WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |

«В дейст вит ельност и все вы гляд и т иначе, чем на сам ом деле. ...»

-- [ Страница 2 ] --

К нам прислали нового помощника командира полка, где он до этого служил, неизвестно. Он сразу начал проверять ба­ тареи. Приехал и на нашу. Важный, в щегольской шинели нараспашку, окруженный свитой (наш командир полка пол­ ковник Привалов всегда держался скромнее), майор тут же объявил учебную тревогу и сам по секундомеру засекал время. — Как выполняют хрононорму трубочные? — деловито спросил майор у Ларина. — Проверьте, — предложил тот и повел его к орудию, где стоял Клопов. Майор подошел с секундомером к Клопову, стоящему со снарядом, зажатым между ног, и с ключом в руке. — Так, — сказал он, многозначительно посмотрев на Кло­ пова, и, щелкнув секундомером, скомандовал: — Ставь труб­ ку! Клопов дернул было ключом и замер в недоумении. — Медленно, медленно, так не пойдет, — осуждающе ска­ зал новый помощник командира полка. Ларин стоял растерянный: не мог же он при всех сказать майору, что, прежде чем ставить трубку, надо дать команду, какую именно трубку ставить. Неловкую, внезапно возникшую паузу прервал сам Клопов: — Прошу прощения, товарищ майор, рука сорвалась. Те­ перь можно проверять. — Ставь трубку! — крикнул майор. — Есть! — гаркнул тут же Клопов. — Молодец! — сказал проверяющий, глядя на секундомер, и снова: — Ставь трубку! — Есть! — Ставь трубку! — Есть! И так раз десять подряд. И каждый раз Клопов поворачивал наобум ключом ободок снаряда и кричал: «Есть!» Пораженный скоростью трубочного, майор, пряча секундо­ мер, приказал: — Объявить ему благодарность! Артиллерийскую науку майор, видимо, знал понаслышке. И то ли поэтому, а может быть, по другой причине, но через три дня его из нашего полка отозвали. А мы Клопову долго еще после этого кричали при встрече: — Ставь трубку!

Вспоминаю и другой случай. Стояла страшная жара. Ходи­ ли по военному городку все разморенные. В это время с инс­ пекцией приехал из округа полковник. Проверяющий ходил по городку и всех разносил в пух и прах. Рядом с ним — началь­ ник штаба. А тут — ЧП. Неизвестно откуда появился пьяный писарь (потом выяснилось, что он только что вернулся со свадьбы се­ стры). Стоит писарь посреди городка и разглагольствует. Что делать? Друзья «проявили находчивость»: взяли писаря за руки, за ноги и со словами: «Лежи тихо, а то погибнешь» — спрятали его под грузовик, стоявший на площадке. Подходит полковник к грузовику и видит: ноги чьи-то изпод машины торчат. — Как фамилия бойца? — спрашивает полковник у началь­ ника штаба. Тот назвал первую попавшуюся. — Молодец. Единственный человек делом занят. Объявить ему благодарность, — сказал полковник и уехал из городка. Рассказывали, что на другой день обнаглевший писарь по­ требовал объявления благодарности перед строем. Начальник штаба дал ему трое суток ареста.

Родственники мне не верят Замкомандира полка по политчасти был у нас замечатель­ ный человек, батальонный комиссар Спиридонов. Он часто приезжал к нам на батарею. Говорил всегда спокойно, с ка­ кой-то особой мерой такта, доверия, уважения. Мы его люби­ ли. В начале апреля 1941 года он, приехав к нам и собрав всех вместе, сказал: — Товарищи! В мире сложилась тревожная обстановка. Вполне возможно, что в этом году... нам придется воевать. Я говорю это не для разглашения, но думается, что войны нам не избежать. Наш враг номер один — Германия. Все мы с удивлением и недоверием слушали Спиридонова. Как же так? Только что с Германией мы подписали договор о ненападении, и вдруг разговор о близкой войне. Из маминого письма я узнал, что в Ленинграде на Совет­ ском проспекте живут наши дальние родственники — мамина двоюродная сестра с семьей. Мама попросила их навестить. В один из дней, получив увольнительную, поехал к родствен­ никам. Когда заявился к ним в военной форме, они удиви­ лись. Тетка, бабушка и троюродный брат Борис — все обрадо­ вались мне. Я провел у них чудесный вечер. Борис специально для меня играл целый час на пианино. — Что тебе сыграть еще раз? — спросил он. — «Вальс-фантазию» Глинки, — попросил я. Мы сидели в старой ленинградской квартире в уютной ком­ нате и слушали «Вальс-фантазию». Я ощущал себя в другом мире. Потом Борис показывал мне фотографии, открытки, вы­ резки из газет и журналов, связанные с жизнью и творчеством Галины Улановой. Борис собирал все, что только мог достать об этой артистке. И после этого, получая увольнения, я часто заезжал к род­ ственникам. Обычно, бывая у них, скромно сидел в уголке и больше слушал, чем говорил. Но как-то речь зашла о междуна­ родном положении, и кто-то из гостей, когда возник вопрос, будет ли война, неожиданно обратился ко мне: — Интересно, что думает на этот счет военный? — Война будет, — сказал я спокойно, — ожидается в этом году. — Интересно, с кем же? — С Германией, — ответил я. Мой ответ вызвал у всех ироническую улыбку, а Борис ска­ зал: — Войны не может быть. Надо газеты читать. У нас же договор с Германией.

Д инам овцы в чем одане В конце апреля 1941 года я, как и многие мои друзья, при­ званные вместе со мной в армию, начал готовиться к демоби­ лизации. Один из батарейных умельцев сделал мне за пятнад­ цать рублей чемоданчик из фанеры. Я выкрасил его снаружи черной краской, а внутреннюю сторону крышки украсил груп­ повой фотографией футболистов московской команды «Дина­ мо». Динамовцев я боготворил. Еще учась в седьмом классе, я ходил на футбол вместе со школьным приятелем, который у знакомого фотографа достал служебный пропуск на стадион «Динамо». И когда мимо нас проходили динамовцы (а мы сто­ яли в тоннеле, по которому проходят игроки на поле), я неза­ метно, с замирающим сердцем, дотрагивался до каждого игро­ ка. В этом же чемоданчике лежали и книги. Среди них Яро­ слав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка» (одна из моих самых любимых), ее мне прислали родители ко дню рож­ дения. «Цемент» же Гладкова я кому-то дал почитать, и мне его так и не вернули, как и «Бродяги Севера» Кервуда. Как я писал родителям, служба проходила хорошо. С мая вместе с ребятами находился на наблюдатель­ ном пункте нашей батареи, на стан­ ции Олелло. Это недалеко от ны­ нешней станции Репино. Прекрасные места — кругом зе­ лень, тишина. Мы жили в двух­ этажном доме, на крыше которого устроили застекленную вышку, где находился наблюдательный пункт. От пункта до батареи километров во­ семь. На НП мы жили впятером: Аинамоацы • неммаи*. Борисов, Борунов, Гусев, Крапи­ вин и я. Продукты сразу дней на десять нам привозили на ма­ шине. Обслуживали себя сами. Начальство далеко от нас, а поэтому жилось весело. Нижний этаж занимала семья полковника, помощника командира полка. Из Ленинграда к нему часто приезжал сын — долговязый парень в очках, студент-первокурсник. С ним мы подружились. Он часто меня приглашал в дом, и я с жадностью слушал пластинки с записями Шульженко, Уте­ сова, Козина. Мой приятель Борунов ухаживал за домработницей, которая жила при семье полковника. В этом же доме была еще одна дом­ работница, тоже у полкового начальства, молоденькая девушка. И я про себя подумывал: «А не начать ли мне за ней ухаживать?» Мне нравилась эта милая девушка из деревенских, сообразитель­ ная, любознательная. Мы переглядывались с ней, улыбались при встрече друг другу. Она знала мое имя, а я ее нет. В воскресенье у меня предполагалась увольнительная. И я хотел этот день провести с ней, тем более что ее хозяева уезжа­ ли на весь день в Ленинград.

В оскресенье, ию ня В ночь на 22 июня на наблюдательном пункте нарушилась связь с командованием дивизиона. По инструкции мы были обязаны немедленно выйти на линию связи искать место по­ вреждения. Два человека тут же пошли к Белоострову и до двух ночи занимались проверкой. Они вернулись около пяти утра и сказали, что наша линия в порядке. Следовательно, авария случилась за рекой на другом участке. Наступило утро. Мы спокойно позавтракали. По случаю воскресенья, взяв трехлитровый бидон, пошли с Боруновым на станцию покупать для всех пива. Подходим к станции, а нас останавливает пожилой мужчина и спрашивает: — Товарищи военные, правду говорят, что война на­ чалась? — От вас первого слы­ шим, — спокойно отвечаем мы. — Никакой войны нет. Видите — за пивом идем. Ка­ кая уж тут война! — сказали мы и улыбнулись. Прошли еще немного. Нас снова остановили: — Что, верно, война нача­ лась? — Да откуда вы взяли? — забеспокоились мы. Что такое? Все говорят о войне, а мы спокойно идем за пивом. На станции уви­ дели людей с растерянными лицами, стоявших около стол­ ба с громкоговорителем. Они слушали выступление Моло­ това. Как только до нас дошло, что началась война, мы побежа­ ли на наблюдательный пункт. Любопытная подробность. Оии слушали метущими* Ммотом. Ночью связь была прервана.

А когда она снова заработала, то шли обычные разговоры: «Ахтырка», «Ахтырка». Не видите ли вражеские самолеты?» («Ахтырка» — наши позывные.) Так продолжалось почти три часа. Мы про себя подумали: «Неужели с утра в воскресный день началось очередное учение?» Нас без конца спрашивали: «Ахтырка»! Доложите обстановку...» Прибегаем совершенно мокрыми на наблюдательный пункт и видим сидящего на крыльце дома сержанта Крапивина. Он спокойно курил. Заметив нас, спросил: — Ну, где пиво? — Какое пиво?! Война началась! — ошарашили мы его. — Как? — переспросил Крапивин и кинулся к телефону. Да, в нашем доме никто о войне ничего не знал: ни воен­ ные, ни гражданские. Эту весть принесли мы. По телефону нам приказали: «Ахтырка»! Усилить наблюде­ ние!» Этого могли и не говорить. Мы и так все сидели с бинок­ лями на вышке и вели наблюдение, ожидая дальнейших собы­ тий.

П ервая военная ночь Именно в эту ночь с 22 на 23 июня 1941 года гитлеровские самолеты минировали Финский залив. На рассвете мы увидели «Юнкерсов-88», идущих на бреющем полете со стороны Фин­ ляндии. Наблюдатель Борунов доложил по телефону: — «Бобруйск»! Тревога! Два звена Ю-88 на бреющем полете идут с Териок на Сестрорецк. В трубке слышны доклады всех батарей, команды тревоги. — «Армавир» готов! — «Винница» готова! — «Богучар» готов! С вышки нашего наблюдательного пункта видны гладь зали­ ва, Кронштадт, форты и выступающая в море коса, на кото­ рой стоит наша шестая батарея. «Юнкерсы» идут прямо на батарею. Вспышка. Еще не слышно залпа пушек, но мы понимаем: наша батарея первой в полку открыла огонь. Так 115-й зенитно-артиллерийский полк вступил в войну. С первым боевым залпом мы поняли, что война действитель­ но началась. Один из вражеских самолетов сбила батарея нашего полка, которой командовал лейтенант Пимченков. Об этом мы узна­ ли только к вечеру. Как потом нам рассказывали, ребята после первого боево­ го крещения, выходя из нервного шока, долго смеялись и вспоминали, как командовал, сидя на корточках, Ларин, как пушка Лыткарева вначале повернулась не туда, как Ку­ зовков залез под артиллерийский прибор. За годы войны я не раз видел, как люди, вылезая из щелей, стряхивая с себя комья земли и осознавая, что все обошлось благополучно — нет убитых и техника цела, — начинали громко смеяться. А многие изображали в лицах, кто и как вел себя во время боя. За первый сбитый вражеский самолет командир батареи Пимченков получил орден. В первый же день войны я с грустью подумал о своем чемо­ данчике, в котором лежали записная книжка с анекдотами, книги, фотография динамовцев, письма из дома и от нее — от той самой девочки, которую я полюбил в школе. Я понимал: о демобилизации и думать нечего. Двое суток мы не спали. Потом с наступлением тишины все мгновенно заснули.

Д ерж итесь до последн его патрона С тревогой следили мы за сводками Совинформбюро. Враг приближался к Ленинграду. Мы несли службу на своем наблю­ дательном пункте. Однажды на рассвете мы увидели, как по шоссе шли отступающие части нашей пехоты. Оказывается, сдали Выборг. Все деревья вдоль шоссе увешаны противогазами. Солдаты оставили при себе только противогазные сумки, приспособив их для табака и продуктов. Вереницы измотанных, запылен­ ных людей молча шли по направлению к Ленинграду. Мы все ждали команду сняться с НП. Когда противник был уже со­ всем близко, нам приказали:

— Ждите распоряжений, а пока держитесь до последнего патрона! А у нас на пятерых три допотопные бельгийские винтовки и к ним сорок патронов. До последнего патрона нам держаться не пришлось. Ночью за нами прислали старшину Уличука, которого все мы ласково называли Улич. Мы обрадовались, увидев его двухметровую фигуру. Он приехал за нами в тот момент, когда трассирую­ щие пули проносились над головами и кругом рвались мины. Возвращались на батарею на полуторке. Кругом все горело. С болью мы смотрели на пылающие дома. У Сестрорецка уже стояли ополченцы из рабочих-ленинградцев. Уличук привез нас на батарею, и мы обрадовались, увидя своих. Через несколько дней мне присвоили звание сержанта и на­ значили командиром отделения разведки. С первого же дня войны на батарее завели журнал боевых действий. В тот день, когда мы возвратились, в нем появилась та­ кая запись: «Личный состав НП вернулся на точку. Батарея вела огонь по наземным целям противника в районе Белоострова. Расход — 208 снарядов. При поддержке ар­ тиллерии Кронштадта и фортов противник остановлен по линии старой границы в 9 километрах от огневой позиции батареи. И. о. командира батареи лейтенант Ларин». Вдоль реки в Сестрорецке гражданское население, в основ­ ном женщины, старики и под­ ростки, рыло противотанковые рвы. По всей линии фронта, по всему перешейку возводились дол­ говременные огневые точки. Чув­ За нами приемли старшину Уличука, ствовалось — предстоит длитель­ которого ас* мы лоском назюали ная оборона. Улич.

