председатель­ ствовал на заседаниях художественного совета, вникал во все ме­ лочи. Все помнил. До начала работы своего аттракциона Вален­ тин Иванович нередко стоял в центральном проходе зрительного зала и, чуть прищурив глаза, наблюдал за ходом программы. Цирк Филатов знал до мелочей. С шести лет он начал вы­ ходить на манеж. Сначала акробатом, потом эквилибристом. С 1941 года занялся дрессировкой медведей.

Я уважал Филатова за его поразительную преданность наше­ му делу. И хотя он всего на год старше меня, за плечами у него колоссальный опыт. А с выпуском «Медвежьего цирка» появился и авторитет. Нашу дружбу укрепила любовь Филатова к веселью. В часы отдыха он мог с упоением слушать песни, частушки, анекдоты. По вечерам перед выходным днем после представления мы обыкновенно собирались у Филатовых. За­ куска обычная: кильки, сыр, колбаса, но веселье идет допозд­ на — шутки, цирковые истории, розыгрыши и, конечно, разговоры о работе. Имел Филатов характер прямой. Если ему человек не нра­ вился, он говорил об этом откровенно. Не нравился ему но­ мер, он подходил к артисту и говорил: — Работаешь ты средне (почти ко всем артистам он обра­ щался на «ты»), финала в номере у тебя нет. А хороший чет­ кий финал — это главное. Ты, друг, давай думай о финале. А если не придумаешь, то на хрена мне твой номер в коллек­ тиве нужен... Чуть сутуловатый и приземистый в жизни, на манеже Фила­ тов преображался. Стройный, обаятельный, он легко демон­ стрировал работу своих питомцев, как бы и сам удивляясь трю­ кам медведей. Если дело требовало, Валентин Иванович, не скупясь, лег­ ко тратил деньги. За свой счет приобретал медведей, мотоцик­ лы. Когда представлялся случай купить молодняк, то Филатов не ждал, пока его заявление, пройдя все инстанции, будет подписано. Он вынимал бумажник и рассчитывался с местны­ ми охотниками. А связи с охотниками у Филатова остались еще от отца — Ивана Лазаревича Филатова, который всю жизнь проработал в зооцирках. Когда мы гастролировали в Ростове, в цирк приехал отец Валентина Ивановича. И сын встретил его радостно. Он бе­ режно вел отца под руку по конюшне, где стояли ряды клеток с медведями. Иван Лазаревич, опираясь на палку, двигался медленно, останавливался возле каждой клетки, внимательно рассматривал сквозь толстые стекла очков животных, задавал профессиональные вопросы, делал замечания, давал советы. В честь приезда отца Валентин устроил дома праздничный ужин. Собрались артисты, местные охотники. Иван Лазаревич первый тост поднял за династию Филатовых. Чувствовалось, что он доволен и гордится сыном.

Филатов-старший с удовольствием вспоминал прошлое. Рассказывал интересно, с юмором, не упуская деталей. Осо­ бенно мне запомнилась история, которая произошла еше до революции. В маленьком провинциальном городке «прогорал» цирк, и, чтобы поправить дела, хозяин расклеил по городу афиши: «Только два дня! В цирке показ дикаря-людоеда. Съедение живого человека на глазах у публики. Спешите покупать биле­ ты!» Дикарем-людоедом владелец цирка приказал быть Ивану Лазаревичу. Вечером публика до отказа заполнила цирк. Все жаждали сенсации. В конце представления на манеж выкатили клетку, в кото­ рой сидел Иван Лазаревич. Тело его вымазали дегтем и сверху обсыпали перьями. Он рычал, брызгал слюной, скакал по клетке, делал вид, что пытается выломать прутья. Униформи­ сты на вилах просовывали ему в клетку убитого голубя (конеч­ но, не голубя, а чучело голубя с мешочком, наполненным клюквой). Иван Лазаревич рвал голубя зубами, и во все сторо­ ны летели перья птицы, а по подбородку «людоеда» стекала «кровь». Публика смотрела на это зрелище, затаив дыхание... В центр манежа вышел хозяин и, поигрывая золотой цепоч­ кой от часов, громко объявил: — А теперь предлагаем вашему вниманию съедение живого человека. Желающих быть съеденными... прошу в клетку! В зале все замерли. Конечно, никто не вышел. Выждав паузу, хозяин объявил: — Ввиду отсутствия желающих представление заканчивает­ ся. Оркестр — марш! Разочарованная публика покидала цирк. А на другой день после того, как хозяин вызвал желающих быть съеденными, на манеж нетвердой походкой вышел небольшого роста, тол­ стенький, крепко подвыпивший купчик. — Жа-ла-ю! Жалаю, пусть ест! — заявил он. Возбужденная публика загудела. Купчик обратился к хозяи­ ну цирка: — Раздеваться, или так есть будет? Растерянный, побледневший хозяин с трудом выдавил из себя: — Так будет.

