WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
-- [ Страница 1 ] --

В дейст вит ельност и все вы гляд и т иначе, чем на сам ом деле.

С та нислав Е ж и Л ец Ю РИ И НИКУЛИН ПОЧТИ серьезн о...

% ВАГРИУС Ю РИ И Н И КУЛИ Н П С Е О Р Ь Е Ч З Н Т О...

И МОСКВА• ВАГРИУС • 2 00 3 УДК 882-94 ББК 84.Р7 Н 62 Разработка серийного оформления Евгения Вельчинского. Художник Наталья Вельчинская.

Охраняется Законом РФ об авторском праве ISBN 5-9560-0120-8 О Ю.Никулин (наследники), 2001 БЕЗ НИКУЛИНА ВЕК Н Е П О Л Н Ы Й...

(от издательства) Эта книга неоднократно издавалась и, может быть, уже знакома читателю. И вот она выходит в серии «Мой XX век». И не только потому, что есть возможность показать на ее страницах уникальные, никогда ранее не публиковавшиеся фотографии. Главное в том, что без Юрия Никулина эта серия, как и сам XX век, будет неполной. В ваших руках тринадцатое и одновременно — первое издание книги Юрия Никулина «Почти серьезно...». Тринадцатое — да, действительно, с 1979 года вышло 12 изданий этой книги. (13 — любимое и почти мистическое число в цирке: цирк — Цветной бульвар, дом № 13, арена цирка — 13 метров в диа­ метре.) Первое издание — первое вышедшее в свет без Юрия Владимиро­ вича... Год без Никулина. Время постепенно расставляет все — и вся — по своим местам. Мы осиротели — ясно сегодня без слов. 21 августа 1997-го нам сказали, что отныне будет так. Теперь мы это прочувствовали. Мы смеялись над героями Никулина. Но никогда и никому в голо­ ву не приходило смеяться над ним самим. В цирке ли, в кино ли, на телевидении — он исподволь учил нас не быть заносчивыми, нетер­ пимыми, уметь улыбаться и не считать себя истиной в последней ин­ станции. А сам он не был смешон. Он был велик. Человек с трудной фронтовой молодостью, чудом переживший войну. По всем законам судьбы он не должен был прийти назад в 1945-м. Лучших выбивают первыми. Ему повезло? Нет, повезло нам. Юрий Владимирович умел работать. Каждый день. Помногу. До изнеможения. Ему всегда было нужно — больше, чем другим. Это был человек, сделавший себя сам. Он сам — стал клоуном. Клоуном с большой буквы. Сам стал актером — таким, от правды которого становилось не по себе. Он не играл роли — он жил ими, жил в них. Он сам — затеял в то сложное для страны время, когда не было денег, когда в магазинах на прилав­ ках лежали разве что банки с горчицей — реконструкцию Старого Цирка, стоившую не один десяток миллионов долларов. И он нашел деньги. Ему не могли отказать. Он делал это не для себя — для всех нас. Никулин врачевал нас, исподволь и каждодневно. Он заботился о нравственном здоровье нации. Он хотел, чтобы мы смеялись. Потому что в смехе все равны. Еще все равны в смерти... Но никто не сможет отнять у нас па­ мять. Старый цирк на Цветном носит имя Юрия Никулина. Татьяна Николаевна Никулина, вдова Юрия Владимировича, — консультант цирка. Сын Максим Юрьевич Никулин продолжает дело отца — он директор цирка. Именем Никулина названа одна из планет. Думается, будет в Москве и улица имени Юрия Никулина. Но важнее другое. Когда по стране разлетелась горькая весть, в цирк потоком хлынули письма. Вот одно из них. «Моему сынишке Боре — десять лет. Когда он услышал, что Юрия Владимировича не стало, он заплакал. Потом поставил кассету с фильмом Никулина, смотрел — и смеялся. Кассета кончилась, он опять заплакал, поставил еще — и снова смеялся...» У Юрия Никулина в жизни было много таких мальчиков и дево­ чек. Он дарил нам радость — широко, безоглядно, с присущей толь­ ко ему «фирменной» никулинской улыбкой — во все лицо, во все гла­ за. «Как дела, девочка?» — десятилетия подряд говорил он, улыба­ ясь, жене Татьяне Николаевне. Если вдуматься, мы все были его Мальчиками и Девочками. Ко­ нечно, он не помнил нас в лицо и не узнал бы на улице. Каково теперь нам? У нас ведь он был — один. Юрий Владимирович Никулин иногда вспоминал фразу одного ле­ нинградского юмориста: «Жизнь коротка — потерпи немножко». Он был подлинным сыном своего века, он взял от него самое луч­ шее — энергию, смелость, юмор — и помножил все это на свой бле­ стящий талант. Сейчас, когда его не стало, мы будем читать эту кни­ гу другими глазами и по-иному оценим масштабы поистине грандиоз­ ного явления по имени Юрий Никулин.



