WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |

«В дейст вит ельност и все вы гляд и т иначе, чем на сам ом деле. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Этот клоун выходил из-за форганга — занавеса в проходе — и шел мимо специально выстроенной шеренги униформистов. А одного толстенького, неказистого на вид униформиста ста­ вили ближе к манежу. Киссо бодро проходил мимо строя уни­ формистов, внимательно их осматривая, и останавливал свой взгляд на последнем униформисте. И будто бы неожиданно хихикал оттого, что видел перед собой толстенького смешного человека. Киссо, как бы стесняясь своего смеха, отворачивал­ ся в сторону, а потом, не выдерживая, вновь смотрел на этого униформиста и тут же прыскал. Униформист делал вид, что не обращает внимания на смех клоуна: чего, мол, смеетесь-то, я стою, нахожусь на работе, в том, что я толстенький, моей вины нет. И униформист даже делал обиженное лицо. А Кис­ со начинал смеяться еще больше и призывал публику взглядом поддержать его — смотрите, вот стоит смешной человек и не понимает, что он смешон. И публика вслед за клоуном начи­ нала хохотать. Смеется публика, все громче и громче хохочет Киссо. Воз­ никал такой заразительный смех, что никто не мог удержать­ ся. Смеялись над Киссо. Смеялись вместе с Киссо. Смеялись над униформистом. Хохотали оттого, что кто-то смешно сме­ ется. Иногда Киссо выжидал момент, когда публика переставала смеяться, и снова, краем глаза взглянув на униформиста, на­ чинал хохотать. Зрители его поддерживали. Финал — неожиданный. Обессилев от смеха, Киссо падал на опилки, как бы теряя сознание. Его клали на носилки и уносили с манежа. В момент, когда его проносили мимо уни­ формиста, над которым он смеялся, Киссо приподнимал го­ лову, смотрел на него пристально и тонким голосом издавал звук: протяжное «и-и-и...» — и падал в изнеможении на носил­ ки. Труднейший номер, требующий большого физического на­ пряжения. Альперов рассказывал о Киссо со всеми подробностями. На одном из выступлений, когда Киссо, блистательно исполняя коронный номер, довел зал до неимоверного хохота, он, как всегда, упал на ковер. Его положили на носилки и понесли за кулисы. И в тот момент, когда требовалось приподнять голову и увидеть смешного униформиста, Киссо почему-то этого не сделал. Все поняли уже за кулисами. Клоун умер.

С веча гори т на голове Раздается звонок в квартиру. Хозяйка открывает дверь. — Здравствуйте, я настройщик. У вас рояль? — Да, но мы вас не вызывали. — Зато меня вызывали ваши соседи. (Из услышанных анекдотов) Музыкальным воспитанием занималась с нами Евгения Ми­ хайловна Юрская, жена художественного руководителя цирка Юрия Сергеевича Юрского. Их семья жила при цирке вместе с маленьким сыном Сережей, ставшим впоследствии известным артистом. Уроки Евгении Михайловны проходили весело, интересно, эмоционально. Она придумывала различные музыкальные этюды, разучивала с нами песни, старалась воспитать у нас вкус к музыке. В студии многие удивились, когда на вопрос, кто на чем хочет учиться играть, я выкрикнул: «На банджо!» Большин­ ство, естественно, хотели научиться играть на трубе, аккорде­ оне, саксофоне... А я — на банджо. Желание играть на этом инструменте возникло после просмотра английского фильма «Джордж из Динки-джаза», герой которого пел песни, акком­ панируя себе на банджо. С просмотром этой картины мне все время не везло. Помню, в годы войны я получил задание от­ везти пакет в штаб армии. Отнес пакет и, имея три часа сво­ бодного времени, решил посмотреть «Джорджа из Динки-джаза» в кинотеатре «Молодежный». Об этой картине я много слышал. И, узнав, что она демонстрируется в блокадном Ле­ нинграде, обрадовался. Только начался фильм, объявили тревогу. Сеанс прервали. Все ушли в бомбоубежище. Через несколько дней я опять ока­ зался в Ленинграде с пакетом. Пошел посмотреть этот фильм в тот же кинотеатр. Но через десять минут после начала сеанс прервали из-за артобстрела. Когда он закончился, я вернулся в кинотеатр, но всем объявили: «Нет света, сеанса не будет». В третий раз объявили демонстрацию фильма у нас на бата­ рее. «Ну теперь-то уж я посмотрю эту картину», — думал я. Ирония судьбы: оказалось, что в коробку вложили другую кар­ тину. В 1944 году, когда наша батарея охраняла аэродром под Псковом, вдруг нам привезли фильм «Джордж из Динки-джа за». На сеанс шел с трепетом, ожидая, что сейчас что-нибудь произойдет и я опять не увижу картины. Но на этот раз, к счастью, привезли именно «Джорджа...», отлично работала наша передвижка, и я с огромным удоволь­ ствием от начала до конца посмотрел фильм. Артист, исполнявший главную роль, мне понравился. А когда отец (мы вместе с ним посмотрели эту картину сразу после войны) сказал мне, что я чем-то похож на актера, сыг­ равшего роль Джорджа, то я еще больше полюбил этот фильм. Мое желание учиться играть на банджо решили удовлетво­ рить и сообщили, что со мной будет заниматься артист Алек­ сандр Макеев. Сам Макеев! Я прямо замер от радости. Братьев Макеевых я видел в цирке еще до войны. Они вы­ ступали с превосходным номером. Двое красивых юношей в синих с блестками костюмах спускались по лестнице со сцены на манеж, исполняя на саксофонах лирический вальс Дунаев­ ского. Затем они показывали силовой акробатический номер. В годы войны один из братьев, Володя, погиб, Александр был в партизанах и после окончания войны вернулся в цирк. Он блестяще владел многими музыкальными инструментами. Долго уговаривал меня Макеев не браться за банджо. Но я настаивал на своем. На складе цирка нашли разбитый инстру­ мент без струн, с прорванной кожей. Я долго ходил с ним по мастерским, умоляя починить. Наконец кожу, которую не­ возможно было достать, нашли. Натянули на банджо, и нача­ лись уроки. Забрав банджо домой, я стал репетировать. Звуки из наших окон разносились по двору: скрябающие, пронзительные и довольно противные. Народ испуганно смот­ рел на наши окна. Увы, с каждым днем я все больше и боль­ ше разочаровывался в инструменте и в конце концов сказал Макееву, что, пожалуй, учиться на банджо не буду. Так с му­ зыкой ничего не вышло. Мне очень нравилось жонглировать. Цирковой столяр выре­ зал мне из фанеры кольца. Я обмотал их изоляционной лентой и начал ежедневно тренироваться дома. Стою около кровати и бросаю кольца. Вся посуда убиралась в шкаф, потому что в пер­ вый же день я своими кольцами разбил любимую чашку отца. На занятиях по жонглированию наш педагог Бауман, отлич­ но знающий историю цирка, рассказывал о многих интересных номерах. Как-то рассказал и о таком трюке. Выходил на ма­ неж человек в цилиндре, в верхней части которого было отвер­ стие. В это отверстие артист по очереди ловил подброшенные вверх подсвечник, свечу, горящую спичку и спичечный коро­ бок. Когда он снимал цилиндр, удивленные зрители видели, что на голове у него стоит подсвечник с горящей свечой, а ря­ дом лежат спички. Я услышал об этом номере и подумал, как это эффектно выглядит, но как, наверное, трудно исполнить. — А ничего трудного тут нет, — сказал Бауман, — под цилиндром на голове стоит за­ ранее приготовленный второй подсвечник с уже зажженной свечой и коробком спичек. Внутри же цилиндра — ре­ шетка, на которой задержива­ ются падающие предметы. Я тогда решил: обязательно сделаю подобный номер. Для этого пришлось изго­ товить специальный цилиндр. Когда он был закончен, я долго возился с решеткой. И ко всему еще придумал колпачок, который должен прикрывать пламя свечи. В колпачке, чтобы не гасла свеча, сделал специальные дырочки для воздуха. Но как толь­ ко цилиндр с горящей свечой надевался на голову, то горячий стеарин стекал мне на волосы. Пришлось придумывать при­ способление, задерживающее стеарин. Наконец, когда все технические детали были выполнены, начал репетировать. Од­ нажды, правда, свеча упала, и у меня загорелись волосы. Но я все-таки своего добился. Когда из Подмосковья к нам домой приехала мамина сест­ ра, я сказал: — Одну минуточку подождите. Сам вышел в коридор, где приготовил свечку, надел ци­ линдр и вернулся в комнату. Сразу же показал первый номер в своей жизни. Самые благодарные зрители: мама, отец и тет­ ка — смеялись.

Два месяца репетиций для одной домашней премьеры. Но, осваивая трюк, я научился мастерить, работать с реквизитом, придумывать. И, уже выступая на манеже, придумывая репри­ зы с исчезновением яйца, выскакиванием бантика из пистоле­ та вместо пули, я всегда вспоминал свой первый трюк с ци­ линдром.

Б ередите ф а н т а з и ю...

Один англичанин все время проигрывал деньги на скачках. И однажды он наконец понял, что нужно сделать, чтобы взять крупный выигрыш. Он не иг­ рал шесть лет. За шесть лет он скопил шесть ты­ сяч фунтов стерлингов. И через шесть лет шесто­ го числа шестого месяца в день больших скачек в Лондоне он встал в шесть часов утра, специально вызвал такси с номером 66—66, приехал на иппод­ ром, дал шесть шиллингов на чай таксисту, пошел в шестую кассу и все шесть тысяч фунтов стер­ лингов поставил на шестой заезд на шестую ло­ шадь. И лошадь пришла шестой.

(Из любимых анекдотов режиссера А. Арнольда) Александр Александрович Федорович, художественный руко­ водитель студии, ко мне относился хорошо. Однажды он, види­ мо симпатизируя мне и Лебедеву, пригласил нас к себе на дачу. Добирались мы до нее на двух поездах, один из которых ходил только два раза в сутки. Дача неказистая на вид, но уютная. Шел 1947 год. И я был потрясен хорошей закуской: сыр, масло, колбаса... На столе — бутылка водки. Оказывается, наш художественный руководитель отмечал свой день рожде­ ния. Ему исполнилось 49 лет. И, кроме нас, никого из гостей не было. Мы много говорили, спорили. Конечно, разговор шел вокруг цирка, современной клоунады. Именинник сидел за столом и своими грустными, чуть усталыми глазами внима­ тельно на нас смотрел, как бы спрашивая: «Что же мне делать с вами, со студией дальше?» Часто он говорил нам на занятиях: «Бередите и развивайте свою фантазию». Это вообще его любимое выражение — «бе­ редите фантазию».

В этом он прав: фантазия для клоуна — основа успеха. Порой Александр Александрович, загораясь новой идеей, много с нами репетировал. Он советовал больше читать рассказы Зощенко. Директор же цирка Н. Байкалов требовал даже не упоминать имени Зо­ щенко. Этюдов мы делали много. Нас никогда не останавливала тема. Борис Романов нередко придумывал этюды с мрачным юмором. Двое студентов-медиков без разрешения приходят в анато­ мичку. Там лежат трупы, а сторож уже ушел. На самом деле сторож не уходил, а заснул, поэтому его принимают тоже за труп. И именно у него хотят отрезать ухо для исследования. Сторож от этого, конечно, просыпается. Сторожа играл Илья Полубаров, покойников — Толя Барашкин, я и другие. И вот Борис Романов входит со своим приятелем (его изоб­ ражал Николай Станиславский) и говорит: — Интересно, здесь он или нет? — И кричит: — Михаил Порфирьевич! Так он решил назвать сторожа. А Михаилом Порфирьевичем звали нашего циркового кассира, который всегда выдавал нам стипендию, а артистам зарплату — симпатичный, прият­ ный, светленький старичок. Деньги он обычно не бросал, а аккуратно клал, добавляя: «А у меня сегодня трехкопеечные новенькие, пожалуйте». И здесь вдруг произносят его имя, как будто он сторож по­ койницкой. Мы все, конечно, помимо своей воли представи­ ли себе Михаила Порфирьевича в покойницкой, отчего Барашкин хмыкнул, я прыснул, Станиславский захохотал, и тут пошел сплошной хохот. Присутствующий на занятии Александр Александрович ра­ зозлился. — Что за безобразие! — закричал он. — Вы должны делом заниматься, а не черт знает что показывать. Почему такое не­ серьезное отношение? Правда, через час он отошел и вместе с нами смеялся над этюдом. Занимались мы в студии и шарадами, а также коллектив­ ным сочинением рассказов. Один придумывал начало, другой должен продолжить — с условием, чтобы выходило смешно. При сочинении рассказов мне всегда доставался конец. До меня все так запутывали, что нельзя было понять, что к чему, и я с трудом находил выход из положения. Этюды, рассказы — все это воспитывало в нас любовь к импровизации, игре, умению в малой драматургической фор­ ме сделать интересней начало, точнее — концовку. В конце первого семестра в студию пригласили новых педа­ гогов для постановки с нами отрывков к экзаменам. Среди них и режиссера Марка Соломоновича Местечкина. Всех студентов разбили на две группы. По совету отца я пошел в группу к Местечкину. — Маркуша, — так отец называл Местечкина, — все мо­ жет. У него есть выдумка. Он живой режиссер. Я его знаю с двадцать седьмого года. Местечкин ставил с нами отрывки из «Женитьбы» Гоголя. Кроме того, мы продолжали работать над этюдами. Один из них мне особенно запомнился. Из стульев сделали пассажир­ ский вагон. Сидят в нем люди. Идет поезд. Появляется стари­ чок — его играл Лебедев — и говорит всем: — Вот везу я пчелиный рой, он у меня в котомке запрятан. Там пчелы, слышите, гудят? Постепенно пассажиры вагона начи­ нали дремать. Появлялись двое нищих: я — в темных очках с палкой и другой студиец, изображающий мальчика-поводыря. Мы шли по вагону, и я говорил: — Граждане, подайте, Христа ради. — И, утрируя, диким голосом ис­ полнял одну из песен, которые слышал в электричке, когда ездил к тетке в Кратово. (В поездах в то время встречалось много подобных певцов.) Мы собирали деньги, затем садились около старичка с пчелами. Когда все за­ сыпали, я поднимал очки и показывал мальчику, куда надо лезть. Мальчик-по­ водырь (партнер был маленького роста и подходил к этой роли) лез в торбу, от­ крывал там что-то, и воображаемые пчелы постепенно вылета­ ли и начинали кусать всех пассажиров. Самое главное — тре­ бовалось показать, как по-разному люди реагируют, когда их укусит пчела.

Мы — ж улики В темном переулке. — Гражданин, вы не видели поблизости милицио­ нера? — Нет. — Тогда снимайте пальто. (Из услышанных анекдотов) «Мы — жулики» — так сказали мы себе с Борисом Романо­ вым, когда получили в производственных мастерских первый раз в жизни костюмы, сшитые специально для нас. Мы уже ходили на примерку и чувствовали себя настоящими артиста­ ми, которым шьют костюмы. Вот мы с Романовым получили в мастерской по два боль­ ших пакета с костюмами для новой клоунады. Пешком с улицы Мархлевского пошли вниз по бульварам к цирку. Кто-то из нас вспомнил рассказ о Тарханове, который иногда, поднимаясь по лестнице к себе домой, любил делать различные актерские этюды. — А давай мы с тобой сделаем этюд, будто бы мы жули­ ки, — предложил Борис. Кто такой жулик? Жулик должен нести ворованные вещи. Он должен идти крадучись и испуганно оглядываться. Среди бела дня две фигуры: один — тощий, длинный (это я), другой — пониже и поплотнее (это Борис) — свернули с Трубной площади к Цветному бульвару. Проходя мимо мили­ ционера, мы специально задержали шаг, а когда отошли не­ множко, то, изображая испуг, обернулись. Увидев, что милиционер нас заметил, мы замедлили шаг и почти на цыпочках, ужасно переигрывая, продолжали идти с пакетами. Краем глаза мы заметили, что милиционер нами за­ интересовался. Отошли на некоторое расстояние от него и услышали короткий свисток. Тогда мы пошли быстрее. Услы­ шали продолжительный, пронзительный свисток. Мы ускори­ ли шаг, а милиционер за нами. Догнал нас и говорит: — Стойте! Ваши документы! Мы начали шарить по карманам, а Борис сказал: — Мы документы в бане забыли. — A-а, так, понятно, — сказал милиционер и сразу взял нас крепко за руки. Вокруг собрался народ. — Да мы из цирка. — Из какого цирка? — спросил милиционер. — Из Московского. Вид у нас непрезентабельный. Оба в старых солдатских ши­ нелях. Романов говорит: — Да мы костюмы получали. У нас и документы есть. — Какие документы? Мы вытащили накладные без печати с неразборчивой подписью, что выдали нам при получении костюмов. — А как вы докажете, что вы из цирка? — допытывался милиционер. — У нас пропуска есть, — сказал я. И мы вытащили свои удостоверения. Милиционер придир­ чиво рассмотрел их и, вернув с неохотой, спросил: — А что вы в цирке делаете? — Учимся, — честно сказали мы. — Ну ладно, идите. Подходим к цирку, оглядываемся и видим: милиционер продолжает за нами следить, ждет — войдем мы или нет.