П одтяните рем еш ки По сведениям, переданным из дивизиона, в районе Сестрорецка сброшены диверсанты — парашютис­ ты противника. Личный состав батареи произвел проческу леса в районе батареи. Поиски не дали ре­ зультата. На батарее установлены дополнительно два поста по охране огневой позиции. Командир батареи лейтенант Ларин 13 ноября 1941 года. (Из журнала боевых действий) В первые дни войны на нашу территорию забрасывались немцы, переодетые в форму работников милиции, советских военных, железнодорожников. Многих из них ловили. Расска­ зывали, произошел и такой случай. Немец, переодетый в со­ ветскую военную форму, шел по Сестрорецку. На него неожи­ данно из-за угла вышел советский генерал. Немец растерялся и, вместо того чтобы отдать приветствие под козырек, выки­ нул руку вперед, как это делали фашисты. Его тут же схвати­ ли. Немцы сбрасывали листовки с призывом сдаваться. Они писали, что все ленинградцы обречены на голодную смерть и единственный выход — это сдаваться в плен. Для этого, как сообщалось в листовках, нужно при встрече с немцами поднять руки вверх и сказать пароль: «Штык в землю. Сталин капут». Фашисты утверждали, что в одно прекрасное утро они войдут в Ленинград без единого выстрела, потому что у защитников не будет сил поднять винтовки. В этих же листовках описывалась «замечательная» жизнь советских солдат в плену. Мне запом­ нилась большая фотолистовка с портретом молодого человека. Подпись под фотографией гласила: «Вы знаете, кто это? Это сын Сталина, Яков Джугашвили. Он перешел на сторону нем­ цев». Я, как и мои товарищи, ни одному слову фашистов не верил. Насколько помню, первое время Ленинград почти не бом­ били. Кольцо блокады замыкалось постепенно. Но мне каза­ лось, что голод наступил внезапно. Хотя на самом деле все было иначе. После войны, читая книгу с подробным описани­ ем блокады Ленинграда, я был потрясен, как мало мы знали о том, что происходило в действительности. Конечно, армия по сравнению с теми, кто находился в са­ мом городе, снабжалась лучше. Впервые мы узнали о начина­ ющемся голоде, когда к нам пришла женщина и, вызвав когото из бойцов (видимо, она раньше его знала), спросила, нет ли у нас остатков еды. Женщине дали полбуханки хлеба. Она долго благодарила и потом заплакала. В тот момент нам это показалось странным. После Октябрьских праздников наш паек резко сократили, предупредив, что хлеб будем получать порциями. Мы не пове­ рили, но с каждым днем хлеба выдавали все меньше и мень­ ше. Потом сказали: «Второго на обед не будет». — Ничего, ничего, скоро все войдет в норму, — успокаи­ вал нас старшина. — А пока подтяните ремешки. Но скоро наступил голод. У нас на батарее полагалось каж­ дому по триста граммов хлеба в сутки. Часто вместо ста пяти­ десяти граммов хлеба выдавали один сухарь весом в семьдесят пять граммов. Другую половину пайка составлял хлеб — сто пятьдесят граммов, тяжелый, сырой и липкий, как мыло. Полагалось на каждого и по ложке муки. Она шла в общий котел и там взбалтывалась — получали белесую воду без соли (соли тоже не было). С утра у каптерки выстраивалась оче­ редь. Старшина взвешивал порцию и выдавал. Подбирали даже крошки. Многие, получая хлеб, думали: съесть все сразу или разде­ лить? Некоторые делили по кусочкам. Я съедал все сразу. Наступили холода. Утром, днем, вечером, ночью — даже во сне — все думали и говорили о еде. Причем никогда не го­ ворили: хорошо бы съесть бифштекс или курицу. Нет, больше всего мечтали: «Вот бы хорошо съесть мягкий батон за рубль сорок и пол кило конфет «подушечек»... Начав курить в первый день войны, я через месяц бросил. Бросил не потому, что обладал сильной волей, а просто мне не нравилось курить. Наверное, это меня спасло от дополни­ тельных мучений из-за отсутствия курева. Нам не выдавали та­ бака, и заядлые курильщики очень мучились. Во время блока­ ды самым дорогим в Ленинграде были хлеб и табак. Помню, 23 февраля 1942 года, в День Красной Армии, нам доставили табак. Да какой — «Золотое руно»! Для курящих лучший подарок. Выдали по десять граммов. Решил покурить и я. Нас пять человек разведчиков и шестой командир, и мы договорились, что свернем одну самокрутку и раскурим ее на всех. Закурил первый, сделал две затяжки и передал мне, а я затянулся, и у меня все поплыло перед глазами. Я потерял со­ знание и упал. Так сильно подействовал табак. Меня трясли, оттирали снегом, прежде чем пришел я в себя и сказал слабым голосом: «Вот это табачок!» От постоянного голода острее ощущался холод. Надевали все, что только могли достать: теплое белье, по две пары пор­ тянок, тулупы, валенки. Но все равно трясло от хо­ лода. Санинструктор постоян­ но всех предупреждал: — Не пейте много воды. Но некоторые считали, если выпьют много воды, то чувство голода притупит­ ся, и, несмотря на преду­ преждения, пили много и в конце концов опухали и со­ всем слабели. Мы стояли в обороне. Старались меньше двигать* ся. Так прошли зимние ме­ сяцы. К весне у многих на* чалась цинга и куриная сле­ пота. Как только наступали сумерки, многие слепли и только смутно, с трудом различали границу между землей и небом. Правда, несколько человек на бата­ рее не заболели куриной К» вс* рано трясло от холода. слепотой и стали нашими поводырями. Вечером мы выстраивались, и они вели нас в столовую на ужин, а потом поводыри отводили нас обратно в землянки. Кто-то предложил сделать отвар из сосновых игл. К сожале­ нию, это не помогло. Лишь когда на батарею выдали бутыль ры­ бьего жира и каждый принял вечером по ложке этого лекарства и получил такую же порцию утром, зрение тут же начало возвра­ щаться. Как мало требовалось для того, чтобы его восстановить!

В то время я особенно подружился с бойцом нашей батареи Николаем Гусевым. Мы делили с ним пополам каждую короч­ ку хлеба, укрывались одной шинелью.

Из серж антов — в рядовы е Батарея дважды вела огонь по группе самолетов противника «Хейнкель-111». Сбит один самолет противника, который упал в Финский залив. Рас­ ход снарядов — 38 штук. 9 марта 1942 года. (Из журнала боевых действий) Все время продолжались массированные налеты фашистской авиации на Ленинград. Мы по многу ночей не спали, отражая налеты. В одну из таких ночей наша батарея (одна из трех ба­ тарей дивизиона) заступила на дежурство и должна была быть в полной боевой готовности, с тем чтобы по первой же команде открыть огонь. Наш комбат Ларин, жалея нас, сказал: — Слушай, Никулин, — он обратился ко мне как к коман­ диру отделения разведки, — пусть люди поспят хотя бы часа три, а ты подежурь на позиции. Объявят тревогу — сразу всех буди. Ну, в общем, сориентируешься. Так мы и сделали. И надо же, именно в тот момент, когда все заснули, бата­ рею приехали проверять из штаба армии. Приходят проверяю­ щие на батарею и видят: все спят, кроме меня. Скандал воз­ ник страшный. И тут Ларин тихо-тихо мне: — Выручай, Никулин. Скажи, что в двенадцать ночи я ве­ лел меня будить, а ты этого не сделал, поэтому все и спят. Я тебя потом выручу, прикрою. Я так и сказал. Наши ребята-разведчики возмутились: — Да тебя под трибунал отдадут, ты что, сержант, с ума сошел? Потом приехал следователь из особого отдела и выяснил, как все происходило. Я упорно стоял на своем. После этого меня вызвали к командиру дивизиона. Он ска­ зал: — Зачем комбата покрываете?! Вы что, с ума сошли, знае­ те, чем это вам грозит? Я продолжал упорно стоять на своем, мол, не комбата по­ крываю, а я сам во всем виноват. Тогда меня вызвали к на­ чальнику штаба полка. Поехал я к нему. Начальник штаба полка в упор спросил меня: — Что, командира выручаешь? И я честно во всем признался. Рассказал обо всем. Потому что любил начальника штаба и доверял ему. И ни меня, ни Ларина он не выдал, но за потерю бдительности и слабую дис­ циплину меня приказом разжаловали из сержанта в рядовые. Так я снова стал простым бойцом. А потом через два месяца мне снова присвоили звание сержанта.

Л ени н град в блокаде С утра до наступления темноты каждый день ба­ тарея ведет огонь по вражеской авиации. Сегодня прямым попаданием снаряда сбито два Ю-88 и под­ бит один Ю-87. Часть вражеских летчиков погиб­ ла, три взяты в плен. 14 апреля 1942 года. (Из журнала боевых действий) Я видел Ленинград во время блокады. Трамваи застыли. Дома покрыты снегом с наледью. Стены все в потеках. В го­ роде не работали канализация и водопровод. Всюду огромные сугробы. Между ними маленькие тропинки. По ним медлен­ но, инстинктивно экономя движения, ходят люди. Все согну­ ты, сгорблены, многие от голода шатаются. Некоторые с тру­ дом тащат санки с водой, дровами. Порой на санках везли трупы, завернутые в простыни. Часто трупы лежали прямо на улицах, и это никого не удив­ ляло. Бредет человек по улице, вдруг останавливается и... па­ дает — умер. От холода и голода все казались маленькими, высохши­ ми. Конечно, в Ленинграде было страшнее, чем у нас на передовой. Город бомбили и обстреливали. Нельзя забыть трамвай с людьми, разбитый прямым попаданием немецкого снаряда. А как горели после бомбежки продовольственные склады имени Бадаева — там хранились сахар, шоколад, кофе... Все вокруг после пожара стало черным. Потом многие приходили на место пожара, вырубали лед, растапливали его и пили. Го­ ворили, что это многих спасло, потому что во льду остались питательные вещества. В Ленинград мы добрались пешком. За продуктами для ба­ тареи ходили с санками. Все продукты на сто двадцать человек (получали сразу на три дня) умещались на небольших санках. Пятеро вооруженных солдат охраняли продукты в пути. Я знаю, что в январе 1942 года в отдельные дни умирало от голода по пять-шесть тысяч ленинградцев. Наш политрук как-то пошел навестить живших в Ленин­ граде отца и мать. Он вернулся на батарею весь черный. По­ том рассказывал, что, с трудом дойдя до своего дома, зашел в нетопленую комнату и увидел мать и отца, лежавших на крова­ ти. Оба они умерли от голода. От дистрофии умирали дети, женщины, старики. К смер­ ти привыкли. Город наводнили крысы. Весной 1942 года, попав в Ленинград с заданием командо­ вания, я решил зайти к маминым родственникам. Долго добирался пешком. Дошел до дома и на втором этаже на лестничной клетке увидел труп, на третьем тоже труп, но его кто-то прикрыл мешковиной. Поднявшись к родным, долго сту­ чал в дверь. Наконец тоненьким голосом бабушка Леля спросила: — Кто это? Когда дверь открылась, я с трудом ее узнал — так она изме­ нилась. Высохшая, с огромными печальными глазами, озяб­ шими руками, она с трудом признала меня. У меня в сумке осталось немножко сухого гороха и граммов пятьдесят табака. Все это я отдал бабушке Леле. — Ой, горох, — сказала она чуть слышно. — Я его долго буду есть. Бабушка Леля рассказала, что троюродного брата Бориса, того, который смеялся надо мной, доказывая, что войны не мо­ жет быть, убили под Ленинградом, что дядя мой умер от голода, а тетка успела эвакуироваться. Спустя месяц бабушка умерла. Сложно и трудно было. Тем не менее к Новому году на диви­ зионном командном пункте мы дали концерт самодеятельности. Не очень веселый концерт, но все-таки концерт! Я конферировал, ребята читали стихи, пели под гитару, а пожилой дивизионный писарь развеселил всех, исполнив ста­ рую шансонетку «Вот я мастер часовой». Наше выступление потом с удовольствием смотрели на со­ седних батареях. Хотя к приезжающим с концертами самодея­ тельности в то время относились довольно настороженно, бо­ ясь, что придется кормить артистов. Помню, как один организатор передвижной бригады само­ деятельности подошел к нам и попросил: — Ребята, у вас же есть винтовки, подстрелите мне ворону. Мы ему объяснили, что всех ворон давно перебили. — Жаль, — сказал он. — Я бы из нее такой суп сварил, что пальчики оближешь.

Бочка с табаком В результате неожиданно сильной оттепели вода залила погребки с боеприпасами. Спасая боеприпа­ сы, самоотверженно работали по горло в ледяной воде младший сержант Лыткин и трубочный, еф­ рейтор Клопов. Они спасли от порчи 60 ящиков со снарядами. 10 марта 1943 года. (Из журнала боевых действий) Однажды около станции Тарховка я увидел мужчину с не­ бритым опухшим лицом. Он тонким голосом монотонно, с небольшими интервалами тянул одно и то же слово: — Ку-ри-и-и-ть! Ку-ри-и-ить!.. Комсоставу тогда выдавали тоненькие папироски, так назы­ ваемые «дистрофики», в которых табак замешивался пополам с листьями. Какой-то капитан, сжалившись над несчастным, подошел к нему и дал такую папироску. Тот дрожащими руками взял ее, при­ курил, затянулся... и как-то странно покачнулся, упал и умер. Все остро ощущали отсутствие табака. Курильщики просто сходили с ума, и все мучительно думали, где достать хотя бы на одну самокрутку. Жалели о том, как нерасчетливо курили в мирное время. И я вспомнил, как до войны наши ребята ку­ рили около столовой, сидя на двух скамеечках. Перед нами стояла врытая в землю бочка с водой, в которую все кидали окурки — толстые «бычки» недокуренных самокруток. Кто-то из разведчиков предложил: — А что, если старую бочку отрыть, отогреть, вода из нее вся уйдет, а табак, подсушив, можно будет использовать. Идея всем понравилась. Мы пришли на то место, где рань4 Почти серьезно..

ше курили, сразу нашли бочку, доверху наполненную льдом, сквозь который виднелись вмерзшие окурки. Два дня мы вырубали бочку из замерзшей земли. Слабыми были. Вся батарея приходила и интересовалась, как идут дела. Многие заранее просили: — Ребята, потом дадите на затяжечку? — Ну конечно, — отвечали мы. — Какой может быть разго­ вор! Наконец бочку отрыли, вытащили, разожгли около нее ко­ стер и стали вытапливать воду. Вода вытекала через маленькие дырочки. Табак оседал на дно. Затем тщательно отделяли его от мусора. Потом положили табак на лист железа и стали сушить около печки. Поднимался пар. Все, как загипнотизированные, смотре­ ли, как выпаривается вода. Наконец, когда все просохло, мы просеяли табак и сделали первую самокрутку. Первый человек торжественно сделал за­ тяжку... Все приготовились увидеть у него на лице улыбку бла­ женства. А он скривился, сплюнул и спокойно передал само­ крутку другому... Оказывается, никотин-то весь ушел в воду. Наш табак стал хуже травы. Просто дымил — и все, а вкуса никакого. С та­ ким же успехом мы могли курить сено или сухие листья. Тем не менее, когда к нам пришли прибористы, жившие недалеко от нашей землянки, то мы все делали вид, будто ку­ рим наслаждаясь, и этим немного их помучили. А когда они узнали, в чем дело, то все смеялись. Смеяться смеялись, но разочарование все-таки испытали огромное.

В есной года Огневая позиция подверглась артиллерийскому об­ стрелу. На боевом посту погиб у орудия сержант Иванов, тяжело ранило младшего сержанта Елизарова и ефрейтора Рачкова. 3 апреля 1943 года. (Из журнала боевых действий) Весной 1943 года я заболел воспалением легких и был от­ правлен в ленинградский госпиталь. Через две недели выпи­ сался и пошел на Фонтанку, 90, где находился пересыльный пункт. Я просился в свою часть, но, сколько ни убеждал, ни уговаривал, получил назначение в 71-й отдельный дивизион, который стоял за Колпином, в районе Красного Бора. В но­ вую часть я так и не прибыл, потому что меня задержали в ты­ ловых частях, примерно в десяти-пятнадцати километрах от дивизиона. И тут произошло неожиданное. Вышел я поды­ шать свежим воздухом и услышал, как летит снаряд... А боль­ ше ничего не слышал и не помнил — очнулся, контуженный, в санчасти, откуда меня снова отправили в госпиталь, уже в другой. После лечения контузии меня направили в Колпино в 72-й отдельный зенитный дивизион. Появился я среди разведчиков первой батареи при усах (мне казалось, что они придают моему лицу мужественный вид), в лохматой шапке, в комсоставских брюках, в обмотках с ботинками — такую одежду получил в госпитале при выписке. Меня сразу назначили командиром отделения разведки. В подчинении находились четыре разведчика, с которыми у меня быстро наладились хорошие отношения. Я им пел пес­ ни, рассказывал по ночам разные истории. Тогда же начал учиться играть на гитаре. Старшина батареи обучил меня ак­ компанировать на старенькой семиструнной гитаре «Гоп со смыком». На гитаре, хотя и выучил всего пять аккордов, я иг­ рал с радостью. Под эти аккорды можно исполнять любые пес­ ни, и я пел. Много и часто. Пел песни из знаменитой тет­ ради, которая прошла со мной всю войну и стала потрепанной и засаленной. В нее записывал песни, услышанные по радио, в кино, на концертах самодеятельности. Самым большим успехом я пользовался у Путинцева — вес­ тового нашего командира батареи. Путинцеву было за пятьде­ сят. Он занимался хозяйством: носил обед, прибирал в землян­ ках комсостава, топил печки, починял, если что сломается. Странный был этот «дед» — так мы его прозвали. Нам, двадцатилетним, он казался стариком. Я спел ему как-то пес­ ню, которая начиналась словами: «Ты ходишь пьяная, полу­ раздетая, по темным улицам Махачкала...» Путинцев в этом месте радостно вскрикнул, засмеялся, а потом сказал: — Ну надо же, сержант Никулин придумает: Махачкала... такого и города-то нет.

4* Комбатом у нас был старший лейтенант Василий Хинин — хороший, справедливый командир. Мы с ним часто говорили о книгах, фильмах. Летом 1943 года я стал старшим сержан­ том, помощником командира взвода.