ПОЖ АЛУЙСТА, НЕ ВРИ !

Когда я сказал маме, что собираюсь писать книгу, она меня попросила: — Только, пожалуйста, ничего в ней не ври. И вообще, когда напишешь, дай мне почитать. Я думал, что книгу о себе писать, в общем-то, довольно про­ сто. Ведь я достаточно хорошо себя знаю. У меня, как я Лбждлуйсто. м tptd думаю, окончательно сформировались характер, привычки и вку­ сы. Не задумываясь, могу перечислить, что люблю, а чего не люблю. Например, люблю: читать на ночь книги, раскладывать пасьянсы, ходить в гости, водить машину... Люблю остроумных людей, песни (слушать и петь), анекдоты, выходные дни, со­ бак, освещенные закатным солнцем московские улицы, котлеты с макаронами. Не люблю: рано вставать, стоять в очередях, хо­ дить пешком... Не люблю (наверное, многие этого не любят), когда ко мне пристают на улицах, когда меня обманывают. Не люблю осень. Настал первый день работы над книгой. Сел за стол и долго просидел, мучительно подыскивая первое предложение. Подошел к книгам, раскрыл некоторые из них. Как только люди не начинали писать о себе! Прямо зависть берет — какие у всех хорошие, сочные, емкие слова. Но ведь это их фразы. А мне нужно свое первое предложение. Хожу по комнате, рассматриваю книги, фотографии (так всегда делаю, придумывая трюки для выступлений в цирке) и пы­ таюсь сочинить начало. И тут рука сама пишет: «Я родился 18 декабря 1921 года в Демидове, бывшем Поречье, Смоленской губернии». Мгновенно всплыли в памяти все анкеты, которые приходи­ лось заполнять, и зачеркиваю «оригинальное» начало. Снова, пытаясь найти спасение, смотрю на томики книг: Аркадий Аверченко, Михаил Зощенко, Михаил Светлов... Вот ведь рассказывали они о своей жизни умно, коротко, вырази­ тельно и оригинально. Правда, они писатели, им и положено хо­ рошо писать. А я — клоун. И все, наверно, ждут от меня чегонибудь особенного, эксцентричного. Но смешное не вспоминалось. Тогда я решил: начну писать кни­ гу с самого, как мне кажется, простого с рассказа о том, как проходит у меня обычный день.

— ДЕНЬ КЛОУНА Жизнь у людей отнимает страшно много времени. Станислав Ежи Лец Все в доме еще спят. Тихо. Тикает будильник. Проснулся на пять минут раньше его звонка. Проснулся, стал думать о предстоящих делах. Мысли чередуются примерно так: Хорошо бы поспать еще... Какой придумать механизм для новой репризы, чтобы бута­ форские тараканы бежали по манежу? С этим и ложился спать, но во сне ничего не пришло в голову. С тараканов мысль перескакивает на Управление железной дороги, где на се­ годня назначена встреча с детьми желез­ нодорожников. Судя по окнам, на улице небольшой морозец. Почему-то подумалось: хорошо бы отпуск дали летом, съездили бы всей семьей отдохнуть под Канев на Днепр. И тут настроение испортилось: пошеве­ лив ногой, почувствовал боль в колене. Болит мениск, а я-то надеялся, что за ночь пройдет. С таким настроением нужно встать, сделать зарядку, умыться, выпить кофе и начать новый день, который расписан еще с вечера на большом картонном лис­ те. В нем примерно двадцать пунктов, и если к концу дня зачеркну половину, и то хорошо. Не одеваясь, подхожу к зеркалу (в тру­ сах кажусь себе спортивнее, моложе) и вижу: на меня смотрит высокий плотный мужчина, которому за пятьдесят. Он бросил уже не в первый раз курить, а по- „дамиш смотрит высокий тому прибавил шесть лишних килограмплотный мужчине мов. Волосы у этого человека седые, но он их подкрашивает: седой человек в клоунском костюме может вызвать у публики чувство жалости. С девяти утра начались телефонные звонки. Первый — из Союзгосцирка. Сообщают, что в следующую пятницу — кол­ легия Министерства культуры. «Может, вам придется высту­ пить», — сказали мне. За завтраком прочитываю письма, полученные с утренней почтой, а сам думаю, что же сказать на коллегии о проблемах режиссуры в цирке. Письма разные. Обычно в день приходит пять-шесть пи­ сем, но стоит сыграть в фильме или выступить по телевиде­ нию, как сразу их поток увеличивается. В основном пишут дети. У меня есть интересная книга Михаила Зощенко «Письма читателей». Писатель опубликовал в ней письма, которые он получал. Признаюсь, из писем, которые получаю, книги не составишь, хотя многие я храню — в них серьезный анализ нашей с Михаилом Шуйдиным работы на арене, мнения зри­ телей о фильмах, где я играю, и просто умные, добрые письма друзей. За завтраком снова зазвонил телефон. Обращались с предложением встретиться с «коллективом нашей фабрики». Потом звоню сам: партнеру Михаилу Шуйдину (уточнил время сегодняшней репетиции), в жэк, чтобы прислали слеса­ ря починить кран в ванной (домашние просят, чтобы в подоб­ ных случаях звонил именно я, тогда, мол, быстрей приходят), в мастерские цирка, где нам шьют новые костюмы. Уже уходил из дому, когда раздался звонок с завода «Ком­ прессор». Давно я обещал побывать там, выступить в обеден­ ный перерыв. Договорились на пятницу. По пути в цирк нужно заехать в аптеку, взять лекарство и отвезти его маме (она живет со своими сестрами недалеко от меня), у нее подскочило давление, а потом — в Союзгос­ цирк... Мама обрадовалась, увидев, что я приехал с лекарством. Она с моими двумя тетками пила чай. Начались расспросы про домашние дела, про цирк. Я то и дело посматривал на часы: надо обязательно позвонить мастеру, который делает нам спе­ циальный реквизит.