О тец едет в ком андировку Голубь назначил свидание голубке в двенадцать ча­ сов дня на часах городской ратуши. В двенадцать часов голубки нет. Час дня — ее нет. Два часа — тоже. И только около пяти часов вечера она по­ явилась у часов. — Почему ты так поздно пришла? — спросил ее голубь. — Ведь от твоей площади до ратуши ле­ теть пять минут. — Милый, на дворе такая чудесная погода, что я решила пройтись пешком. (Анекдот, рассказанный отцом) Когда у меня возникали сомнения или не ладилось что-то с работой, узнавал ли интересные новости — всем этим я делил6 Почти серьезно..

ся с отцом. Поэтому он всегда был в курсе наших студийных дел, постоянно обсуждал наши проблемы и давал полезные советы. Вместе с ним я придумывал этюды, порой для стен­ ной газеты цирка отец сочинял стихотворные эпиграммы. Несколько раз он приносил материалы в репертуарный от­ дел Главного управления цирков (весь отдел состоял из одной женщины), их, как правило, отвергали. Один знакомый драматург сказал отцу: — Ну что вы, Владимир Андреевич, ходите к ней с пусты­ ми руками? Купите ей конфет хороших или билеты в театр. Внимание-то любит каждый человек. Отец предложил этой сотруднице достать билеты в театр. Она согласилась. Когда отец принес билеты, то она отдала за них деньги. Знакомый папы, узнав об этом, схватился за го­ лову: — Господи, зачем же деньги-то взяли, надо просто так по­ дарить ей билеты. Как вы не понимаете? Билеты ли сыграли свою роль или то, что я тайно от родите­ лей ходил к этой сотруднице просить за отца, — не знаю, но великая радость в доме: отца посылают в творческую команди­ ровку. Его направили в Горький, чтобы он, посмотрев клоу­ нов Кисса и Бондаренко, написал для них репертуар. Отец впервые выезжал в командировку. Для нас это было странно: как так, папы двадцать дней дома не будет. И вот через три недели он возвратился и сделал дома подробный отчет. Я слушал его с открытым ртом. Он рассказывал все в дета­ лях, заглядывал в листочек бумаги, на котором записал наи­ более интересные события, происшедшие с ним в команди­ ровке. Впервые от отца я узнал о Рыжем клоуне старого поколения Николае Киссе. Отцу он понравился. Мягкий, культурный клоун и хороший актер — так охарактеризовал его отец. Кроме Кисса и Бондаренко, в Горьковском цирке в про­ грамме работало знаменитое трио музыкальных клоунов братьев Лавровых и коверный А. Боровиков. Особенно я завидовал отцу, что он видел Лавровых. Я рас­ спрашивал подробно о костюмах, гриме, интонациях. Все меня интересовало. Услышал от отца и забавный случай. Цирк в Горьком находился у вокзала, и публика, прежде чем попасть в цирк, шла по мосту, перекинутому через желез­ ную дорогу. На мосту обычно сидел пьяный нищий и всегда гнусавым голосом кричал одну и ту же фразу: «Дай немножкэ-э-э-э...» Это «э» в конце фразы он долго-долго тянул, что и использовали братья Лавровы в клоунаде «Перекачка», во вре­ мя которой Петр Лавров, видя у партнера кружку пива, обра­ щался к нему: «Дай немножкэ-э-э-э». Зал падал от хохота, настолько это звучало для всех знакомо и в то же время неожи­ данно. В программе работал известный дрессировщик лошадей Бо­ рис Манжелли. Смотреть его работы на манеже было одно удо­ вольствие. Как он носил фрак! Как держался на арене! Элеган­ тен, аристократичен. Одно появление Бориса Манжелли вы­ зывало аплодисменты. Он был прекрасным актером. Не про­ сто дрессировщиком, а актером! У него был трюк, когда одна из лошадей останавливалась за его спиной и как бы случайно подталкивала. Дрессировщик от неожиданности поднимал го­ лову, делая небольшой шаг вперед. И все верили, что это слу­ чайность. Никто и не догадывался, что репетировался этот трюк с лошадью очень долго. Вместе с ним ездил его сын Ва­ лера, толстый, десятилетний, медленно двигающийся маль­ чишка. Он от природы был медлительным, за что среди арти­ стов получил прозвище Мальчик-молния. Мальчик-молния, проводивший все вечера в зрительном зале, примостившись на ступеньках лестницы, на одном пред­ ставлении, дождавшись, когда Петр Лавров только открыл рот, чтобы сказать свою убийственную реплику, сам крикнул с места: «Дай немножкэ-э-э-э!..» Зал, естественно, отреагиро­ вал хохотом, а Лавров так и остался с открытым ртом. После спектакля трое Лавровых, взбешенные, искали Ва­ лерку, предвкушая, какую трепку они ему зададут. Но Мальчик-молния все рассчитал: в то время, когда его искали за ку­ лисами, он с родителями уже ехал в поезде, переезжая на гас­ троли в другой город. Первая командировка отца ощутимо поддержала нашу се­ мью. Договор, который заключил папа, оказался выгодным. Он написал две клоунады для Кисса и Бондаренко и несколько реприз для Боровикова. Кроме того, братья Лавровы сказали отцу, что в ближайшем будущем попросят руководство, чтобы именно он сочинил для них клоунаду. На деньги, полученные в результате командировки, отцу купили хороший темно-синий отрез, из которого спустя три года сшили костюм.

б> Н ас см отрит начальство На экзамене профессор спрашивает студента: — Вам как лучше, задать один трудный вопрос или два легких? — Один трудный, — отвечает студент. — Тогда так: где впервые на земном шаре появи­ лись обезьяны? — На Арбате. — Почему? — А это уже второй вопрос. (Из услышанных анекдотов) Управляющий цирками Н. Стрельцов, художественный ру­ ководитель цирка Ю. Юрский, самый знаменитый клоун Ка­ рандаш, дрессировщик и клоун В. Дуров, силовой жонглер В. Херц, директор циркового училища, в прошлом жонглер В. Жанто — все они сидели в экзаменационной комиссии, ко­ торая оценивала результаты нашей работы за первый учебный год. Из гостей в комиссию пригласили И. Раевского, артиста и педагога МХАТа. Мы нервничали. Первый раз нашу работу смотрели руко­ водство цирка, начальство из Главного управления. Подбадривали нас, хотя и сами волновались, М. Местечкин и А. Федорович. Отрывок, который мы показали с Георгием Лебедевым из «Женитьбы» Гоголя (я играл Кочкарева), никакого впечатле­ ния на комиссию не произвел. Во время же этюда, в котором я принимал участие, все хохотали. А в конце экзамена мы показали массовый этюд — капустник. Тема капустника — цирк. Мы отталки­ вались от программы, идущей в то время в Москве. Извест­ ную дрессировщицу Ирину Бугримову изображал Кузовчиков, а трех львов на тумбах — Романов, Савин и я. Львы вели себя нагло. Вместо работы они чесались, зевали, отма­ хивались от шамберьера и полностью игнорировали все команды дрессировщицы. Пародию на партерных акробатов сделали Паршин и Станиславский. Я изображал силового жонглера Всеволода Херца, который в то время выступал с блестящим номером. Я выходил на манеж в халате с неимо­ верно широкими плечами. Когда с меня снимали халат, то все видели, что в плечи халата вставлена палка, а я оставал­ ся в трусах: предельно худой, с бутафорскими гирями. Это вызывало смех. На просмотре присутствовали артисты, участники програм­ мы. Многие из них, видимо, впервые смотрели капустник и пародию на самих себя, поэтому воспринимали все бурно и хохотали буквально до слез. После капустника Раевский, не зная моей фамилии, гово­ рил: — Вот студент, длинный этот, в отрывках никак себя не проявил. Я даже решил, что он бездарный. Но в этюдах, в капустнике, как здорово все у него получалось. Способный парень. Трех студийцев после экзамена отчислили по профнепригод­ ности, а трех кандидатов, наоборот, перевели в студийцы. Меня просмотр окрылил. И конечно, немалую роль в этом, как я понимаю, сыграло мнение Раевского. Наиболее успевающих студийцев местком цирка решил отметить. К великому восторгу нашей семьи, мне вручили ордер, по которому я мог в магазине купить галоши.

П ервая елка Однажды один бездарный комик предложил тогда еще безвестному юмористу Джерому К. Джерому продать ему за пять фунтов несколько острот, которые комик хотел выдать за свои. — Эта сделка для нас обоих невыгодна, — отве­ тил Джером. — Если у меня увидят пять фунтов, то решат, что я их украл. Если от вас услышат хорошую остроту — поймут, что вы ее украли.

(Из услышанных историй) Примерно за месяц до начала традиционных елочных пред­ ставлений в цирке Федорович предложил всем подумать о дет­ ской клоунаде для этих спектаклей. Отец придумал для меня с Романовым довольно интересную, на мой взгляд, клоунаду. Я должен играть в ней Лентяйкина, а Романов — положитель­ ного клоуна. Действовало там и снежное чучело. По сценарию в чучело залезал Романов, и оно, пугая Лентяйкина, как бы его перевоспитывая, било метлой. Клоунаду мы принесли в студию. Увы, руководству она не понравилась. Об этом нам пришлось с горечью сообщить отцу. Через две недели другие авторы написали другую клоунаду, где осталось почти все то же самое, только снежное чучело за­ менили на бутафорскую елку. Именно в эту елку должен зале­ зать человек, и потом елка, наказывая Лентяйкина, хлестала его ветвями. Правда, Лентяйкина переименовали в Неумейкина. Узнав, как поступили с его клоунадой, отец обиделся. — Это же хамство. Ну как так можно? — сокрушался он. Так в первый раз я столкнулся с плагиатом в цирке. Нашими переживаниями, конечно же, никто не интересо­ вался. Каждому дали задание отрепетировать эту клоунаду, а лучшим обещали дать возможность отработать ее на утренни­ ках. После долгих репетиций мы с Борисом Романовым показа­ ли наш вариант на утреннике. Маленькие зрители не знали, что от их восприятия зависит наша судьба — работать нам или не работать, и вовсю шумели. Никак нам не удавалось завла­ деть их вниманием. Зато Котов с Кузовчиковым работали хо­ рошо. Когда директор цирка Н. Байкалов посмотрел нас, он ска­ зал: — У нас идут платные спектакли. Романов и Никулин сла­ бо работают. Незачем выпускать их на манеж. Пусть показыва­ ют клоунаду Котов с Кузовчиковым. Байкалов был прав, и мы на него не обиделись. Так комом прошла наша первая елка.

Х ож дение — по м укам Доктор, вы удаляете зубы без боли? — Не всегда. На днях я чуть было не вывихнул себе руку. (Просто анекдот) Из небольшого этюда, который мы с Борисом Романовым условно назвали «Сцена у художника», отец придумал клоу­ наду «Натурщик и халтурщик». Над ней мы серьезно работа­ ли. Сюжет несложный: художник-халтурщик (Борис Романов) берет натурщика (эту роль играл я) для своей картины «Галоп эпохи». Натурщик сидит верхом на стуле, как на коне, на нем пожарная каска, а в руках пика. Ко всему этому у него болит зуб и от флюса распухла щека. Поэтому он все время вскакива­ ет с воображаемого коня и орет от боли. Чтобы успокоить боль, художник дает ему несколько раз глотнуть спирта. На­ турщик начинает спьяну петь, танцевать, а в конце, увидев мазню халтурщика, рвет картину. Репетировали клоунаду долго. Наконец получили разреше­ ние выступить с ней на манеже. Мы хотели, чтобы нам подыг­ рал Карандаш, работавший в то время в программе Москов­ ского цирка. Но он отказался. Несолидно, видимо, считал он, подыгрывать студентам, да и, наверное, антре ему не нра­ вилось. Первое самостоятельное выступление! В цирке!! На манеже!!! Это произошло 25 октября 1948 года. Такой день запомина­ ется на всю жизнь. Нас поставили седьмым номером в первом отделении. Инспектор манежа Александр Борисович Буше громко объ­ явил: — Клоуны Никулин и Романов! И мы показывали «Натурщика и халтурщика». Работали как во сне. Публика кое-где смеялась. Но, если говорить откро­ венно, прошли весьма средне. Правда, Александр Александ­ рович и все студийцы поздравляли нас с дебютом, говоря, что для первого раза мы выступили неплохо. Но на другой день нас сняли с программы. Почему и кто снял, мы выяснить никак не могли. Наш художественный руководитель говорил, что это по инициативе Шахета, тот переадресовал нас к Юрскому, кото­ рый, в свою очередь, отправлял к Байкалову. И никто нам толком не объяснил, почему сняли клоунаду. Правда, мы с Романовым догадывались, что инициатива принадлежит Ка­ рандашу. Думается, что он в общем-то был прав. Для Мос­ ковского цирка клоунада получилась слабой. — Не огорчайтесь, — говорил мне режиссер Борис Шахет. — Впереди еще много выступлений, много радостей. Но знайте, для вас нужно писать репертуар специально, и я об этом подумаю. Непременно. На память о первом самостоятельном выступлении Алек­ сандр Александрович Федорович подарил мне и Романову по книге. В книги он вклеил программки Московского цирка с нашими фамилиями. Эта книга до сих пор стоит у меня на полке — «Хождение по мукам» Алексея Толстого. Но до этого выступления у меня был еще один выход на манеж, когда мне предложили заменить в клоунаде «Лейка» за­ болевшего партнера Карандаша. Роль несложная: требовалось выйти на манеж и обратиться к ведущему со словами: «А сейчас я покажу вам интересный фо­ кус. Подождите немного, я принесу из-за кулис свою аппара­ туру». Сказав это, мне полагалось уйти с манежа и появиться снова только к концу клоунады для того, чтобы опрокинуть на голову одному из клоунов ведро с водой. Помню, вбежал я в освещенный зал и растерялся. Публика сидела вокруг, и я не смог допустить, чтобы стоять к кому-то спиной. Поэтому стал вертеться на месте. Пока вертелся, за­ был слова. Тогда, остановившись против ведущего с открытым ртом, я от страха замер. Старый опытный Буше сразу все по­ нял. Он бодро спросил меня: — Насколько мне известно, вы собираетесь показать нам фокус, но вам надо принести аппаратуру?! — Да!!! — закричал я в отчаянии. — Ну, тогда идите и принесите, — распорядился Александр Борисович. За кулисами на меня накинулись артисты, ругая и успокаи­ вая одновременно. Пока шел номер, я несколько пришел в себя и под конец клоунады, как это и полагалось, вышел на манеж и довольно бойко опрокинул на голову одному из клоу­ нов ведро с водой. Затем снова вышел на манеж и с достоин­ ством поклонился публике. За кулисами меня чуть не избили, потому что ведро я надел на голову не тому, кому требовалось. И я еще раз понял, сидя за столом студии, можно изучить досконально все, но без настоящей практики клоуном не ста­ нешь. Поэтому с радостью принял приглашение Карандаша поехать с ним в Одессу на пятидневные гастроли. В связи с соревнованиями на первенство Союза по боксу (они в то время всегда проводились в цирке) представления от­ менили, и Карандаш решил использовать свободные дни для выступления в Одессе.

Буты ль — м асла и анекдотов На рынке: Почем ваши синенькие?

— Дура, это цыплята.

Записка на дверях парикмахерской: «Парикмахерская закрыта на футбол». Записка на керосиновой лавке: «Керосина нет и неизвестно». Записка на дверях лифта: «Лифт вниз не поднимает».

Первый раз в жизни с моим сокурсником по студии Ильей Полубаровым я летел самолетом в Одессу. Мы очень волнова­ лись. Карандаш тоже. Для него это были как бы пробные гас­ троли, ибо в те годы Михаил Николаевич нигде, кроме Моск­ вы, не работал. Почему выбор Карандаш остановил на нас? Думаю, что большое значение сыграла наша внешность. Карандаш всегда точно подбирал себе партнеров. Он пра­ вильно считал, что цирк — в первую очередь зрелище. Внеш­ ность клоунов играет огромную роль. Если один клоун высо­ кий, другой должен быть маленьким. Один веселый, второй грустный, один — толстый, другой — худой. — У партнеров должно быть всегда какое-то противоречие, разница характеров, даже во внешнем рисунке, — постоянно говорил нам Карандаш. Маленький, кругленький блондин в очках, постоянно улы­ бающийся. Таким выглядел Полубаров. Я худой, длинный, сутулый и внешне серьезный. Это сочетание вызывало улыбку. Михаил Николаевич еще в Москве посмотрел нас в клоун­ ских костюмах. С налепленными носами, в больших ботин­ ках, мы смотрелись довольно сносно. Несколько раз по ночам Карандаш репетировал с нами. Вылетали мы все вместе — Ка­ рандаш со своими собачками, Полубаров и я. Все оделись позимнему. Я, как всегда, надел шинель. Михаил Николаевич четко организовывал все свои дела. И на этот раз его жена Тамара Семеновна — она работала у него ассистенткой — заранее вылетела из Москвы, чтобы в Одессе принять багаж, отправленный поездом, провести репе­ тицию с униформой и оркестром, проследить, чтобы в аэро­ порту нас встретила машина. Мне тогда исполнилось 26 лет. К тому времени, уже прой­ дя войну, пережив блокаду в Ленинграде и в общем-то познав жизнь, я не испытал многих ощущений, которые знакомы даже мальчишкам. Так, я ни разу еще не плавал на пароходе, а тут вдруг сразу самолет! Я страшно волновался, когда входил в самолет. Мы приземлились в Одессе и увидели людей в летних кос­ тюмах. Теплынь. Солнце. Море. Улыбки. Улицы все в зелени. В пять часов дня мы приехали в цирк. Реквизит уже распакован. Электрики стояли на местах. Униформисты ждали команды начать репетицию. На кассовом окошечке красовалась надпись: «Все билеты на гастроли Карандаша проданы». Перед выступлением Карандаш всегда нервничает, а тут как-то особенно разволновался. Он путал, где что лежит, дол­ го не мог найти необходимых вещей из реквизита. Только от­ репетировали, и нужно сразу начинать гримироваться. Начали гримироваться, выяснилось — не взяли с собой зеркало. Карандаш мечется по комнате, руки у него трясутся. Я из Москвы взял с собой кусок отбитого зеркала и поста­ вил его на подоконник. Спокойно гримируюсь. Карандаш ко мне подскочил, схватил осколок зеркала и бац его об пол. Разбил на мелкие кусочки. «Ну все, — думаю, — гастроли для меня сорваны». Он так кричал, что я убежал в чужую гардеробную, где и закончил гримироваться. Но спектакль прошел отлично. Принимали, как говорится, на «ура». Карандаш, радостный, ходил по цирку и, потирая руки — его любимый жест, — говорил нам: — Это пробный шар. Теперь мы выедем на всю зиму. Мах­ нем в Сибирь! (Верно, позже мы совершили большую поездку в Кемеро­ во, Челябинск, а летом — по Дальнему Востоку.) Мне приходилось видеть артистов в минуту упоения успе­ хом. Приходилось слышать аплодисменты и скандирование. Но такого триумфа, какой выпал на долю Карандаша в Одес­ се, я никогда ни до, ни после не видел.