Д ве встречи На батарее в торжественной обстановке были вру­ чены медали за оборону Ленинграда. Медали получи­ ли 45 человек. 12 августа 1943 года. (Из журнала боевых действий) В годы войны происходили удивительные встречи. Две из них мне особенно запомнились. Первая связана со старшим сержантом Николаем Беловым. Он сам из Пушкина, и когда мы стояли в обороне около этого городка, то Николай в бинокль видел свой дом. Пушкин заня­ ли немцы, а там остались его отец и мать. Когда мы вошли в город, то никого из жителей не видели. Отступая, немцы Пушкин почти сожгли. Лишь на третий день после нашего вступления в Пушкин (за освобождение этого города нашему дивизиону присвоили название — Пушкинский) из деревень и землянок в город стали возвращаться местные жители. Некото­ рые из них внимательно вглядывались в каждое лицо, надеясь найти среди бойцов своих родных, близких. А одна женщина стояла у дороги и у всех проходящих военных спрашивала: — У вас нет в части Коли Белова, сына моего? Проходили по этой дороге и мы. Она и у нас спросила. Мы с радостью ей сказали: — Есть у нас Коля Белов. Он из Пушкина. Так мать встретила сына. Отца Николая фашисты казнили в первый же день вступления в город. Мать успела уйти в одну из деревень, где жила в землянке. Коле Белову дали один день для свидания с матерью. В обороне под Пулковом я встретил в звании капитана зна­ менитого Усова. До войны Усов был судьей Всесоюзной кате­ гории по футболу. Небольшого роста, толстенький, с виду даже несколько комичный, он среди болельщиков футбола считался самым справедливым судьей. Про Усова мне рассказали интересную историю. Блокадной зимой пошли шесть человек в разведку. Среди них и Усов. Разведчики взяли «языка». Тот стал орать. К не­ му подоспела помощь. Все, что произошло дальше, Усов не помнил. Только осталось в памяти, как его стукнули по голове чем-то тяжелым... Очнулся Усов и ничего не может понять: видит перед собой плакат с изображением футболиста с мячом, и на плакате надпись не по-русски. Огляделся он вокруг и понял, что находится в немецкой землянке. Кругом тихо. Голова у него перевязана. Тут входит обер-лейтенант и спрашивает: — Ну как вы себя чувствуете? Ты меня помнишь? — Нет, — отвечает Усов. Тогда обер-лейтенант на ломаном русском языке начал рас­ сказывать, что с Усовым он встречался в Германии. Усов при­ езжал на международный матч и судил игру. Немец тоже был футбольным судьей. Усов вспомнил, что действительно они встречались в начале тридцатых годов, вместе проводили вечера, обменялись адре­ сами, обещали друг другу писать. И вот Усов попал к нему в плен. Обер-лейтенант спрашивает: — Есть хочешь? Усов, понятное дело, хотел. Сели они за стол, а там шнапс, консервы. Усов жадно ел, а про себя соображал, как бы сбежать. А обер-лейтенант ему предлагает: — Живи здесь. Тебе ничего не будет. Ты никакой не плен­ ный. Ты мой приятель, гость. Мы с тобой встретились, и я пригласил тебя к себе. Пожалуйста, живи здесь. Я тебя по­ мню. Ты мне еще тогда понравился. Я здесь хозяин! Моя рота в обороне стоит, и вообще я похлопочу, чтобы тебя отправили в Дрезден. Будешь жить у моих родных. Устроят тебя на рабо­ ту. А когда закончится война, поедешь домой. Усов его внимательно слушал, но ответа не давал. А немец подливает ему шнапс, угощенье подкладывает и продолжает: — Только у меня к тебе просьба одна будет, маленькая... У меня жена, дети, сам понимаешь. Ты должен мне помочь. Иначе трудно хлопотать за тебя. Давай утром выйдем на перед­ ний край, и ты только покажешь, где у вас штаб, где склады с боеприпасами, где батареи. Ну, сам знаешь, что мне нужно. Утром обер-лейтенант вывел Усова на наблюдательный пункт. Там стереотруба стоит, рядом немцы покуривают. Не­ далеко, метрах в ста примерно, проходит нейтральная полоса. Усов постоял, подумал и сказал: — Ну, давай карту! Немец подал карту. Усов будто бы рассматривает ее, а сам краем глаза видит, что немец прикуривает и отвернулся от него: зажигалка гасла на ветру, и обер-лейтенант ее всем телом накрывал, чтобы огонь не погас. Тогда Усов вскочил на бру­ ствер и давай что есть силы бежать. Потом он рассказывал: «Если бы засечь время, наверняка рекорд по бегу поставил. Бегу я по нейтралке и слышу, как мой немец кричит: «Дурачок, дурачок, вернись назад». Немцы опомнились и из всех траншей начали палить. А он им прика­ зывает: «Не стрелять! Не стрелять!», но все-таки ранило меня в плечо, когда я уже прыгал в наши траншеи». Прошло время. Усов поправился. Наши перешли в наступ­ ление. В одном из прорывов и он принимал участие. И дове­ лось ему увидеть ту самую немецкую землянку, в которой его уговаривали остаться. Дверь землянки оказалась сорванной, на пороге лежал мер­ твый немец, а со стены на Усова смотрел с афиши улыбаю­ щийся футболист с мячом в руках.

П роры в блокады Войска фронта перешли в наступление. В 9.20 батарея открша огонь по огневым точкам противника. Расход снарядов — 400 штук. Особо отличился орудийный расчет старшего сержанта Андреева, заряжающий — Аполинский. 14 января 1944 года. (Из журнала боевых действий) В 1944 году началось наше наступление на Ленинградском фронте. С огромной радостью мы слушали Левитана, читаю­ щего по радио приказы Верховного Главнокомандующего. Навсегда вошло в мою жизнь 14 января 1944 года — великое наступление, в результате которого наши войска сняли блокаду и отбросили фашистов от Ленинграда. Была продолжительная артиллерийская подготовка. Двадцать градусов мороза, но снег весь сплавился и покрылся черной копотью. Многие деревья стояли с расщепленными стволами. Когда артподготовка за­ кончилась, пехота пошла в наступление. Наша батарея снялась, и мы двинулись из Пулкова. Мы ехали, а кругом зияли воронки, всюду лежали убитые гитле­ ровцы. К вечеру на дороге образовалась пробка. Ночь. Темно. Поток из бесчисленного количества людей и военной техники остановился. Невозможно было сделать даль­ ше ни шагу. На наше счастье, стояла плохая погода, и немцы не смогли применить авиацию. Если бы они начали нас бом­ бить, то, конечно, нам не поздоровилось бы. Наш командир Хинин сразу понял опасность такой «пробки»: если утром будет летная погода, а пробка не рассосется, то нам придется при­ крывать дорогу;

и он дал команду всей батарее отойти в сторо­ ну от шоссе. Наши тягачи отъехали метров на четыреста от дороги. Бата­ рея стала окапываться. Мы, группа разведчиков, остановились около блиндажа, у входа в который лежал убитый рыжий фа­ шист. Около него валялись фотографии и письма. Мы рас­ сматривали фотографии, читали аккуратные подписи к ним: с датами, когда и что происходило. Вот свадьба убитого. Вот он стрижется. Его провожают на фронт. Он на Восточном фронте стоит у танка. И вот лежит здесь, перед нами, мертвый. Мы к нему не испытывали ни ненависти, ни злости. До этого мы не спали несколько ночей — страшно устали, промокли. А из-за оттепели все раскисло. Кругом грязь. Сыро. Противно. Зашли в пустой немецкий блиндаж, зажгли коптилку и достали сухой паек: колбасу, сухари, сахар. Стали есть. И тут увидели, как по выступающей балке спо­ койно идет мышь. Кто-то на нее крикнул. Мышь не обратила на это никакого внимания, прошла по балке и прыгнула к нам на стол. Маленькая мышка. Она поднялась на задние лапки и, как делают собаки, начала просить еду. Я протянул ей ку­ сочек американской колбасы. Она взяла ее передними лапка­ ми и начала есть. Мы все смотрели как завороженные. Видимо, просить еду, не бояться людей приучили мышь жившие в блиндаже немцы. Петухов замахнулся автоматом на незваную гостью. Я схва­ тил его за руку и сказал: — Вася, не надо.

— Мышь-то немецкая, — возмутился Петухов. — Да нет, — сказал я. — Это наша мышь, ленинградская. Что, ее из Германии привезли? Посмотри на ее лицо... Все рассмеялись. Мышка осталась жить. (Когда после войны я рассказал об этом отцу, он растрогал­ ся, считая, что я совершил просто героический поступок.) Утром небо слегка прояснилось, и над нами два раза проле­ тела вражеская «рама» — специальный самолет-разведчик. Че­ рез два часа по нашей позиции немцы открыли сильный огонь из дальнобойных орудий. Разрывов я не слышал, потому что крепко спал. — Выносите Никулина! — закричал командир взвода управ­ ления. Меня с трудом выволокли из блиндажа (мне потом говори­ ли, что я рычал, отбрыкивался, заявляя, что хочу спать и пусть себе стреляют) и привели в чувство. Только мы отбежали немного от блиндажа, как увидели, что он взлетел на воздух: в него угодил снаряд. Так мне еще раз повезло.

Ф риц Б ауэр Батарея заняла позицию в районе деревни Сузи. Ночью противник произвел обстрел шоссе из даль­ нобойных орудий. Поврежден один трактор ЧТЗ. 16 января 1944 года. (Из журнала боевых действий) Когда мы рассматривали фотографии, документы убитого рыжего немца и выяснили, что его зовут Фриц Краузе, я вспомнил о Фрице Бауэре. В нашем пятом «А» классе я дружил с Эриком Янкопом. Потом познакомились и подружились наши родители. Его мать, Клавдия Семеновна, заведовала небольшим детским са­ дом и вместе с моей мамой вела общественную работу в нашей школе. Однажды, когда я с родителями пошел к ним в гости, она, разливая чай, как бы невзначай сказала моей маме: — Вы знаете, Лидия Ивановна, сейчас в Москву часто приезжают иностранные делегации. Бывают и дети из-за гра­ ницы. Вот в детском садике при Наркомпросе выступали аме­ риканские пионеры. А в наш сад, конечно, никогда никого не пришлют. И знаете, что я надумала, хорошо бы ваш Юрочка пришел бы к нашим ребятишкам как иностранец. Ну, например, будто он немецкий пионер. Ведь как все нам будут завидовать! Муж Клавдии Семеновны, худой, угрюмый латыш, взо­ рвался: — Да ты думаешь, что говоришь? Это же обман. И потом никто в это не поверит. — Ну и пусть обман, пусть, — затараторила Клавдия Семе­ новна, — зато сколько радости детям: к ним приехал иностра­ нец! А потом Юрочка похож на немца. Он такой белобрысенький... Моя мама, прихлебывая чай, сказала: — Не выдумывайте ерунду. Нечего Юре морочить голову вашим детям. Тогда Клавдия Семеновна начала обрабатывать моего отца. А он, принимая все это с юмором, подмигнув мне, спросил: — Ну как, Юра, сыграешь немца? — А как же я буду говорить? — растерялся я. — А ты не говори, — засмеялся отец. — Ты вроде глухоне­ мой иностранец. Объясняться можно и жестами. — Никакой Юра не глухонемой! — Клавдия Семеновна радостно встрепенулась, почувствовав поддержку, и продол­ жала: — Пусть Юра говорит по-русски, но немного с акцен­ том, как Карл Вальтерович. — И она кивнула в сторону мужа. Мама замяла разговор, переведя его на другую тему. Одна­ ко Клавдия Семеновна, видимо, в душе затаила эту идею. Че­ рез день она сообщила по телефону, что все «согласовала со своими» и «все очень обрадовались», но только нужно идти мне не одному, а с какой-нибудь девочкой. На следующий день снова звонок и опять уговоры. Отец не возражал, чтобы я пошел. — Ну пускай мальчик сходит, — говорил он матери. — Что он, немца не сыграет? Чай им дадут с чем-нибудь вкуснень­ ким. («Будет для них шикарный чай с подарками», — обещала Клавдия Семеновна.) В конце концов мама махнула рукой, делайте, мол, что хотите.

Решили, что в детский сад пойду вместе с Таней Холмого­ ровой. Таня отнеслась к предложению спокойно, спросив только, в каком платье полагается идти. Одежду для нас подбирали старательно. Для Тани это не составило проблемы. А вот мне собирали костюм по разным знакомым. Штаны-гольф попросили у родителей одного маль­ чика во дворе. У кого-то разыскали туфли с пряжками (я все переживал, что они девчачьи). Клетчатую рубашку-ковбойку взяли у Эрика. Пионерские галстуки нам сделали синими. На голову я надел берет. Решили говорить по-русски, но с акцентом, а из немецких слов только: «гутен таг», «данке», «рот фронт»... За день до посещения спохватились: а что немецкие пионе­ ры будут делать, что говорить? Выручила фантазия отца. Вы­ двинув из-под кровати чемодан, где у него хранился реквизит для кружка самодеятельности, который он вел, отец извлек оттуда старый черный цилиндр, смятый в гармошку (видимо, на него кто-то сел). Потом с полчаса репетировал со мной шепотом — что и как мне говорить. Мама все время пригова­ ривала: — Только не выдумывай, Володя, ерунды. Настал день нашего выступления. «Немецких пионеров» по­ везли на такси к детскому саду. Когда я увидел в окнах лица детей, которые с любопытством нас разглядывали, меня заби­ ла нервная дрожь. Цилиндр, завернутый в немецкую газету (ее выписывала домработница наших соседей — обрусевшая немка), я судо­ рожно прижимал к груди. Вошли в зал. — Дети! У нас в гостях немецкие пионеры! — крикнула не­ естественно высоким голосом Клавдия Семеновна. Дети радостно захлопали в ладоши. Когда наступила тиши­ на, она, указывая на меня, громко объявила: — Фриц Бауэр! Я, глотнув воздуха, сказал: — Гутен таг... Опять все захлопали. Таню представили как Грету Миллер. Потом нас посадили на почетные места, и дети исполняли хором песни и танцевали «Лезгинку». Наконец пришла очередь нашего выступления.

Я встал и произнес отрепетированную с отцом речь. — Дети! Ми есть немецкий пионер... Ми биль первый май — демонстрация. Полиций нас разгоняль... Один буржуй на лошадь ехаль на меня. Я схватиль камен и збиль с него шляп. Вот он!.. — на последнем слове я развернул газету и по­ казал всем мятый цилиндр. Успех превзошел все ожидания. Дети захлопали в ладоши и с криками подбежали ко мне. Все хотели потрогать подлинный цилиндр с буржуя. Клавдия Семеновна, не зная об этом моем трюке, ахнула, вся засияла от удовольствия и захлопала громче всех. На этом официальная встреча с «иностранцами» закончи­ лась. На прощанье я успел крикнуть под аплодисменты детей: «Рот фронт», и нас с Таней повели в отдельную комнату поить чаем. К чаю подали шоколадные конфеты, пирожные, апельси­ ны и красную икру. Когда толстая женщина в белом халате наливала мне вторую чашку чаю, я смущенно сказал: — Данке. — Можешь мне отвечать по-русски, — шепнула она. — Я все знаю. Когда нас повезли домой, Таня сказала единственную за все время фразу: — Как-то стыдно мне было... Я ничего ей не ответил, но на душе остался неприятный осадок, будто я что-то украл и об этом узнали. Через два дня Клавдия Семеновна передала нам приглашение еще из одного детского сада, которым заведовала ее приятельница. На этот раз мама твердо сказала — нет, да и я не очень хо­ тел ехать. Спустя месяц, возвращаясь с друзьями из школы, я встре­ тил женщину с мальчиком, который вдруг начал дергать жен­ щину за рукав и, показывая на меня пальцем, кричал на всю улицу: — Мама, смотри, мама! Немецкий пионер! Немецкий пио­ нер! Я, покраснев, отвернулся. Когда они прошли, ребята меня спросили: — Чего это он на тебя? — Наверное, псих, — ответил я.

На войне как на войне Получен приказ занять позицию в районе Тепляково. Переезд в 120 километров продолжался двое суток. В лесу по пути бш и оставлены два орудия, кото­ рые вели огонь прямой наводкой по группе штурмо­ виков, выпустив 23 снаряда. За недостатком го­ рючего была занята позиция в районе деревни Сред­ ний Путь. 23 января 1944 года. (Из журнала боевых действий) Не могу сказать, что я отношусь к храбрым людям. Нет, мне бывало страшно. Все дело в том, как этот страх проявля­ ется. С одними случались истерики — они плакали, кричали, убегали. Другие переносили внешне все спокойно. Начинается обстрел. Ты слышишь орудийный выстрел, по­ том приближается звук летящего снаряда. Сразу возникают не­ приятные ощущения. В те секунды, пока снаряд летит, при­ ближаясь, ты про себя говоришь: «Ну вот, это все, это мой снаряд». Со временем это чувство притупляется. Уж слишком часты повторения. Но первого убитого при мне человека невозможно забыть. Мы сидели на огневой позиции и ели из котелков. Вдруг ря­ дом с нашим орудием разорвался снаряд, и заряжающему осколком срезало голову. Сидит человек с ложкой в руках, пар идет из котелка, а верхняя часть головы срезана, как брит­ вой, начисто. Смерть на войне, казалось бы, не должна потрясать. Но каждый раз это потрясало. Я видел поля, на которых лежали рядами убитые люди: как шли они в атаку, так и скосил их всех пулемет. Я видел тела, разорванные снарядами и бомбами, но самое обидное — нелепая смерть, когда убивает шальная пуля, случайно попавший осколок. Во время одного из привалов мы сидели у костра и мирно беседовали. Мой приятель, тоже москвич, показывал всем письма, а в них рисунки его сына. — Вот парень у меня хорошо рисует, — сказал он, раду­ ясь, — в третьем классе учится. Жена пишет, что скучает. В это время проходил мимо командир взвода. Он вытащил из своего пистолета обойму и, кинув его моему земляку, по­ просил:

— Почисти, пожалуйста. Солдат, зная, что пистолет без обоймы, приставил дуло к виску, хитро подмигнув нам, со словами: «Эх, жить надое­ ло» — нажал на спусковой крючок. Видимо, решил пошу­ тить. И тут раздался выстрел. Парень замертво упал на землю. Лежит, а в виске у него красная дырочка, в зубах дымящаяся цигарка. Ужасная смерть! Нелепая. Глупая. Конечно, это несчастный случай. В канале ствола пистоле­ та случайно остался патрон. Каждый раз, когда на моих глазах гибли товарищи, я всегда говорил себе: «Ведь это же мог быть и я». Служил у нас чудесный парень, Герник. Как-то ночью над нашей позицией пролетел самолет и сбросил небольшую бомбу примерно в сорока-пятидесяти метрах от того места, где спал Герник. Бомба взорвалась, и крошечный осколок пробил ему голову, угодив прямо в висок. Так во сне Герник и умер. Ут­ ром будим его, а он не встает. Тогда и заметили маленькую дырочку. Положи он голову на несколько сантиметров пра­ вее — остался бы жив. А смерть командира орудия Володи Андреева... Какой был великолепный парень! Песни пел замечательные. Стихи хорошие писал и как нелепо погиб. Двое суток мы не спа­ ли. Днем отбивались от эскадрилий «юнкерсов», которые бомбили наши войска, а ночью меняли позиции. Во время одного переезда Володя сел на пушку и заснул и во сне упал с пушки. Никто этого не заметил, пушка переехала Воло­ дю. Он успел перед смертью только произнести: «Маме ска­ жите...» Вспоминая потери близких друзей, я понимаю — мне вез­ ло. Не раз казалось, что смерть неминуема, но все кончалось благополучно. Какие-то случайности сохраняли жизнь. Види­ мо, я и в самом деле родился в сорочке, как любила повторять мама. Как-то сижу в наспех вырытой ячейке, кругом рвутся снаря­ ды, а недалеко от меня в своей щели — Володя Бороздинов. Он высовывается и кричит: — Сержант, иди ко мне. У меня курево есть (к тому време­ ни я снова начал курить). Только перебежал к нему, а тут снаряд прямым попадани­ ем — в мою ячейку. Какое счастье, что Бороздинов позвал меня! Незабываемое впечатление осталось у меня от встреч с «ка­ тюшами». Мы рыли запасную позицию для батареи, и вдруг метрах в трехстах от нас остановились странные машины. — Смотрите, пожарные приехали, — сказал кто-то шутя. Машины расчехлили, мы видим, на них какие-то лестницы-рельсы. Вокруг копошатся люди. К нам подходит лейте­ нант и говорит: — Ребята, ушли бы отсюда, стрелять будем. — Да стреляйте, ради Бога, — ответили мы. — Ну, как хотите, только не пугайтесь. Мы посмеялись и продолжали копать. Смотрим, от машин все люди отбежали далеко, только один водитель остался в кабине. И вдруг поднялся такой гро­ хот, огонь и дым, что мы не знали, куда деться. И действи­ тельно, перепугались. Лишь потом опомнились и сообразили, что это стреляли машины. Глядим в сторону противника, а там прямо из земли вздымаются огромные огневые грибы-шап­ ки и в разные стороны разлетаются языки пламени. Вот это оружие! Мы ликовали, восторгаясь им. Машины быстро раз­ вернулись и уехали. Так на войне мы познакомились с реактивными миномета­ ми, или, как их все называли, «катюшами». Меня умиляло слово «катюша». Вообще многие названия непосвященному человеку покажутся странными. Шестиствольные немецкие минометы бойцы прозвали «ишаками», а появившиеся у нас крупные реактивные снаряды, похожие на головастиков, окре­ стили «андрюшами». В трудные годы в короткие часы и минуты отдыха мне часто помогало чувство юмора. Вспоминаю такой эпизод. Всю ночь мы шли в соседнюю часть, где должны были рыть траншеи. Темно, дождь, изредка вспыхивают осветительные ракеты. Пришли мы на место измученные, голодные. Худой майор подошел к нашей группе и спросил: — Инструмент взяли (он имел в виду лопаты и кирки)? — Взяли! — бодро ответил я за всех и вытащил из-за голе­ нища сапога деревянную ложку. Все захохотали, майор тоже. Настроение у нас поднялось.

П од Гдовом, под П сковом Батарея вела огонь по двум «Фокке-Вульф-190», обстреливающим позицию. Осколком легко ранен сержант Киселев. Один самолет сбит. Отлично стрелял пулемет старшего сержанта Караева и третий орудийный расчет сержанта Степанова. Расход 12 снарядов. 5 марта 1944 года. (Из журнала боевых действий) Зимой 1944 года под Гдовом произошла удивительная встре­ ча у нашего шофера Старовойтова. Молодой парень — он работал на грузовике — вез продукты на батарею и нервничал, потому что опаздывал и знал, что все мы очень голодны. Но никак он не мог обогнать двух лошадей, обыч­ ных повозочных лошадей, которые подвозили патроны пехоте. Возчиками при лошадях, как правило, бывали пожилые люди. Плетется Старовойтов за двумя повозками и проклинает по­ возочных на чем свет стоит. Он сигналит им и кричит, а они отругиваются не оборачиваясь. Это его и заело. Спрыгнул он со своей машины, подбежал к одному из них и как даст ему в ухо. Тот поднимается и говорит: — Ты что это? И хотел сдачи ему дать, но тут застыли они друг перед дру­ гом — молодой шофер и старый ездовой, потому что встрети­ лись на военной дороге отец и сын. Не знали ничего друг о друге более двух лет. Сначала ушел на войну молодой парень, а потом пошел воевать и его отец. И вот встреча. Пошли они к комиссару нашему и командиру полка, где отец служил, и попросили, чтобы отец и сын продолжали службу в одной части. Им пошли навстречу. Так они до конца войны, до победы прошли вместе. Когда я об этом узнал, то подумал: вот бы мне так встретить­ ся с отцом, которого призвали в армию в 1942 году. Я не знал тогда, что мой отец уже демобилизовался по болезни. Наше наступление продолжалось. Ночью 14 июля 1944 года под Псковом мы заняли очередную позицию, с тем чтобы с утра поддержать разведку боем соседней дивизии. Лил дождь. Командир отделения сержант связи Ефим Лейбович со своим отделением протянул связь от батареи до на­ блюдательного пункта на передовой. Мы же во главе с нашим командиром взвода подготовили данные для ведения огня. Казалось, все идет хорошо. Но только я залез в землянку немного поспать, как меня вызвал комбат Шубников. Оказы­ вается, связь с наблюдательным пунктом прервалась, и Шуб­ ников приказал немедленно устранить повреждение. С трудом расталкиваю заснувших связистов Рудакова и Шлямина. Поскольку Лейбовича вызвали на командный пункт ди­ визиона, возглавлять группу пришлось мне. Глухая темень. Ноги разъезжаются по глине. Через каждые сто метров прозваниваем линию. А тут начался обстрел, и пришлось почти ползти. Наконец обнаружили повреждение. Долго искали в темноте отброшенный взрывом второй конец провода. Шлямин быстро срастил концы, можно возвращать­ ся. Недалеко от батареи приказал Рудакову прозвонить линию. Тут выяснилось, что связь нарушена снова. Шли назад опять под обстрелом... Так повторялось трижды. Когда, совершенно обессиленные, возвращались на батарею, услышали зловещий свист снаряда. Ничком упали на землю. Разрыв, другой, третий... Несколько минут не могли поднять головы. Наконец утихло. Поднялся и вижу, как неподалеку из траншеи выбирается Шлямин. Рудакова нигде нет. Громко ста­ ли звать — напрасно. В тусклых рассветных сумерках заметили неподвижное тело возле небольшого камня. Подбежали к това­ рищу, перевернули к себе лицом. — Саша! Саша! Что с тобой? Рудаков открыл глаза, сонно и растерянно заморгал: — Ничего, товарищ сержант... Заснул я под «музыку»... До чего же люди уставали и как они привыкли к постоянной близости смертельной опасности!

К у -к у Батарея четыре раза вела огонь по группам бомбар­ дировщиков «Юнкерс-87». Выпущено 103 снаряда. Сбито четыре самолета противника. 29 июня 1944 года. (Из журнала боевых действий) Наш повар Круглов (он из вологодских, говорил вместо «ч» — «ц» и все произносил на «о») удивительно любил врать.

Он часами мог рассказывать байки о никому не известном Ваське Бочкове, произнося его фамилию Бацьков. Этот Вась­ ка Бочков будто бы жил вместе с Кругловым в одной деревне и свободно одной рукой перебрасывал двухпудовую гирю через двухэтажный дом, выходил один на один бороться с парнями со всей деревни, всегда вылавливал самую большую рыбу. Конечно, никто не верил Круглову, но все с удовольствием слушали и над его рассказами смеялись. На батарее скопилось много немецких касок, гимнастерок, брюк. Когда мы расположились на короткий отдых в одном ле­ сочке, я решил надеть немецкую каску, шинель, очки, взял немецкий автомат и пошел через чащу в ельничек, где Круглов варил кашу на завтрак. Смотрю, он черпаком мешает что-то в котле. Я раздвинул кусты метрах в десяти от него и, высунув лицо в очках, произнес: «Ку-ку». Круглов посмотрел на меня и не поверил своим глазам. Я опять: «Ку-ку, ку-ку...» Круглов замер на месте и начал медленно вертеть черпаком кашу, тупо уставившись на меня. Ничего не говоря, я поманил его пальцем, Круглов опус­ тил черпак в котел и, небрежно запев: «Тра-ля, тра-ля-ля», — тихонько сделал несколько шагов от котла в сторону, а потом как сиганет в кусты! И исчез. Это случилось утром. Весь день Круглов не возвращался — кашу доваривали сами, да и обед тоже.

«ИЧ1С н« томря, я поманил сто пальцем. Вечером приходит наш повар, и все его спрашивают, где он был, что случилось. Он темнил, отвечал, что, мол, ходил за продуктами, искал барана. Сколько и кто бы его ни пытал, он никому не сознался, что на самом деле драпанул от страха. Тогда я не выдержал, подошел к нему и спрашиваю: — Уж не попал ли ты к немцам, Круглов? Он так пристально на меня посмотрел, как бы испытывал, но ничего не ответил. Когда я эту историю рассказал своим разведчикам, они просто упали от хохота. Только старшина выслушал меня и глубокомысленно добавил: — Ну повезло тебе, Никулин. Будь он не трус, взял бы свою берданку да как дал бы тебе меж глаз... И привет Нику­ лину! Ку-ку...

«М ертвая коробочка» Получен приказ занять новую позицию в районе северо-восточнее города Изборска. Наш маршрут 15 километров. На марше батарея прикрывалась пулеметной установкой. На колонну в пути про­ извели налет шесть «Фокке-Вульф-190». При отражении налета малой установкой старше­ го сержанта Караева был сбит один «ФоккеВульф-190». Расход 3 тысячи патронов. Отделе­ ние тяги в полевых условиях произвело ремонт тракторов. 13 августа 1944 года. (Из журнала боевых действий) Летом 1944 года мы остановились в городе Изборске. Под этим городом мы с группой разведчиков чуть не погибли. А получилось так. Ефим Лейбович, я и еще трое наших раз­ ведчиков ехали на полуторке. В машине — катушки с кабелем для связи и остальное наше боевое имущество. Немцы, как нам сказали, отсюда драпанули, и мы спокойно ехали по до­ роге. Правда, мы видели, что по обочинам лежат люди и уси­ ленно машут нам руками. Мы на них не обратили особого вни­ мания. Въехали в одну деревню, остановились в центре и тут поняли: в деревне-то стоят немцы. Винтовки наши лежат под катушками. Чтобы их достать, нужно разгружать всю машину. Конечно, такое могли себе позволить только беспечные солдаты, какими мы и ока­ зались. И мы видим, что немцы с автоматами бегут к нашей машине. Мы мигом спрыгнули с кузова и бегом в рожь. Что нас спасло? Наверное, немцы тоже что-то не поняли: не могли же они допустить, что среди русских нашлось не­ сколько идиотов, которые заехали к ним в деревню без ору­ жия. Может быть, издали они приняли нас за своих, потому что один немец долго стоял на краю поля и все время кричал в нашу сторону: — Ганс, Ганс!.. Лежим мы во ржи, а я, стараясь подавить дыхание, неволь­ но рассматривая каких-то ползающих букашек, думаю: «Ах, как глупо я сейчас погибну...» Но немцы вскоре ушли. Мы выждали некоторое время, вышли из ржаного поля, сели в машину, предварительно до­ став винтовки, и поехали обратно. Почему наша машина не привлекла немцев, почему они не оставили засады — понять не могу. Наверное, оттого, что у них тогда была паника. Они все время отступали. Нашли мы свою батарею, и комбат Шубников, увидя нас живыми, обрадовался. — Я думал, вы все погибли, — сказал он. — Вас послали в деревню по ошибке, перепутали... Так мне еще раз повезло. А ведь неподалеку от нас во ржи лежали убитые наши ребя­ та, пехотинцы. Мы потом, когда вернулись вместе с батаре­ ей, захоронили их. И только у двоих или троих нашли заши­ тые в брюки медальоны. Николай Гусев называл их «мертвой коробочкой». Медаль­ он был из пластмассы и завинчивался, чтобы внутрь не про­ никла вода. Такую коробочку выдали и мне. В ней лежал свернутый в трубочку кусок пергамента с надписью: «Никулин Ю. В. Год рождения 1921. Место жительства: Москва, Токма­ ков переулок, д. 15, кв. 1, группа крови 2-я». Коробочки выдавали каждому. И часто только по ним и определяли личность убитого. Неприятно это чувствовать, что всегда у тебя медальон «мертвая коробочка». Вспомнишь, и сразу как-то тоскливо становится.

«У ки рги за бы ло ш есть верблю дов» Личный состав батареи мылся в бане. 26 ноября 1944 года. (Из журнала боевых действий) Уже ближе к концу войны первый раз в жизни в Прибалтике я увидел море и вспомнил, как в детстве мои соседки, девочки Холмогоровы, каждое лето выезжали с родителями в Крым. Осенью возвращались загорелыми. Привозили с собой мешочки с ракушками и маленькие тросточки, на которых было выжжено «Крым — Ялта». Я им завидовал. Всю жизнь я мечтал увидеть море. И вот оно наконец передо мной. Но не такое, как я его представлял. Волны грязно-бурые, а на них качается кверху брюхом рыба, которую оглушили взрывы бомб и мин. В боях за освобождение Риги мы понесли большие потери в людях и технике. В Риге пробыли недолго. А затем нас отвели в городок Валмиеру для переформирования и отдыха. Из Валмиеры я послал родителям два бруска соленого мас­ ла, кусок сала, банку засахаренного меду — все это купил у местных жителей. Отправляя посылку, не очень-то верил, что она дойдет до Москвы — столица казалась далеким-далеким городом. Но родители все получили и прислали восторженное письмо. К этому времени у меня скопилось много писем. Среди них и письма от нее — моей первой любви. Переписка началась сразу после финской войны. Мама, встретив мою бывшую одноклассницу, дала ей но­ мер моей полевой почты, и девочка мне написала небольшое письмо. Ничего особенного в нем не было — вопросы о моей службе, рассказы о знакомых ребятах. О себе она писала, что поступила учиться в институт иностранных языков. Письмо я несколько раз перечитывал и выучил наизусть. Сразу ответил ей большим посланием. Обдумывал каждую фразу, изощрялся в остроумии, на полях сделал несколько рисунков из моей ар­ мейской жизни. Так началась наша переписка, которая про­ должалась до последнего дня службы. После моих долгих просьб она прислала мне свою фотогра­ фию. Я прикрепил ее на внутреннюю сторону крышки чемо­ дана, рядом с фотографией динамовцев. Иногда я писал быв­ шей однокласснице в землянке, поставив ее портрет перед С \ / коптилкой. Смотрел на него и писал. Я многозначительно под­ черкивал, что скучаю без нее, что ее письма для меня всегда удивительная радость. А пример­ но за полгода до демобилизации в последней строчке дрожащей рукой выводил: «Целую крепко». Помню, как старшина, уви­ дев фотографию на крышке че­ модана, спросил: — Твоя? — Моя, — ответил я смущенн0— Невеста, что ли? Я кивнул головой. — Ничего, шустренькая, — сказал он, вздохнув, и тут же начал вспоминать родных, кото­ рые остались в Ленинграде. В Валмиере вызвал меня зам­ полит командира дивизиона ка­ питан Коновалов и сказал: — Никулин, ты у нас самый веселый, много анекдотов зна­ ешь, давай-ка организуй само­ деятельность. Я охотно взялся за это дело. Обойдя все батареи дивизио­ на, выявил более или менее спо­ собных ребят. К первому кон­ церту мы готовились тщательно. Самому мне пришлось выступать в нескольких ролях. Во-первых, быть организато­ •• « Лосм «росщспмяия «тома*.