От мамы еду на Калининский проспект, в Московский Дом книги: нужно купить двухтомный словарь синонимов для моей жены, Тани, тоже артистки цирка. Она занимается перевода­ ми с английского. Потом — в Сокольники, где находится за­ вод стекла. Там делают особую бутылку для новой цирковой репризы. Идея вроде хорошая. Партнер спрашивает меня: — А ты не пьешь больше? — Да, завязал, — должен ответить я, вытаскивая бутылку водки, у которой горлышко завязано узлом. При рассказе реприза многим нравилась, но скольких трудов стоило найти мастерскую, уго­ ворить мастеров-стеклодувов сделать эту стран­ ную бутылку. Наконец бутылка у меня в руках, и я вижу, получилось что-то не то. Узел вы­ глядит неестественным. Никто не поверит, что можно так завязать горлышко бутылки. Огорчен­ ный, уезжаю из лаборатории в Союзгосцирк. В центре столицы на Пушечной улице в ста­ ринном четырехэтажном здании размещается наше Всесоюзное объединение государственных цирков — Союзгосцирк, или главк, как его на­ зывают между собой артисты. Главк — это дви­ жущая сила и мозг нашего циркового искусства: М неповерит, икто артист все время работает по «конвейеру», пере­ что можнотак езжая из города в город. И нет у нас в стране ар- мммть горлы ко ш тистов, скажем, Московского, Ленинградского, супмки. Саратовского цирков, все мы — артисты Союз­ госцирка (где и формируют программы), которые получают, как у нас говорят, «разнарядку» работать в том или ином цир­ ке. В коридорах людно. Толпятся артисты, режиссеры, авто­ ры — кто проездом, кто по вызову. Гудят голоса, почти все курят, и дым стоит коромыслом. Я отдал одному из инспекторов заявление с просьбой раз­ решить нам с партнером сделать заказ на новые рубашки и шляпы для работы и долго потом по всем комнатам искал женщину — страхового агента, чтобы внести очередной взнос за себя и Таню. Долго я считал, что страховать свою жизнь не нужно. Зачем? Мы, клоуны, менее рискуем, чем акробаты, гимнасты, жонглеры, дрессировщики. Но когда на моих глазах упавшим из-под купола осветительным прибо­ ром убило на манеже клоуна, я решил пользоваться услуга­ ми Госстраха. К сожалению, страхового агента так и не нашел. Из дверей художественного отдела прямо на меня вышел режиссер Борис Романов, мой товарищ, в прошлом — сокурсник по клоун­ ской студии. Мы давно не виделись, поэтому радостно обни­ маемся, и Борис, любитель анекдотов, тут же рассказывает: — В цирке умер одногорбый верблюд. Директор говорит завхозу: «Пошлите в центр заявку на двугорбого верблюда». «А почему на двугорбого? Ведь у нас умер одногорбый?» — спрашивает завхоз. «Все равно срежут наполовину». Слушая анекдот, я вспомнил о предстоящей репетиции. Собрался уходить и увидел клоунов Геннадия Маковского и Геннадия Ротмана. Эта клоунская пара после окончания цир­ кового училища более десяти лет работает вместе. И всюду их выступления проходят с успехом. Ребята только что вернулись из ФРГ. Оба Геннадия радостно поздоровались со мной и вру­ чили лекарство от радикулита. Когда они отправлялись в по­ ездку, я болел. Сегодня здоров, но лекарство, наверное, еще пригодится. В одном из коридоров встретился старый артист, которого все — и молодые, и его ровесники — зовут дядя Леня. Он поймал меня за рукав и начал рассказывать о своем пенсион­ ном житье-бытье. Чувствую, что опаздываю на репетицию, а он все рассказывает и рассказывает со всеми подробностями, вспоминает друзей, прошлые успехи. Стою и слушаю, пони­ мая, что у дяди Лени только-то и осталась в жизни одна ра­ дость — приходить сюда, где собираются артисты. Наконец я в цирке на Цветном бульваре. На сегодня назна­ чена репетиция детского новогоднего спектакля. Мы должны пройти интермедии с Бабой Ягой. Эту роль исполняет молодой клоун Дмитрий Альперов. Репетиция шла хорошо. Наш главный режиссер Марк Со­ ломонович Местечкин остался доволен. Дмитрий Альперов бу­ дет смешной Бабой Ягой и не очень страшной, так что во вре­ мя представления детей-малюток выносить из зрительного зала плачущими не придется. А ведь и такое случалось. Последние пятнадцать минут репетиции, пока манеж сво­ боден, Таня, Миша и я — вот уже четверть века мы работаем вместе — тратим на разводку мизансцен одной репризы. Мы двигаемся по манежу, перенося воображаемые предметы, а иногда вполголоса подаем друг другу реплики. Нам важно пройти основные мизансцены. Потом, уйдя с манежа, про­ должим работу над репризой в гардеробной — будем придумы­ вать трюки и сообща их обсуждать, отвергать, развивать. После репетиции захожу в кассу и беру три билета на суббо­ ту для друзей. По пути из кассы заглянул на несколько минут в кабинет Местечкина, и он сообщил мне, что моя встреча со студента­ ми театрального института назначена на четверг, утром. Время на исходе — скоро три часа дня, надо ехать высту­ пать в Управление железной дороги. Оттуда — домой. После обеда сел и ответил на несколько писем. Теперь можно минут двадцать подремать. Затем чай — и пора в цирк. Весь день незаметно для себя готовился к вечернему пред­ ставлению. Машина сворачивает с Садового