Он по праву считался клоуном номер один. Он купался в славе. Люди его знали и по фильмам «Старый двор», «Каран­ даш на льду», которые шли по стране. И вдруг Карандаш приезжает в Одессу! Сенсация! Мы влились в программу Одесского цирка. В первый день показали одно представление, а в остальные три дня мы давали по четыре представления. Остались на пятый день. За четыре с половиной дня мы выступили шестнадцать раз. Около цирка стояла конная милиция. Спекулянты продава­ ли билеты втридорога. Карандаш нас взял с собой в Одессу для того, чтобы мы участвовали в его клоунадах «Автокомбинат», «Сценка в пар­ ке», «Лейка» и «Сценка на лошади». В программе вместе с нами работали клоуны Сергей Люби­ мов и Владимир Гурский. Жена Любимова решила взять надо мной шефство. — Юра, — сказала она, — ты дол­ жен домой привезти из Одессы продук­ ты. И я вспомнил, что папа просил ку­ пить тахинной халвы. На рынке я купил большую бутыль ароматного подсолнечного масла, пол­ мешка белой крупчатой муки, а для отца — его любимую тахинную халву. Из Одессы, кроме продуктов, я привез отцу и тридцать шесть новых анекдотов, которые услышал в гости­ нице. Это произошло так. В один из вече­ ров после работы я зашел в номер к одF ifitnm i и К ч V дя— ному из артистов эстрады. Там в ком­ пании начали рассказывать анекдоты. Я тихонько сижу. Вдруг слышу — один анекдот новый, второй, третий... Я старался их запомнить, но куда там. Анекдоты все прибывали и прибы­ вали. Тогда я вытащил пачку сигарет и на коробке двумя-тремя словами стал записывать. Из привезенных домой анекдотов больше всех отцу понра­ вился тридцать шестой: «Кошка бежала за мышкой, но мышка юркнула в норку. Тогда кошка залаяла по-собачьи. Мышка удивилась и решила посмотреть, почему это кошка лает как собака. Она высунулась из норки, тут ее кошка схватила, съела и, облизнувшись, сказала: “Как полезно знать хотя бы один иностранный язык”».

К ак м еня чуть не ж енили — Почему у вас такой изможденный вид? На вас лица нет. — Да, понимаете, пришел на ипподром, полно на­ роду. У меня развязался шнурок на ботинке. Я на­ гнулся, чтобы его завязать, и вдруг кто-то поло­ жил мне на спину седло. — Ну и что? — Пришел третьим.

(Из абстрактных анекдотов) В группе Карандаша работал Константин Абдуллаев. Он выступал с небольшим жонглерским номером: выходил на ма­ неж во фраке, в цилиндре, с тросточкой. Жонглировал сига­ рами, перчатками, тростью, цилиндром. Карандаш после Аб­ дуллаева показывал на его номер эффектную пародию. Почему-то Абдуллаев и Карандаш вдруг стали усиленно уго­ варивать меня жениться. Заводили со мной разговоры: нехоро­ шо, мол, быть холостяком (я понимал женатого Карандаша, а Костя-то ходил в холостяках), жить с семьей интереснее, эко­ номичнее. В жены мне прочили молоденькую гимнастку, ра­ ботающую в программе. — Она хозяйка отличная. К тебе хорошо относится. Хоро­ шенькая. Зарабатывает прилично, — уговаривал меня Костя Аб­ дуллаев. — Давай женись на ней. Кроме того, она вяжет сумочки и продает их на рынке. Так что смотри, очень выгодная жена. Девушка была маленькая, черненькая, миленькая и дей­ ствительно вязала сумочки для продажи на рынке, а ее отец подрабатывал босоножками. В то время многие артисты цирка вязали сумочки или дела­ ли босоножки, которые пользовались спросом на рынке. Ми­ лиция довольно часто задерживала людей за незаконный про­ мысел, но артистов цирка не трогала. Считалось, что у них заработок маленький, и пусть они делают свои босоножки и сумочки и покупают на вырученные деньги продукты. Артис­ там ведь питаться надо по-особенному. А девушке говорили: — Юра с Карандашом работает. Коверным, наверное, ста­ нет, начнет много зарабатывать, и парень он приятный. А мною тогда никто из девушек не интересовался. И я во­ образил, что эта девушка действительно увлечена моей персо­ ной. Мы пошли с ней как-то даже в кино. Сидим вместе, и я все жду, когда она заговорит со мной. А она молчит и, види­ мо, все ждет, когда же я начну говорить. Мы так и не поняли друг друга. Ее отец, старый артист цирка, меня два раза ужинать при­ глашал и серьезно говорил: — Вот женишься, я тебе клоунаду расскажу «Братовы шта­ ны». Никто ее не знает. Очень смешная. В голове тогда промелькнуло: «А может быть, жениться? Клоунаду узнаю». Подумал я, подумал, но так предложения и не сделал. Спустя некоторое время узнал, что девушка вышла замуж и хорошо живет. Так и закончил я одесские и сибирские гастроли холостым. И никто мне не рассказал клоунады «Братовы штаны».

Мы продолж аем споты каться Плывет океанский пароход. В кают-компании один из пассажиров, фокусник, развлекает команду. Вся команда, и даже попугай капитана, сидя на жердочке, смотрит с интересом фокусы. Фокусник показывает всем пустое покрывало. И вдруг вынимает из-под него аквариум с рыбками. Все аплодируют. Попугай от восторга хлопает крыльями. Фокусник накрывает аквариум покрывалом, потом сдергивает его — аквариум исчез. В это время пароход налетает на мину. Взрыв! Па­ роход затонул. На волнах лишь обломок мачты, на которой сидит попугай. Он смотрит внимательно на воду и говорит: «Интересно, что он нам еще покажет ?» (Из иностранного юмора) Собрав всех студийцев, наш художественный руководитель сказал:

— У меня есть мысль сделать массовую клоунаду, не похо­ жую на все, которые шли в цирке. И такая клоунада есть. Клоунаду нам прочли. Многим она не понравилась, но тем не менее ее одобрил художественный совет цирка, приняло ру­ ководство студии, и для нас всех, оказывается, даже заказаны костюмы. Смысл клоунады такой: молодые, как их называли, новые, современные клоуны, одетые в красивые костюмы, сшитые из крепдешина по эскизам художника Рындина (шелковые шаро­ вары, красные тапочки, пестрые курточки, разноцветные кас­ кетки на резиночке), дают бой Старому клоуну. По замыслу автора, мы, молодые, должны появляться с песней, спускаясь с лестницы и застывая в красивых позах, приветствовать пуб­ лику. После этого выбегал Юрий Котов в традиционном кло­ унском костюме Рыжего: больших ботинках, в шляпе с пером и с зонтиком. Трюк с зонтиком он позаимствовал у Мозеля. Этот клоун все свои клоунады начинал с того, что выходил с зонтиком и долго искал место, куда бы его поставить. Когда он ставил его на ковер, зонтик складывался в гармошку, и Мозель, показывая на него, говорил: «Беркулез». Публика по­ чему-то смеялась. Тут появлялись мы. Увидя нас, Старый клоун спрашивал: — Кто вы? — Молодые клоуны! — отвечали мы хором. — А что вы умеете? Мы показывали странный, на мой взгляд, фокус с появле­ нием и исчезновением шарика. Старый же клоун демонстри­ ровал традиционный фокус с уезжающими ботинками. Затем открывался большой сундук, и Старый клоун всех нас, молодых клоунов, заставлял в него влезать. Внизу неза­ метно открывался люк, мы уходили под арену, а как только Старый клоун радовался, что он избавился от нас, мы снова выбегали со всех сторон, хватали его и увозили на тачке за ку­ лисы под галоп, который играл оркестр. Слабоватая клоунада. Репетируя, мы видели, что пожарники, сторожа, конюхи смеются лишь над шутками Старого клоуна, не принимая всерьез нас, молодых. Просмотрев нас, Юрский сказал: — Это нужно дорабатывать. Однако клоунаду так и не доработали. Она попросту прова­ лилась.

Костюмы в дальнейшем использовали для парадов, проло­ гов, а о клоунаде никто и не вспоминал. Все артисты не без основания говорили: «Ну какие вы клоу­ ны?!» — а Карандаш мрачно заметил: — Вы играете клоунов, а нужно ими быть. И вообще непо­ нятно, чему вас учат в вашей разговорной конторе (так он на­ зывал нашу студию)?

Г ениальны й М иш о Некто набирает в три часа ночи номер телефона. Сонный голос отвечает: — Слушаю... — Это телефон 233-18-44? — Вы с ума сошли? У меня вообще телефона нет.

(Из абстрактных анекдотов) Однажды Александр Александрович вошел в класс какой-то загадочно-торжественный и начал рассказывать о знаменитом клоуне Мишо. — Гастролей знаменитого клоуна, — рассказывал он, — все парижане ждут с нетерпением. Только пятнадцать дней в году выступает на манеже известный клоун Франции. Как правило, весной. Стоит появиться имени Мишо на афишах, и у касс цирка сразу выстраивается огромная очередь желающих купить билеты на представления с его участием, хотя и продаются они по повышенным ценам. После обычных номеров программы в конце отделения веду­ щий выходит на манеж и произносит только одно слово: — Мишо! Публика взрывается аплодисментами. Скандирование про­ должается все время, пока, освещенный прожекторами, мед­ ленно выходит из-за занавеса на манеж, склонив голову, оде­ тый в традиционный костюм клоун Мишо с безвольно опу­ щенными руками. Посредине манежа он останавливается, вы­ держивает паузу и резко вскидывает голову. Публика видит его ослепительную улыбку. Он начинает радостно смеяться. Он как бы впервые вдруг замечает зрителей и начинает смеяться над ними, показывая на них пальцем и хлопая себя руками по бедрам. Публика начинает потихоньку смеяться. Артист смеется еще сильнее и громче. И весь зал заражен его смехом. Тогда клоун начинает визжать и кататься по манежу. Зрите­ ли, глядя на его веселье, просто умирают от смеха. Так начинает свое выступление знаменитый Мишо. Когда же зал грохочет и сотрясается от смеха, Мишо вне­ запно становится серьезным. Как бы вспомнив что-то, он лезет во внутренний карман пиджака и вытаскивает оттуда маленькую собачку и, держа ее на ладони левой руки, вынимает из кармана правой рукой си­ гару, которую затем вставляет собачке в рот. Вспыхивает зажигалка. Собачка, прикурив, сидит на ладо­ ни, дымя сигарой. — Курите сигары табачной фирмы «Пеликан»! — говорит громко Мишо. После этой фразы собачка убегает с манежа. Мишо подают скрипку. В это время из бокового прохода вылетает белый голубь. Он садится артисту на плечо. Мишо играет на скрипке какую-то очень простую мелодию. Вдруг артист начинает фальшивить. Никак не удается одна нота. Мишо нервничает, бьет смычком по скрипке. Лопаются струны. Скрипка отброшена на ковер. Артист вынимает из кармана блестящую монетку, показывает ее публике, пробуя на зуб, как бы проверяя, не фальшивая ли, свистит в два пальца, и от этого свиста взлетает голубь. Мишо подбрасывает монету вверх. Голубь на лету ловит ее. Садится на плечо к артисту и отдает монету. Снова свист, и голубь взлетает и ловит подброшенную мо­ нету, возвращаясь обратно на плечо к артисту. Третий раз монета летит под самый купол цирка. Голубь стремительно пикирует на нее, но, промахиваясь, падает и, ударившись грудью о манеж, неподвижно застывает на ковре. Мишо кидается к мертвому голубю. Поднимает его, рас­ сматривает и бережно кладет на ковер. После этого артист начинает метаться по манежу, заламы­ вает руки, замечает скрипку, хватает ее и, поспешно натянув одну из струн, начинает играть печальную мелодию. На одной струне. Он играет, и крупные слезы текут по его худому лицу. Слезы... по лицу...

И вместе с артистом начинает плакать, нет, не плакать — рыдать весь зрительный зал. Зал, который несколько минут назад покатывался от смеха. Оборвалась мелодия. Мишо роняет скрипку. Потом подни­ мает голубя, прижимая его к груди, и, низко опустив голову, медленно бредет по манежу к выходу. И у самого выхода с ма­ нежа он вдруг резко поворачивается к публике и подбрасывает голубя вверх... Голубь летит вокруг манежа. Мишо свистит и машет ему рукой. Играет оркестр. Зал раскалывается от криков и бури аплодисментов... После рассказа Александра Александровича мы все некоторое время сидим молча, и кто-то, нарушая тишину, вдруг говорит: — Вот это артист! Лично я был потрясен. На меня рассказ о Мишо произвел сильное впечатление. Я отчетливо себе все представлял и му­ чительно думал, как же клоун так здорово сумел выдрессиро­ вать голубя. О зарубежном цирке в то время мы почти ничего не знали и поэтому все, что слышали о работе иностранных артистов от других, всегда принимали на веру. Много лет спустя, будучи во Франции, я расспрашивал многих деятелей цирка о великом Мишо, о его трюках, но все в ответ лишь пожимали плечами. Выяснилось, что никакого Мишо не было. Видимо, наш художественный руководитель сам придумал эту историю, чтобы, как он говорил, «бередить нашу фанта­ зию». Нас это действительно взбудоражило, неделю мы все обсуждали услышанное. Мишо для меня остался вершиной клоунского искусства. Искусства, которого мы никогда не до­ стигнем, но к которому нужно стремиться, стремиться.

Я надеваю ры ж ий парик Белый: Почему у тебя такие большие ботинки? Рыжий: Потому что я привык жить на широкую ногу! (Старинная клоунская реприза) На одном из занятий нам рассказали, как известный артист Борис Тенин, любивший цирк, решил выступить на манеже с клоунадой. До этого он в одном из спектаклей сыграл удачно роль клоуна. И вот артист захотел попробовать себя в качестве клоуна в цирке. Он отрепетировал клоунаду, но во время его выступления никто даже не улыбнулся. Он был несмешной. Он не был клоуном. Он только играл его. Борис Тенин переделал клоунаду, ввел в нее музыкаль­ ные инструменты и новые трюки. И снова провал. Известный талантливый артист ушел из цирка расстроен­ ный. Играть клоуна или быть клоуном? Это принципиальный вопрос. Я считал тогда, что клоуна играть нельзя. Мне каза­ лось, что надо родиться смешным человеком. Если такой че­ ловек поставит перед собой задачу смешить людей, то у него это получится. В студии высказывались разные мнения о клоунаде, о мас­ ках современного клоуна. Одни считали, что самое главное — это придумать маску, походку, и пусть образ не имеет никако­ го отношения к человеку, выступающему на манеже. Существовало и такое мнение, что клоуну совершенно не­ обязательно быть смешным человеком по натуре. Ведь некото­ рые клоуны в жизни довольно грустные люди, а порою и нуд­ ные. Возникало много споров и о новой современной клоунаде. Некоторые требовали напрочь отказаться от традиционных ма­ сок Рыжего и Белого. «Долой большие носы, рыжие парики и большие ботинки!» Этот лозунг бросил Байкалов. И он нашел поддержку у неко­ торых режиссеров и артистов. Клоунов стали одевать в хорошо сшитые модные костюмы. Работали они в нормальных ботин­ ках. На манеже со старыми репризами действовали этакие «красавчики». Карандаш говорил нам: — Это все временно. Публика этого кушать не будет. Кло­ ун должен быть таким, каким его привыкли видеть. Нельзя сразу отрываться от старого. Я вот сколько искал грим и кос­ тюм. Все постепенно надо делать. От старого не отрывайтесь. У нас с Борисом освоение образов началось с поисков гри­ ма. Борис сделал мне парик. Мы решили — пусть будет мой герой с короткой стрижкой под мальчика, этакий великовоз­ растный дурачок, длинный, худой, нескладный. Отсюда по­ явился парик, выкрашенный красным стрептоцидом и став­ ший поэтому ярко-рыжим. Был вылеплен длинный нос и на­ цеплены большие очки без стекол. Очки с молодым лицом не вязались, но нам казалось, что так будет смешнее. Помню, что мне очень хотелось сделать большие резиновые уши, отто­ пыренные, как у обезьяны. Потом эта идея почему-то отпала. Теперь от того грима у меня, конечно, ничего не осталось. Я вообще стараюсь как можно меньше гримироваться. Но в то время мы были уверены: без яркого характерного грима выхо­ дить на манеж нельзя. Долго ломали головы над костюмами. Наконец для меня придумали: маленькая кепочка, кургузый зеленый пиджачок с короткими рукавами, нелепые лыжные штаны, два помпончи­ ка, висящие на шнурочке вместо галстука, и длинные, остро­ носые клоунские ботинки. Загримированные и одетые в клоунские костюмы, мы с Бо­ рисом подолгу рассматривали друг друга. В сомнении я стоял перед зеркалом, пристально рассматривал себя, двигался, пробовал читать стихи и никак не мог понять, удачно найдены грим и костюм или нет. Но Борис меня успокоил: — А ты знаешь, вроде смешно... Ей-богу, смешно! Только выйдя на публику, я понял, что все наши поис­ ки — это еще далеко не то, что нужно. И, видимо, придется еще долго и упорно пробовать разные костюмы, искать другой грим, прежде чем появится маска, внешний облик, который приведет к успеху.

