WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«В дейст вит ельност и все вы гляд и т иначе, чем на сам ом деле. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Я продолжал с Борисом Романовым выходить в репризах и клоунадах у Карандаша, ожидая окончания гастролей, после которых мы с Борисом, как и советовал нам отец, собирались начать самостоятельную жизнь на арене. Из Саратова мы пере­ ехали в Харьков. Накануне майских праздников 1949 года Романов во время пятиминутки (они проводились после каждого представления) о чем-то заспорил с Карандашом (Романов вообще любил по­ спорить. Я же придерживался, как всегда, политики уклончи­ вых ответов и откровенных споров старался избегать). Кончи­ лось тем, что Михаил Николаевич разозлился и резко сказал Борису: — Вы вообще... плохой артист. Это видно без всяких об­ суждений. Все, что делаете вы, завтра может легко исполнить любой из моих учеников. Борис обиделся и вышел из гардеробной. А Карандаш решил свои слова привести в действие. И при всех сказал Шуйдину: — Приходите-ка завтра пораньше в цирк. Я вам костюм подберу, загримирую, порепетируем, и пойдете в «Автоком­ бинат» с Никулиным вместо Романова. (Опять этот злополуч­ ный «Автокомбинат»!) Карандаш одел Мишу под комика: голубой широкий клоун­ ский костюм, под рубашкой «толщинка» («чтобы пузо было как у отъевшегося директора», пояснил Карандаш), огром­ ный, из гуммоза, нос картошкой и во всю щеку румянец, на голове маленькая шляпка, в руках большой портфель. Внешне Миша стал походить чем-то на поросенка. После пятиминутки, на которой произошла ссора Романова с Карандашом, все почувствовали себя неловко. Но больше всех переживал Миша. Он подошел ко мне перед репетицией и, смущаясь, сказал: — Да что же теперь делать-то? Я ведь не напрашивался идти вместо Романова. — Мы с Борисом понимаем, ты не виноват. С папой же спорить бесполезно. Если откажешься от работы, испортишь себе всю жизнь, а нам-то что! Еще три дня — и мы уходим от Карандаша. А тебе с ним работать. И в майские дни 1949 года на манеже Харьковского цирка я впервые работал с Михаилом Шуйдиным. Перед выходом на манеж Миша волновался. Руки у него дрожали, и он все время бормотал текст.

— Не робей, — сказал я покровительственно перед самым выходом, — забудешь слова, подскажу. Дебют Шуйдина прошел успешно. Небольшого роста, тол­ стенький («толщинка» придавала округлость), Шуйдин, изоб­ ражавший важного директора, вызывал у публики улыбку, а порой даже смех. — А Шуйдин-то ничего, сочный, — оценил Карандаш де­ бют Миши. Тамара Семеновна подошла ко мне после представления и сказала: — Ну как вам новый партнер? — Да вроде бы неплохо, — про­ мямлил я. — Хорошо, хорошо, бросьте вы, — сказала она. — И голос у него густой, приятный. И смотрит­ ся он на манеже прекрасно. Через два дня заканчивались наши гастроли в Харькове и группа выезжала в Московский цирк, где через три недели Карандаш должен был начать работать. Эти три недели и стали решаю­ щими в моей судьбе. Видимо, Ка­ рандаш опытным глазом профессио­ нала заметил, что мы с Мишей удачно сочетаемся на манеже. Мне с Шуйдиным работалось легко, но ничего особенного в этом я не ви­ дел. Карандаш же решил нас объЛсраыймхм lltyflitim t единить, и ему понадобилась неделя для того, чтобы меня уговорить остаться в группе. Среди многочисленных доводов, которые приводил Михаил Николаевич, уговаривая меня остаться, были обещания помочь в скорейшем повышении зарплаты, за­ верения в помощи при подготовке самостоятельного репертуа­ ра, заманчивые гастроли... Слушал я Карандаша, а сам думал о Борисе Романове — он-то не только партнер, но и друг. Приняв твердое решение остаться у Карандаша, я всячески оттягивал разговор с Бори­ сом, ощущая себя предателем. Наконец разговор наш состоял почти с ерьезно...

Мои родители.

Мне четыре года.

Ю рий Никулин А здесь я уже пионер.

Играть на гитаре любил всю жизнь.

почти серьезно.

В центре я, а справа мой друг М арат Вайнтрауб. Мы в армии. Вместе прошли всю войну. И дружба продолжается всю жизнь.

С однополчанами. Мне повезло - я остался живым.

Ю рий Н икулин "Будете моими ассистентами и партнерами", говорил карандаш нам, молодым студийцам.

"Венера" одна из первых наших реприз.

Наша цирковая жизнь с Мишей Шуйдиным длилась более тридцати лет.

почти серьезно.

Каждый день манеж, каждый день репетиции...

"Бревно", как считают критики, одна из лучших наших работ в цирке.

Ю рий Н икулин Мы поняли, что любим друг друга... Татьяна Никулина и Юрии Никулин.

почти серьезно.

- Весело ли вам бывает, когда вы выступаете в цирке? часто этот вопрос задают дети.

Ю рий Н икулин - А вам не надоедает делать каждый вечер одно и то же? спрашивают взрослые зрители.

ПОЧТИ серьезно.

Я не представляю себя без телефона.

Ю рий Н икулин По этой лестнице Старого цирка на Цветном бульваре почти сто лет поднимались и спускались клоуны, дрессировщики, иллюзионисты, униформисты, электрики, осветители...

почти с е р ь е з н о...

Мне везло с режиссерами и ролями. Пиротехник моя первая работа в кино (у А. Файнциммера, "Девушка с гитарои").

В фильме J1. Кулиджанова "Когда деревья были большими" я встретился с Инной Гулая. С ней удивительно легко работалось.

А это мы с прекрасным актером псом Дейком в фильме С. Туманова "Ко мне, Мухтар!".

Ю рий Н икулин У А. Тарковского в "Андрее Рублеве" я играл монаха Патрикея - роль трагедийную, трудную и необычную для меня.

"Двадцать дней без войны" А. Германа. Рад, что сыграл Лопатина - а ведь чуть было не отказался.

почти серьезно.

Сниматься у Леонида Гайдая я люблю. Общение с этим режиссером доставляет радость.

- Ну, Балбеса искать не надо. Никулин - то, что нужно, сказал Гайдай.

"Кавказская пленница".

"Бриллиантовая рука".

Юрий Никулин Пробы были, а роли не играл.

почти серьезно.

ся. К моему великому удивлению и облегчению, Борис вы­ слушал меня спокойно и сказал: — Ты не переживай. Тебе виднее, с кем работать, Шуйдин так Шуйдин. А я найду себе другого партнера. Тебе же от души, — Романов говорил искренне, — желаю успеха. Только помяни мое слово, недолго ты у Карандаша продержишься.

«Рум янцев это для дом оуправления Клоун Сергей Курепов рассказывал, что в тридца­ тые годы в цирке работали акробаты под псевдони­ мом «Братья Вагнер». Настоящие же их фами­ лии — Преступляк и Кровопущенко. (Из тетрадки в клеточку. Май 1949 года) Итак, вместе с Михаилом Шуйдиным мы остались у Каран­ даша, человека талантливого, сложного по характеру и трудно­ го в общении. Расставаясь с партнером Борисом Романовым, я не терял друга. Это радовало. Наши отношения сохранились на долгие годы. Михаил Николаевич отказался от Брайма и Куксо. Правда, в судьбе своих бывших учеников он принял участие, помог Куксо устроиться в клоунскую группу Константина Бермана, а Брайму поступить в цирковое училище. Борис Романов после разрыва с Карандашом ушел в очередной отпуск, сказав, что свою судьбу он будет устраивать самостоятельно. Вскоре Борис нашел себе партнера, с которым долгие годы успешно высту­ пал в жанре сатирической клоунады. Впоследствии Борис увлекся режиссурой цирка. И на этом поприще добился проч­ ного положения, поставив немало хороших номеров и интерес­ ных спектаклей. С первых же дней, став постоянными партнерами Каранда­ ша, мы с Мишей поняли, что попали в жесткие руки. — Что я от вас буду требовать? — сказал нам Михаил Ни­ колаевич, стоя посреди своей гардеробной, когда начались ре­ петиции в Московском цирке. — Прежде всего дисциплины и трудолюбия. Вы, Шуйдин, теперь не просто ученик, но и партнер. Вы, Никулин, не временный работник. Вы работае­ те вместе со мной. Я не потерплю опозданий на репетиции и 8 Почти серьезно...

отлынивания от дела. Вот вам тетрадки (он вытащил две ма­ ленькие тетрадки). В них, пожалуйста, записывайте все мои замечания и задания, а также вопросы, если они у вас возник­ нут. Потом вы мне будете их задавать, а ответы записывать. Прошу вас найти себе псевдонимы, Никулин и Шуйдин — для цирка не звучит. Вот, например, Жак и Мориц, Фриц и Франц, Бим и Бом... Поняли? Думайте над этим. В первый же день Михаил Николаевич попросил нас запи­ сать двадцать пунктов условий нашего содружества. Потом он долго говорил о будущих клоунских костюмах для нас, гриме, новом репертуаре, предстоящих гастролях. Беседа кончилась напоминанием искать псевдонимы.

Лятмминутка у Коранмша.

Высшим оскорблением для себя Михаил Николаевич счи­ тал, когда в рецензии указывали его настоящую фамилию или когда к нему кто-нибудь обращался: «Товарищ Румянцев...» Он тут же начинал кипятиться и, перебивая человека, кри­ чал: — Я — Карандаш. Запомните — Карандаш! Румянцев — это для домоуправления. Вспомнили мы с Мишей историю, рассказанную нам кемто о музыкальных эксцентриках Иванове и Гаврилове. В одном из городов они работали в программе вместе с Карандашом. Долго убеждал их Михаил Николаевич придумать псевдонимы, считая, что у эксцентриков и имена должны звучать эксцент­ рично. Но Иванов и Гаврилов отмахивались от предложения Каран­ даша, Как-то, придя в цирк и увидев, что художник пишет огромный рекламный стенд с перечнем номеров программы, Карандаш сказал ему: — Ошибочка тут у вас. Вы неправильно написали фами­ лии. Поправьте. Надо писать: «Музыкальные эксцентрики Шизя и Френик». Художник безропотно — сам Карандаш велел — замазал фамилии Иванов и Гаврилов и написал: «Шизя и Френик». Артисты, увидев, как их «окрестил» Карандаш, схватились за головы и сразу придумали себе псевдонимы — Кисель и Клюква, под которыми работали долгие годы. По мере того как Михаил Николаевич отвергал все наши предложения — а мы придумали более сотни псевдонимов, — я стал задумываться, а нужны ли они вообще. Знаменитые клоуны Берман, Боровиков, Вяткин, Лазаренко, Мусин вы­ ступали под своими фамилиями. Псевдоним, как мне кажет­ ся, пришел от старого цирка. Правда, некоторые артисты бра­ ли псевдонимы из-за неблагозвучности собственных фамилий. Так, борец Жеребцов выступал как Верден, а настоящая фа­ милия Буше — Гнусов. В Московском цирке нам с Мишей отвели комнатку без окна и вентиляции, как раз напротив гардеробной Михаила Николаевича. В ней узкий длинный столик с несколькими на­ стольными лампочками. Притащили мы в комнату ящик с на­ шими костюмами и моей бутафорской фигурой. К десяти утра мы приходили в цирк. Мише было трудно. Он жил в Подольске и тратил на дорогу в оба конца больше четырех часов. Я же на двух трамваях добирался от дома до цирка за полчаса. В десять часов хлопала дверь черного входа артистического фойе, и появлялся Карандаш, держа на повод­ ке двух черных скоч-терьеров — Кляксу и Пушка, которых он после вечернего представления забирал домой. Через пять минут мы с Мишей заходили к нему в гардероб­ ную и выслушивали план работы на день. Михаил Николае­ вич, уже переодевшись в свой синий комбинезон, расклады­ вал на столе листки с записями. Он заранее все дела расписы­ вал на бумаге черной тушью (эта система записей сначала меня удивляла, а потом привлекла, и я сам стал свои планы на день записывать). Карандаш сообщал нам, чем мы будем сегодня заниматься, что репетировать, какой нужно подготовить рек­ визит. Иногда Михаил Николаевич отправлялся в магазины поку­ пать что-нибудь для работы. — Никулин, пойдемте со мной, — говорил он. И я покор­ но шел за ним. Я понимал: что бы ни говорил Михаил Николаевич, лучше всего с ним соглашаться. И еще, как я потом понял: Михаилу Николаевичу всегда хотелось, чтобы кто-нибудь находился ря­ дом с ним. Зашли мы с ним как-то на рынок и увидели в хозяйствен­ ном ларьке большой ряд чугунков. Поднял Карандаш один из них, пощелкал пальцем, и раздался мелодичный звон. — А что, Никулин, не купить ли нам эти горшочки? Мы сделаем музыкальную репризу. Как вы думаете? Представляе­ те, ложками начнем бить по горшкам — вот смеху будет! Михаил Николаевич посмотрел на меня внимательно. Я молчал. Так продолжалось секунды три. — Ну вот, видите, вы согласны. Значит, покупаем. Насколько помню, ни разу ни на одно из предложений Михаила Николаевича я не ответил словом «нет».

М купить «и нам горшочки'? « Так и на этот раз мы купили дюжину чугунков и долго по­ том с Мишей в слесарной мастерской цирка напильниками снимали с них слой металла, добиваясь, чтобы каждый изда­ вал определенную ноту, надеясь, что из семи горшочков мы составим гамму. К сожалению, из нашей затеи ничего не вышло. Мы сточи­ ли чугунки до дыр. Их потом пришлось выбросить. Спустя двадцать лет, зайдя в мастерскую цирка поточить зубило, я за­ метил под железным хламом в углу старый горшочек с обто­ ченными боками. Многое вспомнилось. Порой Михаил Николаевич открывал дверь в нашу гарде­ робную и, видя, что мы с Мишей сидим и разговариваем, произносил свою сакраментальную фразу: — Ну что, лясы точите? — И сразу давал задание: — По­ жалуйста, пойдите в мастерскую к слесарям и найдите мне тру­ бочку диаметром в пять миллиметров и длиной полметра. Задания он придумывал мгновенно, и это действительно требовалось для дела. Поэтому мы всегда удивлялись, если Михаил Николаевич приходил к нам и вдруг садился играть в нарды. Играл он с азартом. Переживал во время игры, как ребенок. При выигрыше бурно торжествовал, а если проигры­ вал — ругался и обижался. Самым трудным и в то же время полезным для нас станови­ лись репетиции. Карандаш тщательно репетировал каждую репризу или клоунаду. Каждый кусочек он отрабатывал часа­ ми, обращая наше внимание на мельчайшие детали. Так на практике мы познавали тонкости клоунского ремесла. Мне ка­ залось тогда, что Карандаш забывает о внутреннем состоянии актера. Он тщательно отрабатывал только внешний рисунок действия и манеру подачи текста. Манеж и зрительный зал цирка обязывают артиста двигать­ ся и говорить не так, как на сцене. Десятки раз Михаил Нико­ лаевич рассказывал нам о том, как в одном из цирков в годы войны давали концерт (сбор шел в фонд обороны) крупней­ шие мастера эстрады: Хенкин, Гаркави, Русланова. И боль­ шие артисты вдруг потерялись на манеже и покидали его под жидкие аплодисменты. «Лучше б я пять раз выступил на эстра­ де, чем в этом сарае», — говорил с досадой Владимир Хен­ кин, уходя с концерта. Эти слова Хенкина любил напоминать нам Карандаш. Оказывается, в цирке можно подавать текст, совершенно не напрягая голоса, и тебя все услышат. Важно только знать места, откуда звук не будет гаситься куполом цирка. Да и сам звук нужно посылать несколько вверх одновременно с поворо­ том головы. Поэтому-то клоуны, произнося текст, находятся в постоянном движении. Сами движения и проявления эмо­ ций должны быть несколько преувеличенными, чтобы зритель их и с галерки увидел. Всегда надо учитывать, что часть звука поглощается боковыми проходами, а часть уходит под купол цирка и искажается. На манеже есть такие места, где можно кричать во все горло, а зрители тебя все равно не услышат. Все это я понял не сразу. От репетиции к репетиции, от представления к представлению искал лучшие места по слыши­ мости, учился правильно подавать текст. Как «увидеть», как «обрадоваться», как «огорчиться», как «испугаться» — все это Михаил Николаевич показывал на ре­ петициях, непременно повторяя свою любимую фразу: — Публика, глядя и в спину клоуна, должна догадываться, о чем он думает. Я это понимал, когда смотрел, а потом и принимал участие в знаменитой «Сценке в парке». Клоунада «Сценка в парке», или, как мы ее называли, «Венера», — гордость Карандаша. Длилась она минут семь-восемь и всегда имела огромный успех у зрителей. Содержание «Венеры» простое. Карандаш в парке случайно разбивает стоящую на пьедестале статую Венеры. И, боясь дворника, который до этого несколько раз уже прогонял его из парка, сам влезает на пьедестал и, натянув до пят свою белую рубашку, изображает статую. Прибежавший дворник, увидя необычную фигуру на пьедестале, потрясен, а потом, разобла­ чая Карандаша, долго гоняется за ним по парку. Работа над этой клоунадой многому научила меня. Михаил Николаевич показывал, как выгодно выбрать мизансцену, учил выжидать реакцию зала, «проскакивать» пустые места. Когда я не понимал что-то, Михаил Николаевич нервничал, кипятился и покрикивал: — Вся клоунада построена на проверенных тысячу раз трю­ ках. Никулин, поймите это. Нужно только правильно, четко и вовремя все делать. В зале гас свет. Играла музыка. Манеж в темноте. (В это время униформисты ставили реквизит.) Из амфитеатра по лестнице спускался Карандаш, освещенный лучом прожек Карандаш и Bwtpa.