кольца на Цветной буль­ вар, издали вижу яркие фонари, собирающуюся публику, ма­ шины, неоновую рекламу: «Сегодня и ежедневно большие цирковые представления» — и чувствую, как появляется едва ощутимое волнение. За кулисами, минуя коридор, заставленный реквизитом, бросаю взгляд на листок с программой на сегодня. Судя по тому, что рядом стоят и о чем-то горячо спорят мой партнер Михаил Шуйдин и режиссер-инспектор, догадываюсь — в программу внесено изменение. Действительно, в связи с бо­ лезнью одной из воздушных гимнасток их номер снимается, из-за этого придется перестраивать порядок наших реприз. На длинном столе для реквизита, отдыхая после заправки манежа, сидят, покуривая, униформисты. Один из них, тол­ стый, неуклюжий, подходит ко мне и смущенно говорит: — Вот я тут приготовил одну штуку, хочу вам показать. Униформиста зовут Валерой. Он давно уже грозился чем-то удивить. Я говорю ему: — Хорошо, приходи в гардеробную. Гардеробными в цирке называют актерские комнаты, гримуборные. Кто их так назвал — неизвестно. Но, сколько я помню себя в цирке, всегда говорят «гардеробная». Поднимаясь по лестнице, сталкиваюсь с группой детей от трех до двенадцати лет. Это дети артистов, ассистентов и дру­ гих сотрудников цирка. Их не с кем оставить дома, и они, бывает, целые дни проводят в цирке. Да и дома-то как таково­ го в Москве у многих нет. Редко когда в программе столичного цирка одновременно занято несколько москвичей — три-четыре номера, не больше. Пока не начался спектакль, ребятам раздолье, но после третьего звонка их заставят подняться в артистическое фойе: во время работы их могут случайно зацепить, сбить с ног, а то и лошадь может ударить. В верхнем фойе детей держит в ежовых рукавицах дежурная тетя Оля, которую я знаю больше тридца­ ти лет. Когда я учился в студии клоунады, она работала теле­ фонисткой на коммутаторе цирка, а потом, когда коммутатор упразднили, стала дежурной. До начала представления остается пятнадцать минут. Мно­ гие артисты начали разминку. Увидев меня, тетя Оля сообща­ ет о звонках из редакции журнала «Искусство кино» и из биб­ лиотеки имени Пушкина. У входа в гардеробную стоит клоун Анатолий Смыков. Его отозвали из отпуска и направляют работать в Алма-Ату. — Надоело мне все, — говорит он, — еще немного порабо­ таю и уйду из цирка. Я чувствую, что он это говорит так, ради красного словца. Он хороший коверный. Из молодых, пожалуй, один из самых способных. Видимо, просто у него что-то не ладится, какиенибудь сложности в группе, где он работает. Мы договори­ лись, что встретимся в антракте. В это время раздается второй звонок. Начинаю спешно пе­ реодеваться. Только облачился в клоунский костюм, как за­ звонил местный телефон. Снимаю трубку. — Мне Никулина... — Да, слушаю. — Юра, привет, это Аркадий. — Какой Аркадий? — Да Аркадий, с «Мосфильма», не помнишь, что ли, шо­ фер? Голос явно пьяный. Он говорит, что проходил, мол, с приятелями мимо цирка, а сейчас стоит в проходной и просит меня «устроить» всю пятерку (и это десять минут до начала) на представление. Своим родным я беру билеты за неделю вперед! Сдерживая себя, довольно вежливо посылаю его домой и гово­ рю, что, если он еще раз надумает прийти в цирк, пусть зво­ нит трезвый и заранее. В это время в гардеробную входит Валера, униформист, который обещал показать что-то новое. Он в белой куртке и поварском колпаке. В руках кастрюля. — Вот, — интригующе говорит он. Мы все трое — Миша, Таня и я — смотрим на него. Вале­ ра мечтает стать клоуном. И по собственной инициативе пыта­ ется во время работы делать, как он говорит, «смешные штуч­ ки» — то споткнется о ковер во время смены реквизита, то нарочно уронит что-нибудь... Пока это успеха у публики не имело. Он стоит в белой куртке, поварском колпаке, с кастрюлей в руках и выжидательно смотрит на нас. — И что же это будет? — спрашивает Миша. — Когда начнется погрузка на пароход, я выбегу и упа­ ду... — говорит Валера. — Ну давай попробуй, — отвечаем мы. Валера уходит, а мы с Михаилом Шуйдиным, загримиро­ ванные и одетые в клоунские костюмы, хотим использовать оставшиеся минуты до нашего первого появления на манеже для игры в нарды, столь любимой многими артистами цирка. Только сели за нарды, открывается дверь, и в гардеробную пулей влетает собака Мила. За ней входит жонглер и дресси­ ровщик Игорь Коваленко. Следом вбегает дочь клоуна Баку­ на — крошечная девочка Наташа с круглым, как репка, ли­ цом, с челочкой на лбу. Наташа с криком «Мива, Мива, Мива!» гоняется за соба­ кой, а та с лаем прыгает на диван, потом на стол, стулья, опрокидывая нарды на пол. Раздался стук в дверь, и к нам вошел клоун Павел Бакун. — Дядя Юра, можно? — говорит он. Странно, когда взрослый человек, с бородой, отец семей­ ства, говорит тебе «дядя». Но так в цирке заведено. Я и сам в свое время клоуна Бартенева называл «дядей Васей», а его партнера Антонова — «дядей Колей». — Можно, дядя Юра, я скажу вместо слов «загрузить трюм» — «загрузить трюмо»? — Попробуй, — отвечаю я. — Но мне кажется, это будет не смешно. Третий звонок.