Открыли клетку. Зал замер. Перепуганный «людоед» Фила­ тов изо всех сил зарычал и, встав на четвереньки, начал рука­ ми и ногами разбрасывать опилки, надеясь, что купчик испу­ гается и передумает. Но пьяного это ничуть не испугало, и он смело пошел вперед. Не зная, что делать, «людоед» умоляюще посмотрел на хозяина. — Кусай, кусай, — сквозь зубы цедил хозяин. В отчаянии Иван Лазаревич, подпрыгнув, навалился на купца, опрокинул его на опилки и вцепился зубами в ухо. От боли тот моментально протрезвел и заорал благим матом. Орал укушенный. Орала публика. Визжали с перепугу жен­ щины... — Не надо! Не надо! — кричали с мест. Униформисты по знаку хозяина бросились на Ивана Лазаре­ вича и начали с силой оттаскивать его от купца. А Филатов-старший вошел в роль и, забыв, что он дикарьлюдоед, выскочил из клетки и закричал на чистом русском языке: — Дайте мне его! Дайте! Я его сейчас загрызу! К счастью, за криком публики этих слов не было слышно. «Людоеда» с трудом водворили в клетку и увезли на конюшню. Слушая этот рассказ, мы смеялись до слез. Громче всех хо­ хотал Валентин Филатов, хотя, наверное, слышал историю в сотый раз. — А что, — вдруг он обратился ко всем, — вот начнет «го­ реть» наш коллектив, объявим «людое­ да», Никулин будет «людоедом». Как, Юра, сыграешь? — спросил он у меня. — Три ставки получишь. И что думаете, народ пойдет. Только представ­ ляете, — засмеялся он, — какой потом в главке шухер будет... Так и работали мы вместе с Валенти­ ном Ивановичем Филатовым. «Медве­ жий аттракцион» делал сборы. Медведи на манеже выглядели милыми, забавны­ ми и приятными. Бурые медведи с виду добродушные, так и хочется их погладить. Но на самом деле в цирке нет зверя коварнее, чем медведь. Работать с тиграми, львами, «МшммА аттракцион*.

почти серьезн о...

Театр я люблю. Но хожу редко. Зато со многими актерами дружу.

Ростислав Плятт, удивительный актер и человек. Нам повезло мы поселились в одном доме и часто виделись.

А с Михаилом Ж аровым мы были друзьями по даче.

Ю рий Н икулин А сколько интересных людей я встречал в своей жизни. С Евгением Евтушенко.

С Константином Симоновым.

почти с е р ь е зн о.

Встреча у Михаила Шолохова, когда снимали "Они сражались за Родину".

Министр культуры Екатерина Фурцева, у окна - Геннадий Хазанов, справа - Леонид Утесов.

Юрий Никулин С Валерием Золотухиным.

Мой друг хирург Владимир Куперман часто навещал меня после операции. 1978 год.

Играем в нарды с космонавтом Алексеем Елисеевым.

почти серьезно.

С женой Татьяной и сыном Максимом - на отдыхе.

Ю рий Н икулин Моя любимая теща Мария Петровна. Я с тетками Ольгой Ивановной и Ниной Ивановной.

почти серьезно.

На самом деле в еде я неприхотлив. Позирую.

Собаки - народ хороший.

ПОЧТИ серьезно.

Мне 60. В Калининском цирке.

Ю рий Н икулин Новый Старый цирк начали строить на Цветном бульваре, дом 13. Закладываем капсулу с письмом будущим поколениям.

Сколько проблем!

почти с е р ь е зн о.

Я шел и думал о себе. О судьбе, которая накрепко связала меня с цирком. О редкой профессии клоуна.

Ю рий Н икулин Конец рабочего дня.

почти серьезно.

Мэр города Юрий Михайлович Лужков бывает на всех наших премьерах и очень помогает нам.

Сейчас буду звонить Лужкову. Он поможет.

Юрии Никулин Юрий Михайлович любит веселые истории...

...и хорошие анекдоты.

ПОЧТИ серьезно.

леопардами легче. Дрессировщик всегда видит, чувствует сме­ ну настроения у этих экзотических животных. Бывают момен­ ты, когда звери вдруг выходят из повиновения и готовы бро­ ситься на дрессировщика. Важно этот момент уловить, почув­ ствовать и мгновенно среагировать. У медведей же уловить смену настроения почти невозможно. — Понимаешь, — говорил мне Валентин Иванович, — ни­ когда не знаешь, что медведь выкинет. Вот он, Макс, мой коверный, вроде добродушный, а ведь может ни с того ни с сего взять и прихватить тебя. Медведи-то ничего не боятся: ни огня, ни воды. Силу медведя Филатов однажды испытал на себе. Когда он еще только начинал свой путь в цирке, на одной из репетиций громадный медведь подмял под себя дрессировщика. В резуль­ тате у Филатова — смещение позвонков. Валентин Иванович долго лежал в больнице. И хотя врачи подняли его, травма время от времени давала о себе знать. Иногда у Филатова воз­ никали сильные приступы боли. Так случилось перед премье­ рой в Запорожье. Накануне он с трудом поднялся с постели, не мог ходить. Дирекция цирка, узнав о болезни артиста, за­ беспокоилась. Билеты-то проданы за месяц вперед, все, ко­ нечно, хотят увидеть «Медвежий аттракцион». И Филатов выступал. Перед началом представления он дол­ го уговаривал врачей сделать ему новокаиновую блокаду. — Это же действует только час-полтора, — сказали ему. — А мне нужно сорок минут, — превозмогая боль, отвечал Филатов. И на премьере Валентин Филатов легко двигался, широко улыбался, шутил с публикой, и только глаза у него из зеле­ новатых стали совсем прозрачными. Правда, после выступле­ ния Филатов не вышел на поклон публике, как он это делал обычно. Уставший, он стоял за кулисами, прислонившись к стене. Его тут же подхватили ассистенты, бережно отнесли в машину и отвезли в гостиницу. Так он работал больше неде­ ли. Довольно быстро мы с Филатовым подружились и перешли на «ты». — Ты, Юра, не стесняйся, — говорил он. — Если что нужно, говори. Деньги будут нужны, бери, потом отдашь по­ степенно. У меня деньги есть. Валентин становился добрым и нежным, когда из Москвы к 12 Поч ти сер ье зн о.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.