тора. В руках он нес шайку и веник. Человек шел из бани. Когда Карандаш перелезал через барьер, зажигался свет, и все видели уголок парка. Для этой сценки Михаил Николаевич просил одного из музыкантов свистеть в свисток, имитирую­ щий соловья. На зеленом газоне стоит статуя Венеры. Рядом садовая скамейка, которую я, дворник, крашу. Потом двор­ ник метет дорожку. С подметанием у меня поначалу ничего не получалось. — Вы же не метете, — возмущался Михаил Николаевич на репетициях, — а просто без толку машете метлой. Мусор-то нужно собирать в кучку. Поймите это. На одной из репетиций он взял в руки метлу и стал показы­ вать, как надо мести. У него все получалось естественно, лег­ ко и красиво. После показа я взял метлу, но у меня опять выходило не то. Тогда Михаил Николаевич попросил ассистента принести старую газету. Порвав ее на мелкие кусочки и разбросав их по манежу, Михаил Николаевич скомандовал: — А теперь подметайте! Только как следует. И я подмел настоящий мусор. — Вот видите, теперь у вас все правильно. Давайте попро­ буем без мусора. Вы запомнили, как делали?

Или другой эпизод «Венеры», когда Карандаш присажива­ ется на только что покрашенную скамейку и решает покурить. Дворник, заметив его, начинает гнать из парка. — Ну, ну... толкайте же меня, толкайте. Толкайте по-на­ стоящему, — нервничая и злясь, кричал Михаил Николаевич. Не мог я сильно толкнуть Карандаша. Для меня он оставал­ ся учителем, уважаемым человеком, и мне было неловко вы­ талкивать его по-настоящему. На одной из репетиций, после того как я продолжал вежли­ во подталкивать Карандаша, он вышел из себя. Мимо манежа в этот момент проходил рослый акробат. Михаил Николаевич подозвал его и попросил: — Ну-ка толкните меня посильнее. Флегматичный акробат ухмыльнулся, посмотрел спокойно на Михаила Николаевича и так толкнул его, что тот упал. Я ахнул от удивления и думал, что Карандаш обидится. А он спокойно поднялся, отряхнул брюки и сказал ему: — Спасибо, идите. — А потом обратился ко мне: — Вот видите, Никулин, он не боится. Конечно, так сильно толкать не стоит, но все-таки давайте смелей. Когда Карандаш окончательно разваливал статую, я, стоя в Эта часть клоунады мн« томи никак Ht удеалась.

боковом проходе, выжидал, пока он влезет на пьедестал, опу­ стит до пят белую рубашку, подсунет под рубашку руки, изоб­ ражая груди у Венеры, и только тогда вбегал в парк. Вбегал, видел обломки статуи и странную Венеру, стоящую на пьеде­ стале. Эта часть клоунады мне тоже никак не удавалась. — Никулин, надо выдерживать паузы, — сердился Михаил Николаевич. — Публика должна смаковать момент, когда вы беретесь за рубашку. Дайте зрителю отсмеяться, не торопитесь. Порой казалось, что из меня делают механического робота. — Никулин, вы не выдерживаете нужных пауз, — без конца повторял Михаил Николаевич, — весь ритм ломаете. Поймите же, это все очень просто. Смотрите (Карандаш начинал пока­ зывать), вы подбежали к обломкам. Теперь посмотрите на них и сосчитайте про себя: раз, два, три. Потом поднимайте глаза на меня: раз, два, три, четыре, пять. После этого идите, на­ клоняясь чуть в сторону: влево два шага медленно и вправо че­ тыре шага — побыстрее. Потом подходите ко мне, щупайте край рубашки и про себя считайте: раз, два, три. Сосчитайте и стаскивайте меня. Вот и все. Это же просто. Выучите это, отрепетируйте, поняли? В душе я протестовал, но на спектакле послушно старался делать так, как просил мастер. В финале клоунады Карандаш, убегая, лез под скамейку, а я, хватая его за ноги, должен был крепко держать края брюк для того, чтобы Карандаш мог из них легко вылезти. Каждый раз руки у меня в этот момент дрожали. Я никак не мог ухва­ тить брюки за края. Первое время Карандаш долго бился под скамейкой, дожидаясь, пока я своими деревянными руками не стащу с него брюки. Потом за кулисами он долго ругал меня: — Никулин, поймите, это же финал клоунады! Мне нужно быстро убежать! Раз! Два! Раз, раз, раз (при этом он бил кула­ ком по своей ладони) — и без штанов убегаю. Из-за плохого, по вашей вине, финала вся клоунада идет насмарку. Месяца через два, усвоив ритм клоунады и делая почти все автоматически — ощущая себя заводной игрушкой, — я вдруг на одном из представлений почувствовал, что у меня появи­ лось внутреннее оправдание всех пауз и движений, и стало сра­ зу намного легче работать. У моего «деревянного» дворника движения стали естественными. Раньше Михаил Николаевич часто ставил мне в пример од­ ного акробата, который до этого великолепно делал с ним эту сцену. Теперь же Михаил Николаевич все реже вспоминал о нем. К нашей с Мишей Шуйдиным работе Карандаш относился ревниво. Когда кто-нибудь из артистов пытался дать нам со­ вет, то Михаил Николаевич выражал свое неудовольствие и непременно напоминал, что слушать мы должны только его и советоваться должны только с ним. В одной из программ, когда мы работали в Москве, высту­ пали с клоунадой Любимов и Гурский. Кроме клоунады они в прологе исполняли сатирические куплеты «Фонарики». Не­ ожиданно Любимова и Турского отозвали из Москвы на откры­ тие одного из периферийных цирков. Некому стало петь «Фо­ нарики». Байкалов попросил инспектора манежа Буше срочно организовать репетицию для нас с Мишей. — Пусть карандашовские хлопцы попробуют, — сказал Байкалов. — Если у них получится прилично, выпустим в про­ логе. Карандашу об этом ничего не сказали. Утром репетируем в артистическом фойе, поем, заглядывая в бумажки:

Фонарики, сударики, Горят себе, горят...

При этом бойко подпрыгиваем. И вдруг видим входящего с собаками Карандаша. Он посмотрел на пианиста, на нас и спросил: — А это что такое? Мы прервали репетицию и смущенно ответили: — Да вот, Михаил Николаевич, репетируем, нас попроси­ ли выступить в прологе. — А меня спросили об этом? — вскипел Карандаш и скомандовал: — А ну-ка марш в гардеробную! Мы покорно положили листки с текстом в карманы и ушли. Через час в цирке разразился скандал. Карандаш, оказыва­ ется, нашу репетицию воспринял как личное оскорбление, возмутившись тем, что без ведома мастера заняли его учеников-партнеров. Он доказывал Байкалову, что нам рано еще выходить на манеж с исполнением куплетов, что это нас мо­ жет испортить. У него, Карандаша, свой подход, и он сам знает, что нам можно, а что нельзя... Так «Фонарики» никто в прологе и не пел.

Бывало, Михаил Николаевич придирался по пустякам, изза мелочей долго и нудно читал нотации. Иногда же он удив­ лял тем, что спокойно реагировал на значительные промахи в работе. Так, в дни школьных каникул, когда мы давали по четыре представления ежедневно, Шуйдин в антракте прилег на диван отдохнуть и заснул. Его никто не разбудил, и во втором отде­ лении, в репризе, в конце которой должен появиться Миша, он, естественно, не вышел. Карандаш, не закончив репризы, вне себя от ярости ушел с манежа (публика так и не поняла репризы), потом ходил злой за кулисами и на всех кричал. В гневе Карандаш даже разбил реквизитную тарелку об пол. Именно в этот момент Миша проснулся и сломя голову ки­ нулся вниз, к манежу, ожидая бури. — Где вы были? — набросился на него Карандаш. — Я заснул, — честно признался Шуйдин. — Ну что же вы, крошка, — неожиданно миролюбиво ска­ зал Михаил Николаевич. — Не надо так больше.

Буш е сказал «спасибо» Клоун Сергей Курепов рассказал мне, что сразу после войны по маленьким городам разъезжала «ле­ вая» цирковая бригада, состоящая из трех человек и одного медведя. Так как клетки для медведя не было, а переезжали они часто, то перед посадкой в поезд медведя поили водкой. После этого он засы­ пал, его засовывали в мешок и клали в вагоне под нижнюю полку. Так без лишних затрат перевозили медведя из города в город. Руководитель этой бри­ гады сказал Курепову: — Жаль медведя, спивается вместе с нами. (Из тетрадки в клеточку. Июнь 1949 года) Александр Борисович Буше — человек в цирке легендар­ ный. Ни на одном из шпрехшталмейстеров — инспекторов ма­ нежа, — которых я когда-нибудь видел, не сидел фрак так, как на Буше. Фрак для Александра Борисовича отглаживали и чи­ стили ежедневно. Буше выглядел импозантно, элегантно, а главное — торжественно. Он выходил на манеж, и все чув­ ствовали: сейчас начнется торжество. За многие годы работы Александр Борисович стал как бы неотъемлемой принадлежностью Московского цирка. У людей моего поколения и тех, кто постарше, столичный цирк ассо­ циировался всегда с фамилией Буше. Александр Борисович был не просто шпрехшталмейстером, объявляющим номера (кстати, объявлял он чуть хрипловатым голосом и не очень четко, но в его манере была какая-то магия значительности), он блестяще вел диалоги с клоунами, сво­ бодно держался на манеже и пользовался авторитетом среди артистов. Униформисты у него работали как звери. Стоило Буше хлопнуть в ладоши — знак, что ритм работы на манеже замедлился, — как люди начинали двигаться в два раза быст­ рее. Униформисты стояли всегда в ярко начищенных ботин­ ках, с идеальными прическами, в пригнанных костюмах, го­ товые по любому, едва заметному знаку Буше четко выполнить его указание. Один вид униформистов, стоящих по струнке в проходе перед форгангом, вызывал у зрителей восхищение. Помню, когда я еще учился в студии, Буше, расстегнув ру­ башку, показывал нам, студийцам, свои ключицы, с двумя переломами каждая. Александр Борисович рассказывал об ис­ тории переломов, после которых у него на месте сращения ко­ стей образовались бугорки. (Буше во время падения одной ар­ тистки принял столь сильный удар, что ему сломало ключицы в двух местах, но артистку он спас.) Мы подходили по очереди к Александру Борисовичу и с благоговением ощупывали эти бугорки. Потом Буше рассказывал об искусстве пассировщика, требующем особой тренировки, мгновенной реакции. Хотя мы работали с Михаилом лучше, чем два-три месяца назад, все-таки еще с завистью смотрели на артистов, кото­ рые, покидая манеж после выступления и проходя мимо Алек­ сандра Борисовича, слышали от него слова благодарности. Даже не слова — просто Буше каждый раз, когда артисты под аплодисменты уходили с манежа, говорил им, слегка склонив голову и чуть приседая: — Спасибо. Помню, как, готовясь к обычному вечернему представле­ нию, мы спокойно разговаривали и вдруг к нам в гардеробную ворвался Буше. — Мальчики, — взволнованно начал он, — заболел Каран­ даш. Выручайте. Придется вам сегодня заполнять паузы. Я тупо посмотрел на Буше и подумал, что, наверное, это шутка, розыгрыш (Буше любил разыгрывать артистов) и сей­ час Александр Борисович засмеется и скажет: «Ага! Испуга­ лись? Я пошутил. Давайте покурим». Но Буше не засмеялся. Карандаш действительно в тот вечер заболел. Миша после секундной паузы вскочил со стула и, нервно заходив по нашей маленькой гардеробной, сказал: — Александр Борисович, что-нибудь придумаем. Когда мы остались в гардеробной одни, партнер накинулся на меня: — Ну что ты сидишь, давай думать, что делать? Легко сказать — что делать. До начала представления оста­ валось полчаса. Мы лихорадочно вспоминали, в каких паузах выходил Карандаш, что исполнял. Перебрав порядок номеров в двух отделениях (в третьем работал аттракцион), мы подсчи­ тали, что Карандаш появлялся на манеже одиннадцать раз. Такого количества реприз и клоунад мы, конечно, осилить не могли. Стали прикидывать, где можно дать номера друг за дру­ гом, без реприз. Число неизбежных пауз уменьшилось до шес­ ти. Шесть раз нам нужно выходить на манеж и что-то делать, чтобы публика смеялась. А в это время униформисты должны успеть сменить реквизит. Выступая вместе с Карандашом, мы ощущали себя как за каменной стеной, ибо все наши просчеты и промахи Михаил Николаевич всегда брал на себя, и зрители не замечали, что мы где-то не дотянули, что-то не так сделали. А тут вся на­ грузка будет на нас. Первый выход Карандаш делал после номера канатоходцев. Пока он исполнял маленькую репризку с собакой Кляксой, пока ловил упавшую шляпу, униформисты убирали две гро­ мадные стойки с натянутым между ними канатом. У Михаила Николаевича в этой паузе был ударный момент: когда уносили остатки реквизита, неожиданно для зрителей гасили свет в зале. И в темноте Карандаш звонким голосом выкрикивал: «Ой, кто-то плитку включил!» (Дело в том, что сразу после войны для экономии электроэнергии в Москве во всех кварти­ рах рядом со счетчиком устанавливалось специальное приспо­ собление, которое в случае малейшей перегрузки лимитиро­ ванного потребления электричества на две-три минуты автома­ тически отключало в квартире свет. Все пришедшие в цирк это часто испытывали на себе, а потому и принимали фразу Ка­ рандаша аплодисментами и смехом.) Мы решили сделать так. Первым выйду я и спрошу Буше: — А вы не видели Мишу? После этого Миша появится в центральном проходе с зон­ тиком и, как бы зазевавшись, упадет через барьер. Далее мы будем пытаться залезть на мостик канатоходцев. Я постараюсь встать на плечи Михаила. Долго буду карабкаться, пока мос­ тик не уберут. Нам казалось это смешным: вот, мол, лез-лез человек на мостик, а мостик уже убрали. Тут погасят свет, и я скажу: «Ой, кто-то плитку включил», после чего все засмеются и мы быстро убежим. В следующей паузе решили пустить старинную репризу «Живой и мертвый», которую мы в свое время репетировали. Договорились исполнить и детскую клоунаду «Дедушкин сад». Ее мы делали с Карандашом во время поездки по Сибири. Клоунада рассчитана на трех клоунов, и мы уговорили принять участие в ней одного из акробатов-эксцентриков. Небольшого роста паренек, готовясь к клоунаде, лихорадочно дрожащими руками наклеивая нос из гуммоза, все время говорил нам: — Вы только слова мне, ребята, подсказывайте. Две паузы Миша брал на себя. В одной он решил показать фокус Карандаша с ботинками, а в другой собирался после неудачной попытки балансировать стулом, держа его на голо­ ве, бросить стул в подсадку (в подсадку попросили сесть того же акробата-эксцентрика), отчего зритель-подсадка упадет от страха на пол — трюк проверенный, и за него мы не волнова­ лись. Последнюю, шестую паузу для второго отделения решили обговорить в антракте, так как времени на придумывание уже не оставалось. В жутком состоянии работали мы в тот вечер. У меня дро­ жали руки, ноги не слушались, мысли в голове путались. Примерно такое же чувство я испытывал на фронте во время бомбежки или артобстрела. Сердце окончательно упало, когда в начале представления Буше объявил зрителям, что Карандаш заболел и выступать не будет, и мы услышали, как в зале раздалось протяжно-разоча­ рованное «у-ууу-у...». Появившись в первой паузе, мы сразу почувствовали холод публики, которая встретила нас настороженно, как бы говоря: «Ну, посмотрим, кого нам еще подсунули вместо любимого клоуна».