Из динамика, установленного в гардеробной, слышатся звуки склянок — спектакль «Мечте навстречу» начался. Мы с Мишей спускаемся вниз, за кулисы, хотя до наше­ го первого появления на манеже еще минут шесть. Я подхо­ жу к боковому проходу, гляжу из-за занавески в зал и одно­ временно высматриваю в первом ряду детей на коленях у взрослых. Как-то в одном из цирков, во время выхода, здороваясь со зрителями, я случайно пожал вместо руки свесившуюся ножку ребенка. Публика это хорошо приняла, смеялась. С тех пор перед выходом ищу в зале «удобную» ножку (хоро­ шо бы в красном чулке, она выглядит трогательнее и смеш­ ней, да и видно ее лучше). Ножка наконец найдена (увы, в черном чулке). Мы идем по пустому фойе. Навстречу попадаются растерянные люди, которые опоздали к началу и теперь мечутся по фойе с билета­ ми в руках, врываясь по ошибке в туалет, теряя перчатки и шапки.

—До, мы здесь! С манежа мы слышим голос Мити Альперова, играющего в спектакле роль администратора цирка: — Ну где же они, где же?.. — Да здесь мы, здесь! — кричим мы и появляемся в амфи­ театре зрительного зала. Идет очередное цирковое представление. Оно такое же, как все сыгранные, и чем-то не такое, потому что нет двух одина­ ковых спектаклей. Публика тоже всегда разная. Например, се­ годня в зале много приезжих. Они принимают программу ина­ че, чем москвичи, — более восторженно. Да и артисты работают по-разному. Сегодня в номере «Ак­ робаты с бочками» артистка упала с плеч своего партнера, не­ большой «завал». И сразу номер пошел в другом ритме. Мо­ лодые артисты начали нервничать, дважды спутали мизансце­ ны. Их настроение, видимо, передалось униформистам, кото­ рые, вынося им реквизит, поставили не в том порядке столы с бочками. Пока исправляли ошибку, возникла пауза, она по­ мешала и нам в работе. Все одно к одному. После этого номера я всегда зову из публики в манеж мальчика или девочку, предлагая им прыг­ нуть с бочки, и жду, когда ребенок прижмется к матери и за­ мотает головой, как бы говоря: «Нет, я боюсь...» А тут мальчик быстро встал со своего места и деловито по­ шел ко мне в манеж. Я растерялся и поэтому вместо обычной фразы: «А мама твоя пойдет с бочки прыгать?» (в этом месте публика всегда смеется) — сказал нескладно, что-то вроде: «Сиди, сиди у мамы, завтра будешь!» Конечно, никто не засмеялся. И я, не «подогретый» сме­ хом, уныло пошел к Мише делать пародию на только что пока­ занный номер. Правда, потом мы «разогрелись» и вошли в ритм. Но это потребовало больших, чем всегда, усилий. Перед окончанием первого отделения Игорь Коваленко рас­ сказал мне, что во время сцены погрузки парохода все артисты умирали со смеху — униформист Валера долго толкался среди толпы, выбирая место, где бы упасть, и в результате упал уже за кулисами. Так что публика опять не смогла оценить его трюка. Второе отделение прошло спокойно, без происшествий. Я был рад, когда, комментируя медвежий футбол, нашел но­ вую реплику: «Медведь Бамбула из кавказского аула». На этой фразе зрители засмеялись.