ром концерта. Во-вторых, вести его как конферансье. В-третьих, быть занятым в клоунаде. В-четвертых, петь в хоре. В-пятых, стать автором вступительного монолога и несколь­ ких реприз между номерами. Я выходил перед публикой и говорил: — Как хорошо, что передо мной сидят артиллеристы. Поэто­ му я хочу, чтобы наш концерт стал своеобразной артподготов­ кой, чтобы во время концерта не смолкали канонада аплодис­ ментов и взрывы смеха. Чтобы остроты конферансье, как тяже­ лые орудия, били зрителей по голове, а публика, получив заряд веселья, с веселыми минами на лицах разошлась по домам. Возникло много сложностей с клоунадой. Я понимал, главное — найти отличного партнера. Мой выбор пал на мое­ го друга сержанта Ефима Лейбовича. Все знали его как челове­ ка спокойного, уравновешенного, рассудительного, эрудиро­ ванного — до войны он работал в газете. Ефим старше меня на два года. Он любил экспромты, шутки. Я решил, что из него выйдет отличный Белый и вместе мы составим довольно забавный дуэт. В одной из разбитых парикмахерских мы нашли рыжую косу. Из нее сварганили парик. Углем и губной помадой (по­ маду дали телефонистки) я наложил на лицо небольшой грим. Из папье-маше сделал нос. На тельняшку, которую одолжил у одного из наших бойцов, служившего ранее в морской пехоте, надел вывернутую мехом наружу зимнюю безрукавку, раздо­ был шаровары и взял у старшины самого большого размера, 46-го, ботинки, а Ефим — Белый клоун — надел цилиндр, фрак. Под фраком — гимнастерка, брюки галифе и ботинки с обмотками. В клоунаде, в репризах я использовал материалы, прислан­ ные из дома. Отец писал фельетоны о Гитлере, откликался на многие политические события, этот репертуар он всегда посы­ лал мне. В те дни немало говорилось об открытии ученых по расщеп­ лению атомного ядра. На эту тему мы придумали репризу. Я появлялся на сцене в своем диком костюме с громадным молотком в руках. Остановившись, поднимал что-то невидимое с пола и, положив на стул это «что-то», бил по нему молот­ ком. Стул разлетался на куски. Вбегал партнер и спрашивал: — Что ты здесь делаешь? Я отвечал совершенно серьезно: — Расщепляю атом. Зал раскалывался от смеха (до сих пор не могу понять: поче­ му так смеялись?). Делали мы и такую репризу. Ефим спрашивал меня:

— Почему наша страна самая богатая и самая сладкая? Я отвечал: — Не знаю. — Наша страна самая богатая, — говорил он, — потому, что у нас есть только один поэт Демьян Бедный. А наша стра­ на самая сладкая потому, что в ней только один Максим Горь­ кий... Тогда я спрашивал Ефима: — А почему наша страна самая умная? — Не знаю, — отвечал он. И я с торжеством говорил: — Наша страна самая умная потому, что в ней есть только один дурак... И это... ты! Пользовалась успехом и такая острота. Я с невинным видом задавал партнеру «простую задачу». — У киргиза было шесть верблюдов. Два убежало. Сколько осталось? — А чего тут думать, — отвечал Ефим, — четыре. — Нет, пять, — заявлял я. — Почему пять? — Один вернулся. Солдаты, изголодавшись по зрелищам, по юмору, по всему тому, что когда-то украшало мирную жизнь, смеялись от души. Выступления наши проходили хорошо. Больше всего мне нравилось конферировать и исполнять песенки. Это вообще го­ лубая мечта моего детства — петь в джазе. По решению командования мы выступали в городском теат­ ре. Сначала — для военных, а потом для гражданского населе­ ния. В концерте, который мы давали в театре, принимал уча­ стие и начальник связи дивизиона старший лейтенант Михаил Факторович. Подружились мы с ним еще во время наступле­ ния в Эстонии. Зашли в какой-то заброшенный особняк. В доме все было перевернуто, а в углу стояло запыленное пиа­ нино. Факторович прямо засиял от радости. Он сел за инстру­ мент и начал играть. Для меня это все выглядело неожидан­ ным — довольно сухой человек по натуре, мой начальник, которому за все время службы я сказал слов пять, вдруг начал играть. От его игры все кругом словно засветилось. И его соб­ ственное лицо изменилось. Настроение у нас поднялось.

М аленькая глава о больш ой побед Наступила весна 1945 года. Нас погрузили на платформы и направили в Курляндию. Уже освободили от фашистов Польшу и часть Чехословакии. Шли бои на подступах к Берли­ ну. Но большая группировка немецких войск, прижатая к морю, оставалась в Прибалтике. Третьего мая мы заняли огневую позицию в районе населен­ ного пункта с романтическим названием Джуксте. Восьмого мая нам сообщили, что утром начнется общее наступление на­ ших войск по всему фронту. Казалось бы, ночь перед боем должна быть тревожной, но мы спали как убитые, потому что весь день строили, копа­ ли. В нашей землянке лежали вповалку семь человек. Утром мы почувствовали какие-то удары и толчки. Открыли глаза и видим: по нашим телам, пригнувшись, бегает разведчик Воло­ дя Бороздинов с криком «А-ааа, а-аа!». Мы смотрели на него и думали — уж не свихнулся ли он? Оказывается, Бороздинов кричал «ура!». Он первым узнал от дежурного телефониста о том, что подписан акт о капитуля­ ции фашистских войск. Так пришла победа. У всех проснувшихся был одновременно радостный и расте­ рянный вид. Никто не знал, как и чем выразить счастье. В воздух стреляли из автоматов, пистолетов, винтовок. Пускали ракеты. Все небо искрилось от трассирующих пуль. Хотелось выпить. Но ни водки, ни спирта никто нигде до­ стать не смог. Недалеко от нас стоял полуразвалившийся сарай. Поджечь его! Многим это решение пришло одновременно... Мы подо­ жгли сарай и прыгали вокруг него как сумасшедшие. Прыга­ ли, возбужденные от радости... В журнале боевых действий появилась запись: «Объявлено окончание военных действий. День Победы! Войска противника капитулировали. Вечером по случаю окончания военных действий произведен салют из четырех орудий — восемь залпов. Расход — 32 снаря­ да. 9 мая 1945 года». Победа! Кончилась война, а мы живы! Это великое сча­ стье — наша победа! Война позади, а мы живы! Живы!!!

На другой день мы увидели, как по шоссе шагали, сдаваясь в плен, немцы. Те немцы, наступление на которых готови­ лось. Впереди шли офицеры, за ними человек пятнадцать играли немецкий марш на губных гармошках. Огромной вы­ глядела эта колонна. Кто-то сказал, что за полдня немцев про­ шло более тридцати тысяч. Вид у всех жалкий. Мы разгляды­ вали их с любопытством. Вскоре наш дивизион окончательно приступил к мирной жизни. И 11 июня 1945 года в нашем боевом журнале появи­ лась запись. Последняя запись в журнале боевых действий пер­ вой батареи 72-го отдельного Пушкинского дивизиона: «Закончено полное оборудование лагеря в районе станции Ливберзе. Приступили к регулярным занятиям по расписанию. Получено указание о прекращении ведения боевого журна­ ла. Командир батареи капитан Шубников». И наступило мирное время. Всем нам казалось очень стран­ ным наше состояние. Мы отвыкли от тишины. Больше всего я ожидал писем из дома. Интересно, думал я, а как победу встретили отец и мать? Вскоре от отца пришло большое письмо со всеми подробно­ стями. Отец писал, как они слушали правительственное сооб­ щение о победе, как проходило гулянье на улицах, как обни­ мались незнакомые люди, как все целовали военных... Всю ночь отец с матерью гуляли, хотели пройти на Красную площадь, но там собралось столько народу, что они не сумели протиснуться. С каким волнением я читал это письмо — так хотелось домой. Домой!

ПРИВЫ КАЮ К М И РН О Й ж и зн Когда ты подпрыгиваешь от радости, смотри, чтобы кто-нибудь не выбил у тебя из-под ног зем­ лю. Станислав Ежи Лец Е -1 -2 6 -0 Война закончилась, но демобилизацию проводили в не­ сколько этапов. Когда стало известно, что мой возраст демо­ билизуют только через год, я огорчился. Тянуло домой. Я пе­ реживал, что нужно год ждать отправки. Наладилась переписка с родными. Из писем я узнал, что отец вернулся в Москву, мать работала диспетчером на стан­ ции «Скорой помощи». Отоспавшись, отмывшись, я постепенно привыкал к мир­ ной жизни. Через две недели после окончания войны вызвал меня капитан Коновалов и сказал: — Вот теперь, Никулин, наступило время раскрывать свои таланты. Давай налаживай самодеятельность и тренируй наших футболистов. Тренером пробыл я недолго: сборная дивизиона проиграла соседней части со счетом 11:0, и меня от этой работы освобо­ дили. Я стал отвечать только за художественную самодеятель­ ность. В Восточной Пруссии, в одном небольшом городке, наш дивизион разместился в здании бывшего немецкого танкового училища, на чердаке которого мы оборудовали клуб: сбили сцену, поставили скамейки. Здесь показывали кино, нашими силами устраивались концерты. В дивизион пришло пополнение из молодых ребят. И мы, дожидавшиеся демобилизации, стали самыми старшими в ча­ сти. Наконец подошел долгожданный срок. Восемнадцатого мая 1946 года (восемнадцатое — мое любимое число) меня, стар­ шего сержанта, демобилизовали. В Москву решил ехать, ни­ чего не сообщая родным. «Неожиданное появление, — думал я, — произведет больший эффект».

Дорога заняла четыре дня. В переполненном товарном вагоне, лежа на нарах, подло­ жив под голову вещмешок, я размышлял, как жить дальше. В год демобилизации мне исполнялось двадцать пять лет. Вполне взрослый человек. Не будь войны, я к этому времени приобрел бы какую-нибудь гражданскую профессию и, воз­ можно, женившись, начал самостоятельную жизнь. За открытой дверью теплушки проплывали разрушенные го­ рода и сожженные деревни. Узнав, что мы подъезжаем к Смо­ ленску, я оживился. Здесь наш состав простоял два часа. С тоской я смотрел на этот некогда красивый, зеленый, уют­ ный город, а теперь полуразрушенный, обгоревший и мрач­ ный. Казалось, что уцелела только древняя крепость на горе. (Когда я маленьким гостил у бабушки в Смоленске, эта древ­ няя крепость на горе Веселухе манила меня. Стены крепости настолько широкие, что по их верху могла проехать тройка ло­ шадей. Около одной из башен мне показали ровную площад­ ку, где якобы обедал Наполеон. Я ползал по траве, надеясь найти остатки наполеоновского обеда. Почему-то все искал рыбью кость.) За годы войны пришлось повидать много разрушенных селе­ ний, которые значились только на карте. На их месте, словно обелиски, торчали одни почерневшие печки. Мы возвращались домой в таких же теплушках, в которых нас, призывников, везли в 1939 году из Москвы в Ленинград. Тогда все вокруг говорили о доме, близких, любимых, а сей­ час вспоминали войну: кто где воевал, получил ранение, как выходил из окружения, как переносил бомбежку. В дороге пели под трофейный аккордеон фронтовые песни. Я ехал и думал о войне как о самой ужасной трагедии на земле, о бессмысленном истреблении людьми друг друга. До войны я прочел книгу Ремарка «На Западном фронте без пере­ мен». Книга мне понравилась, но она меня не поразила. В освобожденной Риге, в подвале одного из домов, разбитого снарядом, мы с Ефимом Лейбовичем наткнулись на груду книг. И среди них мы нашли роман Ремарка «Обратный путь», который позже издавался под названием «Возвраще­ ние». Роман о судьбе солдат времен первой мировой войны, вернувшихся домой. Эту книгу мы с Ефимом прочли запоем. Она нас потрясла своей убедительностью и откровенностью. Читал я роман и все на себя примеривал — герои-то его мои ровесники. Ведь я, как и ремарковские солдаты, также про­ шел войну и возвращался домой. Но я не думал, что меня ждет безысходность, опустошенность, как героев Ремарка, хотя и понимал, что перестраиваться будет трудно. В армии меня кормили, одевали, будили, за меня все время думали, мною руководили. Единственной моей заботой было не терять присутствия духа, стараться точнее выполнить приказ и по воз­ можности уберечься от осколков, от шальной пули. В армии я понял цену жизни и куска хлеба. И хотя возвращался домой несколько растерянным и в со­ мнениях, главное, что ощущал, — радость. Радовался тому, что остался жив, что ждут меня дома родные, любимая девуш­ ка и друзья. «Все образуется, — думал я. — Если пережил эту страшную войну, то все остальное как-нибудь преодолею». Отец с матерью, друзья мне по-прежнему представлялись такими же, какими я оставил их, когда уходил в армию. Ну, наверное, постарели немного, похудели, но ведь те же. Перед самой демобилизацией — в первый раз за годы войны — мама прислала мне свою фотографию. На карточке она была худой, поседевшей. Ее снимали для Доски почета на работе, поэтому к черной кофте мама прикрепила медаль «За победу над Герма­ нией». На батарее я всем показывал фотографию мамы. Через четыре дня я стоял на площади у Рижского вокзала. Москва встретила солнечным днем. Я шагал по столице со своим черным фанерным чемоданчиком, в котором лежали толстая потрепанная тетрадь с песнями, книги, записная книжка с анекдотами, письма от родных и любимой. Еще на вокзале я подошел к телефону-автомату и, опустив дрожащей рукой монетку, услышав гудок, набрал домашний номер теле­ фона, который помнил все эти годы: Е -1-26-04. (В то время вместо первой цифры набирали букву, считалось, что так лег­ че запомнить номер.) — Слушаю, — раздалось в трубке. К телефону подошла мама, я сразу узнал ее голос. — Мама, это я! — Володя, это Юра, Володя... — услышал я, как мама ра­ достно звала отца к телефону. Отец с места в карьер, как будто я и не уезжал на семь лет из дому, сказал: — Слушаю! Как жалко, что поезд поздно пришел. Сегодня твои на «Динамо» играют со «Спартаком».

Я почувствовал в голосе отца нотки сожаления. Он собрал­ ся идти на матч и огорчался, что придется оставаться дома. Тогда я сказал, чтобы он ехал на стадион, а сам обещал при­ ехать на второй тайм. Он с восторгом согласился: — Прекрасно! Я еду на стадион. Билет возьму и тебе. Пос­ ле первого тайма встречаемся на контроле у Южной трибуны. Пока я трясся в трамвае, шел по Разгуляю к Токмакову пе­ реулку, сердце так бешено колотилось, что подумал: навер­ ное, вот так люди умирают от радости.

И папиросу д о к у р и л и...

У ворот дома меня уже ждала мама. Мама! За годы войны она сильно изменилась. На осунувшемся лице выделялись ее огромные глаза, волосы совсем побелели. Когда я вошел в комнату, радостно запрыгала собака Маль­ ка. Она меня не забыла. Вскоре появился мой школьный друг Шура Скалыга. Он недавно вернулся из Венгрии, где служил в танковых частях. На его груди красовался орден Славы третьей степени. Вместе с Шурой, наскоро поев, мы помчались на «Динамо». Успели как раз к перерыву. Отец стоял у контроля. Я еще издали заметил его сутулую фигуру в знакомой мне серой кеп­ ке. — Папа! — заорал я. Отец поднял руку, и мы кинулись друг к другу. Пока мы целовались, Шурка кричал контролерам: — Глядите! Глядите! Они всю войну не виделись! Он вер­ нулся! Это отец и сын!! Под эти крики мы вдвоем с Шуркой прошли мимо ошелом­ ленных контролеров на один билет. Не помню, как сыграли в тот день «Спартак» и «Динамо», но матч стал для меня праздником. Я в Москве. Дома. И, как в доброе довоенное время, сижу с отцом и Шуркой Скалыгой на Южной трибуне стадиона «Ди­ намо», смотрю на зеленое поле, по которому бегают игроки, слышу крики и свист болельщиков и думаю: «Вот это и есть, наверное, настоящее счастье». Отец почти не изменился. У него по-прежнему молодое, без морщин, лицо и ни одного седого волоса. Правда, он стал носить очки и начал курить. Когда после матча мы пришли домой, отец торжественно достал из ящика письменного стола коробку «Казбека», где ле­ жала недокуренная папироса, на мундштуке которой он сделал надпись: «9 мая 1945 года». Именно в тот день отец не докурил папироску, решив, что докурит ее, когда я вернусь из армии. Он затягивался папироской, хваля ее особый вкус. Пока мама готовила на кухне ужин, я вышел во двор в гим­ настерке, с тремя медалями, полученными за войну: «За отва­ гу», «За оборону Ленинграда» и «За победу над Германией». Все вокруг выглядело необычным и странным, хотя на самом деле вроде бы ничего и не изменилось с тех пор, как я ушел в армию. Просто я на все смотрел другими глазами. В армии я стал взрослым. За ужином отец, мать, Шурка Скалыга, дядя Ганя вспоми­ нали войну. Отец демонстрировал последние трюки, выучен­ ные собакой Малькой. — Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога! — го­ ворил он монотонным голосом, и Малька забиралась под по­ душку и замирала. А как только отец объявлял: «Отбой воздушной тревоги!» — Малька выскакивала из-под подушки и начинала с радостным лаем носиться по комнате. Мы сидели в шестнадцатиметровой комнате с двумя окна­ ми, выходящими на кирпичную стену. Эту комнату родителям дали после письма батальонного комиссара 115-го полка Спи­ ридонова, который, узнав в разговоре со мной, что мы тесно живем, послал ходатайства в райисполком и райвоенкомат, чтобы родителям сержанта Никулина улучшили жилищные условия. И когда в нашей квартире освободилась комната со­ седей, в нее разрешили перейти моим родителям. В сравне­ нии со старой девятиметровой комнатушкой эта казалась нам огромной. В первые недели после демобилизации я встречал своих од­ нополчан. Первым увидел Яшу Богданова. (Того самого весе­ лого парня, который пел песни, когда мы, призывники, еха­ ли из Москвы в Ленинград). Он работал администратором в саду имени Баумана. Встретился и с Мишей Вальковым. У него дома мы провели вместе чудесный вечер.