Некоторое оживление в зале вызвал выход Миши и его па­ дение через барьер. Затем мы сняли клоунские пиджаки, и я начал забираться на плечи Миши, чтобы потом перебраться на мостик канатоходцев. Только собрался сделать это, как уни­ форма, работавшая в тот вечер молниеносно (сказалась накач­ ка Буше), унесла мостик, стойки и канат. Так и не понял никто из публики, зачем я лез на Мишу. Увидев, что манеж пустой, Миша махнул рукой электри­ кам, подавая условный знак: мол, погасите свет в зале. Свет погас, а я, не выдержав нужной паузы, вместо того чтобы выкрикнуть, почему-то сказал упавшим голосом: «Кто-то плитку включил». Услышал эту фразу только Миша. Публика молчала. За­ жгли свет, и мы тихо покинули манеж. Уходя, я увидел в цен­ тральном проходе Байкалова, вытирающего платком лоб. За кулисами к нам подошел Буше и сказал: — Ничего, мальчики, ничего, не волнуйтесь, посмелее. Все получится. Появился за кулисами и Байкалов, который категорически заявил: — Делайте что хотите, но чтобы публика сегодня смеялась. То ли от доброго слова Буше, но, конечно, уж не от на­ качки директора (доброта вообще лучше действует на артиста, чем окрик и приказ), то ли от безысходности положения, но дальше дело пошло лучше. Зрители смеялись на клоунаде «Де­ душкин сад», смеялись и при исполнении репризы «Живой и мертвый», когда я, вспомнив традиционный трюк коверных, снял пиджак, положив его на барьер, остановился, внима­ тельно посмотрел на сидящих в первом ряду зрителей, как бы проверяя их порядочность, потом все-таки забрал пиджак и, сложив аккуратно, сунул под ковер. Дорабатывали мы как в тумане. После заключительной ре­ призы — мы все-таки придумали ее в антракте, — уйдя с мане­ жа, я сел в изнеможении на приступочку маленькой реквизи­ торской, что около выхода на манеж. Не было сил да и жела­ ния идти разгримировываться. Я ощущал себя пассажиром, который три часа, преодолевая всякие препятствия, бежал на вокзал, а когда все-таки прибежал, то обнаружил, что поезд ушел. Позже, разобрав по косточкам наш первый выход в каче­ стве коверных, мы с Мишей пришли к единодушному выводу, что провала как такового не было. Но и радости удачи мы не испытали. И я понял, что у меня нет настоящего профессио­ нализма, и сказал себе: «Работать коверным никогда не буду!» К счастью, на другой день Карандаш вышел на работу (странно, что о нашем дебюте он ничего не спросил), и все пошло своим чередом. А спустя два месяца на одном из представлений мы с Ми­ шей после «Автокомбината», к великому своему удивлению, вдруг услышали, как Александр Борисович Буше сказал нам: — Спасибо, мальчики! Он нас с Мишей всегда называл мальчиками. Карандаш за кулисами, подойдя к нам, заметил: — Сегодня вы делали все правильно. Вот видите, и Буше сказал вам спасибо.

Ч еты ре билета на пам ять Старый униформист дядя Леша рассказывал, что когда коверные клоуны Антонов и Бертенев приез­ жали на гастроли в какой-нибудь город, то на пре­ мьере всех ошеломляли первой репризой. На манеж клоуны с криком вывозили тачку с боль­ шим ящиком. В ящике было спрятано около пяти­ десяти кошек. (Накануне премьеры местные мальчишки притаски­ вали кошек клоунам в обмен на контрамарки в цирк.) Когда ящик открывали, то бедные кошки, проси­ девшие несколько часов без еды в темноте, при виде яркого света впадали в неистовство. С безум­ ными воплями они кидались во все стороны, очуме­ ло прыгали по головам зрителей. Эффект был по­ трясающий. (Из тетрадки в клеточку. Июль 1949 года) Заканчивая выступления в Москве, мы готовились к поезд­ ке на Дальний Восток. Карандаш решил лететь самолетом. Главное управление цирков запротестовало, считая это слиш­ ком дорогим удовольствием. В то время артисты редко летали. Но Михаил Николаевич, педантично все подсчитав, доказал, что всю нашу группу вместе с животными и реквизитом выгод­ нее посылать во Владивосток самолетом, чем поездом. На до­ рогу поездом уйдет больше десяти дней, а вылетая самолетом, мы смогли бы начать гастроли через три дня, и сборы от перво­ го дня работы окупят все расходы. Ранним июльским утром 1949 года Карандаш, Тамара Се­ меновна, жонглер Абдуллаев, рабочий по уходу за животными и мы с Мишей, пристроившись на железных откидных сидень­ ях транспортного самолета, в центре которого стояли груды ящиков с реквизитом, а в хвосте был привязан двумя веревка­ ми осел Мишка, поднялись с Внуковского аэродрома. Только самолет оторвался от взлетной полосы, как ослик от испуга подогнул ноги, присел и в таком положении на полусогнутых ногах, загораживая проход в туалет, провел всю дорогу. Ника­ кие силы не могли сдвинуть осла с места — ни морковка, ни угрозы, ни пинки, ни ласка. Летчики в дороге рассказывали нам, что с этого самолета в годы войны по ночам сбрасывали наших десантников в тыл к немцам. Я сидел на железной холодной скамейке и представ­ лял себе, как ночью в освещенном тусклой лампочкой самоле­ те вот так же летели парашютисты и в ожидании сигнала пры­ гать молча курили. Перелет с двумя остановками занял сутки. Во Владивостоке мы быстро распаковались, провели черновую репетицию и, как и планировалось, через два дня выступали. Цирк шапито стоял в оживленном месте, в Приморском парке. Город чистый, весь в зелени. На улицах много моря­ ков. Когда выдавались свободные часы, мы с Мишей часто ходили к морю. Гуляли, смешавшись с толпой, по залитой солнцем набережной. На рейде стояли военные корабли. Запомнилось мне название гостиницы «Золотой Рог». Мы­ то жили на частной квартире, но в дни зарплаты ходили обе­ дать в ресторан при этой гостинице. Приятное название — «Золотой Рог». Я вспоминал Грина и город Зурбаган. Там ведь тоже могла быть гостиница «Золотой Рог». Успех Карандаша во Владивостоке превзошел все ожида­ ния. С утра у касс цирка выстраивалась длиннющая очередь. План перевыполнялся в два раза. Дирекция ликовала. Сотруд­ никам цирка обеспечена премия. Трудно достать билеты на представление, и все просят об этом одолжении дирекцию. Делом своей чести Карандаш считал проходить во всех городах с аншлагами. Он и мысли не допускал, что может возникнуть спад в сборах.

В один из последних дней гастролей во Владивостоке разыг­ ралась непогода. На море шторм, хлещет дождь, и Карандаш заволновался: не скажется ли это на сборах? Вечером, перед представлением директор цирка, как все­ гда, подошел к Михаилу Николаевичу и спросил: — Ну как, начинаем? Почти аншлаг. — Как почти?! — встрепенулся Карандаш. — Да не волнуйтесь. Осталось только четыре билета, и те от брони. Дождь публику отпугнул. Михаил Николаевич резко встал, подошел к вешалке, до­ стал из висевшего пиджака деньги и, протянув их мне, распо­ рядился: — Никулин, быстро в кассу и купите эти четыре билета. Когда я принес билеты, он сказал: — Возьмите их себе на память. — И добавил весело: — Вот теперь аншлаг. Можно начинать. Так и хранятся у меня четыре билета Владивостокского цир­ ка с неоторванным контролем. Во время представления я посмотрел, пустуют ли эти четы­ ре места в первом ряду. Нет, их кто-то занял. (В цирке всегда несколько человек разными способами проходят бесплатно.) Во Владивостоке Карандаша буквально засыпали цветами. В воскресные дни мы не знали, куда девать цветы. Они стояли в банках, кувшинах, тазах, ведрах и даже в пожарных бочках. Иногда цветы преподносили и нам с Мишей. Преимуществен­ но цветы дарили молоденькие девушки. Было приятно. Михаил Николаевич для своих гастролей подбирал специ­ альную программу. Он брал номера с минимальным реквизи­ том, ритмичные, легкие. И на этом фоне Карандаш всегда выигрывал. Вместе с нами выступала артистка М. Шадрина с номером «Человек — счетная машина». Артистка за секунды складыва­ ла, вычитала, перемножала, делила любые десятизначные числа. Карандаш после нее показывал пародию. Он выносил на манеж подставку с двумя рядами полочек, на которых сто­ яли три бутылки и три тарелки. Из публики вызывали человека и просили его расставить в любом порядке эти бутылки и та­ релки. Карандаш же стоял к полочке спиной и, не глядя, го­ ворил, в каком порядке стоят бутылки и тарелки. Когда же инспектор манежа спрашивал: — Карандаш, как же ты отгадываешь?

Он меланхолично отвечал: — Десять лет репетировал, — а сам показывал на будку, где сидели электрики и откуда Миша попеременно показывал то тарелку, то бутылку, подсказывая Карандашу, какой предмет нужно называть. Зрители отлично принимали эту пародию. На одном из представлений Михаил Николаевич по какомуто незначительному поводу поругался с инспектором манежа, разнервничался и отказался заполнять очередную паузу. Миша и я стояли в этот момент за кулисами. Миша — в клоунском костюме, а я собирался идти гримироваться на сле­ дующую клоунаду. — Идите что-нибудь сделайте, пока уберут реквизит, — сказал нам Карандаш. Реприз у нас своих нет. Мы вспомнили старую репризу со стулом. — Беги скорей и садись в подсадку в первый ряд, — сказал Миша, и я, схватив чье-то пальто, нахлобучив чужую кепку, сел на откидное место в первом ряду. В паузе Миша вышел на манеж со стулом. Он поставил спинку стула на лоб и начал им балансировать. По ходу репри­ зы стул упал и сильно ударил Мишу. Публика засмеялась, а якобы рассерженный Миша схватил стул и сделал вид, что бросает его от злости в публику. В последнюю секунду Миша задержал стул в руках, а я «от испуга» брякнулся на пол. Хохот поднялся страшный. Реприза проверенная. Она и в Москве отлично прошла, когда мы заменяли заболевшего Карандаша. За кулисами к нам подошел Михаил Николаевич. — Что это вы там делали? — Да вот старую репризу со стулом. — Не надо ее делать, — сказал он обиженным тоном. — Это старая, грубая реприза. В следующей паузе он уже вышел сам. И с тех пор никогда больше не предлагал нам заменять его. У каждого коверного я всегда отмечал лучшую, на мой взгляд, репризу. У Карандаша вершиной его актерского мас­ терства была реприза, которую он показывал, участвуя в номе­ ре канатоходцев. В середине номера он влезал по веревочной лестнице под купол цирка на мостик. Один из канатоходцев предлагал Ка­ рандашу пройтись по канату. Карандаш, держась руками за спину артиста, осторожно шел. Пройдя половину каната, он на секунду отвлекался, чесал ногу, отпускал руки. Артист с шестом-балансом продолжал идти вперед, и Карандаш, остав­ шись один, тут же садился верхом на канат. Маленький человечек, брошенный на произвол судьбы, скорчившись, держась крепко за канат руками и ногами, испу­ ганно озирался, смотрел вниз и начинал истошно кричать. Это вызывало хохот. Хохот и жалость одновременно. Публика смеялась потому, что верила: Карандаш, их любимый артист, будет спасен. Он как-нибудь, но выпутается из этого положе­ ния. Карандаш постепенно успокаивался. Смотрел вниз на сетку. Расстояние от каната до сетки метров десять. Как бы прикидывая, Карандаш сначала бросал вниз шляпу, потом вынимал рулетку, измерял расстояние и, наконец, хитро по­ смотрев на публику, вытаскивал из кармана свернутый моток веревки. По логике один конец веревки полагалось бы привя­ зать к канату и только тогда спускаться, но наивный Карандаш просто перекидывал веревку через канат. Два конца веревки спускались вниз. Один почти доходил до сетки, а другой — короткий — болтался. Ликующий Карандаш, обхватив руками оба конца веревки, медленно начинал спускаться. А публика с замиранием сердца ждала, что же будет, когда закончится короткий кусок веревки и артист упадет вниз. Кусок кончал­ ся — веревка в долю секунды соскальзывала с каната, и Ка­ рандаш с большой высоты летел... в сетку. В этот момент в зале раздавалось нервное «ах». Карандаш к моменту «прихода» в сетку ловко срывал с го­ ловы свой темный парик, незаметно прятал его в карман, и публика видела клоуна с поседевшими от страха волосами (под темный парик Карандаш надевал второй — седой), испуганно бегавшего по сетке. Он соскакивал с криком с сетки на ковер и убегал за кулисы. Эта чисто карандашевская реприза закан­ чивалась, что называется, под стон зрителей. Во Владивостоке мы давали в неделю по четырнадцать — пятнадцать представлений. В одну из суббот выступали пять раз. Первое выступление — для пленных японцев — начина­ лось в девять утра. Пора начинать, а в зале стоит непривычная тишина. Посмотрели мы из-за занавеса и все поняли: японцы молились. Наконец началось представление. Первый выход Карандаша. Он бодрой походкой появился на манеже, сказал первую реплику, и... тут встал пожилой японец, сидевший в первом ряду, и, повернувшись спиной к манежу, на весь зал стал переводить реплику. Карандаш ска­ зал еще одну фразу, японец и ее перевел. Никто в зале не за­ смеялся. Михаил Николаевич побежал за кулисы и набросился на инспектора манежа: — Если он еще раз скажет хотя бы одно слово, я уйду с манежа совсем. Угроза Карандаша подействовала. Переводчик замолчал. Мы же старались на манеже обходиться без текста. Японцы реагировали на все сдержанно, но больше всех смеялся пере­ водчик. После представления японцы покидали цирк органи­ зованно. Шли строем и, что нас всех изумило, пели на япон­ ском языке нашу песню «Если завтра война...». Именно во Владивостоке мы впервые увидели свои фами­ лии на афише и в программке. В перечне номеров писалось: «Никулины — клоунада «Автокомбинат», а несколько ниже: «Шуйдины — клоунада «Веселый ужин».

Ч т о -то тихо за кулисам и Старый униформист дядя Леша рассказал, какая замечательная лошадь была у него, когда он рабо­ тал берейтором у одного известного дрессировщи­ ка. — Послушная, как собака, — говорил дядя Леша. — Однажды прихожу ночью в цирк прове­ рить, все ли там хорошо, и слышу непонятные звуки на манеже. Иду на манеж и вижу, моя люби­ мая лошадь сама репетирует стойку на голове. Ни­ чего у нее не получается, а она переживает и пла­ чет горючими слезами. Я спросил, а как же лошадь-то ушла из стойла, ведь лошадей привязывают. — Вот такая умная была — сама отвязывалась. Этому я не поверил. (Из тетрадки в клеточку. Август 1949 года) Из Владивостока мы переехали в тихий, спокойный горо­ док Ворошилов, где проработали три недели. Именно в этом городе в местной газете я впервые в жизни прочел похвальный отзыв с упоминанием своей фамилии. Заметку я вырезал. «Номер «Комбинат бытового обслуживания» Карандаш с успехом исполняет с артистами Никулиными». Так написал местный журналист, непонятно почему озаглавив свою коррес­ понденцию о цирке «На экране Карандаш». Мне, делающему первые шаги в цирке, было приятно уви­ деть свою фамилию, хотя и во множественном числе. Раз меня упомянули, значит, я что-то значу. Для молодого артиста впервые прочитать о себе — большое событие. Самым близким для меня человеком оставался Миша. По­ этому и вне цирка мы всегда держались вместе. Вдвоем ходили в кино, жили в одном номере гостиницы или на квартире. Обедали обычно в столовых, завтракали и ужинали дома — в гостиничном номере или на кухне хозяев квартиры, которую нам снимал цирк. Внешне Миша выглядел хмурым и мог по­ казаться замкнутым человеком, но я знал, что он человек раз­ говорчивый, с юмором. В Ворошилове произошел случай, который прибавил не­ сколько седых волос к моей уже начинающей седеть шевелюре. За час до спектакля, загримировавшись, я пошел за кулисы заряжать хлопушками «Автокомбинат». Таких хлопушек было три — две слабые и одна с сильным зарядом (ее мы метили красным гримом и между собой называли «атомной»). Привя­ зал я слабые хлопушки внутри комбината, вылезаю и вдруг об­ наруживаю, что «атомная», которую я только что положил на бочку, исчезла. Глянул по сторонам — и обомлел: стоит неподалеку трех­ летний малыш, сын вахтера, и собирается нашу «атомную» попробовать на вкус. Видимо, он принял ее за конфетку. А ведь стоит зубами или руками надавить на середину, и про­ изойдет взрыв такой силы, что может покалечить человека. От звука взрывающейся хлопушки вздрагивает зрительный зал. В оцепенении смотрел я, как кроха все ближе и ближе подно­ сит хлопушку ко рту. Что делать? Как спасти ребенка? Неожиданно для самого себя я запрыгал на корточках перед карапузом и хриплым, противным — во рту все у меня пересохло, — срывающимся голосом запел: — Тю-тю-тю... тю-тю-тю... Малыш заинтересовался прыгающим клоуном и, медленно опуская руку с хлопушкой вниз, явно ожидал какого-нибудь фокуса от поющего на корточках дяди. И дядя «сделал фокус».

Продолжая петь, я подобрался к мальчику, осторожно взял из его рук хлопушку (боялся схватить сильно — может разо­ рваться), после чего дал ему приличную затрещину. Ребенок, заорав, упал. На его крик прибежал отец и начал орать на меня. А я стоял обмякший, не способный сказать и слова. Весь спектакль меня продолжало трясти. А иногда хлопушки нас веселили. В момент особо хороше­ го, игривого настроения Карандаш перед спектаклем, полузагримированный, просовывал голову в дверь нашей гардероб­ ной и говорил: — Никулин, вы не находите, что за кулисами стало что-то очень тихо? Как-то все поуспокоились. Хорошо бы хлопушечку... — Понятно, Михаил Николаевич, — отвечал я и, снимая с гвоздика хлопушку, шел с Мишей за кулисы к нашему рек­ визиту. Убедившись, что за нами никто не следит, я взрывал хло­ пушку, толкал при этом стремянку, а Миша бросал на пол жестяное корыто. Оглушительный взрыв, шум от падающей стремянки и корыта вызывали за кулисами переполох. На шум прибегали униформисты, испуганный инспектор манежа без фрака, из дверей гардеробных высовывались полу­ одетые артисты. В облаке дыма, рассеивающегося после взры­ ва, неподвижно стояли с виноватыми лицами я и Миша. В этот момент из своей комнаты быстро выходил Михаил Ни­ колаевич. — В чем дело? Что произошло? — спрашивал он строго.