После представления разгримировались, переоделись и, до­ пив остатки фруктовой воды — во время работы всегда хочется пить, — сдаем ключи дежурной тете Оле. В цирке уже пусто. На манеже лишь дрессировщик Рустам Касеев. Он заставляет свою медведицу Машку повторять трюк, который у нее не получился на представлении. Это закон цир­ ка. Если что-то не вышло на публике, нужно обязательно по­ вторить после работы. Пожарники обходят помещение. День закончился. Обычный день клоуна.

КАК Я УЧИЛСЯ ХОДИТЬ Создавайте легенды о себе. Боги nanunajiu с этого. Станислав Ежи Лец В цирк первы й раз Никогда не забудется тот день, когда меня, пятилетнего мальчика, отец повел в цирк. Впрочем, сначала я и не знал, куда мы идем. Помню, отец сказал: — Юра, пошли погуляем, — и при этом заговорщически подмигнул матери. Я сразу понял — на этот раз во время прогулки меня ожида­ ет сюрприз. Сначала мы долго ехали на трамвае, потом шли пешком. А отец все не говорил, куда мы идем. Наконец по­ дошли к огромному зданию, у входа которого толпилось много людей. Отец, отойдя от меня на секунду (он, как потом выяс­ нилось, купил билеты с рук), вернулся и торжественно объя­ вил: — Ну, пойдем, Юра, в цирк. Цирк! Когда вошли в зал, меня поразило обилие света и людей. И сразу слово «цирк» стало для меня реальным, ощу­ тимым, понятным. Вот он — ог­ ромный купол, застеленный крас­ ным ковром манеж, слышны звуки настраиваемого оркестра... Было так интересно! Ожидая начала пред­ ставления, я не томился, как это обычно бывает с детьми. Вдруг гря­ нул оркестр, вспыхнул яркий свет, и на манеж, покрытый красивым ковром, вышли участники парада. В памяти остались слоны-гиганты. Теперь понимаю, что слонов выводили на арену не больше трех­ четырех, но тогда мне показалось, что их было с десяток. Были и дру­ гие номера, но я их не запомнил. - Н мймм. Ю • цирк. у. ре.