К лоун по диплому Один учитель жалуется другому: — Ну и класс мне попался тупой. Объясняю им тео­ рему — не понимают. Второй раз объясняю — не понимают. Третий раз объясняю — сам понял, а они все равно не понимают... (Из гимназических анекдотов) Александр Александрович часто нам говорил: — Хорошо бы из нашей студии выпустить артиста — цирко­ вого Райкина, или пусть кто-нибудь из вас создаст Теркина на манеже. Думайте, думайте! Бередите фантазию!! Увы, когда мы заканчивали студию, все понимали, что не стали ни Райкиными, ни Теркиными в цирке. Пришла пора каждому свой номер готовить к сдаче руководству. Меня и Бо­ риса Романова направили в специальную студию Главного управления цирков по подготовке номеров, чтобы «довести» наш номер. Художественный руководитель студии, в прошлом акробат, при первой же встрече сказал нам: — Клоунаду я вам сделаю. Сам в свое время работал в цир­ ке. Поэтому прекрасно знаю клоунаду. Я сам придумаю ее, сам ее напишу и поставлю. Когда я об этом рассказал отцу, он заметил: «Ну, значит, и сам будет ее смотреть». — Это будет иллюзионная клоунада, — заявил наш режис­ сер. — Вещи то появятся, то пропадут, есть такое специальное приспособление. Вы, Никулин, выйдете на манеж с большим ящиком, вытащите из него ящик поменьше, поставите на большой и спрячетесь в него от Романова, а сами незаметно (чертежи системы секретных дверей я сделаю сам) перелезете в другой ящик. Это смешно, проверенный трюк. Когда же ма­ ленький ящик, где якобы сидит Никулин, поднимется на лон­ же под купол, то ящик рассыплется и вниз упадет чучело, изображающее Никулина. Униформисты его поймают и быст­ ро унесут за кулисы. Так быстро, что зрители не поймут — чучело это или живой Никулин падает. И тут вы сами появи­ тесь из большого ящика. Нам это понравилось. Тем более, что говорил сам руково­ дитель студии. Начали репетировать. Но ничего не получи­ лось. Ящики сделали такими, что их невозможно было под­ нять, механизм секретных дверей не срабатывал, я все время застревал в этих дверях. А вот чучело — его делали в мастерских Большого театра — получилось похожим. Сначала в бутафорском цехе с моего лица и рук сняли слепки. Меня раздели до трусов, положили на хо­ лодный стол, голову и руки поместили в специально приготов­ ленные ящики. Потом заткнули ноздри и уши ватой, сунули в рот трубочку из картона, чтобы я мог дышать, и сказали: — Сейчас будем заливать гипс. Там был один художник — удивительно мрачный тип. Он, равнодушно оглядев меня, скомандовал: — Ну, начнем захоронение. Меня предупредили: когда польется гипс — он холодный, а при затвердении нагреется.

Это был кошмар. Я перестал слышать и видеть. Сначала гипс был противно холодный, потом он действительно стал нагреваться и все сильней и сильней сдавливал мне голову и руки. И я подумал: «Вот так замуровывают людей». Затем гипс сняли и по этой форме отлили руки, голову. Сделали туловище. Потом чучело одели в такой же точно кло­ унский костюм, как у меня. Нам было по 27 лет. Ну что мы могли сделать с чучелом? Ясное дело — разыгрывать всех. То подвяжем фигуру на крюк, будто бы человек повесился. Кто-то входит в гардеробную и в ужасе оттуда выскакивает: Никулин повесился! Чучело выгляде­ ло натурально и раскачивалось в петле тоже весьма натураль­ но. Или входил человек к нам в гардеробную, а на него падало чучело. Крики были, обмороки. К фигуре привязывали ни­ точки — можно было двигать руками, ногами. Приходили гос­ ти и с удивлением смотрели, как два Юрия Никулина играют между собой в шахматы. Нашу клоунаду с ящиками после первого же просмотра за­ браковали. Тогда с нами начал работать другой режиссер, тоже бывший цирковой акробат, который решил поставить нам старое антре «Шапки». В свое время «Шапки» мастерски исполняли Демаш и Мозель. У нас же получалось плохо. — Учтите, это самая трудная клоунада, — сказал как-то, придя на нашу репетицию, Карандаш. — Нужно уметь каждую шапку, которую надевает Рыжий, как следует обыграть, пре­ поднести публике с разной обыгровкой. Что идет Мозелю, не годится для вас. Ищите свое. Пришлось нам и «Шапки» бросить. Фактически для выпус­ ка у нас осталась лишь клоунада «Натурщик и халтурщик». Она считалась принятой руководством, и ее включили в наш репер­ туар. Остальные студийцы готовили с режиссерами свои клоуна­ ды, но они тоже, как выяснилось позже, оказались не очень удачными. Некоторые же ребята заканчивали свою учебу вооб­ ще без репертуара и без всяких перспектив на дальнейшую ра­ боту в цирке. Никакого специального выпускного показа не было. Каж­ дый отдельно сдавал свою клоунаду руководству и тогда полу­ чал зачет. А 25 ноября 1948 года все собрались на втором этаже Мос­ ковского цирка. Заместитель начальника главка произнес не­ большую речь, смысл которой сводился к тому, что нам еще предстоит много работать, чтобы утвердить себя, и, пожимая каждому руку, вручал дипломы. Конечно, все мы хорошо представляли, что главное впере­ ди. Студия нас взрастила, но «дозревать» на публике придется уже самим. Как и все, я получил красную картонную книжеч­ ку — диплом. Так я стал клоуном по диплому. После окончания учебы в студии я задумался о нашей с Бо­ рисом Романовым дальнейшей работе. Мы — клоуны по дип­ лому. Что мы имели с Романовым? Одну сомнительную клоу­ наду, почти не проверенную на публике, три клоунских кос­ тюма, бутафорскую фигуру Никулина, толстую бамбуковую палку, расщепленную на конце, чтобы слышался треск, когда ударяешь этой палкой по голове партнера, и громадную нике­ лированную английскую булавку, подаренную нам клоуном Любимовым. И все?! Нет. Была еще у нас жажда работать на манеже, желание искать, пробовать. Конечно, мы с Борисом Романовым были людьми наивными, считая, что достаточно выучить текст (хорошо бы смешной), иметь забавные костюмы, выйти на манеж — и все у нас легко получится. Мы очень хотели побыстрее выйти на публику и только в будущем поняли, что нам многого не хва­ тало, что мы не владели даже азами профессионализма.

КАК Я СТАЛ КЛОУНОМ Клоун должен белить свое лицо, чтобы его могуще­ ственные противники не заметили, как он бледне­ ет. Станислав Ежи Лец Еще в студии я решил завести записную книжку, чтобы за­ писывать в нее рассказы цирковых актеров, анекдоты, смеш­ ные случаи. Я купил толстую общую тетрадку в клеточку. И спустя много лет, листая эту тетрадку, всегда мысленно пе­ реносился в то время, когда делал первые шаги на манеже или, уже став профессиональным артистом, выезжал с цир­ ком за пределы страны. Одна из коротеньких записей в тетрадке в клеточку — фра­ за:

«М ам а русского клоуна плакала» Весной 1958 года поздней ночью в маленьком шведском го­ родке Боросе мы, артисты советского цирка, после трех пред­ ставлений должны были выехать в Гётеборг — место основных гастролей нашей труппы. Воздушная гимнастка Валентина Суркова, Михаил Шуйдин, я и переводчица пересели из автобуса (нам не хватило мест) в машину нашего импресарио господина Алквиста, важного, упитанного человека с маленькими усиками а-ля Гитлер. Громадная распластанная американская машина неслась со скоростью сто миль в час по прямому шоссе. На широ­ ком переднем сиденье за рулем — администратор фирмы, рядом сам Алквист и переводчица. Сзади я и Миша, а по­ середине маленькая усталая Валентина. Сначала молчим. От усталости не хочется говорить. Неожиданно Валя тихо запе­ ла «Степь да степь кругом...». И пошли русские песни, ко­ торые мы с наслаждением пели одну за другой: они по-особенному, по-родному звучали во время этой ночной поезд­ ки. Господин Алквист пытался даже подсвистывать. Когда мы перестали петь, Алквист через переводчицу спросил меня: — Юрий, почему вы в жизни совершенно другой, чем на арене? — Такая уж у меня профессия — клоун. — А когда вы захотели стать клоуном? — С пяти лет, после первого посещения цирка, — ответил я. — И с тех пор вы думали об этом? — спросил Алквист. — Нет, потом я мечтал стать пожарником, конным мили­ ционером. — Я тоже хотел быть пожарником, — улыбнулся Алквист. Возникла пауза. Чтобы как-то поддержать разговор, я рас­ сказал старый анекдот: «Одна пожарная команда все время опаздывала на пожары, и после очередного опоздания бранд­ мейстер издал приказ: «В связи с тем что команда системати­ чески опаздывает на пожар, приказываю со следующего дня выезжать всем за 15 минут до начала пожара». Все засмеялись. Алквист спросил: — Юрий, а как реагировали ваши родители на то, что вы пошли работать в цирк? — Мама возражала. Она больше любила театр, а отец под­ держал меня. — А когда мама увидела вас в первый раз в цирке клоуном? Как она реагировала? — Ну как реагировала? Естественно, растрогалась и даже прослезилась. На этом разговор закончился. На следующий день утром в наш номер гостиницы с багро­ вым лицом влетел руководитель поездки Байкалов и, поздоро­ вавшись, с ходу набросился на меня: — Когда вы успели дать это дикое интервью? Мы с Мишей переглянулись и честно сказали, что никакого интервью никому не давали. — Не давали? — возмутился Байкалов. — А это что? И он протянул нам утренний выпуск гётеборгской газеты, на первой странице которой был помещен большой портрет де Голля с крупным заголовком: «Де Голль приходит к власти», а ниже фотография поменьше — мы с Мишей, загримирован­ ные, в клоунских костюмах. Над фотографией жирный заголо­ вок статьи: «Мама русского клоуна плакала: сын должен стать пожарником».

В статье рассказывалось о нашем цирке. Журналист как бы ходит по цирку, разговаривает с людьми, наблюдает за подготовкой к представлению. После «разговора» с гим­ насткой Валентиной Сурковой, «королевой воздуха», кото­ рая смотрит внимательно, как подвешивают ее аппарат, ибо «маленькая ошибка — смерть!», корреспондент подхо­ дит «к двум серьезным мужчинам, которые спорят между собой». «Серьезные мужчины» — это Шуйдин и я. В разговоре с журналистами я сообщаю (так написано в статье): «... — Когда моя мама увидела меня на арене, она горько заплакала. Она была против того, чтобы я стал клоуном. Всю жизнь мама мечтала, чтобы ее сын стал пожарником. — Но мама, — возразил я, — ведь пожарные всегда опазды­ вают на пожары. На что она мне ответила: — Если бы ты стал пожарным, ты бы приезжал за пятнад­ цать минут до пожара». Кончалась статья фразой: «Да, действительно, матери всего мира одинаковы». Когда мы с Шуйдиным и переводчицей — свидетельницей разговора — объяснили нашему руководителю, что никакого официального интервью никто из нас не давал, а просто воз­ никла беседа с импресарио во время переезда, Байкалов пере­ стал волноваться и гневно смотреть на нас. Тем не менее, ухо­ дя из номера, он, обернувшись в дверях, сказал с сожалени­ ем: — Все же нет у тебя, Никулин, бдительности. Позже выяснилось, что наш импресарио, кроме всего про­ чего, был совладельцем трех гётеборгских газет и статью он на­ писал сам. Когда я, вернувшись с гастролей, рассказал об этой исто­ рии дома, «мама русского клоуна» долго смеялась. А в самом деле, почему я стал клоуном? Как становятся клоунами? Наверное, чтобы идти в клоуны, нужно обладать особым складом характера, особыми взглядами на жизнь. Не каждый человек согласился бы на то, чтобы публично смеялись над ним и чтобы каждый вечер его били, пусть не очень больно, но били, обливали водой, посыпали голову мукой, ставили подножки. И он, клоун, должен падать, или, как говорим мы в цирке, делать каскады... И все ради того, чтобы вызвать смех. Чем лучше работает клоун, тем больше смеха. В детстве, в школе, а потом уже в армии мне нередко при­ ходилось, так сказать, придуриваться: делать вид, будто что-то не понимаю, задавать заведомо глупые вопросы, заранее зная, что они вызовут смех у окружающих. Почему люди смеялись? Думаю, прежде всего потому, что я давал им возможность почувствовать свое превосходство надо мной. Поэтому мои неожиданные вопросы, ответы, действия и выглядели смешными. Окружающие понимали, что сами они на подобное никогда не пошли бы. Рассказывая анекдоты, разыгрывая знакомых, я, как правило, сохранял невозмутимый вид, отчего юмор становился острее, лучше доходил. Это я проделывал еще на уроках истории в школе. Отвечая о царствовании Ивана Грозного, я серьезно рассказывал абсо­ лютно вымышленные, дикие истории из жизни царя. И когда ошарашенный учитель под хохот класса спрашивал меня, отку­ да мне это известно, я отвечал, что где-то читал. Или помню, как в первые недели службы в армии на заня­ тиях по топографии при виде обыкновенного циркуля в руках у помощника командира взвода я просил объяснить, что это та­ кое и как это называется. Помощник командира взвода меня еще не раскусил и поэтому терпеливо объяснял, даже писал на доске слово «циркуль». Я делал вид, что никак не могу выго­ ворить это слово, а мои товарищи сидели красные, давясь от смеха, и слезы текли по их щекам. А в тяжелые дни войны во время затишья после бомбежки или обстрела я старался разрядить гнетущую обстановку какимнибудь анекдотом или смешной историей. Иногда эти шутки заканчивались для меня печально. Мы, солдаты и сержанты, получая увольнительные, хотели пофорсить. Вот и я достал себе офицерскую фуражку, носить которую значит нарушать форму одежды. Гуляю по Риге в одно из увольнений, уже в мирные, после­ военные дни, и тут меня заметил патруль и забрал. Привели в военную комендатуру, а там таких, как я, пол­ но. Фуражки наши поснимали и положили на стол. Мы стоим с обнаженными головами. Те, кто нас привел, надевают наши фуражки, примеривают на свои головы. «На­ верное, выбирают себе», — подумал я. Вдруг вошел чернявый старший лейтенант и с ходу, взяв фуражку, надел ее на голову и посмотрел в дверное стекло, как в зеркало. Я как ни в чем не бывало изрек: — Вот еще один пришел к шапочному разбору. Все засмеялись. Старший лейтенант тоже. Он постепенно всех отпускал, заменяя фуражки на пилот­ ки. Я остался последним. Получил пилотку... и десять суток ареста. Чернявый лейте­ нант оказался начальником гауптвахты. Правда, мне повезло: через три дня наступили Октябрьские праздники, и меня досрочно освободили и направили в часть. Я всегда радовался, когда вызывал у людей смех. Кто сме­ ется добрым смехом, заражает добротой и других. После тако­ го смеха иной становится атмосфера: мы забываем многие жиз­ ненные неприятности, неудобства. Много доброго можно сделать, если у тебя хорошее настро­ ение. Так и на войне. Смеясь, мы забывали об угрозе смерти, которая ежечасно нас подстерегала, становилось легче жить, появлялись оптимизм и вера... Я лично на себе все это испытал, и не раз. Слышать смёх — радость. Вызвать смех — гордость для меня. Я тренировался. Одна и та же шутка в различных жизнен­ ных ситуациях звучит по-разному. Есть шутки, которые живут долго, а есть как мотыльки — только один день. Впервые задумываясь о тайнах профессии клоуна, я считал, что клоуны — это люди, заряженные юмором, они знают осо­ бые секреты смешного, и, стоит им захотеть, они сделают так, что вы будете валяться от хохота. Я наивно считал, что самые счастливые женщины — жены клоунов. У них в семье.всегда весело, каскад шуток за сто­ лом, какие-то необыкновенные развлечения, бесконечные им­ провизации и упражнения в остроумии. В двадцать пять лет, начав учиться в студии, я с обожанием смотрел на каждого клоуна, ибо все они представлялись мне людьми романтичными и удивительными. Спустя год я мог уже довольно трезво судить о клоунах. Постепенно начиная разбираться в секретах их профессии, понимал, что многое я просто придумал.