— Да вот, — говорил я виноватым голосом, держа обрывки веревки в руках, — привязывал хлопушку и упал, а она и взо­ рвалась. — Осторожнее надо. Сколько вас учить можно?! — кричал Карандаш и, пряча улыбку, быстро уходил к себе. Когда после переполоха все расходились, Михаил Николае­ вич забегал к нам в комнату и, потирая руки, говорил: — Как они все переполошились-то, а? Ну теперь встряхну­ лись. Спектакль живей пойдет... Это хорошо.

К оторы й час?

Придумал шутку. С серьезным видом рассказываю всем, что в Центральной студии готовится к вы­ пуску аттракцион «Дрессированные гигантские че­ репахи». Черепах привезли с острова Гаити. Под марш они делают два круга по манежу, а потом все становятся на задние лапы и кивают головами. Когда рассказываю, многие этому верят. После па­ узы добавляю, что аттракцион никак не могут выпустить. Когда же меня спрашивают почему, отвечаю, что не выдерживает оркестр, ибо номер с черепахами идет... пять часов. Смеются. (Из тетрадки в клеточку. Август 1949 года) Из Ворошилова мы отправились в Хабаровск. Во время гас­ тролей я подкопил денег и первый раз в жизни сделал солид­ ные приобретения. В одном из магазинов Хабаровска увидел великолепное зеркало-трельяж. Зеркало красивое, каждая створка окантована металлом. Долго стоял у прилавка и все смотрел на зеркало, раздумывая: брать или не брать? Дорогова­ тым оно показалось. Но зато как будет приятно перед таким зеркалом гримироваться! И складывается оно удобно, что не­ маловажно при постоянных переездах. Наконец решился и ку­ пил. Все-таки красивая вещь. В первый же вечер, когда я гримировался перед новым зер­ калом, Карандаш зашел к нам и сказал: — Зеркало купили? Хорошее, красивое. Правильно сдела­ ли. Фирма Карандаша солидная, и вещи у нас должны быть солидными. Потом, прищурившись, долго смотрел на зеркало и спро­ сил: — А где покупали? Я назвал магазин в центре города. На другой день Михаил Николаевич купил тоже трельяж, только размером в два раза больше. В Хабаровске сбылась и моя мечта иметь часы. Покупать часы ходили вместе с Мишей и Абдуллаевым. Когда я учился в школе, только две девочки из нашего де­ сятого класса носили часы, и на уроках они на пальцах пока­ зывали нам, сколько минут осталось до переменки. И вот те­ перь у меня собственные часы «Победа». Я часто смотрел на них, подносил к уху, проверяя, тикают ли. Артисты, уни­ формисты, рабочие, заметив это, начали меня разыгрывать, поминутно спрашивая: — Который час? Я как ни в чем не бывало отвечал, лишний раз с удоволь­ ствием посматривая на новенькие часы. В розыгрыш включился и Михаил Николаевич. Он загля­ нул в нашу гардеробную и попросил меня срочно зайти к нему. Я зашел. Карандаш предложил мне сесть, а потом, вы­ держав солидную паузу, обратился ко мне: — Никулин, я вас вот по какому поводу вызвал... Не ска­ жете ли вы мне... который час? И вспомнилась мне история, которую я рассказал Михаилу Николаевичу. История, связанная с часами. Я учился тогда в шестом классе. Играя как-то с ребятами во дворе, мы заметили парнишку небольшого роста, нашего сверстника, прилично одетого. Он подошел к нам и деловито спросил: — Часы никто не купит по дешевке? Он объяснил нам, что обворован часовой магазин, где взя­ ты двести часов. Они и продаются почти задаром, по тридцать рублей за штуку. Мы все замерли. Тридцать рублей! В магазине часы стоили больше четырехсот рублей, и вообще часы — мечта любого мальчишки. В тот момент я и не задумался над тем, что часы-то краде­ ные. В голове стояло только одно: где достать деньги? Родителей дома не было, но я знал, что отец хранит деньги в толстовке, постоянно висевшей на спинке кровати, и я залез в карман и нашел там красную тридцатку. Спускаясь по лест­ нице с зажатыми в кулаке деньгами, думал: «Часы куплю отцу, а он, конечно, даст их поносить». Таинственный парень, поминутно оглядываясь, давая нам потрогать свой карман, сквозь который прощупывалось что-то твердое, четырехугольное, пояснял: — Это образец часов — остальные дома. Показывать не буду. Карман зашит. Почему зашит, он не объяснил. Но мы поняли: так надо. Собрали деньги — их принесли еще трое ребят — и вручили Паташону, так мы звали одного паренька. Прежде чем пойти за часами, парень отослал Паташона к воротам посмотреть, не следят ли за ним. Когда тот, стоя у ворот, крикнул, что все в порядке, парень скомандовал: — Вы все останетесь здесь, а я с вашим Паташоном пойду за часами. Как рассказывал потом Паташон, продавец часов, пройдя с ним два переулка, остановился около какого-то дома и, та­ инственно оглядевшись по сторонам, сказал: — Значит, так, я ребятам оставил двое часов, а сейчас возьму остальные. Сколько у тебя денег? — Девяносто шесть рублей, — ответил Паташон. Взяв у Паташона деньги и сказав, что он сейчас вернется, парень исчез. Когда стемнело, Паташон понял, что продавец часов бесследно пропал. А подходя к нашему дому и увидев группу ребят, стоявших в ожидании у ворот, он еще раз убе Я м у act чктно рассказал.

дился, что всех нас надули, и, видимо решив, что сейчас его начнут бить, заранее заплакал. У меня все внутри оборвалось. Пропала отцовская тридцат­ ка. Когда я вернулся домой, папа пил чай. Я ему все честно рассказал. — Ну что ж, больше не будешь идиотом. Жаль тридцатку, она у меня последняя, — сказал он. Тут я не выдержал и заревел. Жаль тридцатку. Жаль отца. И особенно обидно, что меня обманули. Карандаш, выслушав историю с часами, хмыкнул и сказал: — Вот стервец парень-то! Но ведь, наверное, способный артист! Вы-то ему поверили...

П редставление отм еняется Старый униформист дядя Леша рассказал мне, что когда-то давно один жонглер решил отрепети­ ровать сложнейший трюк — жонглирование тремя спичками. Он стал бросать их, как бросают була­ вы. Это трудно. Спички легкие, и надо изловчить­ ся, чтобы ухватить их за конец. Артист день и ночь репетировал несколько лет. И своего добился. Объявляют публике: «Рекордный трюк — жонгли­ рование тремя спичками!» Жонглер исполняет трюк. А публика никак не реа­ гирует. Цирк большой, и что там делает артист, никто и не видит. — Ну и что же? — спросил я. — Ничего, — ответил дядя Леша, — артист с горя повесился. (Из тетрадки в клеточку. Сентябрь 1949 года) С Дальнего Востока опять на транспортном самолете мы вы­ летели в Новосибирск. Летели долго и с приключениями. Сначала не выпускалось шасси у самолета. Мы сделали десять кругов над аэродромом, и только тогда шасси сработало. А тут выяснилось, что на аэродроме авария — нет света, и нас в темноте посадить не могут. Мы все заволновались. Через не­ сколько часов премьера (Михаил Николаевич вылетел на день раньше и провел полную репетицию с осветителями, унифор­ мистами, оркестром), а мы в воздухе. Из безвыходного положения нас выручил Карандаш, при­ ехавший на аэродром встречать самолет. После консультации с начальником аэродрома он собрал все такси и автомашины, стоявшие около аэропорта, и выстроил их с включенными фарами вдоль посадочной полосы. После дополнительных ше­ сти кругов над аэродромом нашему самолету разрешили со­ вершить посадку. Никто из шоферов денег от Михаила Нико­ лаевича не взял, но все они получили право приобрести вне очереди билеты в цирк. Премьера в Новосибирске началась без опоздания. Как и во всех городах, здесь нам сопутствовал успех. За­ кончили мы гастроли необычно. Накануне последнего дня ра­ боты ночью разразилась страшнейшая буря. Шквальный ветер разнес купол шапито в клочья. Приходим утром в цирк и ви­ дим — он без крыши. Слоем снега покрыты манеж, скамейки для зрителей. Утром дирекция объявила по городскому радио, что заклю­ чительный спектакль с участием Карандаша отменяется и биле­ ты подлежат возврату. Мы только начали упаковывать багаж, как к Михаилу Николаевичу прибежал директор. Он умолял его выступить, потому что публика, требуя представления, от­ казывается сдавать билеты, купленные месяц назад. Карандаш согласился. Цирк без крыши. Шел хлопьями снег. Публика сидела в полушубках и валенках. В паузах выходил Карандаш... В этих условиях каждый номер встречался на «ура». Когда выступала М. Шадрина — «Человек — счетная машина» (она стояла по­ средине манежа в открытом платье), с первого ряда поднялась старушка, перелезла через барьер манежа, подошла к артистке и набросила на ее плечи пуховый платок. Публика зааплодиро­ вала. Спектакль мы должны были заканчивать клоунадой «Лей­ ка». (В этой клоунаде мы обливаемся водой.) В антракте как бы в пространство я сказал с тоской: — А может быть, не будем давать «Лейку»? — Не надо обижать зрителя, — ответил Карандаш. — Будем работать как всегда. И мы обливались водой. Правда, перед началом клоунады по настоянию Карандаша мы выпили по сто граммов водки, чтобы не простудиться.

Директор, прощаясь с нами, долго благодарил всех артис­ тов, и в первую очередь Михаила Николаевича, за самоотвер­ женность. В связи с этим вспоминается совершенно другой случай. Приехали мы в один город работать в шапито. После утоми­ тельной репетиции в первый же день приезда, за несколько ча­ сов до премьеры, Карандаш спросил нас, как мы устроились с жильем. Мы сказали, что пока нас еще никак не устроили. — Как «не устроили»? — возмутился Михаил Николаевич и вызвал директора цирка. (Директором работал грубый, само­ довольный человек.) — Вы, Михаил Николаевич, — сказал директор, — не вол­ нуйтесь. Для вас забронирован люкс в гостинице, а ваши ас­ систенты в конце концов могут переночевать и в цирке, завтра мы им что-нибудь найдем. — А где людям отдохнуть перед работой? — спросил Каран­ даш. — Ну, один день не отдохнут, — последовал ответ. И началось. Я видел Карандаша в гневе. Но таким, как тогда... Карандаш кричал так, что у меня по коже бегали му­ рашки. Он размахивал руками, топал ногами. На шум сбежа­ лись униформисты и не без радости смотрели, как артист отчи­ тывает директора. Я уже не рад был, что Михаил Николаевич узнал о том, что мы остались без жилья. А Карандаш стоял в своем махровом халате перед здоровенным ухмыляющимся ди­ ректором и кричал ему: — Вы хам! Вы не любите артистов. Мы кормим вас. Мы приносим пользу государству. Вы нас не цените! Людей надо беречь. Даже маленьких. Поймите это... Карандаш кричал долго, исступленно, не давая директору вставить ни слова. Распалясь от собственной речи, Карандаш схватил жестяное ведро (реквизит для «Венеры») и бросил его о цементный пол так, что оно смялось. А потом неожиданно замолчал, выдержал паузу и сказал спокойно-будничным тоном: — Сегодня я не работаю. — И не надо, — бросил, уходя, директор в полной уверен­ ности, что Карандаш работать все-таки будет. Ведь билеты-то все проданы за месяц вперед, на премьеру придет городское начальство.

До спектакля оставалось часа три. Директор надеялся, что за это время артист успокоится. Михаил Николаевич велел нам переодеться, умыться и по­ вел нас обедать в столовую недалеко от цирка. За обедом молчание нарушила Тамара Семеновна. — Может быть, все-таки отработаем? — спросила она роб­ ко. — Тамара Семеновна, прошу вас на эту тему не гово­ рить, — произнес Михаил Николаевич ледяным тоном. Так отстраненно, по имени и отчеству, он обращался к своей жене только в острых ситуациях. Нам же Карандаш сказал: — Вы не волнуйтесь. Лучше потом дадим дополнительное представление, но сегодня работать не будем. Таких директо­ ров учить надо. Потом помолчал и, вытянув вперед руки, сказал, обраща­ ясь почему-то к Мише: — А я и сам теперь работать не смогу. Видите, как руки дрожат. После обеда пошли в цирк. Михаил Николаевич в гарде­ робной разбирал ящики, приводил в порядок костюмы, рас­ ставлял грим в баночках. Вечером артисты загримировались в своих гардеробных, в оркестре настраивали инструменты. Публика уже входит в цирк. А Карандаш не гримируется — спокойно гуляет с со­ бачками во дворе цирка. Об этом сообщили директору. И он, поняв, что Карандаш сегодня работать не будет, срочно пове­ сил у входа в цирк наспех написанное объявление: «Сегодня представление отменяется». Зрителям, уже занявшим свои ме­ ста в зале, инспектор объявил: «По техническим причинам представление отменяется». Некоторые пошли сдавать билеты в кассу, а группа наиболее «эмоциональных» зрителей решила поговорить с директором, и он, испугавшись, через конюшню убежал из цирка. Большинство артистов и сотрудников одобряли отказ Ка­ рандаша. Михаил Николаевич в своей гардеробной занялся де­ лами как ни в чем не бывало. Мы с Мишей молча выжидали, что будет дальше. В знак протеста и солидарности с нами Карандаш решил в гостиницу не ехать. Вповалку мы легли спать в его гардеробной на знаменитом ковре от «Венеры».

Только улеглись, как в дверь просунулась голова экспедито­ ра. Он робко спросил: — Михаил Николаевич, может быть, поедете в гостини­ цу? — Вон отсюда! — крикнул Карандаш. Голова исчезла. Полночи мы проговорили. Михаил Николаевич вспоминал о том времени, когда он работал художником-плакатистом в столичном кинотеатре «Экран жизни». Рассказывал о фильмах с участием знаменитых комедийных артистов Глупышкина, Га­ рольда Ллойда, Чаплина, Макса Линдера. Заснули мы по­ здно. Цирк не отапливался, и к утру мы замерзли. Тамара Семеновна всю ночь продремала в кресле с уютно устроивши­ мися у ее ног Кляксой и Пушком. Утром нас с Мишей поселили в отличном номере гостини­ цы. (Нас туда отвезли на машине и даже вещи помогли вне­ сти.) После этого случая директор стал тише воды, ниже травы. Любые указания и просьбы Михаила Николаевича он выпол­ нял моментально. Впоследствии я узнал, что этот директор проворовался и попал в тюрьму. Так и ездили мы из города в город. Я присматривался к людям, с которыми меня свела работа, стараясь как можно больше узнать и понять. Порой у меня в душе возникали тре­ вога, сомнение, робость перед будущим. Карандаш, видимо чувствуя мое настроение, иногда гово­ рил мне: — Вот вы, Никулин, в чем-то, я вижу, сомневаетесь, не верите, копаетесь в себе, а не надо это. Зачем? Смотрите, вот Шуйдин. У него все правильно идет. У Миши ясный взгляд. Он схватывает все хорошо. С одной стороны, вроде бы моя судьба складывалась благо­ получно — я артист, работаю с Карандашом («У нас фирма солидная», — часто говорил Михаил Николаевич), а с дру­ гой — никаких перспектив. Ну, буду работать с Карандашом, подыгрывая замечательному артисту в его клоунадах, а даль­ ше?.. Служащие, артисты нас в глаза и за глаза называли холуя­ ми, прихлебателями, мальчиками на побегушках. Одни гово­ рили это зло, желая досадить Михаилу Николаевичу, видимо Ишмслишнос завидуя его успеху, другие — жалея нас. Меня не смущали подобные разговоры. Неприятно это было, но не обижало. Мы уважали и любили своего учителя. Я просто считал своим долгом погулять с собаками Михаила Николаевича, когда его рабочий по уходу за животными в дни получки физически не мог этого сделать. И порой в моем воображении рисовалось: вот наступит время, и Михаил Николаевич придумает нам са­ мостоятельную клоунаду, и мы с Мишей начнем делать все, что захотим, а Карандаш время от времени будет только подхо­ дить к нам и давать советы. Готовя себя для будущей клоунады, оставаясь один в гарде­ робной, я перед зеркалом, купленным в Хабаровске, разыгры­ вал странные этюды. Даже не этюды, а так, импровизации: корчил гримасы, декламировал стихи, танцевал, пел, издавал всякие звуки, а то и просто выкрикивал бессмысленные, но, как казалось мне, смешные фразы. Искал смешное. А самым смешным было, когда однажды после ряда подобных упражне­ ний я услышал тихий голос: — С ума, что ли, сходишь? Это сказала уборщица, которая долго смотрела из приот­ крытой двери на мои импровизации перед зеркалом. — Довел вас Карандаш, — добавила она печально.