А вот клоуны остались в памяти навсегда. Даже фамилию их запомнил — Барассета. Одетые в яркие костюмы, трое клоу­ нов выбегали на арену и, коверкая русские слова, громко о чем-то спорили. Помню некоторые их трюки. У одного клоуна танцевала ложечка в стакане. — Ложечка, танцуй! — приказывал он. И ложечка, позвя­ кивая, прыгала в стакане. Клоун после этого кланялся, и все видели, что ложечка привязана к нитке, которую он незаметно дергал. Произвел на меня впечатление и трюк с цилиндром. Из ле­ жащего на столе цилиндра клоун вытаскивал несметное коли­ чество предметов: круг колбасы, гирлянду сосисок, двух ку­ риц, батоны хлеба... А затем на секунду, как бы случайно, из цилиндра высовывалась чья-то рука, и все понимали: в столе и цилиндре есть отверстия, через которые другой клоун, сидя­ щий под столом, все и подавал. Я воспринимал все настолько живо, что, захлебываясь от восторга, громко кричал. Один из клоунов передразнил мой крик. Все от этого засмеялись. — Папа! Папа! — затормошил я отца. — Клоун мне отве­ тил, он мне крикнул, ты слышал? Когда мы вернулись домой, я прямо с порога объявил маме: — А меня заметил клоун. Он со мной разговаривал. Мне настолько понравилось в цирке и так запомнились кло­ уны, что захотелось, как и многим детям, во что бы то ни ста­ ло стать клоуном. Из ситца с желтыми и красными цветами мама сшила мне клоунский костюм. Из гофрированной бумаги сделала воротник-жабо, из картона — маленькую шапочку с кисточкой, на тапочки пришила помпоны. В таком виде я пошел в гости к одной девочке из нашего двора, у которой устраивали костю­ мированный вечер. Кто-то из ребят оделся врачом, кто-то изображал подснежник, одна из девочек пришла в пачке и танцевала. А я — клоун и понял, что должен всех смешить. Вспомнив, что, когда клоуны в цирке падали, это вызывало смех у зрителей, я, как только вошел в комнату, тут же грох­ нулся на пол. Но никто не засмеялся. Я встал и снова упал. Довольно больно ударился (не знал я тогда, что падать тоже нужно умеючи), но, преодолев боль, снова поднялся и опять грохнулся на пол. Падал и все ждал смеха. Но никто не смеялся. Только одна женщина спросила маму: — Он у вас что, припадочный? На другой день у меня болели спина, шея, руки, и первый раз я на собственном опыте понял — быть клоуном непросто. А вскоре я потребовал, чтобы меня снова повели в цирк: именно потребовал, а не попросил. И меня повели. На этот раз выступал с дрессированными зверями, со своей знамени­ той железной дорогой дедушка Дуров, который показался мне необычайно добрым и благородным. Папа в тот же день пода­ рил мне книгу В. Дурова «Мои звери». Это не только первая книга о цирке, память о первых посещениях цирка, о первом 1 таком аи м я лошсл гости к одной леточм..

выступлении в роли клоуна, но и память об отце, который вручил мне эту книгу с трогательной надписью. К нам в дом иногда приходил двоюродный брат отца — дядя Яша, полноватый, седой, с усами, напоминающий внешне Дурова. Когда он пришел к нам в первый раз, я радо­ стно закричал: — Дуров, Дуров к нам пришел! — Откуда ты меня узнал? — спросил дядя, решив меня ра­ зыграть. С тех пор он стал для меня не дядей Яшей, а Дуровым. Как только он приходил к нам, я просил, чтобы он рассказывал о животных, о дрессировке, о цирке. А дядя Яша никакого от­ ношения к цирку не имел. Сначала он шутливо отмахивался от меня, потом стал сердиться. Своими вопросами о цирке и утверждениями, что он Дуров, я дядю просто терроризировал. После этого он стал к нам редко ходить.

М оя м ам а Самое первое впечатление о маме — большая ярко-оранжевая шляпа. В то время, когда я родился, в моду вошли широ­ кополые шляпы с лентами. Много лет в нашей комнате стояла под кроватью желтая коробка, в которой хранилась эта мамина шляпа. В свое время матери прочили славу на подмостках сцены. В молодости она с успехом выступала в провинциальном теат­ ре. Но учиться, хотя ее и приглашали, на актерский факультет театрального института не пошла, считая, что должна жить для меня. Любила мама рассказывать о своем детстве. Жили они у ба­ бушки в Прибалтике, в городе Ливенгофе. Ее отец занимал пост начальника почты. В их семье всегда устраивали праздни­ ки, красивые елки. Мама любила доставать фотографии. — Вот сидит бабушка за столом, вот я, вот твои тетки, мои сестры: Нина, Мила, Оля... Все сестры на старинных на плотном картоне фотографиях выглядели чинными. В Москву меня привезли в четыре года. В день нашего приезда на Белорусском вокзале играл оркестр, висели крас­ ные транспаранты с лозунгами, на улицах — флаги, портре­ ты. Оказывается, в столице отмечали МЮД — Международ­ ный юношеский день — был такой праздник в двадцатые годы. — Как хорошо в Москве! — сказал я маме. Мне тогда по­ думалось, что в Москве всегда праздник. С вокзала к нашему дому на Разгуляй мы поехали на извозчике, что привело меня в восторг. Как потом рассказывала мама, меня вве­ ли в небольшую комнату в доме номер пят­ надцать по Токмакову переулку, показали на новенькую кроватку с сеткой по бокам и сказали, что здесь мы будем жить. Осмот­ рев кроватку, потрогав на ней блестящие шишечки, поглядев в выходящее во двор окно, я сказал родителям: — Ну а теперь поедем обратно к бабушке -номер пятнадцать ло в Демидов. Токмакову мроулку Когда же выяснилось, что мы никуда не поедем, а останем­ ся здесь навсегда, я горько заплакал. Но вскоре к Москве привык. Мама, уходя на рынок или в магазин, строго наставляла, чтобы я ни в коем случае не выхо­ дил на улицу, а то, говорила она, «попадешь под лошадь». Рядом с нашим домом находился знаменитый на всю Москву конный парк Ступина. С утра мимо дома, цокая копытами по булыжной мостовой, проходили мощные, упитанные ломовые лошади. Потом появлялись другие подводы — худыми, из­ можденными лошадьми правили совершенно черные люди — угольщики, пронзительно кричавшие: — Углей, углей! Кому углей? Уг-леее-й!!! Позже на подводах привозили картофель и слышались крики: — Картошка-а-а! Карто-о-шка! — кричали дядьки, сидя на мешках.