«Н осом в опилки» Опилки на манеже нужно уметь правильно разрав­ нивать граблями. Эту науку я так и не могу по­ стичь, хотя много раз стоял в униформе. Ближе к барьеру опилок должно быть больше, иначе не смо­ гут работать лошади. Сегодня у меня заправка опилок получилась буграми, и старший унифор­ мист, переделывая мою работу, ругался. (Из тетрадки в клеточку. Декабрь 1948 года) По-настоящему цирк для меня начался после того, как я закончил студию. На другой день после получения дипломов мы с Борисом Романовым пришли в цирк просто посмотреть репетицию. Сели в зрительном зале. Почему нас потянуло в этот день в цирк — трудно сказать. Но потянуло! Так бывает в жизни. Когда ты не очень осознанно совершаешь тот или иной посту­ пок, куда-то идешь, и именно тогда и приходит тот случай, который круто меняет твою судьбу. В моей жизни не раз определяющую роль играл именно случай. Анализируя прошлое и раздумывая о нем, я прихожу к выводу, что он бывает только у тех, кто ищет, кто хочет, кто ждет появления этого случая и делает все от себя зависящее для того, чтобы исполнить свою мечту, желание. Так произошло и со мной на этот раз. Сидим мы с Борисом Романовым в зрительном зале и смотрим репетицию. Вдруг в боковом проходе появился в своем аккуратном рабочем синем комбинезончике Карандаш. Несколько минут он наблюдал за репетирующими акробатами, а потом, как бы случайно увидев нас, сказал: — Вы, интеллигенты, не зайдете ли на пару минут ко мне в гардеробную, есть разговор. Мы с Борисом поднялись в его гардеробную. — Носом в опилки надо, — начал разговор Карандаш, — работать на публике. Хотите со мной поехать в Сибирь на гаст­ роли? У меня проверенные клоунады, репризы. Будете моими ассистентами и партнерами. И свои клоунады сможете, если захотите, между делом прокатывать. Обретете опыт. Я вас многому научу. Выслушали мы Михаила Николаевича и растерялись. Ни­ как не ожидали от него получить приглашение работать вместе. Попросили дать нам возможность подумать до следующего дня. Карандаш согласился. Партнеры Карандаша! Предложение выглядело заманчивым. Мы рассказали о нем своим товарищам по студии, уверенные, что услышим от них слова одобрения. Но почти все говорили, чтобы мы ни в коем случае не шли работать к Карандашу. — Вы с ума сошли! У вас диплом, а вы в ассистенты пой­ дете... — говорили многие. Только Александр Александрович Федорович, выслушав нас внимательно, грустно посмотрел, вздохнул и сказал: — Решайте сами. Боюсь, что он станет вас переучивать, навязывать свое, то, что выгодно только ему. Но в то же вре­ мя работа с ним — школа. К манежу привыкнете. Кто его знает? Как этап — это вполне может быть. Подумайте... Имя Карандаша, овеянное легендами, произносилось не­ пременно с улыбкой. Карандаш — эпоха в цирке. Часто о нем рассказывал мне отец, которому еще перед войной заказали написать брошюру о творчестве Карандаша. Отец встречался с ним несколько раз, бывал у него дома. И о каждой встрече с артистом подробно рассказывал нам с мамой. — Слушать его можно часами, — говорил отец. — О мно­ гих явлениях в цирке у него оригинальные и меткие суждения. Тогда же я узнал о трудном пути, который прошел артист, прежде чем стать знаменитым клоуном. Отец с увлечением на­ чал работать над брошюрой, но так и не закончил ее — поме­ шала война. Помню, кто-то из ребят на одном из занятий в студии крикнул: «Карандаш! Карандаш приехал». И мы все высыпали в коридор, чтобы посмотреть на Михаила Николаевича, кото­ рый приехал в Московский цирк за несколько дней до откры­ тия программы с его участием. В то время Карандаш находил­ ся в зените славы. Маленький, подвижный, в хорошо сшитом модном костю­ ме, волосы чуть тронуты сединой — таким я его увидел в пер­ вый раз. Его серо-голубые глаза чуть прищурены. Волосы рас­ чесаны на аккуратный пробор. Движения мягкие. Он выгля­ дел моложе своих сорока пяти лет. Спустя некоторое время он побывал у нас на занятиях в сту­ дии, прочел лекцию «О смешном в цирке». Карандаш говорил высоким голосом, но совершенно не таким, как на манеже. Внимательно смотрел этюды, которые мы показывали. Через несколько дней в перерыве между занятиями он подо­ шел ко мне в коридоре и спросил: — Как ваша фамилия? — Никулин. — А вы ко мне, Никулин, заходите в гардеробную. Я вам многое расскажу. Вас этому не научат в вашей разговорной конторе. Через несколько дней, поборов стеснительность, я с волне­ нием постучался и вошел в его гардеробную. Это была небольшая продолговатая комната с одним ок­ ном, выходящим на цирковой двор. С правой стороны стоял трельяж. Огромное в деревянной раме зеркало. На столе перед зеркалом деревянная болванка для парика. Рядом стопочка лигнина — специальной мягкой бумаги для снятия грима. Тут же большая коробка с гримом и около десятка всяких флакон­ чиков. По стенам комнаты развешаны фотографии. Все под стеклом, аккуратно окантованные. На одной из них Карандаш в маске гитлеровца стоит у бочки на колесиках. (Бочка изобра­ жает фашистский танк.) На другой — Карандаш снят со своей любимой собачкой Пушком, на третьей он стоит в белом пару­ синовом костюме, с клоунским громадным портфелем. На вешалке — несколько костюмов. Отдельно висят два пиджака: трюковый, из-под которого в нужный момент может пойти дым, и зеленый, в который вмонтированы маленькие электрические лампочки. Под Новый год в зеленом пиджаке Карандаш появился на публике. Из зрительного зала лампочки не видны. Карандаш выходил на манеж, и Буше его спрашивал: — Карандаш, а почему ты без елки? — А зачем мне елка? — чуть капризно и удивленно отвечал он, а сам нажимал на выключатель, спрятанный в кармане, и по всему пиджаку загорались лампочки. Они мигали, и Каран­ даш, будто маленькая зеленая елочка, под смех и аплодисмен­ ты зала уходил с манежа... Вдоль стен комнаты стояли два добротных черных кофра с блестящими медными замками. Кофр — большой сундук, окованный железом, с отдельными секциями для обуви, одеж­ ды, которая может храниться в нем прямо на вешалках. На кофрах сидели две черные лохматые собаки. Они залаяли, ког­ да я вошел.

Но самое главное — хозяин комнаты. В синем комбинезо­ не, со стамеской в руках, он стоял посередине комнаты. Трудно было поверить, что передо мной знаменитый артист. Полчаса, почти не делая пауз, он говорил. Большую часть того, что говорил Карандаш, я не понимал. Речь его была сумбурной, да и я волновался и отвлекался. (То меня отвле­ кал лай собак, то я засматривался на сундуки, гадая, что же в них спрятано, то рассматривал узоры на занавеске, которая разделяла комнату пополам.) Но основной смысл речей Ка­ рандаша понял: он не согласен с тем, как нас учат и чему учат. — Больше носом в опилки! Эта фраза звучала рефреном. Он повторял ее раз десять. Гардеробная Карандаша! Впервые войдя в эту комнату, я радовался тому, что Каран­ даш меня пригласил к себе. Михаил Николаевич работал тогда в Москве весь сезон, трижды менял свой репертуар. Десятки раз мы смотрели его замечательные номера: «Сценку в парке», клоунаду «Лейка», занятную интермедию с ослом и массу реприз.

«В ы ещ е не а р т и с т ы...» — Замуж за артиста? И думать не смей! — воз­ мутился отец. И все-таки он пошел с дочерью в театр, чтобы увидеть ее избранника. В антракте отец сказал: — Можешь выходить за него! Он вовсе не артист!

(Из тетрадки в клеточку.

Май 1947 года) В Московском цирке шло представление. После выступле­ ния блестящей конюшни Бориса Манжелли неожиданно в ам­ фитеатре появился Карандаш. Как всегда, выбрав удачный объект среди публики (на этот раз он указал пальцем на тол­ стую краснощекую девчонку), Карандаш с возгласом: «Алек­ сандр Борисович, Кукарача пришла!» — стал спускаться к ма­ нежу. (Публика засмеялась, так как все помнили смешное назва­ ние американского фильма «Кукарача».) В седьмом раду у самого прохода сидели два парня. Один из них попытался подставить клоуну ножку. Карандаш в ответ на это натянул ему на глаза кепку, а потом закричал инспекто­ ру манежа: — Александр Борисович, тут ребята просят, чтобы я их чему-нибудь научил! — Ну, правильно, Карандаш, — ответил серьезно Буше. — Надо передавать молодежи свой опыт. Тогда Карандаш чуть ли не насильно вытащил на манеж этих парней: одного, маленького, в телогрейке и кепочке, все время улыбающегося, и другого, видимо дружка первого, — длинного, одетого в старое кожаное пальто, висевшее на нем как на вешалке, в сапогах и надетой набекрень морской фураж­ ке. Длинный все время стеснялся и пытался уйти с манежа. Карандаш его удерживал. В это время из первого ряда поднялся подвыпивший пожи­ лой гражданин в очках и довольно бойко перелез через барьер. Карандаш растерялся. — Что, тоже учиться? — спросил он гражданина. Тот кивнул головой и подошел к стоящим посреди манежа парням. Заинтригованный зрительный зал засмеялся: чему же будет учить Карандаш? А он, поздоровавшись с ними за руку, стал проводить ко­ мический медосмотр. Пожилого человека в очках заставил не­ сколько раз присесть, затем послушал у него пульс и пощел­ кал себя пальцами по горлу, как бы спрашивая: не выпиваешь ли? Тот, ощерившись беззубым ртом, полез к Карандашу обни­ маться. — Нет, не годится! — сказал Карандаш и отправил мужчи­ ну на место. После этого он начал осматривать двух парней: пощупал би­ цепсы у маленького — остался доволен, а потом долго искал мускулы у длинного, пытаясь их прощупать сквозь рукава кожа­ ного пальто. Затем, заставив ребят снять пальто и телогрейку, скомандовал: — Давайте лошадь! На манеж вывели одну из лошадей Манжелли. — Сейчас начнем учиться верховой езде! — объявил Каран­ даш.

И тут ночами комический номер.

И тут начался комический номер. Карандаш по очереди са­ жал парней на лошадь. Они пугались. Лошадь на ходу сбрасы­ вала незадачливых наездников. Парни, прикрепленные к лон­ же, летали вокруг манежа. Зрители, глядя на этот каскад трю­ ков, на растерянных парней, буквально валялись от смеха. А парни после езды собрали вещи (во время «учебы» они поте­ ряли кепку и фуражку, а у одного из них слетел сапог). В фи­ нале, перепутав свои пальто, они возвращались на места. Вместе со зрителями над этой сценкой смеялись билетеры, музыканты оркестра с дирижером, артисты, стоящие в прохо­ дах. Билетерши рассказывали, что, уходя из цирка, многие зрители говорили: — Ну и посмеялись сегодня. Надо же, как повезло. Такое не всегда увидишь! Каких обормотов из публики вытащил. Есть же такие! Эту сценку видели и мои товарищи по студии, а я не мог посмотреть ее со стороны, потому что играл в ней роль длин­ ного парня из публики. В толстой тетрадке в клеточку, на странице с датой 20 ап­ реля 1947 года записано:

7 Почти серьезно..

«Карандаш предложил мне репетировать с ним «Сценку на лошади». Началось все с того, что Карандаш обратился к художе­ ственному руководителю студии с просьбой дать ему двух сту­ дийцев для участия в клоунаде, которую он придумал. Выбор Карандаша пал на самого маленького по росту Анатолия Барашкина (того, который блестяще заправлял керосином при­ мус на экзамене) и меня. Карандаш пригласил нас к себе и долго рассказывал о кло­ унаде. Мы с Барашкиным должны как зрители сидеть в публи­ ке, а Карандаш после конного номера вытащит нас на манеж и начнет учить верховой езде. Там с нами должен произойти ряд комических трюков, ибо мы на лошади ездить не умеем. В этом заключалась суть номера. — Будем репетировать и придумывать по ходу, — сказал в заключение нашей беседы Карандаш. Прежде чем репетировать клоунаду, Михаил Николаевич велел нам начать учиться ездить на лошади. — Не будете уметь ездить, разобьетесь на первом же пред­ ставлении. В течение трех недель мы ежедневно приходили в шесть ча­ сов утра в цирк и под руководством опытного дрессировщика лошадей Бориса Манжелли учились ездить верхом. К концу занятий мы даже могли самостоятельно, стоя на лошади, сделать несколько кругов по манежу. После этого началась работа над клоунадой. Первую репе­ тицию Карандаш назначил на одиннадцать часов утра. Мы с Барашкиным пришли без пяти минут одиннадцать. — Почему так поздно явились на репетицию? — закричал на нас Карандаш. — Как поздно? Ведь еще без пяти одиннадцать, — залепета­ ли мы. — Артист обязан быть готовым к репетиции за полчаса. Надо все принести, проверить, настроиться. Чтоб это было в последний раз! С тех пор мы приходили на репетицию за час до начала, пе­ реодевались, готовили лонжу и «настраивались». Время репетиций для Карандаша было священным. Расска­ зывали, что, когда Карандаш еще учился в цирковом технику­ ме, он познакомился с девушкой и пригласил ее в кино. А чтобы не опоздать на репетицию, он завел дома будильник и положил в карман. В середине сеанса звонок будильника пе­ реполошил всех окружающих. На репетицию Карандаш не опоздал, но, говорят, девушка с ним больше не встречалась. Репетируя «Сценку на лошади», я впервые испытал на себе, как делается клоунада. Карандаш приходил на репети­ цию, держа в руках листок бумаги. Видимо, он заранее разра­ батывал трюки, текст и все это записывал. Все, что он приду­ мывал, пробовалось по нескольку раз. Мы с Барашкиным ощущали себя пешками. Куда нас ставил Карандаш, там мы и стояли, по команде падали, по команде двигались. Все распо­ ряжения выполняли беспрекословно, не раздумывая и не об­ суждая их. Один только раз я робко сказал: — Наверное, главное, Михаил Николаевич, чтобы публи­ ка не узнала, что мы артисты? Карандаш, услышав мою реплику, недовольно хмыкнул и назидательно произнес: — Вы еще не артисты. Надо, чтобы публика не узнала, что вы свои. Трудным оказался характер у Карандаша. Когда мы что-ни­ будь не понимали или делали не так, Михаил Николаевич нервничал, кричал на нас. Понятно, он привык работать с профессионалами, а тут перед ним совсем зеленые ученики. Месяца через полтора «Сценку на лошади» решили попро­ бовать на воскресном утреннике. Конечно, все студийцы сто­ яли на площадке амфитеатра и ждали нашего выхода. Не все приняла публика, но во многих местах смеялась. Назавтра репетировали снова и решили показать «Сценку на лошади» на вечернем представлении. В ходе спектаклей, под­ крепленных ежедневными репетициями, «Сценка» постепенно обрастала трюками, различными корючками. Карандаш ввел в нее четвертого партнера, который выходил под пьяного. То, что на публике не проходило, отбрасывалось. От спектакля к спектаклю я постепенно смелел и стал кое-что предлагать от себя, что принималось неплохо зрителями. Раздумывая об об­ разе человека, которого я изображал, решил — это провинци­ ал, случайно зашедший в цирк. Человек из какого-нибудь не­ большого городка приехал на Центральный рынок — то ли грузчик, то ли речник. Отсюда и костюм подобрал соответ­ ствующий. Получалось смешно. Выходил такой обалдуй, да еще с приятелем, на манеж, и его насильно сажали на здоро­ венную лошадь.

7* Во время первых спектаклей я по-настоящему боялся и вел себя так, как действительно бы вел себя человек, впервые вы­ тащенный на манеж. Потом эти свои действия и состояние за­ фиксировал и закрепил. Получилось убедительно. И зрители верили, что я из публики, а не «свой». А к этому и стремился Карандаш во время репетиций. К концу сезона «Сценка» так хорошо проходила, что после нее стало труднее работать другим номерам. Тогда решили на­ шей клоунадой заканчивать отделение. В антракте одного из представлений меня вызвали в каби­ нет Байкалова. Захожу я к нему и вижу: сидит рядом с ним человек с седыми висками и при моем появлении встает. — Ну вот, Юра, — сказал Байкалов. — Тебе хочет сказать несколько слов Юрий Александрович Завадский. Знаешь тако­ го? Завадский! От неожиданности я прямо рот открыл. Я хо­ рошо помнил, как родители с восторгом обсуждали каждое посещение театра-студии Завадского. Спектакли, которые ставил и в которых играл Завадский, вызывали в то время восхищение всей театральной Москвы. У матери в альбоме хранился портрет Завадского, где знаменитый артист и ре­ жиссер был снят в шляпе. А тут Завадский передо мной, высокий, благородный, но совсем не величественный. Он внимательно посмотрел на меня и, протягивая руку, спро­ сил: — Как вас зовут? — Юра. — Ну что ж, спасибо вам, Юра, за доставленное удоволь­ ствие. Мне вы понравились. Должен вам сказать, если вы бу­ дете работать над собой, из вас получится хороший актер. — Ну что же ты стоишь? — подтолкнул меня Байкалов. — Скажи спасибо (Байкалов говорил со мной, как с ребенком). Скажи, что будешь серьезно учиться и работать. Как прилежный и послушный школьник, я повторил все слова Байкалова. И не только слова, но и интонацию. Завад­ ский улыбнулся и попрощался со мной. Встреча эта запомни­ лась мне на всю жизнь. Прошло много лет. Как-то, зайдя к артисту Ростиславу Яновичу Плятту (мы с ним живем в одном доме и часто захо­ дим друг к другу обменяться новыми анекдотами), я застал его разговаривающим по телефону с Завадским.