В се началось с лош адки Вместе с нами в программе работает известный дрессировщик Николай Гладильщиков со своими львами. Самый страшный момент вечером. Для репризы Карандаша «Дрессированная корова» мы с Мишей, надев коровью шкуру, проходим мимо кле­ ток с хищниками. Львы ревут, скалят зубы, вста­ ют на задние лапы, а передними бьют по прутьям клетки. Принимают нас за настоящую корову. Я испытываю страх, представляя, что будет, если вдруг один из хищников разобьет клетку и ки­ нется на нас. (Из тетрадки в клеточку. Ноябрь 1949 года) После гастролей по Дальнему Востоку и Сибири я приехал в Москву. К великой радости мамы, привез домой ценную вещь — чайный сервиз на шесть персон. Края чашек, блюде­ чек и чайника украшали розочки. — Очень симпатичный сервиз! — радостно воскликнула мама. — Теперь есть что поставить на стол, когда придут гости. Я быстро вошел в московскую жизнь. Отец продолжал пи­ сать для эстрады. Но в это время его преследовала полоса неве­ зения — его монологи, репризы, интермедии плохо брали. Маме, как и другим сотрудникам станции «Скорой помо­ щи», выделили небольшой огородный участок под Москвой.

.чтобы не ммврзнуть разожгли коствр.

9 П оч ти с е р ь е зн о.

Подошло время копать картошку. В выходной день мы поехали на электричке втроем: мама, ее сестра и я. Взяли с собой мешки, лопаты. Я надел свое армейское обмундирование — шинель, сапоги, гимнастерку. Накопали пять с половиной мешков картошки. Пока ждали транспорт — машину дали от маминой работы, — чтобы не замерзнуть, разожгли костер. Подсел я поближе к огню, прикурил от костра. Осень. Пахло прелыми листьями, дымом, землей. Небо потемнело. Я сижу у костра, греюсь. И тут ухом задел подня­ тый воротник шинели. Несколько раз потерся о воротник и вдруг почувствовал себя как на фронте. Жутко стало на миг. Воспоминания нарушила тетка, протянув мне хлеб, нама­ занный маргарином. И я сразу вспомнил, что завтра надо с утра идти в цирк. В цирке мы начали репетировать клоунаду «Одевальная и раздевальная машина». Клоунады как таковой, собственно, еще не существовало. Просто Карандаш придумал трюк: пусть будет машина, которая сама оденет и разденет че­ ловека. Михаилу Николаевичу эта мысль нравилась, и он дав­ но носился с идеей сделать такую клоунаду. — Смешно будет. Главное — придумать технику, — гово­ рил нам Карандаш. Долго мы занимались изготовлением реквизита — раздевально-одевального приспособления. Мыслилось так: машина перед сном мгновенно разденет человека, а когда он встанет с кровати, она молниеносно его оденет. Долго репетировали этот трюк, но так и не сделали. Хотя до сих пор мне кажется, что из этого могла бы получиться хорошая карандашевская клоунада. Видимо, мы что-то до конца не додумали. 18 декабря 1949 года мне исполнилось 28 лет. На мой день рождения пришли Борис Романов с женой (он уже репетиро­ вал с новым партнером номер, который придумал ему отец), Миша Шуйдин с женой и Шура Скалыга с невестой. Один я сидел за столом холостым. О женитьбе я не думал. Но через несколько дней ко мне пришла любовь. Все началось с маленькой, феноменально уродливой ло­ шадки, которая родилась на опытной конюшне сельскохозяй­ ственной академии имени Тимирязева. Лошадку прозвали Ла­ поть. О ее рождении от кого-то узнал Карандаш. Он решил посмотреть лошадку-уродца. Мы поехали с ним и увидели на конюшне странное животное — вытянутое, чуть раздутое туло­ вище на кривых коротких ножках. Такса-великан.

— А теперь м йт* мою лоишь!

— Представляете, какой будет смех, когда я выведу ее на манеж, — сказал нам Карандаш. Как всегда, я молча согласился. Долго уговаривал Карандаш ученых, чтобы ему дали эту ло­ шадь. Наконец они согласились, поставив при этом условие, чтобы Лаптя из Москвы никуда не увозили и чтобы ученые могли приходить в цирк и наблюдать за ним. Трех девушек, любительниц конного спорта, студенток ака­ демии, Карандаш попросил заняться немного с Лаптем — приучить его бегать по кругу, выполнять несложные трюки. Через полмесяца «таксу-великана» привезли в цирк. Все со­ трудники и артисты пришли на конюшню посмотреть на чудолошадь. Кто ни увидит, все смеются. Через десять дней состо­ ялся дебют Лаптя. После великолепного конного номера на манеж выбежал Карандаш и, щелкнув длинным кнутом, за­ кричал фальцетом: — А теперь дайте мою лошадь! На манеж выбежал Лапоть. Мы, артисты, стоящие в боко­ вых проходах, ожидали услышать дружный смех зрителей, но по залу пронесся лишь гул удивления. Чудо-лошадь бегала по кругу, кланялась, давала ногу по требованию, но ни у кого это не вызывало смеха. (Карандаш думал, что появление Лаптя само по себе будет смешным, и поэтому не придумал никакой репризы с его участием.) Пуб­ лика же не понимала, зачем ей демонстрируют такую лошадь. Зритель смеется и аплодирует только тогда, когда ему все про­ исходящее на манеже понятно. Кстати говоря, именно по этой причине меньше всего получают аплодисментов иллюзио­ нисты. Все смотрят на работу фокусника и думают: «А как это делается? В чем секрет?» 9* Лапоть пробыл в цирке примерно две недели, и его отвезли обратно на конюшню в сельскохозяйственную академию. Но именно Лаптю я обязан тем, что влюбился. Три девушки-студентки, которые по просьбе Михаила Николаевича за­ нимались с лошадью, приехали как-то в цирк к нему. А Ка­ рандаша в этот момент куда-то срочно вызвали, и он попросил меня посидеть с девушками до его возвращения. Одна из деву­ шек мне сразу понравилась (опять случай, который всегда вторгается в нашу жизнь!), и я ее пригласил вечером в цирк на представление. — А вам это будет не трудно? — спросила она. — Пустяки, — сказал я небрежно, а сам лихорадочно на­ чал вспоминать, кто из вахтеров сегодня дежурит у калитки заднего двора цирка. Вахтер оказался добрым, и свою знакомую, ее звали Таня, я легко провел через конюшню. С позволения доброй биле­ терши и согласия осветителя я усадил мою знакомую в зритель­ ном зале на приступочке, около прожектора. — А что вы делаете в программе? — спросила она меня ше­ потом. — Сейчас увидите, — сказал я и побежал переодеваться. И она увидела. Это не было клоунским трюком. Просто произошел несчаст­ ный случай. В тот самый момент, когда я убегал с манежа после «Сценки на лошади», я случайно попал под ноги скачу­ щей лошади, которую не сумели остановить. Все кругом рас­ терялись, и только Карандаш, рискуя жизнью, бросился на помощь и вытащил меня из-под копыт лошади. Девушка увидела, как меня, окровавленного, без созна­ ния, под тревожный гул зала унесли с манежа. (Для зрителей я, естественно, оставался человеком из публики.) Дальше все шло «как в кино». Меня принесли в медпункт цирка. Дежурный врач (в цирке всегда дежурит врач) стал вы­ зывать «Скорую». — Алло, «Скорая»? — Да, «Скорая» слушает. — Приезжайте в цирк. Цветной бульвар, тринадцать. Не­ счастный случай. Артист попал под лошадь. Потерял сознание. — Фамилия? — Никулин. — Имя, отчество?

— Юрий Владимирович. — Ах! — раздалось в трубке. Оказывается, вызов принимала моя мама. В больнице — а меня привезли в Институт скорой помощи имени Склифосовского — выяснилось, что у меня сломана ключица. На ноге и голове ссадины. Левый глаз от удара заплыл. Врач приемного покоя, строгий уставший мужчина, обрабатывая рану на голове, спросил меня: — Как лошадь-то зовут? — Агат, — с трудом выдавил я. — Выпишешься, купишь ему два кило сахара. — За что? — спросил я удивленно. — За то, что не ударил тебя копытом на сантиметр выше — попал бы в висок. Привезли меня в палату. Лежу я и не могу заснуть. Все ду­ маю, а как же в цирке будут завтра работать без меня? (В «Сценке на лошади» меня никто не мог заменить.) Утром чуть свет около моей кровати появился маленький, в белом халате Карандаш и ласково сказал: — Вот поправитесь, и все пойдет хорошо. За работу не волнуйтесь, выкрутимся. Шуйдин мне поможет. Он мужик серьезный. Входил Михаил Николаевич расстроенный. Видимо, вол­ новался за мое здоровье. А уходил успокоенный. На проща­ ние сказал: — Ну, Юра, быстрого выздоровления тебе. В первый раз Михаил Николаевич назвал меня по имени. Потом я понял, почему попал под лошадь. Все дело в день­ гах. Накануне этого случая я решил подсчитать, сколько зара­ ботаю в дни школьных каникул. И подсчитал, что на брюки себе заработаю. А считать, оказывается, нельзя было. Есть такая примета у старых артистов цирка: как только начнешь считать деньги, которых еще не заработал, жди неприятности. Таня, которую я пригласил посмотреть представление, при­ шла на другой день в цирк справиться о моем здоровье. Ей ска­ зали, что я в больнице. Она проникла в больницу, хотя там был объявлен карантин. Таня навещала меня часто и однажды принесла печенье, которое сама испекла. Она мне рассказывала о своей жизни, родственниках, учебе. Дома Таня сказала, что познакомилась с молодым артистом.

— Из какого же он театра? — поинтересовались родствен­ ники. — Он клоун в цирке. Ответ, как рассказывала Таня, всех огорошил, а одна даль­ няя родственница со словами «Какой ужас!» схватилась за голо­ ву. Но дальше все пошло гладко. После выписки из больницы, в которой я провел более месяца, пришел в дом Тани, и родственница, увидев меня, успокоилась. Впоследствии она призналась, что последний раз видела клоуна в балагане в 1911 году. Пьяный Рыжий, как вспоминала родственница, почему-то без конца кричал: «Уй-ю-ю-юй», получал пощечины и при этом падал лицом в опилки. А через месяц после частых встреч, прогулок, походов в кино, в театр мы поняли, что любим друг друга, и через полгода поженились.

Ш каф с дверкой Сегодня во сне видел, что я собака. Мой хозяин — сапожник из дома №17. Он ведет меня на поводке по Разгуляю, а я разговариваю с ним на человече­ ском языке. Спрашиваю сапожника: — Похож я на собаку? А он отвечает: — Похож-то похож, но только не смотришь ты на меня преданно. К чему бы это? (Из тетрадки в клеточку. Январь 1950 года) Работа с Карандашом шла спокойно. Маленькая тетрадка, которую он вручил мне два года назад, оказалась вся исписан­ ной заметками, вопросами, заданиями... Я старался взять от учителя как можно больше. Карандаша порой было сложно понять. Начнет объяснять что-нибудь и тут же перескакивает на другое. Нередко он приводил непонят­ ные, странные примеры. Из всего этого хаоса требовалось выбрать главное. Я на собственном опыте познал, в каких му­ ках и сомнениях рождается каждая новая вещь. Реквизит Ка­ рандаш обычно делал себе самостоятельно.

— Пока делаешь реквизит, — любил говорить он, — привы­ каешь к нему. Думаешь над реквизитом. В руках вертишь, трюки придумываются. И реквизит становится тебе родным. И работать с ним потом легче. Увы, в отличие от Михаила Шуйдина я не любил возить­ ся с реквизитом. Техническая смекалка, навыки владения инструментом у Миши остались с тех пор, когда он еще до войны работал слесарем-лекалыциком на заводе. Миша вы­ рос в глазах Карандаша после случая со шкатулкой. Готовя реквизит к представлению, один из ассистентов знаменитого Эмиля Теодоровича Кио уронил за кулисами трюковую шка­ тулку. Она разбилась на мелкие кусочки. Гибель хитро сде­ ланной шкатулки — в ней таинственно исчезал деревянный кубик — повергла Кио в отчаяние, ибо фокус, который он показывал с ней, был как бы вступлением к трюку с боль­ шой шкатулкой. (Из большой шкатулки неожиданно для зрителей появлялись люди.) Опытный столяр цирка Иван Щепкин, осмотрев внимательно остатки шкатулки, глубоко­ мысленно сказал: — Здесь и краснодеревщик не поможет. Узнав об этом, Миша предложил свои услуги. Он подобрал обломки шкатулки и унес в столярку. Весь день он пилил, строгал, клеил, красил, а за пять минут до начала представле­ ния принес шкатулку и вручил ее Кио. — Она же как новая! — воскликнул обрадованный Эмиль Теодорович. — Она и есть новая, — сказал Миша, — я сделал все зано­ во. Кио расцеловал Мишу, и вечером «шуйдинская» шкатулка, как ее потом окрестили, «работала» в аттракционе. Михаил Николаевич гордился Мишей. Вот столяр цирка не мог исправить шкатулку, а ученик Карандаша сумел. Карандаш по-прежнему много с нами занимался. Он еже­ дневно напоминал, чтобы мы искали псевдонимы. В эти поиски включились наши друзья, мои родители. Мы с отцом перелистывали телефонную книгу, десятки словарей, энцик­ лопедию, но все безрезультатно. А может быть, мне и не хотелось псевдонима. Я понимал, что Карандаш мог бы добиться своего и сделать из нас с Ми­ шей каких-нибудь Мишеля и Юрика или клоунов Типа и Топа. Но внутренне я этому сопротивлялся.

Михаил Николаевич привык к тому, чтобы инициатива ис­ ходила только от него. Он выдумывал десятки отговорок, что­ бы отклонить любое наше предложение, говоря, что это еще не то, это нужно еще проверить, это, мол, не смешно или это нам еще рано. Помню, репетировали мы клоунаду «Бракоделы», в кото­ рой Карандаш играл нерадивого директора мебельной артели. По чертежам Карандаша изготовили бракованный шкаф — ко­ собокий, с неоткрывающимися дверцами. Шкаф качался, как на шарнирах, а под плохо пригнанной створкой зияла огромная щель. На одной из репетиций Михаила Николаевича вдруг куда-то вызвали. Стоим мы с Мишей на манеже у шка­ фа, а вместе с нами жонглер Костя Абдуллаев. Я шутя говорю Косте: — А знаешь, как можно моментально заделать щель под дверцей? — Нет, — отвечает он. — А вот так, — сказал я и наклонил шкаф на другую сторо­ ну так, что щель под одной дверцей исчезла, но зато открылась под другой. — Смешно. Это можно вставить в клоунаду, — сказал Аб­ дуллаев. — Карандаш не примет, — мрачно заметил Миша. — Примет, примет, — успокоил его Костя, — я его сейчас уговорю. Вот увидите. Только вы молчите. Карандаша надо знать. Вернулся Михаил Николаевич на репетицию, и к нему об­ ратился Абдуллаев: — Михаил Николаевич, смотрите, какую глупость Нику­ лин придумал. И он продемонстрировал то, что я ему только что показывал. — Почему глупость, — обижен­ ным тоном сказал Карандаш, — это смешно. Есть щель, и нет щели. Ко­ миссия скажет: «Карандаш, здесь щель», — а я шкаф наклоню: «Пожа­ луйста, нет щели». Ничего не глу­ пость. Мы ее вставим в клоунаду. — И он, как бы услышав реакцию пуб­ лики, засмеялся. Есть щсак и нет щели.

Нередко, сидя в своей маленькой гардеробной, мы с Ми­ шей вели разговор о своей судьбе. Что нас ждет впереди? Пе­ ред нами возникла не самая отрадная картина. Практика, вни­ кание в цирковую жизнь — все это полезно, а что же дальше? Работа с Карандашом. Работа у Карандаша. Работа под нача­ лом Карандаша. А нам хотелось самостоятельно испробовать свои силы на манеже. Временами Михаил Николаевич становился вспыльчивым и излишне придирчивым. Партнеры, работавшие у него до нас, расставались с ним всегда со скандалом. И мы с Мишей дого­ ворились: «Если один из нас не сработается с Михаилом Нико­ лаевичем, то уйдем вместе». Так оно и вышло. Несколько раз Миша просил Карандаша посодействовать, чтобы в главке скорее решили вопрос о его тарификации. Миша по-прежнему получал ставку ученика, и жилось ему тяжело. Михаил Николаевич тянул с решением этого вопроса, хотя вполне мог бы помочь. И, как говорит­ ся, нашла коса на камень. Миша однажды заявил Каранда­ шу, что если вопрос о ставке затянется, то он вынужден бу­ дет от него уйти. Сказал в тот момент, когда Михаил Нико­ лаевич сидел в своей гардеробной в дурном расположении духа. — Ну и подавайте заявление об уходе, — резко ответил он Мише. Я сидел в гардеробной у Карандаша, когда Миша принес свое заявление. — Чудненько, — сказал Михаил Николаевич, положив за­ явление на стол. Когда Миша вышел из комнаты, он, нервно потирая руки, обратился ко мне: — Ничего, Никулин, мы найдем другого партнера. Весь вспотев от волнения и зажавшись, я с трудом выдавил: — Михаил Николаевич, если Миша... то и я тоже. — Что? Что тоже?! — удивленно подняв брови, спросил Михаил Николаевич. — Уйду... — Ну и, пожалуйста, уходите... — вскипел Карандаш. — Пишите заявление. Так я и сделал. Карандаша наши заявления расстроили, но расстались мы с ним все-таки спокойнее, чем его прошлые партнеры...