Дома, во дворе, воспоминания детства вернули меня на ка­ кое-то время в довоенные годы. На третий день после приезда я с подростками соседнего двора играл даже в футбол. Старушка, у которой мы разбили мячом стекло, горестно говорила: — Ну я понимаю, эти школьники — шалопаи, но Юрийто, воин усатый, куда он лезет?.. Совсем другими глазами я стал смотреть на людей, с кото­ рыми встречался. Да, война наложила свой отпечаток на все. На внешность, на психологию людей. Жизнь в 1946 году была тяжелой. Карточная система. Долго я не мог разобраться в продовольственных карточках, что и по каким талонам можно получать. Каждый работающий при­ креплялся к определенному магазину-распределителю, где имел право «отовариваться». Помню, отец спросил меня: — Земля вертится? — Вертится, — ответил я. — А почему люди не падают?.. — И сам ответил: — Потому что прикреплены к магазинам. С грустью я узнавал о друзьях и знакомых, не вернувшихся с войны. Из нашего бывшего десятого класса «А» погибло чет­ веро, с нашего двора — двенадцать человек. Из писем родителей я знал о гибели на фронте многих моих товарищей по школе и по двору. Но, встречаясь с родителями погибших, еще сильнее ощущал горечь и печаль утраты. И все время чувствовал себя виноватым перед родителями погибших. Виноватым в том, что остался жив. Мне казалось, что мое появление делает их горе еще более острым. Первый месяц жизни в Москве ушел на хождение по гос­ тям. Каждый день я встречался с родными, знакомыми. Везде расспросы и угощения. Композитор Кирилл Молчанов как-то рассказывал мне, что, работая директором Большого театра, он каждый раз Де­ вятого мая выходил на площадь перед театром и смотрел на встречу ветеранов войны. С каждым годом этих людей с седи­ нами становилось все меньше и меньше. Уже фильмы о войне снимают режиссеры средних лет, которые войны как следует не знают. Но растет число молодых, приходящих на эти встре­ чи у Большого театра. После войны я часто получал письма с фотографиями от моих однополчан. И с трудом в пожилых лицах узнавал моло­ дых ребят теперь уже далеких военных лет.

Мой отец, вспоминая о своем детстве, рассказывал, как однажды ему, совсем маленькому, на улице показали глубоко­ го старика. Этого старика под руки вели в церковь. Он с тру­ дом передвигал ноги. Как говорили, старик — единственный оставшийся в живых участник войны с Наполеоном. Так когда-нибудь будут говорить и о моих ровесниках, от­ стоявших победу в годы войны.

«К рах лю бви» В первый же день моего приезда домой я встретился с моей любимой. После футбола я позвонил ей, и мы договорились о встрече возле Елоховского собора. Шел на свидание с волне­ нием. Стесняла военная форма, к тому же хромовые сапоги нещадно жали. Эти первые в жизни настоящие хромовые сапо­ ги подарили мне на прощанье разведчики, которые тайно сде­ лали заказ нашему дивизионному сапожнику, но ошиблись размером. И я с трудом натянул сапоги на тонкий отцовский носок. — О, Юрка, ты совсем стал взрослый, — сказала она радо­ стно, увидев меня. А я стоял, переминаясь с ноги на ногу, не знал, что ска­ зать, и от волнения расправлял усы, которые, как мне каза­ лось, придавали моему лицу бравый вид. В тот вечер в парад­ ном я ее в первый раз поцеловал. А потом долго не давал уйти. Она, вырывая свою руку из моей, говорила шепотом: — Не надо, может выйти папа. Мы почти ежедневно встречались. Ходили в театр, кино. Она несколько раз приходила к нам в Токмаков переулок. Моим родителям она нравилась. Как-то зашел к нам в комнату дядя Ганя и сказал: — Ну что, вроде бы у тебя с твоей дело на мази;

женишь­ ся? Я ответил, что собираюсь сделать предложение, но меня смущает проблема жилья. Ведь и она жила в одной комнате с родителями. Тогда дядя Ганя предложил: — А ты въезжай в нашу маленькую комнатку (он имел в виду ту самую комнату, в которой я жил с родителями до вой­ ны), она нам все равно ни к чему, а у вас какая-никакая будет своя, отдельная.

Я с благодарностью расцеловал его. И через два дня на той же лестничной клетке, где впервые ее поцеловал, сделал ей предложение. Мог бы сделать и у нее дома, куда не раз заходил, но постеснялся. В семье была сложная обстановка. Отец и мать находились в разводе, но жили в одной комнате, перегороженной пианино и ширмой. Они не разговаривали между собой. (В их доме я себя глупо чувствовал: то заходил в отцовский закуток попить чаю, то возвращался допивать на половину, где жили мать с дочкой.) — Ты папе очень нравишься, — говорила она мне. В тот вечер, когда я попросил ее руки, она сказала: — Приходи завтра, я тебе все скажу. На следующий день, когда мы встретились на бульваре, она, глядя в землю, сообщила, что меня любит, но по-дру­ жески, а через неделю выходит замуж. Он летчик, и дружит она с ним еще с войны, просто раньше не говорила. Поцело­ вала меня в лоб и добавила: — Но мы останемся друзьями... Вот так и закончилась моя первая любовь. Переживал я, конечно, очень. Ночью долго бродил один по Москве. Мама с папой утешали, а дядя Ганя сказал: — Да плюнь ты на нее! Еще лучше встретишь. Сейчас, пос­ ле войны, мужики нарасхват. И учти, в случае чего комната у тебя есть.

Д ля кино вы не годи тесь Я возвращался из армии с уверенностью, что для меня от­ крыты двери всех театральных институтов и студий. Я же прошел войну! Я же имел успех в самодеятельности!! Я же просто осчастливлю всех своим поступлением!!! И я твердо решил поступать на актерский факультет Всесо­ юзного государственного института кинематографии. Сняв­ шись в фотоателье на Разгуляе в трех эффектных позах (эти снимки я отнес вместе с документами в приемную комиссию ВГИКа), начал тщательно готовиться к экзаменам. Выбрал басню «Кот и повар» Крылова. А из стихов отец посоветовал взять «Гусара» Пушкина. Я сказал, что, по моим сведениям, «Гусара» многие читают на экзаменах.

5 Почти серьезно..

— А ты знаешь, — ответил отец, — давай мы сделаем так. Ты будешь читать стихотворение не с начала, а с середины. Оно большое. И никто из экзаменаторов его не дослушивает до конца. Обычно уже на середине говорят: «Спасибо. Доста­ точно». И представляешь, все выходят и начинают: «Скребни­ цей чистил он коня...» Фраза всем осточертеет. И то, что ты начнешь читать стихотворение с середины, прозвучит для ко­ миссии музыкой. Я выучил также отрывок из «Дворянского гнезда», когда Лемм играет у себя в комнате на рояле и Лаврецкий слышит эти звуки музыки. (Теперь-то я понимаю, что отрывок мы выбрали не совсем удачный для меня.) Во ВГИКе на актерском факультете образовался огромный конкурс. Половина поступающих, как и я, ходила в гимнас­ терках. Несколько человек мне запомнились. Врезался в па­ мять голубоглазый моряк Тимченко. На экзамены он принес большие глянцевые фотографии. На одной он снялся с грана­ той в руке, на другой — с винтовкой, на третьей — в тель­ няшке. В жизни он выглядел каким-то плакатным: открытый, крепко сбитый, белозубый блондин. Я не сомневался, что Тимченко примут. На мой взгляд, он просто просился на эк­ ран на роли героев-моряков. Первый, отборочный, тур прошел спокойно, а во время второго, после того как я прочел стихи и прозу, меня подозва­ ли к столу, за которым сидела комиссия (ее возглавлял режис­ сер Сергей Юткевич — он же набирал курс). И мне сказали: — Знаете, товарищ Никулин, в вас что-то есть, но для кино вы не годитесь. Не тот у вас профиль, который нам ну­ жен. Скажем вам прямо: вас вряд ли будут снимать в кино. Это мнение всей комиссии. Если вы действительно любите ис­ кусство, то советуем вам пойти в театральный институт. Там еще принимают заявления... Вышел из института совершенно убитым. Сначала поду­ мал, что меня не приняли потому, что я плохо выполнил этюд «на память физических действий», когда меня попросили изоб­ разить с воображаемыми предметами следующую сценку: напи­ сать письмо, запечатать его в конверт, наклеить марку, а затем опустить его в почтовый ящик. Дома после долгого разглядывания себя в зеркале я поверил словам членов комиссии, что действительно для кино я не го­ жусь. И белозубого, голубоглазого блондина Тимченко тоже не приняли. Узнав об этом, он последними словами ругал ко­ миссию. Особенно негодовал на одного из экзаменаторов, ко­ торый дал ему такое задание: — Актер должен быть внимательным и наблюдательным. Вы согласны с этим? Вот представьте себе, что вы глухонемой. Как вы попросите у меня молоток? Тимченко честно включился в роль глухонемого: что-то мы­ чал, тыкал себе пальцем в грудь, а затем рукой, сжатой в ку­ лак, делал движение, будто забивал гвоздь. — Прекрасно! — ободрил его экзаменатор. — А теперь представьте, что вы слепой, и попросите у меня ножницы. Для большей достоверности Тимченко закрыл глаза, двумя пальцами начал воспроизводить движение ножниц и услышал: — Артист должен быть внимательным. Зачем вы двигаете пальцами и молчите? Вы же слепой, вы можете говорить. Вам проще сказать: «Дайте, пожалуйста, мне ножницы». Но Тимченко не унывал и, вспомнив свои подвиги в мор­ ской пехоте, решил взять ВГИК штурмом. Поэтому он пред­ ложил мне и еще нескольким из непоступивших пойти домой к известному артисту Василию Васильевичу Ванину, который в то время вел во ВГИКе курс. Мы с трудом разыскали адрес Ванина и пришли к нему на улицу Горького. В восемь утра позвонили в квартиру. Нам никто не ответил. — Ничего, — сказал Тимченко, — подождем, погуляем. Погуляли. Пришли через час. Снова звоним. Открылась дверь, и на пороге перед нами стоит сам Ванин. — Здравствуйте, — обратился к нему Тимченко. — Вот мы к вам пришли, помогите нам. — Проходите, ребята, — сказал Ванин. — Извините, что я в халате, но вы не стесняйтесь. Прошли мы в комнату, сели на краешки стульев. Ванин спросил, что мы хотим. Тимченко рассказал, что нас, группу ребят-фронтовиков, не приняли во ВГИК, на актерский факультет. Несколько че­ ловек стоят внизу и тоже волнуются. Они просто постеснялись зайти. А вообще мы просим помочь. Внимательно выслушал нас Ванин, расспросил, где мы во­ евали, откуда приехали, и сказал: — Понимаете, ребята, если бы я набирал, то, конечно, вас принял. Но курс-то не мой. Вот буду снова набирать курс, 5* пожалуйста, приходите. Я вижу, вы ребята способные! Про­ стите, что не могу угостить вас ничем, я еще и чайник не по­ ставил... Вышли мы от Ванина в полной уверенности, что если бы действительно он набирал курс, то мы стали бы студентами. Он, как нам представлялось, взял бы телефонную трубку, по­ звонил в институт и сказал: — Запишите там Тимченко, Никулина и других. Я их при­ нимаю. Теперь-то мне понятно, что Ванин был просто добрый, хо­ роший человек и не хотел нас огорчать. После встречи с Ваниным нам стало легче. И мы решили с Тимченко продолжать сдавать экзамены в другой институт. (Много лет спустя, на открытии кинофестиваля, я встретил этого бывшего матроса, обвешанного фотоаппаратами. Он стал фотокорреспондентом.) Хотя родители меня и успокаивали, я долго переживал. «Ведь я способный, — думал я, — имел успех в армии». «Ну, Никулин, ты мировой!» — говорили мне часто однополчане после концертов. А на экзаменах не допустили и на третий тур. Для кино я не годился.

И для театра не годился Больше всех меня успокаивала мама. — Не расстраивайся, — говорила она, — не поступишь в этом году, на будущий попробуешь. Я старался не падать духом. И быстро подал заявления в Го­ сударственный институт театрального искусства имени А. В. Лу­ начарского и в Училище имени Щепкина при Малом театре. Сначала экзаменовался в Щепкинском училище. Оно нахо­ дилось рядом с дирекцией Мосэстрады, около которой всегда толпились артисты, одетые в элегантные плащи, непременно с клетчатыми шарфами, в броских цветных шляпах — зеленых, песочных, коричневых. «Вот стану артистом, обязательно куплю себе такой же плащ, шарф и шляпу», — мечтал я. Первый тур для меня прошел благополучно. Настал день второго тура. Он проходил в большой комнате, где устроили зрительный зал. Первый ряд занимала комиссия. В центре си­ дела прославленная артистка Малого театра Вера Николаевна Пашенная. Когда я читал «Гусара» Пушкина, то, не дойдя и до поло­ вины куска, услышал: — Спасибо, достаточно. «Ну, — думаю, — либо провалился окончательно, либо я им так понравился, что они на прослушивание просто не хотят терять времени». Вышел в коридор и жду окончания экзамена. Тут ко мне подходит студент-старшекурсник училища и покровительствен­ но говорит: — Ну как же вы могли... читать с таким наигрышем? Это же абсолютно противопоказано актеру. Тем более что вы по­ ступаете в Малый театр. Мой совет вам — избавляйтесь от наигрыша. Мнение студента совпало с мнением приемной комиссии. Здесь же, в студии Малого театра, я услышал историю, связанную с одним поступлением. Держала экзамен девушка, которой дали задание сыграть воровку. Председатель комиссии положил на стол свои часы и попросил девушку якобы их украсть. — Да как вы смеете давать такие этюды?! — возмутилась де­ вушка. — Я комсомолка, а вы меня заставляете воровать. Я буду жаловаться... Она долго кричала, стучала кулаками по столу, а потом, расплакавшись, выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Члены комиссии растерялись. Сидели в недоумении. Ктото из них сказал: — А может быть, и верно, зря обидели девушку?.. Председатель комиссии смотрит, а часов-то его и нет. Он испугался. Но тут открылась дверь, и вошла девушка с часами в руках. Положив их на стол, она спокойно сказала: — Вы предложили мне сыграть воровку. Я выполнила ваше задание. Все долго смеялись, а девушку приняли. Сдавал я экзамен и в ГИТИС, где экзаменационную ко­ миссию возглавлял артист С. Гушанский. Когда я впервые увидел его в коридоре института, то вспомнил свое детство. Именно Гушанский в свое время ис­ полнял почти все центральные роли в спектаклях Театра рабо­ чих ребят (в том самом, где мы стащили декорацию — стог сена). Когда мне приходилось его встречать в нашем переулке, то я долго провожал взглядом любимого артиста, исполнителя главных ролей в спектаклях «Улица радости», «Нахлебник», «Пакет» и других. И вот он идет по коридору института. Я не выдержал, по­ дошел к нему: — Здравствуйте! Я вас знаю. Ведь это вы работали в трид­ цатых годах в Театре рабочих ребят? — Да, — улыбнулся Гушанский и спросил меня, что я здесь делаю. — Поступаю в институт. — А-а-а... Ну что ж, посмотрим, послушаем. Желаю удачи. Во время моего исполнения прозы и басни все сидели тихо, внимательно слушали. А при чтении «Гусара» в комиссии воз­ ник смех, и я почувствовал, что мое чтение нравится. В коридоре меня обступили студенты-старшекурсники, ко­ торые присутствовали на экзамене, и начали наперебой обо­ дрять. — Гушанский смеялся. Тебя примут. Ты всем понравился. Во время хождений по узким, темным коридорам институ­ та, встречаясь со многими державшими экзамены, я узнал но­ вые легенды о счастливых поступлениях в институт. Рассказывали, как один способный парень провалился. На следующий день к ректору института и в приемную комиссию пришла пожилая женщина — тетка этого парня — и долго всех уговаривала принять ее племянника, который спит и видит себя артистом. Эта женщина всем так надоела, что ее чуть ли не силой хотели выпроводить из института. Когда члены ко­ миссии, уже устав доказывать, что ее племянник бездарный, начали кричать, злиться, женщина сорвала с себя платок, очки, и все увидели, что это не женщина, а тот самый юно­ ша. Вся комиссия ахнула. Парня приняли. Я слушал и думал про себя: «Вот мне бы так». Но у меня все получалось иначе. Дойдя до третьего тура, я надеялся, что наконец-таки пове­ зет. Когда меня пригласили в зал, где проходил последний, решающий экзамен, то первым я увидел Михаила Михайлови­ ча Тарханова, знаменитого артиста МХАТа, художественного руководителя ГИТИСа. Он сидел за столом, почему-то скрю­ чившись, и смотрел в пол. Я читаю стихи, смотрю на Тарха­ нова, а он уставился в пол. Это страшно отвлекало. (Потом мне сказали, что, оказывается, у Тарханова начался сильный приступ печени и он, только что приняв лекарство, ожидал, когда стихнет боль.) Результаты экзамена объявляли на следующий день. При­ шел я в институт и, волнуясь, начал читать списки принятых. Себя в них не нашел. Еще раз медленно прочел списки. И снова моей фамилии там не оказалось. Конечно, расстро­ ился. Решил дождаться Гушанского и, рассчитывая на его по­ мощь, обо всем с ним переговорить. — Понимаете, как сложилось, — объяснял мне Гушанский. — Сначала все у вас шло хорошо, но на последнем туре решили, что вы не впишетесь в группу, которую набирают ру­ ководители курса. Из всех зачисленных хотят составить как бы актерскую труппу, из которой потом может получиться новый театр. И вот в этой труппе для вас не нашлось амплуа, поэто­ му вас и не приняли. Ходил я по узким зигзагообразным коридорам института как в воду опущенный. Было обидно, идти домой не хотелось. В это время ко мне подошел симпатичный, с черными умны­ ми глазами молодой человек. — Здравствуйте, — сказал он просто и представился: — Меня зовут Толя. Фамилия — Эфрос. Я знаю, что вас не приняли. Но вы не расстраивайтесь. Мы хотим вас попробо­ вать в нашу студию. — В какую студию? — В Ногинске есть театр. Им руководит режиссер Кон­ стантин Воинов. Талантливый, интересный человек. Я сам заканчиваю режиссерский факультет здесь, в ГИТИСе. И по­ могаю Воинову. Мы сейчас организуем студию в Москве. В дальнейшем из нашей студии должен родиться театр. Пред­ лагаю попробоваться. Вот вам мой телефон. И Анатолий Эфрос дал мне записку с номером телефона. Не придавая никакого значения записке, я автоматически по­ ложил ее в карман, решив про себя, что ни в какую студию пробоваться не буду. Ведь у меня в запасе оставалась студия Камерного театра и вспомогательный состав театра МГСПС, как раньше называли Театр Моссовета. Кто-то из знакомых отца дал мне записку к артисту Оленину, который работал в этом театре. Пришел я к нему в гримуборную. Он как раз готовился к спектаклю.