— Передай привет Юрию Александровичу, — попросил я Ростислава Плятта. Он передал привет. А Завадский попросил узнать: помню ли я нашу первую встречу в цирке? Я сказал, что, конечно, помню. Когда же Ростислав Плятт (это произошло несколько поз­ же) рассказывал Завадскому о моих безуспешных попытках по­ ступить в свое время во вспомогательный состав Театра Моссо­ вета, то Завадский заметил: — И хорошо, что не взяли, а то испортили бы человека. И он не нашел бы себя.

А ртист второй категори и Первый раз увидел на манеже выступление сестер Кох. Когда Зоя Кох, находясь на самой высокой точке своего аппарата — гигантского «Семафо­ ра» — почти под куполом цирка, вдруг запела, я вздрогнул. Гимнастка поет? В цирке?! Но через несколько се­ кунд я понял, что это действительно цирк, и при­ том высочайшего класса. Не забыть бы взять у Зои Болеславовны заметку в стенгазету. (Из тетрадки в клеточку. Декабрь 1948 года) «Сценку на лошади» мы показывали, когда я учился в сту­ дии. И вот снова приглашение идти к Карандашу. Целый день мы с Борисом Романовым раздумывали: соглашаться работать с ним или попытать счастья самостоятельно? После долгих разду­ мий, взвесив все «за» и «против», мы решили согласиться. На следующий день о своем решении сообщили Карандашу. Он спокойно, как будто знал, что мы иначе и не можем по­ ступить, сказал: — Ну и чудненько («чудненько» — его любимое слово). В пятницу пакуем реквизит. Через несколько дней мы поехали в свой первый город Ке­ мерово как партнеры Карандаша, как артисты второй катего­ рии при норме тридцать выступлений в месяц. Лежим мы с Борисом на верхних полках вагона. Поезд идет в Кемерово. Что нас там ждет? Последние дни мы много репети­ ровали с Карандашом, и теперь каждый из нас знал, что пред Л р« отмдом в Кммром. «А стоит делать в программе. Во время одной из продолжительных стоянок на перроне ко мне подошел Карандаш (он ехал в мяг­ ком вагоне) и сказал как-то тихо и несколько просительно: — Никулин, попросите Романова, чтобы он не привязывал чайник к чемодану. Все-таки вы солидные люди, работаете в группе Карандаша, а тут — чайник. Сразу же в вагоне мы с Борисом решили: чайник к чемода­ ну, чтобы не позорить «фирму», больше не привязывать. Кемерово встретил нас сорокаградусным морозом. Де­ кабрь. Сибирь. А оделись мы довольно легко — шинели и лег­ кие ботиночки. Правда, у меня в чемодане лежали заботливо положенные мамой подшитые валенки, но после истории с чайником я не рискнул их надеть. С вокзала на лошади, за­ пряженной в сани (Карандаша встречали на машине), нас с Мы м т и ш м к цирку.

Борисом привезли в цирк. Основательно продрогшие, мы зашли в здание, покрытое высокой шапкой снега. Оно пока­ залось мне в первый момент маленьким и неказистым, но внутри привычно запахло конюшней, свежими опилками, и я почувствовал себя в родном доме. Премьера назначена на завтра. После утомительного дня — распаковка багажа и репетиции — первое представление. «Сценка на лошади» шла в программе четвертым номером. После нее мы с Борисом бежали гримироваться для клоунады «Автокомбинат». Потом я переодевался в костюм дворника для номера с разбитой статуей Венеры. В третьем отделении про­ граммы (в цирках в то время представления шли в трех отделе­ ниях) показывали клоунаду «Лейка», в которой нам с Каран­ дашом приходилось обливаться водой. В программе участвовал и Жорж Карантонис, который приехал в Кемерово работать коверным клоуном на весь сезон. Но в дни наших гастролей он выступал только в одной клоуна­ де «Шапки», где великолепно подыгрывал Карандашу. Мяг­ кий, обаятельный клоун с огромными печальными черными глазами. От многих коверных, которых я видел в провинции, он отличался интеллигентностью. Единственно, чего ему, как мне кажется, не хватало и в жизни и на манеже, — напористо­ сти, уверенности в себе. Уж очень застенчивым и деликатным был Карантонис. Я с ним быстро подружился и нередко захо­ дил в его гардеробную, в которой он поддерживал идеальный порядок: каждая вещичка имела постоянное место, костюмы он заботливо покрывал чехлами, парики держал в картонных коробках, грим в специально сделанных цин­ ковых баночках. Нам с Борисом приходилось трудно. Днем репетировали с Карандашом, вече­ ром — представление. Между репетициями и представлениями выполняли поручения Ка­ рандаша — чинили реквизит, приводили в порядок костюмы. Костюмы, которые сшили нам в студии и разрешили взять после выпуска, Карандашу не понравились, и он, открыв один из своих многочисленных сундуков, быстро подобрал нам новые. Мне достался костюм мышиного цвета — короткие брюки, белая рубашка с узким чер­ ным галстуком. На голове соломенная шляпаканотье. На ногах узкие длинноносые туфли. Грим мне Карандаш тоже сделал по-своему: рыжий парик, курносый нос из гуммоза, на веках глаз поставил черные точки. Эти В амсыимжми точки при моргании придавали лицу глупое KMCtpMMt БАНКИ. выражение. Если «Сценка на лошади» проходила довольно гладко (по­ могала комическая ситуация, да и я знал, что и как делать, — в Москве все обкаталось), то в клоунаде «Комбинат бытового обслуживания» — ее между собой мы называли «Автокомби­ нат» — я долго не мог найти себя. Играл роль неудачливого Рыжего, который выдавал себя за директора химчистки и за­ талкивал Карандаша в большой ящик — «Автокомбинат». После чего Карандаш, пройдя обработку, появлялся из ящика в обгорелом костюме, черный от копоти. Публика на этой клоунаде смеялась. Зрители хорошо при­ нимали все, что делал Карандаш. Реагировали и на трюки, которые я проделывал (падение с лестницы, тушение пожара, взрыв бочки), но стоило мне остаться один на один со зрите­ лем и произнести текст, в зале воцарялась гробовая тишина. Когда «Автокомбинат» в Москве с Карандашом исполняли клоуны Демаш и Мозель, то Рыжий — Мозель — всегда вызы­ вал смех. Крутил ручку трещотки Демаш, а Мозель так пугал­ ся, кричал и дрожал от страха, что публика заливалась смехом. У нас же Романов вертел ручку, я орал, пугался, дрожал, а в зале тишина. Пробовал я бежать и, спотыкаясь о барьер, падать (отбивал себе бока и колени), зарывался в опилки, но никакого эффекта. Тогда Карандаш придумал приспособление: дал мне в руку авоську с пустыми железными консервными банками. Когда я падал и банки с шумом рассыпались в боковом прохо­ де, смех возникал. Но как далеко мне было до мозельского ус­ пеха. Не получалось у меня и с первым выходом в клоунаде. — Клоун выходит на манеж, и публика должна сразу при­ нимать его смехом, только тогда пойдет все как надо. Клоун должен сказать публике свое смешное «Здравствуйте», — учил меня Карандаш. Я же появлялся в своем кургузом костюмчике, в канотье, и публика встречала меня не только молча, а, пожалуй, даже с некоторым недоверием. — Никулин, попробуйте, что ли, петь на выходе... — по­ советовал как-то Карандаш. Я выбрал популярную в то время песню «Закаляйся, если хочешь быть здоров» из фильма «Первая перчатка». Пел ее ис­ тошным голосом, пел дико, так, что публика, сидящая близ­ ко, вздрагивала, а дети в зале пугались. Песня не помогала. Но на одном из представлений решил петь куплет не сначала, а со строчки «Водой холодной обливайся...», и в слове «холод­ ной» голос у меня вдруг сорвался. Слишком высоко взял. В зале засмеялись. Ага, думаю, уже на правильном пути. Так постепенно, по крупицам, выуживал смех у публики. Карандаш нас с Борисом почти никогда не хвалил. Высшая похвала — услышать от него: «Сегодня делали все правильно». Ассистентом у Михаила Николаевича работала его жена Та­ мара Семеновна. Умная, обаятельная, образованная и скром­ ная женщина. В одной из реприз Карандаша она выходила на манеж — играла буфетчицу. Мы с Борисом Романовым, в то время начинающие артис­ ты, с трудом привыкали к кочевой жизни. И Тамара Семе­ новна во всем нам помогала. В Кемерове я заболел. Темпера­ тура — сорок. Врач определил воспаление легких. Через день запланирован переезд в Челябинск, а через четыре дня там премьера. Болезнь переносил тяжело, боялся осложнений — на фронте болел туберкулезом, и легкие стали слабыми. Под­ няла меня на ноги Тамара Семеновна. Она с трудом раздобыла редкое лекарство, ставила мне банки, поила чаем с малино­ вым вареньем, которое предусмотрительно захватила из Моск­ вы, и к премьере в Челябинске я, по словам Бориса Романо­ ва, выглядел как огурчик. Публика в Кемерове, да и во всех других городах, во время наших сибирских гастролей брала кассы цирка приступом. По просьбе директора мы работали почти без выходных, отгулива­ ли их в дороге. По субботам и воскресеньям давали по четыре представления. Конечно, это большая нагрузка. Тем более что от нас зависела вся техническая часть выступлений. Мало того, что мы должны по нескольку раз за время представления переодеваться, в антрактах готовить реквизит, но и перед нача­ лом представления обязаны были чистить животных, заряжать «автокомбинат», собирать бочку, выгуливать собак. То есть кроме самих выступлений набиралось много разных мелочей. Хотя мы страшно уставали, возвращались в гостиницу, еле волоча ноги, засыпали с чувством радости: работаем в цирке, мы — артисты.

Рыба или лягуш ка?

По Москве пустили слух о Кабарге. Первой в наш дом его принесла мама. (Услышала в очереди.) Рас­ сказывали, что на Курильских островах стали вдруг пропадать наши пограничники. Усилили охра­ ну границы. И однажды ночью заметили, как в тумане к часовым стали подкрадываться две воло­ сатые голые женщины гигантского роста. Одна убежала. А вторую с трудом, но поймали. Ее свя­ зали и в клетке привезли в столицу. Будут показы­ вать в зоопарке. Женщину зовут Кабарга. Я тогда подумал, лучше бы показывали в цирке. Люди сломя голову неслись в зоопарк, покупали би­ лет и бежали к клетке с Кабаргой. На клетке висе­ ла табличка с надписью: «Кабарга — парнокопыт­ ное млекопитающее из семейства оленевых. Пита­ ется растениями». Из-за решетки на толпы любителей сенсации, ме­ ланхолично жуя, смотрели маленькие симпатичные олени. (Из тетрадки в клеточку. Январь 1949 года) В Кемерове в один из выходных дней я побывал в чудом сохранившемся настоящем цирковом балагане. Кто его воз­ главлял, от какой организации (филармонии, эстрады, цир­ ка) он работал — неизвестно. Балаган — небольшое, сколо­ ченное из неоструганных досок и обрезков фанеры полусарайного вида сооружение — стоял на базаре и выглядел таким, как и описывал балаганы в своей книге Дмитрий Альперов. Играла радиола. Над входом в балаган помост, так называе­ мый раус. На нем стоял в потрепанном клоунском костюме размалеванный пьяный человек-зазывала. Он бил палочкой по металлическому треугольнику и хриплым голосом зазывал «по­ чтеннейшую публику» посмотреть «удивительнейшее представ­ ление». На фанерном, наполовину залепленном снегом щите краской, потускневшей от времени, был нарисован мужчина во фраке. Так выглядела реклама «чудо-человека» Али-Аргана. Безграмотная надпись сообщала, что это «человек-фонтан», который ведрами пьет воду, а также глотает живых рыб и лягу­ шек и возвращает их по желанию публики. Посмотреть «удиви­ тельнейшее представление» повел меня Жорж Карантонис. В балагане сыро и холодно. Слабое освещение. На публику и артистов сверху капает вода. Первый номер — «Человек без костей»! Худощавый мужчи­ на с ярко накрашенными губами гнулся как резиновый, закла­ дывал ноги за голову и в такой позе на руках прыгал по сцене. Затем выступали слабый жонглер и пара невыразительных ак­ робатов. В паузах появлялся карлик. Его толкали, били метлой, шпыняли. Он вызывал чувства жалости и грусти. Показывали и «борьбу человека с диким медведем». Выхо­ дил мужчина, якобы из публики (тот самый, что до начала представления зазывал на раусе в цирк), и боролся с медве­ дем. Облезлый мишка вставал на задние лапы, передние поло­ жив на плечи артиста. Борец корчился, изображая, будто бы ведет с медведем неравную борьбу. После небольшой возни медведь оказывался на лопатках. Грустное зрелище. Станови­ лось жаль и артиста и животное. Но самое удивительное, что публика, заполнившая этот сарай, радостно аплодировала и восторженно кричала. Коронным номером подавалось выступление «человекафонтана» Али-Аргана. На манеж-сцену выходил человек во фраке и под звуки фокстрота — на радиоле крутилась пластин­ ка «Рио-Рита» — начинал ни с того ни с сего пить воду. Уни­ формисты и артисты, одетые под униформу, выбегали со ста­ канами, фужерами, рюмками, кружками, чашками, и все подносили ему воду. Он жестом показывал, что правая рука устала, и брал сосуды левой рукой. Последним принесли кув­ шин из темного стекла. — Керосин, — шепнул мне Жорж. Али-Арган выпил содержимое кувшина, потом взял в руки маленький факел и стал изрыгать изо рта пламя, направляя его в первые ряды. Публика от неожиданности шарахнулась. Мы с Жоржем Карантонисом сидели близко и ощутили жар. — Неужели по-настоящему все пил? — спросил я у Карантониса. — Да, тут без дураков, — ответил Жорж. В это время Али-Арган начал извергать изо рта воду фонта­ ном в три струи. — Видишь, — комментировал Карантонис, — сначала шел керосин, ведь он легче воды. А теперь вода. Покончив с фонтаном, Али-Арган приступил к своему фи­ нальному трюку. Оркестр, записанный на пластинку, играл танго. На ма­ неж вынесли два столика с небольшими аквариумами. В од­ ном плавали рыбки, в другом — лягушки. Прозрачной круж­ кой под хрусталь «чудо-человек» зачерпывал вместе с водой ля­ гушек и рыбок и по очереди глотал их. Музыка стихала. Ведущий программу громко спрашивал у зрителей, что они желают видеть — рыбу или лягушку? — Рыбу, лягушку, рыбу... — нестройно кричали в зале. — Рыбу, — просил ведущий. Али-Арган, сделав икательное движение, вынимал изо рта за хвост рыбу. Таким же способом, только уже за лапки, он доставал лягушку. Публика восторженно ахала и охала. На этом представление заканчивалось. К концу представления мне вдруг стало грустно. Я заме­ тил, что и Карантонис сидит подавленный. Стыдно было от­ того, что люди выступали от имени цирка. А стало быть, и я, как артист цирка, имею непосредственное отношение к этому неприглядному зрелищу. Когда объявили об окончании представления, Карантонис предложил: — Хочешь, пойдем за кулисы? Я отказался. Балаган произвел на меня гнетущее впечатле Али-Арпш —«чмомк-фонтои».

ние. На минуту представил себя в балагане, и мне стало страшно. Старый деревянный Кемеровский цирк по сравне­ нию с балаганом показался мне дворцом. С одним из представителей жанра «человек-фонтан» я встре­ тился несколько позже, когда такого рода номера запретили и этот человек вынужден был уйти на пенсию, благо возраст ему позволял. Буду называть его Кузьминым. Он рассказывал мне, что жанр этот трудный. Сам Кузьмин учился в двадцатых годах у заезжего иностранца. Тренировка растягивания желудка мучительна и болезненна, и начинать ее нужно в молодости. Артист не ест до спектакля несколько часов. Желудок ко вре­ мени выступления должен быть совершенно пустым. Обычно Кузьмин ел только поздно вечером. Ел много и, как он гово­ рил, никогда не ощущал сытости. Кузьмин рассказывал мне, что во время войны он пользо­ вался преимуществами своего жанра. Утром шел на рынок, подходил к рядам, где стояли возы спекулянтов с бутылями керосина, и громко, так, чтобы слышали окружающие, спра­ шивал у первого попавшегося дядьки: — Керосин-то крепкий? И знал наверняка, что последует ответ: — А ты попробуй. После этого Кузьмин просил налить ему литровую банку и выпивал керосин, за который люди платили большие деньги. Все кругом замирали. — Нет, не очень крепкий, — говорил Кузьмин и, вытирая платком рот, собирался уходить.

— У меня попробуй, у меня! — кричали с возов. Выпив литра четыре, артист спокойно уходил. А с возов восторженно орали и никаких претензий за выпитый бесплатно керосин не предъявляли. И никто не знал, что недалеко за за­ бором стояла жена Кузьмина с бутылью и воронкой. Керосин из желудка артиста перекачивался в бутыль. А потом продавал­ ся. На вырученные деньги Кузьмин покупал хлеб, масло, мо­ локо.