В от когда мы бы ли у К арандаш а.

В Москве проходил международный шахматный турнир, и режиссер Арнольд поставил в честь это­ го события специальный пролог. На манеже разостлали раскрашенный под шахмат­ ную доску ковер, и в самом нача/ie пролога его уча­ стники (в основном клоуны) начинали спорить, кто какую фигуру будет изображать. Каждый хо­ тел быть королем. Все по очереди подбегали к ин­ спектору манежа и заявляли: «Королем буду я! Меня любит публика». Самым последним тонким голосом кричал Карандаш: «Королем буду я. Публи­ ка любит меня!» Наверняка не предполагали авторы пролога, что после реплики Карандаша зал взо­ рвется долгими аплодисментами. И в первый день, когда шел пролог, это выбило из колеи всех участ­ ников, и прежде всего самого Карандаша. Он даже на минуту забыл, что ему полагается делать даль­ ше. (Из тетрадки в клеточку. Март 1950 года) Карандаш научил нас многому. Мы благодарны ему за его школу. Мы познали премудрости кочевой цирковой жизни. Мы научились серьезно и бережно относиться к каждому найденному смешному трюку, умению использовать его в нужный момент. В Карандаше легко ужива­ лись мягкость и твердость характера, бережливость и неожидан­ ная щедрость. Многие артисты брали в долг у Михаила Нико­ лаевича, и некоторые долги не возвращали, а, когда произо­ шла денежная реформа, он сказал, что тысяч двадцать ему так и не вернули (старыми, конечно). И это правда. Как и всем артистам, костюмы и реквизит Карандашу дела­ ли в специальных производственных мастерских за счет цирка. Но кое-какие вещи для работы он покупал на свои деньги. — Если вам нужны вещи, которые не могут приобрести в цирке, покупайте их сами. Тросточку там какую-нибудь, ду­ дочку, шляпу смешную, да мало ли что можно купить с рук. Никогда не жалейте денег на реквизит. Реквизит нас кор­ мит, — любил приговаривать Михаил Николаевич. Мы с Мишей это усвоили и постоянно приобретаем чтонибудь за свой счет. Забегая вперед, скажу: уже начав работать коверными, мы придумали иллюзионную репризу, для кото­ рой требовалась трюковая бутылка из оргстекла. Ни одна мас­ терская не бралась изготовить ее. И только один мастер-умелец, выслушав нас, сказал, что может выполнить наш заказ, но при этом заломил по нашим тогдашним заработкам астро­ номическую цену. Задумались мы, стоит ли тратить деньги. А потом вспомнили фразу Карандаша «не жалейте денег на реквизит» и не пожалели. Реприза получилась хорошей. Ис­ полняли мы ее долгие годы. Поражала меня работоспособность Михаила Николаевича. Нельзя себе представить Карандаша ничего не делающим. Только перед вечерними представлениями он позволял себе час отдыха (лежал на диване в гардеробной), а потом три часа с полной отдачей работал на манеже. Поздним вечером — представления заканчивались около двенадцати ночи — он надевал на круглую болванку мокрый от пота парик и, сняв грим, проводил с нами длинные беседы«пятиминутки». В антракте к нему в гардеробную редко кто заходил. Он не любил посторонних разговоров во время работы. Если и при­ ходили художники, авторы, то говорили с ним только по делу. Странно, но Михаил Николаевич всегда смущался, если его узнавали на улице. — Никулин, пойдемте отсюда, — говорил он мне в магази­ не, — кажется, меня узнали. Маленького роста, с виду слабый, на самом деле Карандаш физически сильный и выносливый человек. Меня поражали его развитые, сильные руки. — Я художник. Я скульптор. Я фотограф. Я слесарь. Я плотник... У меня много профессий, — любил вставить в разговоре Карандаш. И Михаил Николаевич действительно неплохо рисовал, за­ нимался лепкой, у него это прилично получалось;

реквизит он делал часто самостоятельно — обточить деталь, смастерить что-то своими руками для него удовольствие. Михаил Николаевич придирчиво относился к рекламе. Ча­ сами он просиживал с художниками над эскизами, обсуждая решение плаката, композицию, шрифт. Некоторые художни­ ки не выдерживали споров, воспринимали замечания и поже­ лания Карандаша, порой высказанные в резкой форме, болез­ ненно и прекращали работу с ним. Но если в результате содру­ жества артиста и художника плакаты все-таки получались, то они выглядели всегда яркими и броскими. В каждом из них чувствовался глаз Карандаша. Плакаты и клише для газет Ми­ хаил Николаевич возил на гастроли с собою в двух специаль­ ных ящиках. В каждом городе он скупо отсчитывал админист­ ратору цирка плакаты и подробно инструктировал, в каком ко­ личестве и в каких местах их нужно расклеить. На другой день он на машине объезжал весь город, прове­ ряя, правильно ли развесили рекламу. И плохо приходилось человеку, если он обманул Михаила Николаевича. Позже, во время наших встреч на перекрестке гастрольных маршрутов, Михаил Николаевич шутливо говорил мне: — Знаешь что, — с годами он стал меня называть на «ты», и это мне приятно, — ты не забыл, с тебя ведь причитается. Отлично зная, о чем будет говорить учитель, я делаю удив­ ленные глаза и спрашиваю: — За что, Михаил Николаевич? — Ну как же? — И он начинает перечислять, загибая паль­ цы на руке: — Во-первых, я тебя женил... Уходя от Карандаша, я переживал наш разрыв. В душе жа­ лел Карандаша. Мне даже представилась картинка: сидит в гардеробной одинокий маленький человек, брошенный учени­ ками, в которых он вложил столько сил. Рядом с ним только верные друзья — собаки Клякса и Пушок. А он грустит, не зная, что же теперь ему делать. В действительности все выглядело иначе. И жалеть нам нужно было самих себя, потому что Карандаш быстро нашел себе новых неплохих партнеров, начал с ними работать, а мы с Мишей попали в положение незавидное.

КЛОУНА НАДО ВИДЕТЬ Когда обезьяна рассмеялась, увидев себя в зерка­ ле, — родился человек. Станислав Ежи Лец Перелистывая страницы книг с мемуарами артистов цирка, я узнавал, что в цирке работало немало талантливых клоунов, вошедших в историю нашего искусства. Но как бы подробно ни рассказывалось о клоунах, мне трудно представить, какими они были на самом деле, как работали. Клоунов нужно видеть своими глазами на манеже, чтобы иметь о них полное пред­ ставление. Искусство клоунады рождается при непосредственном кон­ такте зрителя и артиста. И в этом я еще раз убедился, попав почти на целый год в группу клоунов при Московском цирке.

Б айкалов — наш покровитель Сегодня директор цирка Байкалов на собрании вы­ ступил с докладом «О новых путях развития совре­ менной клоунады». Режиссер Арнольд сразу после доклада во всеуслышание произнес: «Когда вагоново­ жатый ищет новые пути — трамвай сходит с рельсов». (Из тетрадки в клеточку. Июль 1950 года) Когда я еще занимался в студии, отец, придя на один из просмотров и увидев входящего в зал Байкалова, спросил меня: — А что Архиреев у вас делает? — Какой Архиреев? — удивился я. — Это же Байкалов, ди­ ректор цирка. — Да нет. Это Архиреев Николай Семенович, — сказал отец. — Я его давно знаю. Мы с ним встречались по работе в самодеятельности. Так я узнал, что наш директор раньше имел другую фами­ лию. Впервые я увидел Байкалова на вступительных экзаменах в студию. Он сидел в центре длинного стола, который занимала приемная комиссия, и выделялся среди всех внушительной фигурой, суровым из-под насупленных бровей взглядом. Вы­ глядел уверенным, солидным руководителем крупного пред­ приятия. И все мы, поступающие, понимали: главный чело­ век за столом — директор. Мы, студийцы, его побаивались и при встречах с ним здо­ ровались еще издали. С утра до вечера он в цирке. Обедал в цирковой столовой в отдельном кабинете, отгороженном от общего зала красной плюшевой занавеской. Официантки несли ему обед на подно­ се, покрытом белой салфеткой. К большинству сотрудников цирка, артистам Николай Семенович обращался на «ты», хотя все с ним были на «вы». Только с руководством главка Байка­ лов был всегда на «вы». Все газеты и журналы, которые выписывал цирк, с утра приносили в его кабинет и лишь после того, как директор их просматривал, относили в красный уголок. Любил Байкалов выступать на похоронах. Речи всегда гово­ рил проникновенно, впечатляюще и нешаблонно. Близко я узнал Николая Семеновича, встречаясь с ним на партийных и профсоюзных собраниях, на которые он приходил всегда последним. Его терпеливо ждали. Выступал он, как правило, тоже последним. Говорил хорошо, без бумажки и по-деловому, но если ругал кого-нибудь незаслуженно, то ни­ кто уже оправдаться не мог. Заключительное слово-то остава­ лось всегда за директором. В одной из программ Московского цирка выступал с дрес­ сированными собачками артист Николай Ермаков. Среди его четвероногих артистов выделялся здоровый лохматый пес по кличке Бабай. Николай Ермаков показывал сценку «В клас­ се», где роль учителя исполнял он сам, а учеников — собаки. Нерадивого ученика, который опаздывает к началу урока, иг­ рал Бабай. Пес вбегал в класс последним, и артист укоризнен­ но ему выговаривал: — Ай-яй-яй! Опять Бабай опоздал. На этой реплике в зале раздавался смех. Как-то на очередное собрание Байкалов, как всегда, при­ шел последним, и кто-то из артистов вполголоса бросил репли­ ку: «Опять Бабай опоздал».

Все засмеялись. Николай Семенович строго оглядел зал, но причину смеха не понял и как ни в чем не бывало прошел к председательскому столу. С тех пор его прозвали Бабаем. Так все между собой и говорили: «Бабай сказал», «Бабай прика­ зал», «Бабай недоволен». Именно Байкалов помог нам с Мишей определить дальней­ шую судьбу. После ухода от Карандаша мы почувствовали себя как бы между небом и землей. Не имея своего репертуара, мы не могли влиться в конвейер и разъезжать по циркам и поэтому решили пойти в художественный отдел Главного управления цирков, чтобы поговорить о нашей дальнейшей судьбе. (С мо­ мента ухода от Карандаша везде ходили только вдвоем.) — Знаете что, — сказали нам в главке, — отгуляйте поло­ женный отпуск, а там и будем решать, что с вами делать. Чтонибудь придумаем. Кто-нибудь вами займется. Этим «кто-нибудь» и оказался Николай Семенович Байка­ лов. Когда в кассе мы получали у Михаила Порфирьевича отпуск­ ные и подсчитывали, сколько денег останется у нас после раз­ дачи долгов, секретарша директора (секретарши Байкалова все­ гда держались так, будто после директора они в цирке самые главные) почему-то приветливо сказала нам: — Обыскала весь цирк. Вас срочно просил зайти к себе Николай Семенович. Мы спустились на первый этаж и робко зашли в кабинет директора. — Присаживайтесь, хлопцы! Есть серьезный разговор, — сказал он. — Рассказывайте, чем занимаетесь? Какие планы? Только я открыл рот, чтобы начать разговор, как зазвонил телефон и Байкалов начал говорить с кем-то о предстоящем ремонте цирка. А я сидел, рассматривая знакомый кабинет директора. Старинная мебель: резной массивный письменный стол, красного дерева шкаф, черный кожаный диван. Хозяин каби­ нета — толстый человек с редкими светлыми седеющими воло­ сами, расчесанными на аккуратный пробор, в очках. Шея у него почти отсутствовала, и большая круглая голова со свисаю­ щим двойным подбородком как бы лежала на груди. Шумно набирая воздух (он страдал одышкой), Байкалов кого-то распе­ кал за плохую подготовку к ремонту, употребляя при этом крепкие выражения. На фоне пестрого персидского ковра, ви­ сящего на стене (подарок цирку во время гастролей в Иране, которые возглавлял Байкалов), директор выглядел божком. Николай Семенович в цирке был настоящим хозяином: строгим, придирчивым, своенравным и беспокойным. Штат держал, что называется, в ежовых рукавицах. Любой литера­ турный материал, который приносили авторы, в первую оче­ редь попадал в его руки. Только после одобрения директора репризу или текст пролога передавали режиссерам. Постоянное вмешательство в творческие процессы вечно порождало кон­ фликты между дирекцией и режиссурой. С режиссерами Ар­ нольдом и Местечкиным у Байкалова возникали часто споры. Николай Семенович считал себя в достаточной мере творче­ ским человеком, имеющим право диктовать решение парадов, оформление программы. Он и себя считал режиссером. Еще в 1942 году, находясь в Ташкенте, Байкалов поставил цирко­ вую программу, которая стала основой при создании коллекти­ ва узбекского цирка. Каждую программу директор сам подби­ рал, сообразуясь со своим личным вкусом. Он старался снять артистические сливки и приглашал только лучших артистов. По этому поводу у Байкалова, которого упрекали в местничестве, возникали конфликты с Главным управлением цирков. Трения директора цирка с главком достигали порой такойтютроты, что для улаживания конфликтов приходилось вмешиваться выше­ стоящим инстанциям. У меня лично создавалось впечатление, что Николай Семенович никого не боялся, ни с чем не считал­ ся и чувствовал себя при этом в полной безопасности. В дни праздников в цирке устанавливались ночные дежур­ ства. Иногда дежурить назначали и меня. Всю ночь я просижи­ вал у телефона в кабинете директора, лишь изредка совершая обход здания и переговариваясь с сонными пожарниками. Во время одного из дежурств, сидя в массивном кожаном кресле директора, я от нечего делать стал перелистывать настольный календарь и на одном из листков прочел запись, сделанную красным карандашом: «Сегодня по цирку прошел слух о моем увольнении. Интересно!» Меня это удивило, я так и не понял: серьезно ли сделал запись Байкалов или как бы издеваясь над своими противника­ ми. К своей работе Байкалов относился ревностно. Он почти ежедневно следил за ходом представления. Обычно пристраи­ вался где-нибудь на площадке в амфитеатре и смотрел, как про­ ходит тот или иной номер. Артисты никогда не знали, нахо­ дится Байкалов в зале или нет. За малейший завал на манеже, допущенную небрежность в костюме артисту в тот же день устраивался разнос. Однажды в дни школьных каникул на утреннике после вы­ ступления молодого жонглера за кулисами появился Байкалов. — Ты что ж сегодня, друг, валишь? — спросил директор молодого артиста. Спросил спокойно, как бы по-отечески. — Да вот, Николай Семенович, никак не проснусь, вчера поздно лег, — беззаботно улыбаясь, ответил жонглер. — Давай-ка, брат, — сказал Байкалов, — отдохни. Сейчас одевайся и иди домой. Отоспись. Сегодня больше не работай. На другой день жонглер приходит в цирк, а на доске прика­ зов распоряжение главка: молодому артисту по разнарядке пред­ писывалось поехать на работу в другой город. Никакие извине­ ния и слезы не помогли. Директор остался непреклонным. Священными являлись для Николая Семеновича парад-про­ логи. Задолго до начала репетиций он обсуждал с режиссера­ ми, как будет поставлен пролог. Он вникал в каждую строчку текста и сам приходил на репетицию и говорил, на какой фразе стихов должен раздвинуться занавес на сцене, открывая осве­ щенный прожекторами огромный портрет Сталина. Об этом я вспомнил, сидя в кабинете директора, пытаясь догадаться, зачем он нас с Мишей пригласил к себе. Байкалов, положив после разговора телефонную трубку, вдруг просветлел, как будто и не ругался по телефону, и обра­ тился к нам: — Вот что, хлопцы, решили мы при Московском цирке создать постоянную группу клоунов. Утверждая состав группы в главке, я назвал и ваши кандидатуры. Хотите в Москве посто­ янно работать? — А что делать-то будем? — спросили мы в один голос. Байкалов долго и увлеченно начал говорить о группе профес­ сиональных артистов-клоунов, с которыми предполагается боль­ шая работа. Творческая и экспериментальная, подчеркнул он. — Вы ребята дельные, способные, коммунисты. Очень хо­ рошо, что ушли от Карандаша. Вам пора входить в самостоя­ тельную жизнь. Мы предоставим вам полную свободу действий;

найдем хороших авторов, режиссеров, художников, и я уве­ рен, что именно так и родится массовая советская клоунада. Это главная задача создаваемой группы. Ну как, хлопцы?