— Что я вам могу сказать, — начал Оленин, прочитав записку. — У нас через двадцать дней действительно начнется набор во вспомогательный состав. Попробуйте. Но скажу от­ кровенно: шансов у вас мало. Плохо то, что вы никогда рань­ ше не работали в театре. Но вдруг вам повезет. Будем надеять­ ся. К сожалению, не повезло. После первого же прослушива­ ния во вспомогательный состав театра меня не зачислили. До начала экзаменов в студию Камерного театра оставался месяц. И тут я вспомнил о записке Анатолия Эфроса. «А что, — думаю, — может быть, пойти в студию? Все-таки реальное предложение...» Позвонил Эфросу. Он тепло со мной поговорил и обещал познакомить с Воиновым. (Мог ли я тогда предполагать, что через десять лет получу приглашение сниматься в одном из первых фильмов Воинова, «Молодо-зелено», где буду играть одну из первых своих кино­ ролей?!) В студии Воинова я читал прозу, стихи, басню, пел, иг­ рал на гитаре и даже танцевал. Экзамен продолжался более часа. И меня приняли. Вместе со мной просматривался у Во­ инова и Шура Скалыга, который в то время работал в Театре теней при Мосэстраде. Шуру зачислили кандидатом. Воинов собрал вокруг себя немало талантливых молодых людей. Многие потом стали профессиональными артистами и режиссерами. Время от времени студия давала спектакли, разъезжая по области. Главное, на чем держалась студия, — дисциплина. За первое опоздание давали выговор, за второе — исключали из студии. Занимаясь у Воинова, я продолжал готовиться в театраль­ ную студию при Камерном театре. Последняя надежда полу­ чить специальное театральное образование. Во все вузы и студии Москвы, куда только мог успеть, я держал все лето экзамены. Только в училище МХАТа не риск­ нул подать заявление, хотя и помнил рассказ Сергея Образцо­ ва, когда он делился на вечере в ЦДРИ своими взглядами на искусство, жизнь. Он, например, говоря об актерском везе­ нии, вспомнил о том, как поступал в студию МХАТа. Председатель приемной комиссии В. И. Немирович-Дан­ ченко иронически спросил его во время экзамена:

— Молодой человек, а сколько вам годов? Растерявшийся Образцов выпалил: — Двадцать один лет. — Приняли меня, — рассказывал Сергей Владимирович, — как остроумного, находчивого, потому что вся комиссия за­ смеялась. А я ведь и не помышлял об этом. Актерское везе­ ние. У каждого артиста есть свой коэффициент актерского счастья. Мама продолжала работать на «Скорой помощи». Отец пи­ сал репризы, фельетоны, частушки. Я получал иждивенче­ скую карточку. Студия Воинова не только не считалась местом работы или учебы, но даже справки о том, что я занят делом, не имела права выдать, не говоря уже об обеспечении меня продовольственной карточкой. Как жить дальше? Может быть, поступить в педагогический институт? Поскольку среди моих родных были педагоги, я се­ рьезно подумывал об этом. А может быть, пойти работать? Но куда? Ведь никакой гражданской специальности у меня нет. С таким настроением я отправился в райотдел милиции, куда меня вызвали повесткой. — Что же вы, товарищ Никулин, — укоризненно выгова­ ривал мне пожилой капитан, — демобилизовались в мае, сей­ час сентябрь, а вы до сих пор нигде не работаете? Получаете иждивенческую карточку. Чем вы занимаетесь? — Да вот поступал учиться, не вышло. Не принимают меня нигде. Сейчас снова пробую. — Как так не принимают? — Вот так и не принимают, — ответил я с огорчением. — А чего думать. Идите к нам учиться. У вас среднее обра­ зование, вы член партии, фронтовик. Нам такие люди нуж­ ны, — предложил капитан, которому я, видимо, понравил­ ся. — У нас хорошо. Будете получать карточку, выдадут вам форму. Если нужно — у вас же одна комнатка на троих — жильем поможем. У нас, в милиции, много интересной рабо­ ты. Подумайте, а? Вышел на улицу, и у меня промелькнула мысль: «А что, если, верно, пойти в милицию?..» С ЧЕГО НАЧИНАЮ ТСЯ КЛОУНЫ Будьте самоучками, не ждите, пока вас научит жизнь. Станислав Ежи Лец «В ечерка» пом огла Обычно мы с отцом покупали газету «Вечерняя Москва» в киоске на Елоховской площади. Где-то в середине сентября 1946 года мы купили газету и на четвертой странице прочли объявление о наборе в студию клоунады при Московском орде­ на Ленина государственном цирке на Цветном бульваре. Воз­ никла идея: а что, если попробовать? На семейном совете долго обсуждали: стоит или не стоит поступать в студию? Мама склонялась к театру, считая, что рано или поздно, но мне повезет. — Все-таки театр благороднее, — говорила она. Отец придерживался другого мнения. — Пусть Юра рискнет, — настаивал он. — В цирке экспе­ риментировать можно. Работы — непочатый край. Если он найдет себя — выдвинется. А в театре? Там слишком много традиций, все известно, полная зависимость от режиссера. В цирке многое определяет сам артист. И я решил поступать в студию цирка. Документы принимали в маленькой комнате (теперь там одна из секций гардероба для зрителей). Невысокий мужчина с копной рыжих волос регистрировал заявления и анкеты, проверяя правильность их заполнения. Он выполнял роль секретаря приемной комиссии и показал­ ся мне тогда представительным. Потом выяснилось, что он тоже из поступающих — Виктор Володин. Мастерскую клоунов набирал режиссер цирка Александр Александрович Федорович. В 20-е годы он, как и отец, руко­ водил художественной самодеятельностью на одном из пред­ приятий столицы, и они раньше нередко встречались по ра­ боте. Первый тур, на который допускались все, проходил в крошечной комнате крас­ ного уголка. Вызывали по одному челове­ ку. Я долго ждал и наконец предстал пе­ ред комиссией, сидящей за столом, по­ крытым красной скатертью. Прочел Пуш­ кина. Хотел читать басню, но тут подзы­ вает меня Федорович (он был в загранич­ ной кожаной куртке на «молниях») и спрашивает: — Скажите, пожалуйста, вы не сын ли Владимира Андреевича Никулина? — Сын. — Что вы говорите? — удивился он. — И что же, решили пойти в цирк? Мне показалось, что в вопросе прозву­ чало какое-то сожаление. — Да, — говорю, — люблю цирк. Хочу стать клоуном. — Ну что ж, очень рад. Очень рад. Так мы вас прямо на третий тур допустим. Привет папе передавайте. Привет я передал, а сам нервничал: конкурс-то большой. Во-первых, поступали многие из тех, кто не прошел в теат­ ральные институты и студии, во-вторых, допускали к экзаме­ нам с семилетним образованием, что увеличило число желаю­ щих стать клоунами, в-третьих, цирк рядом с Центральным рынком, и некоторые его завсегдатаи и приезжие тоже почемуто, то ли из баловства, то ли серьезно, решили испытать счас­ тье. Одному из них я понравился. — Если не примут, — говорил он, — ты приходи ко мне. Мы семечками торговать будем. С мячиком. — Как с мячиком? — удивился я. — Очень просто, — объяснил он. — Пойдем к поезду и ку­ пим мешок семечек за тысячу рублей. Потом найдем старуху и предложим ей по шестьдесят копеек за стакан, если оптом возьмет. Старуха, конечно, согласится, потому что сама будет продавать семечки по рублю. Первые два-три стакана мы ей насыплем полностью, а потом я незаметно теннисный мячик (я его в рукав спрячу) в стакан подложу и буду дальше отме­ рять... Лапища у меня огромная, мячика никто не увидит.

Полное впечатление, что стакан наполняется доверху. Ты в это время начнешь ей что-нибудь заливать. Наступил день третьего тура. Поцеловав на счастье нашу собачку Мальку, я, страшно нервный и невыспавшийся, в шинели и сапогах, пошел в цирк.

К андидаты в К арандаш и Пожарник держит экзамен в музыкальную школу. Его спрашивают: — Какая разница между скрипкой и контрабасом? Пожарник, подумав: — Контрабас дольше горит. (Из услышанных анекдотов) Экзамен проходил на ярко освещенном манеже. В зале со­ бралось довольно много народу: сотрудники Главного управле­ ния цирков, работающие в программе артисты, униформис­ ты, уборщицы, знакомые и друзья поступающих (моих знако­ мых в зале не было). Комиссия занимала первый ряд, в центре сидел в своей ко­ жаной куртке А. Федорович. Рядом с ним — художественный руководитель цирка Ю. Юрский. В комиссию также входили известный жонглер В. Жанто, режиссер Б. Шахет, инспектор манежа А. Буше, директор цирка Н. Байкалов и другие. Первым экзаменовался мужчина лет тридцати, довольно пьяный — для храбрости, что ли, выпил? Он не придумал ни­ чего лучшего, как встать на стул и запеть гнусавым голосом:

Кашка манная, ночь туманная, Приходи ко мне, моя желанная...

Пел противно, но смешно. Не по исполнению, а просто оттого, что вышел дурачок, да еще пьяный, и голос у него гнусавый... Многие смеялись. Но нас, тех, кто держал экза­ мен, бил колотун. Ожидая своей очереди, волнуясь, я наблюдал за сдающими экзамен. Вот полный, комичный на вид, обаятельный Виктор Паршин. Как и все, он сначала прочел стихи и басню, а по­ том ему дали задание: будто бы идет он за кулисы и там встре­ чает только что вышедшего из клетки тигра. Как нужно реаги­ ровать? Виктор Паршин, спокойно посвистывая, пошел за ку­ лисы и выбежал оттуда с диким криком, опрокидывая стулья, и через весь манеж пронесся к выходу. По-моему, сделал он это просто здорово. Запомнился мне Анатолий Барашкин, которого попросили сделать этюд: заправить воображаемый примус керосином и разжечь его. Это он выполнил классически! Высокий худощавый Георгий Лебедев поразил всю комис­ сию великолепным чтением стихов Владимира Маяковского. Экзаменовались Илья Полубаров и Виктор Смирнов. Рань­ ше они занимались в цирковом училище. Оба прекрасно жонг­ лировали, владели акробатикой и нам казались сверхталантливыми и сверхумелыми. Они легко делали флик-фляки, каскады, разговаривали между собой, употребляя цирковую терминологию: «оберман», «унтерман», «шпрех»... Их, ко­ нечно, приняли. Своей артистической внешностью среди всех выделялся Юрий Котов, приехавший из Орла. Он довольно успешно прочитал стихи Сергея Михалкова: «Я приехал на Кавказ, сел на лошадь первый раз...» Экзаменовался и самый юный из нас — Николай Станиславский. По поводу его фа­ милии многие иронизировали, говоря: «Вот и Станиславский в цирк пришел». Смотрел я на всех и думал: «Куда мне с ними тягаться?» Пришла моя очередь выходить на манеж. Прочел стихи, басню, дали мне этюд: будто потерял я на манеже ключ от квартиры и ищу его. Придумал не самое оригинальное. Сде­ лал вид, что долго ключ ищу, а всюду темно. Зажигал настоящие спички (мне казалось, если зажигать спички на ярко освещенном ма­ неже, то будет смешно), но никто находку не оценил. И вот наконец кидаюсь на ковер и что-то поднимаю — увы, это оказался не ключ, а плевок. Руку вытер о себя брезгливо. В зале засмеялись. Я act мц« ноам Потом экзаменовались и другие. Среди них сммюсую ш ийм ь.

Борис Романов. Своей общительностью, чувством юмора, а также тем, что он пришел на экзамен, как и я, в солдатской шинели (а у меня еще долго после войны ко всем, кто носил солдатскую шинель, оставалось отношение доброе), он при­ влек мое внимание, и мы познакомились. Для начала он рас­ сказал мне анекдот. На экзамене профессор спрашивает нерадивого студента: — Вы знаете, что такое экзамен? — Экзамен — это беседа двух умных людей, — отвечает сту­ дент. — А если один из них идиот? — интересуется профессор. Студент спокойно говорит: — Тогда второй не получит стипендии. От Бориса я узнал, что он воспитывался в детдоме, его уче­ бу в театральном техническом училище (он собирался стать гримером) прервала война. Конечно, тогда я и не предпола­ гал, что мы станем друзьями и мало того — партнерами, что Бориса примут у нас дома, полюбят и он будет завсегдатаем наших вечеров в Токмаковом переулке. В три часа дня закончился последний тур, а в шесть часов вечера вышел какой-то человек со списком и буднично, в ал­ фавитном порядке зачитал фамилии всех принятых. Среди них произнес и мою. Всего в студию зачислили восемнадцать чело­ век, а пятерых взяли кандидатами. Я сразу позвонил домой. — Папа, меня приняли. — Ну и хорошо. Приезжай скорее! Приехал домой и подробно все рассказал. А в восемь вечера в Камерном театре (потом он назывался Театром имени Пуш­ кина) проходил последний тур конкурса, на который меня тоже допустили. И я решил поехать. И надо же! И здесь после конкурса мне сообщили, что меня приняли в студию. Бывает же так: то всюду отказ, а тут в один день две удачи. Вернулся домой поздно, и долго с отцом и матерью обсуж­ дали минувший день. Куда идти: в студию Камерного театра или в студию цирка? Отец вновь повторил свои доводы о том, что в цирке легче и быстрее можно проявить себя, найти новые интересные фор­ мы клоунады, и я решил идти в цирк.

С тране нуж ны клоуны В трамвае сидит старушка. Рядом с ней стоит тощий, изможденный студент. — Ты чего же, милый, такой худой? — обраща­ ется к нему старушка. — Задают много, — отвечает он. — Ты, наверное, отличник? — Нет... Старушка, видя перекинутый через руку студента плащ, предлагает: — Давай, милый, я хоть плащ твой подержу, я то ведь тебе тяжело... — Это не плащ, — отвечает парень, — это сту­ дент Сидоров. Вот он — отличник. (Из услышанных анекдотов) Веселое, голодное студенчество было у нас в цирковой студии. Нам, правда, выдавали рабочую продовольственную карточку, по­ лучали мы и талоны на сухой паек, а также стипендию — пятьсот рублей. Ни в одном институте не давали такой большой стипендии. Главное управление цирков Комитета по делам искусств от­ пустило значительные средства на студию. Стране нужны были клоуны. К нам пригласили преподавателей различных дисцип­ лин. Любили все у нас технологию цирка. Каждый раз заня­ тия по этой дисциплине вели разные люди. Приглашались ста­ рые мастера, которые беседовали с нами о специфике, техно­ логии цирка, рассказывали о своей жизни, работе. Много времени провел с нами Александр Борисович Буше, неповто­ римый режиссер — инспектор Московского цирка. (Его и еще ведущего программу Роберта Балановского из Ленинградского цирка зрители всегда встречали аплодисментами.) Ж ивая энциклопедия На манеж выходит Рыжий и говорит Белому: — Здравствуй! — и протягивает руку. — Боже мой, какие у тебя грязные руки! —удив­ ляется Белый. — Грязные? — переспрашивает Рыжий. — Да ты бы посмотрел на мои ноги. (Старинная цирковая реприза) Дмитрий Сергеевич Альперов, когда появился у нас в сту­ дии, выглядел патриархом. Полный, огромный, он вошел, тяжело дыша, и зычным, густым голосом попросил: — Помогите мне снять шубу. Мы кинулись снимать с него тяжелую шубу на лисьем меху. Шапка у него тоже меховая, боярская. Он медленно подошел к столику, сел, посидел минут пять и, отдышавшись, выта­ щил из кармана огромные часы. Дмитрий Сергеевич Альперов... Когда я учился еще в девя­ том классе, отец подарил мне книгу Д. С. Альперова «На арене старого цирка». Она стала моей любимой книгой. Я читал ее несколько раз. И потом время от времени довольно часто за­ глядывал в нее, чтобы перечитать описание какой-нибудь клас­ сической клоунады. Книга его, пожалуй, одна из немногих, интересна и профессионалам, и любителям цирка. До войны, еще мальчишкой, я видел клоуна Альперова на арене. В памяти остался его громкий голос. И вот Альперов у нас в студии. Он посмотрел на свои огромные плоские серебряные карманные часы (они выглядели клоунскими — теперь бы их назвали сувенирными), с золоты­ ми стрелками, зеленым циферблатом, и я сразу подумал: сей­ час что-нибудь с часами произойдет — взорвутся они или за­ дымятся, а может быть, заиграет какая-нибудь музыка... Но часы просто тикали. Он посмотрел на них еще раз и положил на стол около потертой тетради со своими записями. В комнате тихо. Альперов рокочущим голосом начал рас Алмиро» студии (я —порой см м ).