Здравствуй, Л ени н град!

В Ленинграде по выходным дням встречаюсь с фронтовыми друзьями. Первым разыскал Ефима Лейбовича, своего армейского партнера по клоуна­ де. Он вместе с Михаилом Факторовичем приходил сегодня в цирк на представление. — Ты знаешь, — сказал Михаил, зайдя в гардероб­ ную в антракте, — не обижайся, но в армии, ког­ да ты давал концерты, все казалось остроумнее и смешнее. Ты был живым, а здесь все не то. (Из тетрадки в клеточку. Апрель 1949 года) К концу гастролей по Сибири Карандаш объявил нам с Бо­ рисом Романовым, что после небольшого перерыва мы поедем на гастроли в Ленинград. Сообщение Михаила Николаевича меня и обрадовало и ис­ пугало. Испугало, ибо я считал, что, прежде чем начинать работать в таких городах, как Москва и Ленинград, хорошо бы побольше обкататься в провинции, а обрадовало тем, что я предвкушал удовольствие от встреч с однополчанами-ленинградцами, с которыми не виделся более трех лет. Думаю, что и Карандаш по-особому относился к предстоя­ щим гастролям. Именно в Ленинграде в 1934 году он впервые после долгих поисков вышел на манеж как Карандаш. (До это­ го он выступал в образе «Рыжего Васи» и «Чарли Чаплина».) Путь из Сибири в Ленинград проходил через Москву, и мне удалось три дня провести дома. В первый же вечер за чаем до­ машние слушали подробный отчет о прошедших гастролях. Мы с Борисом изображали в лицах тот или иной эпизод нашей по­ ездки. Услышав историю о чайнике, все смеялись.

— Привязывай в следующий раз кофейник, — предложил отец. — Все-таки это будет интеллигентнее. А в конце вечера отец спросил меня: — Ну ты доволен, что работаешь у Карандаша? — Да, — ответил я не задумываясь. И сказал это искренне: у Карандаша я познавал то, чему меня не могли научить в сту­ дии. А мама, разливая чай, как бы невзначай сказала: — Ты у меня прямо настоящим артистом стал и держишься как-то по-другому. На следующий день я зашел в цирк и рассказал о своих впе­ чатлениях Александру Александровичу Федоровичу. (После закрытия студии он остался работать режиссером в Главном управлении цирков.) — Это все хорошо, что вы с Романовым привыкаете к ма­ нежу, — сказал Александр Александрович. — Но не забывайте о главном: думайте о своем репертуаре, готовьтесь к самостоя­ тельной жизни. Не вечно же вам быть у Карандаша. Александр Александрович сообщил, что Карандаш собира­ ется набирать группу учеников. Это известие прозвучало для меня новостью, и я удивился и чуть обиделся, что Михаил Николаевич ничего об этом нам с Борисом не сказал. «Стран­ но, — подумал я, — к чему бы это?» В Ленинград мы приехали солнечным морозным днем. На этот раз и нас с Борисом везли на машине. Я смотрел на Нев­ ский проспект 1949 года: оживленная толпа, военных мало, свер­ кают витрины магазинов, звенят трамваи, плавно катят троллей­ бусы, и даже появились такси. Только временами нет-нет да и увидишь следы войны — разбитую стену дома или пустырь, ого­ роженный забором. И я невольно вспоминал и сравнивал ны­ нешний Невский с тем, каким видел его в дни блокады. Через десять минут подъехали к Ленинградскому цирку на Фонтанке, в котором я дважды бывал, когда служил в армии. На фасаде цирка огромный рекламный щит: силуэты маленько­ го человека в шляпе домиком и собаки, а во всю длину щита яркая надпись: «Каран д’Аш» (тогда еще имя Карандаша писа­ лось на французский манер). Поселили нас с Борисом на частной квартире недалеко от цирка. Одну комнату своей двухкомнатной отдельной кварти­ ры сдавала цирку дворничиха Рая, женщина в годах, энергич­ ная и деловая. Комнаты смежные.

Ночью к< часы дружно тикали.

— Через меня будете ночью ходить. Не шуметь и разуваться в коридоре, — строго сказала нам Рая при первой встрече. В квартире у Раи, кроме нескольких старинных картин в массивных золоченых рамах, висело по стенам девять часов различных систем. Все они ходили, но время показывали раз­ ное. Квартира напоминала и склад ковров. Ковры висели в комнатах и в коридоре, а также в три слоя лежали на полу. Это все Рая приобрела в годы войны. Вставала она ни свет ни заря и бежала занимать очереди в промтоварных магазинах. Через несколько дней мы с Борисом поняли, что основной источник ее доходов — спекуляция. Изредка в квартире появлялся двою­ родный брат Раи. Он приезжал из Тосно с двумя громадными, туго набитыми чем-то мешками, которые сваливал в углу кух­ ни, и долго о чем-то шептался с нашей хозяйкой на татарском языке. Потом мешки куда-то исчезали, а спустя некоторое время появлялись новые. Я все время пугал Бориса, что вот-вот на­ грянет милиция и мы тоже будем отвечать за темные дела Раи как соучастники. Ночью все часы дружно тикали, как полк кузнечиков, а некоторые будили нас мелодичным боем. На премьере нас с Романовым зрители приняли средне. Только одна «Сценка на лошади» прошла прилично. На сле­ дующий день Михаил Николаевич сообщил нам, что «Авто­ комбинат» с ним будут делать Демаш и Мозель. (Эти клоуны после Москвы обосновались в Ленинградском цирке.) От это­ го известия мы расстроились: нас вроде бы отстраняют от ра­ боты. Нас, которые старались делать все как можно лучше. Нас, которые беспрекословно выполняли каждое распоряже­ ние Карандаша. Его решение показалось нам несправедли­ вым. Чувство обиды возникло не только к Карандашу, но и к Венецианову — художественному руководителю Ленинград­ ского цирка, который, как потом выяснилось, и предложил нас заменить Демашем и Мозелем. Хотя некоторое время спустя я понял, что Венецианов поступил правильно, — «сырые» мы были с Борисом и до Ленинграда, конечно, не доросли. На второй день гастролей произошел случай, который на­ долго остался в памяти. Приучая к цирку, Михаил Николае­ вич посвящал нас во всякие клоунские хитрости. Один из пер­ вых «секретов», которые он раскрыл, — изготовление хлопу­ шек. Еще занимаясь в студии, я видел, как во время исполне­ ния некоторых клоунад на манеже со страшным треском и ды­ мом эффектно взрывались хлопушки. Спросив у одного из ста­ рых клоунов, как их делают, услышал уклончивое: «Сами де­ лаем, есть такой состав». Карандаш тоже сам готовил хлопушки. Сначала я наблюдал со стороны, как он священнодействует, а потом начал ему по­ могать: нарезал бумагу длинными полосками, готовил тонень­ кие веревочки с узелками, разогревал столярный клей и, узнав наконец, как готовится взрывчатая смесь, получил разрешение самостоятельно сделать пару хлопушек. Маленькие, аккуратные, с виду напоминающие конфетки с двумя петельками на концах, они развешивались для про­ сушки. Через несколько часов, высохнув, хлопушки готовы для работы. Стоило такую «конфетку» дернуть за петельку — раздавался взрыв с огнем и дымом. Взрыв, оглушительный по звуку. Хлопушка — штука опасная. У одного воздушного гимнаста хлопушкой оторвало палец на руке, видел я и клоу­ нов с лицами, покрытыми синенькими точками, — тоже ре­ зультат неосторожного обращения с хлопушкой. В Ленинграде, обнаружив, что запасы бертолетовой соли на исходе («бертолетка» входит в состав взрывчатой смеси), Карандаш попросил меня раздобыть ее. Зная, что «бертолет ка» — взрывчатое вещество, я сразу представил себе, какие трудности и неимоверные хлопоты ожидают меня. — Михаил Николаевич, а где ж искать «бертолетку»? — наивно спросил я Карандаша. — Ну, Никулин, проявите находчивость, — сказал он так же, как не раз говорил мне в армии старший военфельдшер Бакуров. Но все вышло необычайно просто. Когда я спросил старше­ го униформиста, пожилого человека, отлично знающего цирк, где клоуны обычно достают «бертолетку», он сказал: — Иди в Ботанический сад к сторожу. Там «бертолеткой» от каких-то мошек посыпают дорожки. Я поехал на Петроградскую сторону. Нашел в Ботаниче­ ском саду сторожа и попросил его помочь мне. Сторож открыл сарай, и я увидел там бочку, наполненную огромными куска­ ми бертолетовой соли. Завернув в газету кусок примерно с ки­ лограмм, я принес его в цирк. Карандаш ахнул: — Сколько заплатили? — Ничего, — ответил я. — Ну и чудненько, спасибо, крошка («крошка» — еще одно любимое слово Карандаша). Теперь нам хватит лет на пять! Я радовался. Карандашу угодил и себе про запас отложил граммов двести. Когда я наконец-то научился делать хлопушки, то Каран­ даш поручил мне готовить их для работы. Перед началом каж­ дого спектакля я должен был заряжать хлопушками «Автоком­ бинат» и смачивать керосином факел для «пожара». В первый же день, когда вместо нас с Борисом в «Авто­ комбинате» вышли Демаш и Мозель, я встал в боковом прохо­ де зрительного зала, чтобы посмотреть, как работают эти кло­ уны. Они были в ударе. Смех возникал после каждой их реп­ лики, после каждого движения. И я с завистью слушал смех зрителей. Но вот доходит дело до первого взрыва в бочке. Мо­ зель дергает рубильник (после этого и должен раздаваться взрыв) — взрыва нет. Должен начаться пожар — нет огня. Я похолодел. Боже мой! Я ведь забыл зарядить реквизит! В голове промелькнула мысль: подумают, что нарочно это сде­ лал, решив насолить старым клоунам, как бы в отместку за то, что нас отстранили от участия в клоунаде. Без взрывов и пожара под жидкие аплодисменты публики закончилось это антре. Подходя к гардеробным, я уже издали слышал в свой адрес ругань Карандаша, Демаша и Мозеля. И я решил сразу не входить. Пусть, думаю, немного осты­ нут, а то, чувствую, скандал будет страшный. В антракте на ватных ногах вошел в гардеробную Михаила Николаевича, ожидая скандала и разноса. — Никулин, почему не было хлопушек? — ледяным тоном обратился ко мне Карандаш. — Я забыл их заправить. — Идите и не делайте этого больше никогда. Внимательнее будьте, — холодно сказал Карандаш и, демонстративно отвер­ нувшись (как бы давая мне понять, что разговор закончен), начал поправлять грим. С того дня хлопушки заряжались во­ время. А вечером ко мне подошел Мозель и участливо спросил: — Попало? — Кажется, пронесло, — ответил я.

Ж ак и М ориц Сегодня за кулисами страшно ругались и спорили клоуны Демаш и Мозель (по афише Жак и Мории). Они долго выясняли, кто из них первый придумал при выходе Мозеля на манеж кричать «Полундра!». Мы, артисты, униформисты, присутствуя при их споре, смеялись, а они чуть не подрались. (Из тетрадки в клеточку. Апрель 1949 года) В 1963 году, гастролируя в Японии, я получил письмо с опечалившим меня известием: в Ленинграде скончался Григо­ рий Захарович Мозель. Умер один из последних клоуновбуфф, талантливый Рыжий. Клоунской пары Демаш и Мозель не стало. С этими артистами я познакомился, еще учась в студии. Клоуны Жак и Мориц работали в Москве целый год. (Обычно буффонадные клоуны принимают участие в программе два-три месяца, но многие любители цирка ходили специально на Жака и Морица, и поэтому дирекция решила оставить их на весь сезон.) Демаш и Мозель — одна из лучших клоунских пар, которые мне удалось видеть. Они рабо­ тали по целому сезону в таких городах, как Москва, Ленин­ град, Киев, Одесса. В каждой программе (программы меня­ лись через два-три месяца) они показывали новые клоунады. Первым на манеж выходил Демаш и восклицал: — А где мой партнер? Он опять опаздывает? И тогда с криком «Полунд­ ра!» из противоположного про­ хода появлялся Мозель. Видя веселое лицо кругленького, толстенького, добродушного простака с голубыми глазами, коротко остриженными рыжи­ ми волосами (работал в пари­ «Буффмидмый Рыжий —М ммь*. ке), в маленькой шляпке, на­ детой набекрень, и в огромных ботинках, публика сразу смея­ лась. Григорий Захарович всегда прекрасно подавал текст, но говорил почему-то с небольшим иностранным акцентом. Джузеппе Паскальевич Демаш — Жак происходил из обру­ севшей цирковой итальянской семьи и в отличие от Мозеля — Морица говорил без всякого акцента. Как актер Демаш слабее Мозеля, да и внешность у него не Белого. Мелковат он казал­ ся для этой роли. И голос у него чуть хрипловатый. Но вместе пара смотрелась великолепно. За пятнадцать лет совместной работы артисты притерлись друг к другу, и просто не верилось, что у Морица может быть другой партнер. Клоуны-профессионалы высшей категории (они и в прика­ зах числились артистами высшей категории), Демаш и Мозель были настоящими традиционными Белым и Рыжим. Выгляде­ ли клоуны на манеже аккуратными, чистенькими. У многих Рыжих бросалась в глаза нарочитая небрежность в костюме. Демаш и Мозель выходили в отутюженных костюмах, и мне представлялось, что и белье на них белоснежное, накрахма­ ленное. В жизни Демаш замкнутый, не очень-то разговорчивый. Мозель более открытый, общительный, добрый и отзывчи­ вый. Он любил, когда их хвалили (а кто этого не любит?), и слишком близко принимал к сердцу любую критику. Если в рецензии на программу их вдруг в чем-то упрекали — что бы­ вало очень редко, — он бушевал за кулисами. Подходил к каждому встречному с газетой и, тыча пальцем в статью, возмущался: — Вы читали, что этот мерзавец про нас написал?! — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Вы с ним согласны? «Клоун — король манежа. Умрет клоунада — кончится цирк» — любимое выражение Мозеля. Демаш и Мозель блистательно делали старое антре «Отрав­ ленный торт». Демаш давал Мозелю коробку с тортом и просил отнести его на именины какой-то знакомой Марии Ивановне. Дорогу он объяснял так: — Ты пойдешь сначала направо, потом повернешь налево, затем опять прямо и оттуда спустишься вниз в метро. Выйдешь из метро и увидишь ее дом. Зайдешь к Марии Ивановне, от­ дашь торт, поздравишь ее с именинами и вернешься в цирк. Объяснив все это, Демаш уходил с манежа, а Мозель от­ крывал коробку с тортом и хитро говорил: — Ага, сначала направо, — при этих словах он брал кусок настоящего торта с правой стороны и мгновенно съедал его, — потом — налево, — брал кусок торта с левой стороны, — теперь вниз, — он засовывал в рот последний кусок. — И спускаюсь в метро. — При этих словах он похлопывал себя по животу. Публика отчаянно хохотала. Но только Мозель успевал про­ глотить последний кусок торта и спрятать под ковер пустую ко­ робку, как на манеже появлялся Демаш. — Ну как, отдал торт? — спрашивал он строго. — Отдал, — отвечал радостно Мозель, — прямо в руки. — И похлопывал при этом себя по животу. — Ну и прекрасно! Давно я хотел отравить эту Марию Ива­ новну, — спокойно говорил Демаш. — В торт я положил яд! Значит, будет все в порядке. Мозель падал, дрыгал ногами и истошно кричал: — Ох, умираю, плохо мне. Полундра!.. — и затихал. К нему подбегали униформисты. Они укладывали безды­ ханное тело клоуна в ящик из-под опилок;

когда же ящик под­ нимали, публика видела, что он без дна, а посредине манежа с венком на шее и свечкой в руках сидел Мозель. Ящик-гроб медленно несли к выходу. За ними со свечкой в руках, как бы хороня самого себя, шел Мозель, а рядом с ним Демаш, и они оба плакали. Так они и покидали манеж под аплодисмен­ ты и смех зрителей. С не меньшим успехом исполняли клоуны и традиционное антре «Вильгельм Телль», в котором Демаш пытался попасть из ружья в яблоко, лежащее на голове Мозеля. На детских утрен­ никах они показывали старинную клоунаду «Кресло». Демаш изображал кресло, используя для этого специальный чехол, — кресло чихало, падало, кусало Мозеля за палец. Дети от вос­ торга визжали. Многие поколения артистов цирка прошли через классиче­ ские клоунады, и каждое поколение их развивало, оттачивало, убирая все лишнее. Поэтому классические клоунады действи­ тельно законченные цирковые произведения. Я старался как можно чаще бывать в гримерной у Демаша и Мозеля. Смотрел, как они гримируются, расспрашивал о трюковом реквизите, о том, как сделать приспособление для слез, которые фонтаном бьют из глаз. Я ходил за этими клоунами буквально по пятам, стараясь ничего не пропустить. Каждый день все, что они говорили мне, все, что я видел, записывал. Демаш и Мозель в работе выкладывались до конца. Манеж они покидали обессиленные, тяжело дыша. Как-то в беседе со мной Мозель сказал доверительно: — Ты учти, Белому работать труднее, чем Рыжему, ведь он ведет антре. Я работал Белым и все это испытал на себе. Представив себе маленького Мозеля в роли Белого, я фырк­ нул. — Ты не фыркай, — прикрикнул он, — я тогда знаешь ка­ кой стройный был и очень даже на лицо ничего. Мозель полез в сундук и вытащил толстый старинный плю­ шевый альбом с фотографиями времен его молодости. Я не стал спорить и подумал: действительно, от Белого многое зави­ сит, но прекрасный Белый с бездарным Рыжим не будет иметь успеха. А вот хороший Рыжий даже при среднем Белом потя­ нет антре, как в паре Демаша и Мозеля. Старые клоуны довольно часто говорили, что для них, клоунов-буфф, наступают тяжелые времена. — Вот, — жаловались они, — «Клептоманию» запретили делать.