Мы с Мишей переглянулись. Первое, о чем я подумал, — это радость родителей и Татьяны. Все дома обрадуются, что мы останемся работать в Москве. — Ну как, Миша? — спросил я партнера. — Я как ты, — ответил он. — Наверное, можно и остаться. — Добро! — воскликнул Николай Семенович. — Отдыхай­ те, набирайтесь сил. В отпуске подумайте. Может, какие кон­ кретно мысли возникнут. Отпуск я провел у моей тетки под Москвой. Пока шел от­ пуск, все считал дни, когда он закончится и можно будет на­ конец окунуться в новую работу. Будущее мне представлялось так: при цирке создадут группу из артистов-единомышленников, и эти клоуны для каждой программы подготовят десятки различных клоунад, реприз, создадут смешной клоунский пролог. Одновременно мы с Мишей отрепетируем свою клоу­ наду. Пригласят для нас авторов, наверное самых талантли­ вых. Включат в программу массовую клоунаду, злободнев­ ную, смешную, в которой мне отведут пусть небольшую, но яркую роль (почему-то мечталось о бессловесном швейцаре или пожарном, который в конце всех обольет водой из шлан­ га). Долго тянулся отпуск. Наступил долгожданный день, и мы с Мишей пришли в цирк как участники клоунской группы. Цирк готовился к открытию сезона. Через три дня Байкалов провел совещание клоунской группы. — Дорогие друзья клоуны! Московский ордена Ленина цирк выдвигает перед вами ответственную задачу — поставить клоу­ наду на новые рельсы, — говорил директор цирка, собрав нас в красном уголке. Рядом с Николаем Семеновичем, заложив ногу за ногу — его любимая поза, — сидел главный режиссер цирка Арнольд Григорьевич Арнольд. Байкалов произнес длинную речь о задачах клоунады «на современном этапе», во время которой Арнольд Григорьевич, к великому нашему восторгу (восторг мы, естественно, подавля­ ли, боясь гнева директора), вставлял свои словечки и фразы. После совещания мы, клоуны, собрались в нашей малень­ кой комнатенке (в той самой, в которой мы обитали с Мишей, работая у Карандаша) и, возбужденные перспективами и воз­ можностями, о которых услышали, долго говорили о своих планах.

Состав клоунской группы подобрался разношерстный. По какому принципу нас соединили вместе, трудно понять. Больше всего меня обрадовало, что в группу зачислили Лео­ нида Куксо. Он при первой же встрече бросился мне радостно на шею. Увидев Куксо, я понял — скучать не будем. Леонид, как всегда, выглядел жизнерадостным, сыпал каламбурами, постоянно всех разыгрывал. Сначала режиссеры Арнольд и Местечкин почти ежедневно собирали нас и много говорили о возможных репризах и интер­ медиях. Несколько раз к нам приходили и авторы, пишущие для цирка. Они все пытались понять, чего мы хотим. Но, судя по тому, что они никакого материала нам не предложили, ав­ торы нас так и не поняли. На общих собраниях клоунской группы, мы их называли сборищами, шел, как говорится, треп о возможных интерме­ диях, о репризах, читались юмористические рассказы, вспо­ минались смешные случаи. Особое очарование этим сборищам придавал Арнольд. Однако вскоре и это прекратилось, и работу группы практи­ чески пустили на самотек. Все мы варились в собственном соку. Режиссура и дирекция цирка с трудом придумывали воз­ можные варианты, чтобы занять нас в программах. Из всех нас самым активным оказался Леонид Куксо. Он без конца предла­ гал сюжеты для массовой клоунады. Одним сюжетом — клоу­ надой «Болельщики» — заинтересовались, и ее начали репети­ ровать, чтобы показать на открытии цирка. В конце сороковых — начале пятидесятых годов самое по­ пулярное и массовое зрелище — футбол. Достать билет на ста­ дион — проблема. В дни интересных матчей все слушали фут­ больные репортажи по радио. Леонид Куксо предложил поста­ вить клоунаду о том, как в одном из учреждений сотрудники, бросив работу, слушали по радио репортаж со стадиона. Лео­ нид не без юмора, прекрасно имитируя голос спортивного ком­ ментатора Вадима Синявского, вел репортаж. Эту клоунаду включили на открытие сезона. Каждый из нас старался выде­ литься и переиграть друг друга. Из-за этого на манеже получи­ лась неразбериха. Публика смеялась больше из-за остроумного текста репортажа. Уже тогда Леонид Куксо начал писать и песни. Писал он их, как говорится, для себя, для души. Одна из них, «Тара­ совка», посвященная футболистам московского «Спартака», мне особенно нравилась. Под Москвой, в Тарасовке — отсюда и название песни, — тренировались игроки. Леонид часто к ним ездил. Он дружил со многими футболистами и не раз при­ глашал меня поехать вместе с ним в Тарасовку. Я отказывался, ибо «болел» за «Динамо» и считал, что ехать в «стан врагов» нечестно. В декабре мне исполнилось тридцать лет. С грустью поду­ малось, что вот уже почти пять лет, как я накрепко связан с цирком, а не добился хоть сколько-нибудь заметных успехов. У меня складывалось впечатление, что я топчусь на одном ме­ сте. Вот вроде бы иду по знакомому лесу, знаю все дорожки, а найти выход не могу. В то же время подсознательно чувство­ вал: нужно сделать какой-то один шаг, небольшой шаг вперед, и я смогу проявить себя. Я не впадал в пессимизм, стараясь смотреть с иронией на всю неразбериху в нашем клоунском коллективе. Байкалов ревностно следил за нашей группой, но, видимо, и он понимал, что эксперимент не оправдал себя. Постоянные интриги с главком, осложнение с подготовкой новых программ не позволяли Байкалову вникнуть в наши заботы по-настояще­ му. Встретив нас как-то с Куксо в коридоре, Николай Семено­ вич спросил: — Ну, как там у вас настроение в клоунской группе? Я ответил: — Поем нашу любимую песню. — Какую? — насторожился Байкалов. — «Славное море, священный Байкалов», — выпалил я. Николай Семенович серьезно спросил: — А про Местечкина? Тут нашелся Леня. — Ну как же, — сказал он, — поем из оперетты: «Знаем мы одно прелестное Местечкин». Байкалов засмеялся. Конечно, он понимал юмор, хотя шутить с ним осмелива­ лись немногие артисты. Помню, как весь цирк внимательно следил за конфликтом между Байкаловым и артистом Маяцким. Главное управление цирков, несмотря на категорические протесты Николая Семеновича Байкалова, включило в про­ грамму аттракцион Петра Маяцкого «Шар смелости».

Именно за создание этого аттракциона Маяцкий получил премию на смотре новых произведений советского цирка. Ар­ тист работал в громадном металлическом шаре, состоящем из двух сетчатых полусфер, которые подвешивались под куполом цирка. И публика могла видеть, как бесстрашный артист вме­ сте со своими партнерами на мотоциклах на огромной скорости ездили по окружности и по диагонали внутри шара. В финале аттракциона нижняя полусфера шара опускалась вниз, а Маяц­ кий на мотоцикле продолжал ездить в верхнем полушарии. Га­ сился свет, взрывались ракеты, прикрепленные к мотоциклу, нижняя сфера снова поднималась на тросах, и артист опускался вниз. Как только установили громоздкую аппаратуру Маяцкого (верхняя полусфера шара намертво крепилась к куполу и висела над манежем), многие артисты начали жаловаться Байкалову на это неудобство. Воздушным гимнастам стало сложно с подвес­ кой аппаратуры, жонглеров отвлекала сетка шара, стояки, дер­ жащие полусферу, пугали лошадей. И Байкалов решил этот аттракцион с программы снять. В цирке возникла напряженная обстановка. Байкалов требовал, чтобы Маяцкий немедленно размонтировал аппа­ ратуру и уезжал работать в другой город. Петр Маяцкий вел себя так, как будто ему нет дела до распоряжения директора. Он, понимая, что бороться с Байкаловым бесполезно, ре­ шил обратиться за помощью к старейшему дрессировщику лошадей Руссо, который хорошо знал лично Буденного. (В гражданскую войну Руссо воевал в конной армии Буден­ ного.) Семен Михайлович Буденный несколько раз помогал Руссо в приобретении лошадей на лучших конных заводах, бывал на репетициях. Как пошло дело дальше, кто и через какие каналы действо­ вал, неизвестно. Только за несколько дней до премьеры в цирк позвонили от Климента Ефремовича Ворошилова и сказали, что Ворошилов собирается на премьеру и хочет посмотреть но­ мер «Шар смелости» Петра Маяцкого. После представления Петр Маяцкий пошел в ложу и беседо­ вал с Климентом Ефремовичем. О чем говорили Ворошилов и Маяцкий, никто не знал. Затем вызвали в ложу и директора цирка. Полный Байкалов с несвойственной ему резвостью вбе­ жал по лестнице в ложу и, с трудом подавляя отдышку, выслу­ шал слова Ворошилова:

— Хороший номер у Петра Никифоровича. Он воспитывает мужество и смелость. Это красивое зрелище. Байкалов, конечно, с ним согласился, и аттракцион Маяцкого остался в программе Московского цирка. После премьеры в красном уголке, как всегда, собрались артисты, и главный режиссер Арнольд, оценивая аттракцион Петра Маяцкого, сказал: — Что же касается выступления Петра Маяцкого (здесь по­ следовала значительная пауза)... то должен заметить — Петр Никифорович от скромности не умрет. Все артисты, сотрудники цирка, зная историю с номером, дружно зааплодировали. Аплодировал и директор цирка Нико­ лай Семенович Байкалов. Как я относился к Байкалову? Конечно, уважал его. Мне нравилась его любовь к цирку, стремление сделать все возмож­ ное для того, чтобы программы Московского цирка стали луч­ ше. Хотя ко времени моего поступления в цирк он проработал всего три года, мне казалось, что он в цирке вечно. Конечно, я не одобрял его стиль работы, с трудом мог простить разносы. За годы, проведенные в цирке, я повидал немало директо­ ров — хороших, средних, плохих. Был ли Байкалов настоя­ щим директором? И да и нет. Многие артисты его не любили, и лишь стремление работать в столице заставляло их ладить с Николаем Семеновичем. Целый сезон мы варились в собственном соку, предостав­ ленные сами себе. Правда, работа в столице позволила мне увидеть лучшие номера цирка и интересных клоунов, к работе которых я внимательно присматривался.

«В се налево, Н икулин — направо» Леонид Куксо придумал загадку. Загадка: Что та­ кое — бежит, стоит, идет? Отгадка: Это дирек­ тор в дни футбольных матчей. На стадион он бе­ жит, работа стоит, а зарплата идет. Из этой за­ гадки коверный Константин Берман сделал репризу. (Из тетрадки в клеточку. Март 1951 года) Сезон 1951/52 года открывался в Москве в середине сентяб­ ря. За месяц до премьеры приехал коверный Константин Бер­ ман. (Его я видел раньше, когда занимался в студии.) Берман сразу же начал репетировать в массовой клоунаде «Болельщи­ ки», в которой исполнял роль директора. Я радовался встрече с этим знаменитым клоуном;

хотя он старше меня всего на семь лет, я относился к нему как к человеку другого поколения, маститому клоуну. Константин Берман работал в манере старых коверных. Его репризы или пародии продолжались ровно столько, сколько требовалось времени униформистам, чтобы убрать и поставить реквизит. Отцу моему Берман нравился. — Это настоящий цирк, — сказал он мне после премье­ ры. — Смотри, Берман все может. И верно, на манеже турнисты — и клоун «крутил солнце»;

под куполом полет — и клоун изображал неловкого вольтиже­ ра, перелетая с трапеции на трапецию;

вместе с эквилибриста­ ми на лестнице он показывал рискованный трюк на шестимет­ ровой высоте. Он в любой номер входил органично, как парт­ нер, и поэтому как бы сливался с программой. Мне нравился эффектный выход Бермана на манеж. Кло­ ун появлялся в оркестре, который располагался на высоте пяти-шести метров над манежем. Он проходил мимо музы­ кантов, здороваясь с ними на ходу, и, как бы зазевавшись, делал шаг в пустоту. Зрители пугались. А Берман летел вниз, приземляясь на небольшой мат, делал кульбит и ока­ зывался на манеже. Появление Бермана зрители встречали аплодисментами. Константин Берман сразу завоевывал симпатию у публики. Он не имел своего традиционного костюма, как, например, Карандаш. Брюки нормального покроя, разноцветные пиджа­ ки, утрированный галстук в виде бабочки, шляпа с поднятыми вверх полями, большие тупоносые клоунские ботинки. Грим яркий: широкий наклеенный нос и усики, удивленно поднятые вверх нарисованные черные брови, затемненные нижние веки глаз, отчего глаза становились выразительнее. Позже, когда я искал грим, то, использовав находку Бермана, именно так гримировал свои глаза. Все репризы у Бермана в основном носили пародийный характер. После самого трудного номера клоун появлялся на манеже и сначала будто бы безуспешно пытался повторить только что показанное. Зрители, видя, что у клоуна ничего не получается, смеялись, а он быстро «осваивался» и повто ряд трюк с подлинным блеском, но в комической манере. И все у него получалось задорно, весело и удивительно. Он легко прыгал с трамплина через трех слонов. Пародируя жонглеров, он жонглировал лучше только что выступавших артистов. Детство Константина Бермана прошло в цирке. Еще в студии из рассказов Александра Борисовича Буше я узнал, что отец Бермана работал дирижером в цирке, а сам Константин родился, как говорим мы, «в опилках». Артисты Бермана любили. Сухопарый, среднего роста, физически сильно развитый, с зачесанными назад черными волосами, выразительным лицом, он вечно с кем-нибудь бе­ седовал или спорил. Отчаянно жестикулируя, он постоянно с упоением рассказывал анекдоты. Любимое его занятие в свободное время — игра в домино или нарды. Он мог так увлечься игрой, что забывал выйти на манеж заполнить пау­ зы. Порой это мешало работе. Опаздывая на выход, он просил кого-нибудь из его клоунской группы выйти на ма­ неж и исполнить репризу. В Москве, правда, он этого себе не позволял. Особенно тепло принимали Бермана дети. Ребята визжа­ ли от восторга, когда он потихоньку старался «украсть» чейнибудь реквизит и хотел спрятать его под ковер или когда бросал зрителям мячик, а затем ловил его на зажатую в зу­ бах палочку. Верный традициям старого цирка, Константин Берман обожал розыгрыши. Например, подходил к какому-нибудь артисту, оглядывался по сторонам, как бы проверяя, не под­ слушивает ли кто, уводил за собой человека, выбирая место поукромнее, где можно поговорить с глазу на глаз. Заинтри­ гованный артист шел за клоуном. После долгих поисков удоб­ ного места — затемненная площадка лестницы, ведущая ко входу на купол, или черная лестница — Берман снова опасли­ во оглядывался и спрашивал шепотом вконец заинтригованно­ го артиста: — Ты так умеешь? — И, проведя пальцами по губам, изда­ вал звук: «Брр-лю-ммм...» Глядя на глупое, растерянное выражение лица разыгран­ ного, Константин от души смеялся. Рассмешить Костю мог любой пустяк. Он смеялся и на манеже. Смеялся не как клоун, который хочет заразить смехом зрителей, а потому что увидел какое-нибудь смешное лицо или ему перед выхо­ дом рассказали анекдот. При этом от смеха он всхлипывал и непременно придерживал пальцами усы, чтобы они не от­ клеились. Однажды над Константином Берманом зло подшутили. Во время клоунады он по ходу дела съедал пирожное (пирожное, как реквизит, покупалось в буфете за счет цирка. Перед клоу­ надой Берман бегал в буфет и выбирал его). На одном из спек­ таклей униформисты разрезали лежащее на блюдечке приготов­ ленное пирожное и внутрь положили горчицы. Константин Берман ел пирожное, делая вид, что причмокивает от удоволь­ ствия, а из его глаз текли слезы. За кулисами в тот день дал волю своему гневу. — Какая повидла дешевая это сделала?! — кричал он. «Повидла дешевая» — его любимое выражение. Отлично проходила у Бермана клоунада «Мыльный пузырь». Он узна­ вал, что его назначали сначала директором клоунской груп­ пы, потом директором цирка и, наконец, директором всех цирков! И на глазах у зрителей клоун тол­ стел, переставал узнавать товарищей и подчиненных, а потом, когда выясни­ лось, что это блеф, он лопался, как мыльный пузырь. Берман от важности раздувался в прямом смысле слова (всю технику «толстения» он разработал сам) и лопался со взрывом. Восхищаясь его работой на манеже, я все время с некоторой грустью думал, что таким клоуном никогда быть не смогу. В тридцать лет заниматься акробатикой поздно, жонглировать я тоже не умел, высоты боялся и принимать участие в воз­ душных полетах не мог. Я расспрашивал Бермана о его работе. Просил рассказать, как он придумывает репризы. Берман охотно рассказывал. А однаж­ ды, помню, он прибежал радостный в цирк и всем сообщил, что во сне приду­ мал репризу. Действительно, через несколько дней он показал на манеже смешную репризу с шариком и банкой. Клоун выхо­ дил в центр манежа, положив на табуретку деревянный шарик, накрывал его пол-литровой стеклянной банкой и, обращаясь к публике, спрашивал: — Кто может поднять одновременно одной рукой шарик и банку? Конечно, никто из публики не выходил. — А я могу, — торжественно заявлял Берман, — и готов спорить на что угодно, что у меня это получится. Инспектор манежа вступал в спор. Заключалось пари. Константин Берман подходил к банке, брался за нее одной рукой и начинал тихонько, а потом с убыстрением вращать. Через несколько секунд начинал вращаться и шарик внутри банки. Клоун увеличивал скорость, и шарик (действовала цен­ тробежная сила) как бы прилипал к банке. Тогда Берман под­ нимал банку и, не прекращая вращения, уходил с манежа, держа банку с вращающимся шариком в одной руке. Эта реп­ риза особенно хорошо проходила на детских утренниках. А Берман непременно сообщал всем за кулисами, что репризу он придумал во сне. С тех пор, ложась спать, я все мечтал придумать во сне ре­ призу. Репризы снились, но когда я просыпался и вспоминал их, то понимал, что снилась ерунда. Режиссер Арнольд приду­ мал и поставил смешной клоунский парад. Мы появлялись пе­ ред выступлением конного аттракциона джигитов Тугановых. Выходили строем во главе с Берманом на сцену, которая нахо­ дится над форгангом. Я, самый высокий, в большой кепке, в спортивной майке, замыкал шеренгу. Эта интермедия никакого отношения к конному аттракцио­ ну не имела, но публика принимала ее хорошо. — Все на-ле-ву! — командовал Берман. Все клоуны поворачивались лицом к залу, а я поворачивался направо, оказываясь спиной к зрителям. — Отставить, — говорил Берман и командовал снова: — На-ле-ву! Опять все поворачивались лицом к залу, а я спиной. Тогда Берман командовал: — Все налево, Никулин — напра-ву! И тогда все получалось правильно.