сказывать о старом цирке. Видимо, готовясь к встрече, он за­ писал план, поэтому время от времени заглядывал в тетрадку. Мы сразу же перенеслись на пятьдесят лет назад и попали в мир старого дореволюционного цирка. — Клоун Рибо, — гремел голос Альперова, — выходил в манеж и встречал мальчика с удочкой, который шел ему на­ встречу по барьеру. Рибо переносил мальчика через манеж, воображая, что идет по воде. Делал он это поразительно смешно. Я записывал в своей тетради: «Ловить в манеже рыбу, вооб­ ражая, что он заполнен водой...» (Через десять лет эта запись послужила толчком для создания пантомимической клоунады «Веселые рыболовы».) Многое из рассказов Дмитрия Сергеевича звучало для нас просто неправдоподобно. На что только не шли клоуны, чтобы вызвать смех у публи­ ки! Тот же Рибо — это был его первый трюк, — появляясь в манеже, показывал публике свой большой кулак и потом засо­ вывал его целиком в рот. Зрители смеялись. «Уродство», — сказали бы мы сегодня. — И у него был такой большой рот? — спросил я. — Да нет, — ответил Альперов. — Рот вообще-то большой, но он еще специально сделал операцию — разрезал углы рта примерно на полтора сантиметра, что было не очень заметно, но зато давало возможность засунуть весь кулак. Затаив дыхание слушали мы и рассказ Альперова о замеча­ тельном Рыжем клоуне Эйжене. Особенно мне запомнилось, как он делал одну клоунаду. Белый и Рыжий клоуны ссорятся, и Рыжий говорит: — Я вызываю тебя на американскую дуэль. Американская дуэль заключается в том, что два человека кладут в шляпу две записки, на одной из которых написано «Жизнь», а на другой — «Смерть». Тот, кто вытащит записку «Смерть», должен кончить жизнь самоубийством. Белый долго заставляет Рыжего подойти к шляпе и взять записку, тот долго отказывается. Наконец Рыжий не выдержи­ вает и говорит: «Ладно, я буду тащить первым». Дрожащей ру­ кой он вытаскивает записку, разворачивает ее и начинает чи­ тать: «Сме... сме... сметана!» Белый подходит и уточняет: «Не сметана, а смерть. Да, смерть. Ты вытащил смерть. Вот теперь иди и застрелись».

Рыжий брал концертино и играл печальную мелодию. — Я последний раз играю для вас, — трагическим голосом говорил он публике. Закончив игру, Рыжий уходил за кулисы, и тут наступала зловещая пауза. Полная тишина. Все ждали, что будет даль­ ше. Раздавался резкий выстрел. А через две секунды на мане­ же появлялся радостный Рыжий с криком: «Я промахнулся!» Альперов рассказывал, что эту клоунаду Эйжен исполнял виртуозно. Без всякого утрированного грима, одетый почти в обычный костюм, в момент, когда его посылали стреляться за кулисы, он брал концертино — маленькую гармошку — и на ломаном русском языке прощался с публикой, объявляя, что играет перед ней в последний раз. Он играл «Славянский танец» Дворжака и медленно, опустив голову, уходил за кулисы стре­ ляться. И делал все так искренне, что некоторые даже плакали. И потом, когда после выстрела, от которого зал вздраги­ вал, Эйжен появлялся, публика встречала его аплодисментами и смехом. Многое из услышанного я уже читал в книге Альперова. Во время беседы я напомнил Дмитрию Сергеевичу один из эпизо­ дов, рассказанных в ней. Он прямо засветился. — Так вы читали мою книгу? — Да, конечно, она мне понравилась. Я очень жалею, что не взял тогда на встречу с Альперовым его книгу и не попросил ее надписать. Узнав в учебной части домашний телефон Альперова, пер­ вого мая 1947 года я решился ему позвонить. — Слушаю, — сказал он своим зычным голосом. — Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. С вами говорит сту­ диец из цирка Юра Никулин. — Слушаю вас, что вы хотите? — Хочу вас поздравить с праздником Первого мая и поже­ лать вам доброго здоровья. — То есть как? Просто поздравить, и все? — Да, поздравить и пожелать вам доброго здоровья. И все. Наступила пауза. — Ну хорошо. Спасибо, — как-то неуверенно сказал Аль­ перов и повесил трубку. После праздников он пришел к нам в студию и сразу спро­ сил:

— Кто мне звонил первого мая? Я встал. — Вы меня поздравляли с праздником? — удивленно пере­ спросил Альперов. — Спасибо вам большое. Вы знаете, я ду­ мал, что это розыгрыш. Ведь из цирка меня никто с праздни­ ком не поздравил. Я не сомневался, что это розыгрыш. И он начал рассказывать о розыгрышах, которые бывали раньше в цирках. Например, приезжал артист в цирк, выхо­ дил на манеж, и обязательно во время первой репетиции ктонибудь сбрасывал на его голову мешок с опилками. Или при­ бивали галоши к полу: человек — в галошах, а сдвинуться не может и падает. После этих рассказов я понял, почему Дмитрий Сергеевич странно прореагировал на мое поздравление. Умирал Альперов тяжело. У него началась водянка. Он ле­ жал распухший. Кто-то, не подумав, послал ему приглашение в цирк на открытие сезона. Он плакал, кричал: «Я хочу пойти на премьеру!» А сам не мог даже встать. Прощались с ним на манеже. Это первая панихида, кото­ рую я увидел в цирке. Посреди манежа на возвышении стоял открытый гроб. Ря­ дом на стульях сидели близкие Дмитрия Сергеевича. Свет при­ тушен, только один прожектор освещал лицо Альперова, и тихо-тихо играл оркестр. Мне все казалось, что Альперов сей­ час возьмет и скажет: «А вот помню, в цирке Чинизелли...» В тот же вечер после похорон Альперова в цирке шло оче­ редное представление. Манеж был ярко освещен, гремела му­ зыка, и у меня никак не укладывалось в сознании, что не­ сколько часов назад здесь стоял гроб и все плакали, а сейчас все смеются.

Не бы ло посы ла «Подсадка — цирковой прием, основанный на включении в номер, главным образом в комических целях, артистов под видом зрителя». (Цирковая энциклопедия) Занимаясь в студии, мы дневали и ночевали в цирке. Спус­ тя два месяца нас начали занимать в парадах, подсадках. Первой подсадкой для нас всех стала клоунада «Шапки», которую исполняли клоуны Демаш и Мозель (по афише — Жак и Мориц). Требовалось в клоунаде «Шапки» изобразить зрителя, сидя­ щего с кепкой в руках. Клоуны брали кепку и в пылу спора, как бы невзначай, вырывая ее друг у друга, отрывали козырек. Зритель-подсадка, сидящий в первом ряду, к великой радости публики, переживал, нервничал. Правда, в конце клоунады выяснялось, что кепка цела, а разрывали другую. Ловкой под­ мены кепок никто в публике не замечал. Помню, с каким трепетом готовился я к первой в моей жизни подсадке. Сидел дома и долго думал, как же сделать, чтобы все вы­ глядело естественным. Решил взять с собой книгу (буду как бы студентом, пришедшим в цирк), которая «случайно», когда у меня будут отбирать кепку, упадет на пол... Во время клоунады волновался, но сделал все правильно, и зрители смеялись. В антракте за кулисами ко мне подошла жена Мозеля и сказала: — А вы молодец! Все сделали точно. Настолько, что я на секунду даже испугалась — у того ли человека взял муж кепку (она не знала меня в лицо). У вас такой глупый вид, вы так хорошо испугались, молодец! Демашу и Мозелю тоже понравилось, как я все делал, и они обратились к руководству студии, чтобы по субботам и воскресеньям (самые ответственные дни в цирке) в подсадке занимали меня. Некоторые мои товарищи шли в подсадку неохотно. Так, в клоунаде «Медиум» сидящего в подсадке бьют по голове палкой и выгоняют из зала. Поэтому кое-кто из моих друзей, считая это унизительным для себя, увиливал от подсадки. А я шел, счи­ тая, что любое участие в представлении пойдет мне на пользу. Работу в подсадке мы вместе с педагогами разбирали на уро­ ках актерского мастерства. Все действия анализировались по кускам, много говорилось о внутреннем состоянии актера. С «внутренним состоянием» у Бориса Романова вышел казус. Он должен был в определенный момент клоунады «Пече­ нье» в исполнении клоунов Любимова и Гурского встать со стула (это кульминационный момент клоунады) и таким об­ разом дать сигнал артистам, что пора кончать антре. Но Ро­ манов почему-то не встал и этим смазал финал клоунады. Вне себя от ярости кричал за кулисами Гурский, размахи­ вая своими исписанными руками (Гурский писал на пальцах и на ладонях текст клоунады, который всегда плохо знал): — Где этот подлец, который нас опозорил на публике?! Побледневший Романов вежливо и тихо объяснял: — Понимаете, по внутреннему состоянию не возникло у меня посыла, чтобы я встал. По Станиславскому, если бы я встал, выглядело бы неоправданно... Если бы Борис честно признался, что забыл встать, то, наверное, ему бы все сошло, но «внутреннее состояние» сна­ чала лишило Гурского дара речи, а потом он заорал хорошо поставленным голосом: — Да плевать я хотел на твой посыл! Тоже мне, гений! Ви­ дите ли, у него нет посыла!!! Вот я тебя пошлю сейчас... (Кста­ ти, и послал...) С тех пор Борис Романов в подсадках у Любимова и Гурско­ го не участвовал.

А некоторы е у м н и к и...

В один американский цирк пришел наниматься ар­ тист,. — Что вы умеете делать? — спросил его директор. — Во время своего выступления я съедаю сто кури­ ных, сто утиных, сто гусиных и пятьдесят стра­ усиных яиц. Мое прозвище Яичный король. — Но в воскресные дни у нас по четыре представ­ ления. — Согласен. — Да, но скоро начнутся рождественские празд­ ники. И мы будем давать представления через каждый час. — Но когда же я буду обедать? (Из иностранного юмора) — А некоторые умники говорят, что легко работать клоуна­ ду! — эту фразу сказал Мозель, пожилой, опытный мастер, артист, представления с участием которого я старался не про­ пускать. Медленно передвигая ноги в огромных клоунских бо­ тинках, тяжело дыша, он поднимался по лестнице, ведущей в артистическое фойе. Лицо у него покрылось испариной, парик съехал набок, а на кончике забавного клоунского носа повисла выступившая сквозь гуммоз большая капля пота. Фраза, кото­ рую он бросил на ходу, ни к кому конкретно не относилась. Артист говорил как бы сам с собой. Но так как на лестнице никого, кроме меня, не оказалось, то я принял его фразу за начало разговора. — Если бы вы знали, как тяжело работать на утреннике! — продолжал Мозель. — Ребята шумят, приходится их перекри­ кивать, чтобы донести текст, так что к концу клоунады голоса уже не хватает. — Почему же вы не даете на утренниках «Стрельбу в ябло­ ко»? — спросил я. — В ней нет слов, ее очень хорошо прини­ мают ребята. — Милый мой! — ответил клоун. — Ведь мы давали эту сценку целых полтора месяца... Нужно менять репертуар, а клоунад без текста у нас больше нет. В тот вечер, придя домой, я сделал в тетрадке следующую запись: «На детских утренниках нужно стараться детям больше показывать, чем рассказывать. Дети любят действие, смешной трюк. На утренниках текст доносить трудно». Я с большой радостью посещал студию. Приходя к десяти утра на занятия, уходил из цирка после вечернего представле­ ния. Спектакли в то время шли в трех отделениях и заканчива­ лись около двенадцати ночи. Стараясь общаться со старыми ар­ тистами, я все время бывал за кулисами, смотрел, как они го­ товятся к выходу, с удовольствием слушал их разговор, позна­ вая историю цирка не только по книгам, а и по рассказам арти­ стов, которые участвовали в легендарной пантомиме «Черный пират», лично знали семью Труцци, работали в частных цирках.

Т ак мож но слом ать ш е ю...

Один человек падает с небоскреба. И, пролетая мимо балкона, спрашивает стоящего там челове­ ка: — Какой этаж? — Восемнадцатый. — Ну еще можно жить... (Из иностранного юмора) Акробатику вели у нас опытные преподаватели Лебедев и Степанов. Мне приходилось на их занятиях трудно, потому что акробатика требует развитого тела и начинать заниматься нуж­ но ею с детства. Я же начал осваивать первые акробатические упражнения в двадцать пять лет. Кто-то из преподавателей бросил такую фразу: — Когда человек становится умным, зрелым, он начинает задумываться, а зачем, собственно, ему нужно переворачи­ ваться через голову, ведь так можно сломать шею?! Мальчишки легко выделывают акробатические трюки, не задумываясь, свернут себе шею или нет. Для них это игра. Тем не менее я отличался прилежанием, и педагоги меня иногда даже ставили в пример. Они говорили: вот, мол, какой нескладный, долговязый, а освоил кульбит, фордершпрунг и другие акробатические трюки. А когда хотели кому-нибудь сказать, что человек работает ниже своих возможностей, то непременно добавляли: «Смотри, даже Никулин делает это хо­ рошо, а ты?» Научился я, правда, несколько примитивно, но достаточно четко делать каскады и стал чувствовать, что у меня окрепли руки, шире стали плечи. На лонже, удерживающей артиста от падения при выполне­ нии им трюков, я мог даже выполнить передний и задний сальто-мортале. Но у меня за секунду перед прыжком возникала вредная мысль: «А может быть, не прыгать?» Это самое страш­ ное перед выполнением трюка — раздумывать: делать или не де­ лать? Это все. Верная дорога к травме. И я перестал прыгать.

К то не проклинал станционны х см отрителей В гимназии на уроке литературы учитель спраши­ вает: — Петров, кто написал «Евгения Онегина»? — Не знаю, господин учитель. — Иди домой и приведи своего отца! Ученик пришел домой и все рассказал отцу. Тот его выпорол. На другой день отец пришел к учителю и сказал: — Я все выяснил, господин учитель. Это он, но больше никогда не будет. (Из гимназических анекдотов) Технику речи вела в студии артистка Московской эстрады Т. Мравина. В процессе занятий она заставила всех выучить наизусть пушкинского «Станционного смотрителя».

И с тех пор, часто даже проснувшись ночью, я вдруг не­ ожиданно вспоминал: «Кто не проклинал станционных смотри­ телей, кто с ними не бранивался? Кто в минуту гнева...» И так довольно большой кусок. Прошло много лет. Однажды, когда я уже работал в цирке и снимался в кино, у меня дома раздался телефонный звонок. — С вами говорят из Театра Пушкина. Мы ставим «Станци­ онного смотрителя». Нам кажется, что лучшего исполнителя на главную роль, чем вы, трудно представить. Не согласились бы вы выступить у нас как гастролер, только в этом спектакле сыграть Самсона Вырина? Ужас! Я вспомнил, как учил текст, как мучился, и, ска­ зать по правде, испугался. Поэтому от приглашения отказался. У Мравиной я постоянно получал замечания: то ей не нра­ вилась моя дикция, то я говорил в нос, то забывал текст. Но были у нее и любимцы. Среди них Георгий Лебедев, голосом которого она прямо наслаждалась. — Ну, Лебедев, — говорила она, — прочтите нам из «Стан­ ционного смотрителя». И Георгий Лебедев прекрасно поставленным голосом чи­ тал. На уроках техники речи мы учились и смеяться. Мне эти занятия давались с трудом. Смех у меня выходил неестествен­ ным, неискренним. Наверное, это происходило оттого, что я считал — клоун не должен смеяться сам. И для себя решил: когда буду работать на манеже — пусть публика смеется надо мной, а я постараюсь сохранить невозмутимый вид. Для меня идеалом невозмутимости, вызывающей смех, был популярный американский комик Бастер Китон, фильмы с участием кото­ рого нам специально показывали. Конечно, можно смеяться так, как это делали знаменитые артисты цирка Бим — Бом. Они смеялись потрясающе. У них целый номер строился на смехе. Сначала начинал смеяться Бом и заражал своим смехом Бима. Публика, видя покатыва­ ющихся от смеха Бима и Бома, не могла удержаться, и тогда в зрительном зале возникал всеобщий хохот. Смех всегда зарази­ телен, если он только настоящий смех, а не подделка. Но я понимал: то, что органично для Бима — Бома, для меня не годится. Часто вспоминаю рассказ Дмитрия Альперова о клоуне Киссо.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.