А «Клептомания» — их коронная клоунада. Белый жалуется Рыжему: — Моя жена страдает клептоманией. Она берет чужие вещи, и мне приходится наутро все возвращать владельцам. Да вот она сама идет! — восклицал Белый. Под зловещую музыку на манеж выходила жена Белого. (Эту роль играла жена Мозеля.) Она шла как сомнамбула, с вытянутыми руками, подходила к дрожащему от страха Рыже­ му, снимала с него шляпу и уносила ее за кулисы. Рыжий вол­ новался, Белый успокаивал его: — Не беспокойся, утром я тебе шляпу верну... Через минуту женщина появлялась. Подходила к Рыжему и, забрав у него из кармана бумажник, уходила. — Не волнуйся, не волнуйся, — успокаивал Белый, — ут­ ром я тебе все верну. В процессе клоунады женщина выходила на манеж еще не­ сколько раз и на глазах у публики забирала у Рыжего часы, пиджак, галстук... В последний приход она брала под руку са­ мого Рыжего и вела его к выходу. — Куда вы, куда? — кричал Белый. — Не беспокойся, — отвечал Рыжий, — утром я тебе ее верну. Даже эту устаревшую клоунаду Демаш и Мозель делали смешно. Мозель был первым клоуном, заставившим меня заду­ маться над тем, каким мне быть на манеже. Все его реплики я повторял про себя, как бы примериваясь к своим будущим выступлениям. В то время я почему-то думал, что мне бли­ же всего образ флегматичного, малоподвижного клоуна, смотрящего всегда в одну точку и медленно произносящего текст. Отец, посмотрев меня на манеже, сказал: — Стоять и не двигаться тоже нужно уметь, паузы должны быть органичными, а ты в паузах пустой, стоишь как бебка. («Бебка» — любимое слово, выдуманное отцом. И я понимал: «стоять бебкой» — это плохо.) В последние годы Демаш и Мозель работали в Ленинград­ ском цирке под руководством режиссера Георгия Семеновича Венецианова. Гастролируя после смерти Мозеля в Ленинграде, я встре­ тился с Демашем. Он вышел на пенсию и имел право работать только два месяца в году. Когда мы «сочиняли» елку, Венеци­ анов сказал: — Надо обязательно придумать в ней роль для Демаша. И мы придумали роль дворецкого, который должен стоять и открывать дверь. Роль никому не нужная, но тем не менее счи­ талась ролью, и Демаш исправно приходил на репетиции. А за час до начала представления он начинал гримироваться, потом делал гимнастику и страшно нервничал перед выходом на ма­ неж. В роли ни одного слова, но он относился к ней так, буд­ то это у него главная роль.

В ас зовет папа Один человек пришел в аптеку и спрашивает: — Что у вас есть от моли? Ему предложили шарики нафталина. Посетитель купил коробочку и ушел домой. На другой день он пришел в аптеку и попросил про­ дать ему сто коробок. — Зачем вам так много? — спросили его. — А я бросаю шарики в моль и не всегда попадаю. (Анекдот, рассказанный JI. Куксо. Из тетрадки в клеточку. Апрель 1949 года) На выходные дни Михаил Николаевич уезжал в Москву, где шли просмотры кандидатов в «группу учеников Каранда­ ша». (Михаил Николаевич обставил набор широкой рекла­ мой, целой системой экзаменов и собеседований.) После оче­ редного возвращения из столицы Карандаш, весело потирая руки, сообщил нам, что он наконец-таки отобрал себе в уче­ ники трех человек. — Ребята они хорошие, способные, — рассказывал он. — Один — танкист, второй — полярный летчик, а третий — не­ понятно кто, но смешной. И мы поняли — Карандаш подобрал себе новых партнеров, что время нашей работы у него подходит к концу, и были гото­ вы тут же расстаться с ним. Но по просьбе Михаила Николае­ вича согласились поехать еще в два города. Вместе с нами в поездку Карандаш брал новых учеников. — Пусть привыкают и осматриваются, — сказал он. Снова Москва, приятная встреча с друзьями и, конечно, вечер в Токмаковом, у нас дома, с полным отчетом о гастро­ лях в Ленинграде. Отец, выслушав нас, сказал: — Наверно, пора вам начинать работать самостоятельно. Это хорошо, что осталось два города и вы на свободе. Опять вокзал. На этот раз поездка в Саратов. В одном вагоне с нами ученики Карандаша. Один, высо­ кий, худой, по комплекции чуть напоминающий меня, — Ле­ онид Куксо (это о нем говорил Карандаш «полярный летчик»). В разговоре выяснилось, что Карандаш все перепутал. Поляр­ ным летчиком был отец Леонида. Второй, маленький, худой, со всклокоченными волосами, — Юрий Брайм («непонятно кто, но смешной», — сказал о нем Карандаш). Третий, не­ большого роста блондин с зачесанными назад волосами, быв­ ший танкист, — Михаил Шуйдин (здесь Карандаш ничего не перепутал). В поезде ученики в лицах рассказывали об экзаменах. Бо­ лее трехсот человек подали заявление с просьбой принять их в группу Карандаша. Многих привлекала романтика цирка и возможность работать со знаменитым клоуном. После трех ту­ ров оставили трех человек. Они и поехали с ним в Саратов. Как только мы приехали в этот волжский город, Карандаш сразу взял учеников в оборот: ввел в подсадку, заставил еже­ дневно заниматься жонглированием и акробатикой. После каждого спектакля Карандаш прямо в гардеробной, не разгримировываясь, проводил разбор нашей с Борисом Романовым работы. Ученики, как правило, тихо стояли в уголке и внимательно слушали. Жили мы с ними дружно: вместе обедали, ходили в кино и не считали их своими потен­ циальными соперниками. Ученики держались вместе. За Карандашом ходили, как цыплята за наседкой. Карандашу, как мне кажется, нравилось быть в роли учителя. Он любил иной раз, показывая на Кук­ со, Брайма и Шуйдина, сказать кому-нибудь с гордостью: — А это вот мои ученики. Он часто собирал их у себя в гардеробной и вел с ними дли­ тельные беседы. Как-то Борис заметил: — А Карандаш-то с учениками как папа с детьми. Так с легкой руки Бориса мы стали называть между собой Карандаша папой.

Однажды я разыграл учеников. Как-то Карандаш спросил меня: — Где ученики? Я ответил, что они сидят в гардеробной. — Позовите-ка их, пусть быстро зайдут ко мне. Вхожу в нашу гардеробную, не спеша сажусь, закуриваю, перебрасываюсь парой незначительных фраз с Борисом, а по­ том с нарочитой озабоченностью, но при этом улыбаясь, го­ ворю как бы между прочим ученикам: — Да, тут папа меня встретил. Велел вам срочно к нему зайти. Глядя на мое лицо с фальшивой улыбкой, ученики заулы­ бались, уверенные, что я их разыгрываю. — Ладно травить. Знаем твои розыгрыши, — сказал Куксо. — Разыгрывай кого-нибудь другого, — мрачно добавил Шуйдин. — Да мне-то что, — ответил я смеясь, — а вы как хотите. — Ну дай честное слово, что папа нас зовет, — потребовал Брайм. — Пожалуйста, честное слово, — говорю я, а сам давлюсь от смеха. Ученики посмеялись и с места не сдвинулись. Куксо начал рассказывать очередной анекдот. А минут через десять в нашей гардеробной резко распахнулась дверь, и на пороге мы увидели разъяренного Карандаша. — Никулин, вы сказали товарищам, что я их жду? — спро­ сил он. — А как же, — ответил я спокойным тоном. — Так почему же я должен ждать? Почему?! — побагровев, закричал Карандаш и топнул ногой. Учеников как ветром сдуло. Пришел Карандаш к себе, а они уже стоят, выстроившись в его гардеробной. Разнос Карандаш устроил им приличный. Через полчаса они вернулись понурые и злые. Мы с Романовым еле сдержи­ вали смех. Брайм и Шуйдин не хотели на нас смотреть. А Куксо, тот ничего, воспринял все спокойно. Посмотрел на меня и сказал: — Ты молодец. Ничего не скажешь. Разыграл здорово! Дня через два я снова захожу в нашу гардеробную и, видя трех учеников, улыбаясь, говорю:

— Папа вас кличет. Не успел рот закрыть, а их уж нет. Тут я перепугался. Ка­ рандаш-то их вовсе и не звал. На этот раз от Карандаша попа­ ло мне, правда, не так сильно, как ученикам, но все же. — Ну как вам мои ребята, нравятся? — спросил как-то меня Михаил Николаевич. Я, как всегда, постарался ответить уклончиво: рано, мол, еще о них судить. Карандаш же, будто и не услышав меня, сказал: — Хорошие ребята. Вот Шуйдин — мужик серьезный. Он по-настоящему цирк чувствует.

«Ш уйдин — муж ик серьезн ы й » В одном из журналов увидел сегодня карикатуру. Клоун в рыжем парике и с большим красным носом ругает своих сыновей за какой-то проступок. Дети валяются от смеха на полу. Жена стоит рядом с клоуном и говорит ему: — Ты, прежде чем ругать детей, снял бы грим. (Из тетрадки в клеточку. Апрель 1949 года) Действительно, самым старательным и серьезным из учени­ ков оказался Михаил Шуйдин. Как только мы приехали в Са­ ратов, он, часами просиживая перед зеркалом, начал искать грим. Ежедневно занимался акробатикой, жонглированием. Михаил часто говорил со мной, расспрашивал о Карандаше, о нашей работе. Наверное, он обращался чаще ко мне, чем к другим, потому что знал меня раньше. Мы познакомились с ним зимой 1947 года, когда я еще учился в студии. В красном уголке цирка тогда проходил просмотр клоунов для так называемого колхозного филиала. (При цирках в те годы работали филиалы, артисты которых ездили по области, выступая в Домах культуры и клубах. Потом эти филиалы были заменены группами «Цирк на сцене».) Комиссия просматрива­ ла претендентов на вакантные места. Наш студиец Алексей Коновалов, не закончив учебы, решил уйти в филиал. С Ми­ хаилом Шуйдиным он подготовил клоунаду для просмотра. Михаил же в то время занимался в цирковом училище. До войны он около года проучился в цирковом училище, мечтая стать турнистом. Когда началась война, ушел в армию и, за­ кончив танковое училище в звании лейтенанта, попал на фронт, где командовал танковой ротой. В годы войны он по­ лучил серьезные ожоги, долго лежал в госпитале. После вой­ ны Михаил восстановился в цирковом училище. Продолжать занятия на акробатическом отделении — работать на турни­ ке — из-за обожженных рук он не мог. Жил в то время в По­ дольске с женой и маленьким сыном. Стипендия небольшая. Поэтому он и решил перейти из училища в филиал. Конечно, все это я узнал не в первый день нашей встречи, а значительно позже. А в тот день Алексей Коновалов подвел меня к корена­ стому парню и сказал: — Вот познакомься. Это Миша Шуйдин. Мы с ним сего­ дня просматриваемся. — А что показывать будете? — спросил я. — «Пум-гам». «Пум-гам» — старое цирковое антре. Его суть в том, что Белый стреляет из пистолета, а Рыжий ловит пули ртом, а по­ том выплевывает их на блюдечко. В финале у Белого осечка, а Рыжий все равно сплевывает пулю. Михаил Шуйдин — Белый. Чтобы скрыть следы от ожо­ гов, он обильно замазал лицо гримом. Где-то достал старый клоунский костюм — белые чулки, обтягивающие тонкие как спички ноги, короткие штаны, курточку, расшитую блестка­ ми, белую шапочку. В таком виде он выглядел невзрачно, но ходил важно, произносил текст приятным по тембру голо­ сом. — Скажи мне, Алекс, — басил Шуйдин, начиная клоуна­ ду. — Почему ты сегодня такой грустный?.. Мы, студийцы, пришедшие на просмотр, чтобы поддер­ жать своего товарища, Алешу Коновалова, хотя и видели, что все идет плохо, но тем не менее громко смеялись и старательно аплодировали в финале. Алексея и Михаила зачислили в фи­ лиал. Вечером, отмечая удачу Алеши и Миши, мы долго сидели в цирковом буфете. После стакана портвейна, как всегда, по­ шли разговоры. Алеша Коновалов сказал о Шуйдине: — Ну, Миша у нас боевой танкист. Вся грудь в орденах. — Правда? — спросил я у Миши. — Да. Два ордена дали: Боевого Красного Знамени и Крас­ ной Звезды, медали...

— А почему не носишь? — удивился я. В то время боль­ шинство вернувшихся с фронта носили боевые награды. — А зачем? — спокойно сказал Миша. — Показать всем, что вот, мол, какой я?! Второй раз с Мишей мы встретились года через полтора, когда я с группой Карандаша ехал через Москву. Циркового артиста, как бы он ни был занят, всегда тянет в цирк. Даже если он в городе может провести всего несколько часов, он все равно зайдет в цирк. Так и я — за три дня пере­ рыва между гастролями в Сибири и Ленинграде, когда мы были в Москве, два вечера провел в цирке. В первый же вечер за ку­ лисами ко мне подошел Миша (он разошелся с Алешей Конова­ ловым и остался, как говорится, между небом и землей) и рас­ сказал, что собирается держать экзамен в группу Карандаша. — Что ты можешь сказать о Михаиле Николаевиче? Стоит ли идти к нему в группу? — спросил меня Шуйдин. Что я мог рассказать о Карандаше? После двух месяцев рабо­ ты с Михаилом Николаевичем у меня сложилось о нем проти­ воречивое мнение. Поэтому, отвечая Мише, я прибегнул к анекдоту о раввине, к которому пришел молодой человек за советом, жениться ему или нет. На что мудрый раввин отве­ тил: «Делай как знаешь, все равно потом пожалеешь». Анекдот Миша воспринял серьезно и как бы сам себе ска­ зал: — Все-таки я буду подавать заявление. Я спросил, как он жил, когда разошелся с Коноваловым. — Халтурил, — спокойно ответил Миша. В конце сороковых годов стихийно образовалось много бри­ гад из случайных артистов, как правило выгнанных из цирка и с эстрады. Бригадами руководили деляги-администраторы, имеющие странные документы и справки с неразборчивыми подписями и печатями. С таким «документом» администратор ездил по дальним областям «заделывать» концерты. Разработав маршрут, подписав не имеющие никакой юридической силы договоры, бригада выезжала работать по клубам, школам, колхозам... Само собой разумеется, что это носило незакон­ ный, в лучшем случае полузаконный характер. Михаил Шуйдин рассказал, что он выступал с исполнени­ ем юмористических рассказов, а затем, быстро загримировав­ шись, показывал клоунаду. В конце программы выходил еще как акробат-эксцентрик.

И я вспомнил, как талантливый клоун Сергей Курепов — человек с юмором, известный в цирковой среде как автор це­ лого ряда правдоподобных и неправдоподобных историй, сочи­ няя устную цирковую энциклопедию, слово «халтура» объяс­ нял так: «Халтура — самоубийство с целью личной наживы». Михаил Шуйдин, видимо, понимал, что халтура может вконец убить его, и решил держать экзамен в группу Каран­ даша. Тут бы, казалось, и нужно написать: «И я сразу почувство­ вал в Шуйдине товарища, друга и единомышленника. Меня сразу потянуло работать вместе с ним». Нет, ничего подобного я не ощущал. Наоборот, ближе всех из учеников показался Леонид Куксо. Нас с ним объединяла любовь к гитаре, пес­ ням, веселым рассказам. А Миша выглядел человеком за­ мкнутым и слишком серьезным. Помню, как в Саратове в первый же день нашего приезда он из деревяшки выточил фор­ му своего носа. Точную копию. И начал искать, используя эту модель, клоунский нос. Слепил несколько разных носов. Делал их из марли, смачивая ее в клейстере из муки. Изготов­ ленные носы он положил для просушки на батарею в нашей маленькой гардеробной. К концу первого же вечера носы та­ инственно исчезли. Подозрение сначала пало на уборщицу — не выкинула ли она их, убирая гардеробную. Когда выясни­ лось, что уборщица к батарее и близко не подходила, Миша заподозрил нас. Но мы все клялись, что носов не трогали. На второй день Миша, потратив несколько часов, слепил не­ сколько носов и положил их на просушку. Носы вновь таинственно исчезли. Шуйдин завелся. Он со всеми стал говорить сквозь зубы. А на третий день, изготовив очередную партию носов, потра­ тив на это около пяти часов, угрожающе заявил нам: — Увижу, кто притронется к носам, убью. А во время репетиции он забежал в гардеробную за реквизи­ том и увидел, как собака Клякса (собаки Карандаша часто за­ бегали к нам) с аппетитом дожевывала последний нос. Види­ мо, марля с клейстером пришлась ей по вкусу. Собаку Миша, конечно, не убил. Все над этой историей долго смеялись, а больше всех Ка­ рандаш. — Наверное, хорошие носы вы сделали, Шуйдин, — ска­ зал он, обращаясь к Мише, — раз они Кляксе понравились.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.