Этот клоунский парад запомнился мне и потому, что во вре­ мя его мы становились жертвами джигитов Тугановых. Конни­ ки стояли за занавесом, ожидая своей очереди выхода на сце­ ну, и, развлекаясь, незаметно для публики своими шашками кололи нас через занавес. Мы взвизгивали, корчились, но продолжали делать свое дело, пытаясь сохранить невозмутимый вид. По ходу клоунады требовалось рассчитаться по порядку. Каждый из нас старался свой номер выкрикнуть посмешнее. Кто-то делал вид, будто забыл свой текст, и, спохватываясь, выпаливал свой номер, кто-то говорил басом... Я, выкрикивая свой восьмой номер тонким голосом, добавлял: «Последний!» Публика смеялась. Один из выходивших клоунов долго ничего не мог приду­ мать. На одном из представлений он вышел на сцену в пиджа­ ке, заколотом огромной булавкой, и, когда дошла до него оче­ редь, он, заикаясь, произнес: «Че-че-чет-вертый». Убогость фантазии нас рассмешила, и каждый, стараясь побороть смех, с трудом произносил свой номер. Дошла до меня очередь вы­ крикнуть «Последний», но я из-за смеха, который овладел мною, обливаясь слезами, смог лишь пискнуть что-то нечлено­ раздельное. Мои друзья решили меня разыграть. Они подгово­ рили Буше (он с удовольствием включался в розыгрыши), и Александр Борисович сообщил мне по внутреннему телефону, что Байкалов недоволен мной и вызывает к себе. Уныло я во­ шел в кабинет директора. — Я больше, Николай Семенович, не буду. Простите, не выдержал, — сказал я. — Чего не будешь? — удивился Байкалов. Тут я понял, что меня разыграли. Пришлось рассказать Байкалову, как я ожидал от него разноса за то, что рассмеялся на сцене. Николай Семенович строго посмотрел на меня и сказал: — Разболтались вы там все. Один булавку дурацкую надел, джигиты вас саблями в зад тычут... Оказывается, Николай Семенович все прекрасно знал, у него отлично была поставлена информация обо всех делах цирка. Каждый артист точно знал: даже если Николая Семе­ новича Байкалова нет в зале, он все равно будет знать, хоро­ шо или плохо прошло представление, кто завалил номер, кто опоздал на выход, о чем говорят артисты между собой. Информация...

К огда зай чи ки лаю т В купе поезда едет пожилой раввин. На верхней полке попутчик — молодой человек. Ложась спать, молодой человек спрашивает: — Сударь, вы не скажете, который час? Раввин, не говоря ни слова, поворачивается к стенке и засыпает. Утром поезд подъезжает к Харькову. Оба пассажира проснулись и начали го­ товиться к выходу. Раввин посмотрел на свои часы и сказал попутчику: — Молодой человек, вы вчера меня спрашивали, который час? Так вот, сейчас половина девятого. — Почему же вчера вы промолчали, когда я спро­ сил вас? — удивленно заметил молодой человек. — Видите ли, если бы вчера я вам ответил, кото­ рый час, вы бы меня спросили, куда я еду. Я бы ответил, что в Харьков. Вы бы мне сказали, что тоже едете в Харьков и что вам негде ночевать. Я, как добрый человек, пригласил бы вас к себе в дом. А у меня молодая дочь. Вы бы ночью наверняка ее соблазнили, и она бы от вас забеременела. Вам пришлось бы на ней жениться. — Ну и что из этого? — воскликнул молодой чело­ век. — Так я вчера подумал: зачем мне нужен зять без часов? (Любимый анекдот А. Арнольда Из тетрадки в клеточку. Апрель 1951 года) Арнольд Григорьевич Арнольд — человек неимоверного тем­ перамента, удивительной энергии, оптимист по натуре — один из самых лучших режиссеров цирка. Высокого роста, чуть сутуловатый, с орлиным носом и гус­ тыми бровями, с вечной сигаретой, зажатой в уголке рта, он запоминался с первого взгляда. Про него можно сказать, что Арнольд Григорьевич жизнь провел как бы импровизируя. Есть такой тип людей, обладающих огромным талантом, способно­ стями, и от щедрости души и от непонимания того дара, кото­ рым их наделила природа, они все делают легко, свободно, относятся ко всему иронично и, я бы даже сказал, не очень серьезно. Такие люди способны на гораздо большее, чем они успевают сделать в жизни. Мне кажется, что Арнольд никогда не готовился к репети­ циям. Он приходил в цирк на репетицию, быстрым взглядом оценивал, что происходит, мгновенно схватывал ситуацию, на лету включался в работу, тут же придумывал мизансцены, трю­ ки, изменял текст. И все это проделывал с блеском, с ирони­ ей и, как правило, с поразительным результатом. Любая сцен­ ка, интермедия, любой номер в руках у Арнольда становились лучше. Репетиции он проводил шумно, эмоционально, ярост­ но жестикулируя. Если артист что-нибудь делал не так, то Ар­ нольд Григорьевич выбегал на манеж, великолепно показывал, как надо делать, и при этом ругал актера, иногда и маститого. Ругал так, что все кругом лежали от хохота, и артист, которого ругали, тоже смеялся. На Арнольда никто не мог обижаться. Артисты уважали своего главного режиссера за юмор, выдумку, знания. Превосходно зная психологию актеров, Арнольд легко находил общий язык с любым участником представления. Арнольд Григорьевич служил в цирке своеобразной палоч­ кой-выручалочкой. Помню, как приглашенный из театра до­ вольно известный режиссер ставил у нас новогоднее елочное представление. (В то время я еще занимался в студии.) Нас, студийцев, этот режиссер, как и всю труппу, мучил целый месяц. И на генеральной репетиции, за день до премьеры, все поняли, что спектакль не получился. Возникла паника. Биле­ ты проданы, реклама развешана. Не заменять же елочное пред­ ставление обычным спектаклем! — Мы опозорены! — кричал, хватаясь за голову, Байка­ лов. — Такого не было за всю историю Московского цирка! Срочно вызывайте Арнольда. Позвали Арнольда, и он всех выручил. Арнольд Григорьевич оставил на ночь всю труппу и все переделывал, перекраивал. Он заменил сюжет, придумал новых персонажей. С нами, студийцами, особенно не церемонился. Когда Барашкин, исполнявший роль пня, удивился, поче­ му он должен перед Бабой Ягой дрожать, Арнольд ему сказал: — Не спрашивай почему! Делай как говорят, а то дам по шее, и все. Обращаясь ко мне и Романову, он сказал: — Вы будете зайчиками! Я усмехнулся. — Зайчик? С моим ростом? — Да! — крикнул Арнольд. — Будешь зайчиком с твоим ростом! И не ухмыляйся своей идиотской улыбкой. Ты зайчик переросток. Вера Никитична, — обратился он к костюмер­ ше, — у вас есть костюмы зайчиков? — Есть, — ответила костюмерша. — Найдите костюмы и напяльте на этих долговязых! — гре­ мел Арнольд. — Они будут прыгать в лесу и лаять. — Почему лаять, Арнольд Григорьевич, мы же зайчики? — Идиоты! — бушевал Арнольд, как всегда не выбирая вы­ ражений. — Когда зайчик лает, это смешно. И пусть, — пред­ ложил он, — кто-нибудь спросит Деда Мороза: «Отчего это зай­ чики лают?» — а Дед Мороз ответит: «Наверное, сумасшед­ шие». До четырех ночи репетировали елку. Многие из артистов остались ночевать в своих гардеробных, а в десять часов утра — премьера. От представления, которое готовилось месяц, почти ничего не осталось. Только саму елку да монолог Деда Мороза не тронул Арнольд. Мы выбегали зайчиками и лаяли. Наш лай встречали смехом не только дети, но и взрослые. Премьера прошла великолепно. — Взрослые, — говорил Арнольд Григорьевич, — должны от елки тоже получать удовольствие. Дедушкам, бабушкам, папам и мамам осточертела история про Красную Шапочку и Серого Волка, которую они знают с детства. Обязательно нуж­ но вставлять в детские представления несколько реприз для взрослых. Это замечание мастера я запомнил и, став коверным, при­ нимая участие в создании детских спектаклей «Трубка мира», «Айболит в цирке» и других, всегда старался сделать несколько реприз специально для взрослых. Я всегда смотрел на Арнольда с обожанием. Он многое сде­ лал в цирке, несмотря на богемный образ жизни, на его лю­ бовь, как говорят в нашей среде, к «дежурству». Стоят актеры и вроде бы от нечего делать разговаривают, вспоминают, рас­ сказывают анекдоты, то есть занимаются чем угодно, кроме работы. Про них так и говорят: «Эти дежурят». «Дежурить» — зря потратить время. Но я лично любил «дежурства», где узна­ вал немало нового, интересного для себя. Если Арнольд не в цирке, значит, его надо было искать либо на бегах, либо в бильярдной Центрального Дома работников ис­ кусств. Про него так в шутку и говорили, что в свободное время от бильярда, бегов и «дежурств» он ставит номера в цирке. Слушая Арнольда Григорьевича, я поражался его памяти.

Даты, названия пьес и фильмов, фамилии актеров театра и кино, эстрады и цирка — он все помнил, все знал и всегда очень к месту вспоминал. Человек-энциклопедия. Он дружил со многими знаменитыми актерами, писателями, поэтами, художниками, композиторами, режиссерами. Часто он расска­ зывал нам о своей дружбе с Владимиром Маяковским. Если бы кто-нибудь записал рассказы Арнольда, то, думаю, вышла бы интереснейшая книга воспоминаний. Арнольд любил анекдоты и прекрасно их рассказывал сам. Выступления на наших собраниях всегда шли под хохот зала, не говоря уже о его словечках и фразах, которые он мог бросить как бы невзначай и они становились крылатыми. Помню, выступал у нас на собрании один артист, который около часа говорил ни о чем. Когда он закончил, ему из веж­ ливости похлопали и тут же услышали голос Арнольда, кото­ рый с неподражаемой интонацией сказал о выступавшем: — За что люблю его? За лаконичность! В зале хохот и аплодисменты. Арнольд Григорьевич мог одновременно заниматься сразу не­ сколькими делами: сниматься в кино, танцевать на эстраде, ста­ вить новые представления в цирке, играть на бегах и в карты (к игре он относился серьезно), проводить время с интересными людьми, писать сценарии, консультировать артистов эстрады... Когда в тридцатых годах режиссер Григорий Александров ставил фильм «Веселые ребята», то на роль иностранного дири­ жера он пригласил своего друга Арнольда. Присутствуя на съемках, Арнольд придумывал смешные трюки, которые во­ шли в картину. Рассказывали, сидит-сидит Арнольд Григорье­ вич на съемке, а потом вдруг скажет: — На корову надо надеть шляпу-канотье. Это будет смешно. Верно, когда в зале видели корову в шляпе, все смеялись. У Арнольда был свой любимый трюк в жизни. Входя с ули­ цы в помещение, он обычно останавливался в дверях и искал глазами какой-нибудь вбитый в стену гвоздь. Найдя его, он снимал с головы кепку и, прицелившись, кидал ее с большого расстояния так ловко, что она повисала на гвозде. Каждый раз все восхищались ловкостью Арнольда и просили повторить трюк. Арнольд Григорьевич с охотой брался выполнить просьбу, но, как правило, кепка во второй раз падала на пол. Тогда он с остервенением начинал ее бросать до тех пор, пока она снова не повисала на гвозде.

«Г ениально, но не см еш но» Сегодня узнал, что скульптуры спортсменов, ук ­ рашающие станцию «Площадь Свердлова», скульп­ тор Манизер лепил с артиста цирка Александра Ширая. Такой идеальной красоты фигурой обладал он в то время. Я видел его на днях в цирке. Свой акробатический номер он уже давно не работает. Занимается режиссурой. Но фигура у него по-пре­ жнему как у молодого: стройная, подтянутая, только голова вся седая. (Из тетрадки в клеточку. Апрель 1951 года) Из клоунов, работавших в московской группе, кроме Лео­ нида Куксо, я дружил и с Григорием Титовым. Всю жизнь он провел в разъездах по городам. Самый старший из нас, самый опытный, он вызывал уважение, и я прислушивался к его со­ ветам. Григорий советовал нам с Мишей подумать о работе коверными. Он считал, что мы с Мишей хорошо сочетаемся, и из нас получится хорошая пара. Практически группа наша развалилась. Нашу с Мишей судьбу решил Арнольд Григорьевич Арнольд, поставив нам клоунаду, замысел которой родился случайно. Цирк готовился к приему новой программы. В один из дней, уныло наблюдая репетицию приехавших артистов, мы сидели с Леонидом Куксо в зрительном зале. — Вам с Мишей, — сказал Леонид, — надо сделать свою клоунаду, необычную. Начните ее как-нибудь нестандартно. Но чтобы сразу заинтриговать публику. Например, пусть ктонибудь из вас выйдет на манеж и поставит на стол здоровый восклицательный знак. Как бы развивая эту дикую, на мой взгляд, идею, я предло­ жил шутя: — Может быть, лучше поставить знак вопроса, все-таки тайна какая-то? Неразрешенный вопрос? — А что — вопрос?.. Это мысль. Это хорошо! — подхватил Куксо. — Вот, мол, мы задаем вам вопрос... Я вспомнил забавные рисуночки в журнале «Пионер» трид­ цатых годов. Художник изобразил целую серию картинок «Приключения с вопросом». Черненький знак вопроса какойто человек заострял, увязывал, утрясал...

Об этом я рассказал Леониду. Мы еще около часа поговори­ ли на эту тему, и Леонид обещал написать нам интермедию под названием «Наболевший вопрос». Через два дня он написал интермедию и отдал ее, как посту­ пали все авторы, Байкалову. Придумали так: на манеж выходит клоун (предполагалось, что эту роль буду играть я) с завязанным горлом и огромным портфелем в руках. Его встречает второй клоун (второго клоуна должен был играть Миша), который, выяснив, что первый охрип и ничего не может сказать, спрашивает: — Где ты сорвал голос? И вообще, где ты пропадал? Если не можешь говорить, то покажи, что с тобой произошло? Первый клоун молча вынесет из-за кулис стол с графином воды и, стоя в позе оратора, начнет размахивать руками и без­ звучно шевелить губами. — Все ясно, — расшифрует второй клоун, — ты сорвал го­ лос, выступая на совещании (первый в знак согласия кивнет головой). А что стояло на повестке дня? Тогда первый клоун вытащит из портфеля большой деревян­ ный черный вопросительный знак и поставит его на стол. По тому, какие манипуляции проделает с вопросом первый, вто­ рой догадается вслух, что на совещании вопрос «стоял реб­ ром», потом его «поднимали на должную высоту», «заостря­ ли», «утрясали», что он был «текущий», и в конце концов «вопрос остался открытым». В финале клоунады выяснится, что совещание по этому вопросу длилось пять дней, и второй клоун спросит: — И вы пять дней не работали, а все заседали? Так какой же был вопрос? У охрипшего клоуна прорежется голос, и он скажет: — Вопрос об экономии рабочего времени. Николай Семенович Байкалов в нашем присутствии (мы по­ шли к нему втроем — Леонид, Миша и я) дважды прочитал интермедию, поморщился и сказал: — Нужно ли это? Знаете что, покажите Арнольду. Если он решит, что это любопытно, репетируйте. А там посмотрим. Арнольда Григорьевича мы разыскали в цирковой столовой и уговорили при нас прочитать текст. Во время чтения он дваж­ ды хмыкнул. Для пущей убедительности тут же в столовой, бе­ гая между столиками, мы изображали, кто и как будет выхо­ дить и что мы собираемся делать с вопросом.

10 П оч ти се р ь е зн о..

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.