—УгмА. угмй! Кому угмй?

Затем приходили во двор татары с мешками. Они выкрики­ вали нечто подобное: «С... арье брем, паем...», что означало «Старье берем, покупаем».

Приходили и скупщики бутылок, к которым сбегалась вся детвора. Мы отдавали бутылки, а взамен получали «уйдиуйди» — небольшие свисточки с надувными шариками. Иног­ да за бутылки давали разноцветные набитые опилками шарикираскидайчики на резинках. Маленьким я любил встречать маму: все время выходил к воротам дома и выглядывал на улицу, не идет ли она. Я узна­ вал ее издали, бежал к ней, а она останавливалась и, расста­ вив руки, ждала меня. Порой мама поступала со мной сурово. Если скажет «нет», значит, это твердо: сколько ни проси, ни клянчи. Родителям я, как правило, говорил правду. Но если пы­ тался обмануть маму, она строго требовала: — А ну-ка покажи язык. Я показывал. — А почему на языке белое пятно? Обманываешь? С тех пор пошло: — Юра, ты вымыл руки? — Вымыл. — А ну покажи язык. — Ладно, ладно, иду мыть, — говорил я. Вспоминаю Немецкий рынок на Бауманской, там у меня всегда разбегались глаза: на лотках стояли размалеванные кош­ ки — мне они казались прекрасными, продавались глиняные петушки-свистульки. До сих пор у мамы стоит глиняная кошка-копилка. Вся голова исцарапана, потому что часто с помощью ножниц я извлекал через щели монетки на кино. Эта обшарпанная глиняная кошка мало похожа на ту, яркую и красивую, которую мы купили около пятидесяти лет назад на Немецком рынке, но это именно та кошка. До войны мама была женщиной пол­ ной, но когда я в 1946 году вернулся до­ мой из армии, то был поражен: она по­ худела и стала седой. — Мама, ты прямо с плаката «Роди­ на-мать зовет!», — сказал я тогда. В годы войны мама рыла окопы под Москвой, потом работала на эвакопункте санитаркой, возила раненых. После войны устроилась диспетчером на «Скорую помощь», где проработала до пенсии. Поразительное качество матери — общительность. Если отец сходился с людьми трудно, то мать с любым человеком легко находила общий язык. У нее — где бы она ни работала, ни жила — всегда появлялось много знакомых, друзей.

М ой папа Мой отец, Владимир Андреевич Никулин, зарабатывал на жизнь литературным трудом — он писал для эстрады, цирка, одно время работал репортером центральных газет «Известия» и «Гудок». Когда я был подростком, он казался мне гением, са­ мым лучшим человеком на свете, лишенным каких-либо недо­ статков. Папа всегда был полон юмора, энергии, силы и опти­ мизма, хотя жизнь у него складывалась нелегко. Детство свое отец провел в Москве. После окончания гим­ назии он поступил на юридический факультет университета, где закончил три курса. После революции его призвали в ар­ мию. В 1918 году он учился на курсах Политпросвета, накото­ рых готовили учителей для Красной Ар­ мии. После окончания курсов отец про­ сил послать его в Смоленск — поближе к родным, — мать и сестра отца учитель­ ствовали в деревне недалеко от Демидова. Перед самой демобилизацией он познако­ мился с моей матерью. Они поженились, и отец остался в Демидове, поступив ак­ тером в местный драматический театр. В этом же театре служила и мама — ак­ трисой. Отец организовал передвижной театр «Теревьюм» — театр революционно­ го юмора. Он писал обозрения, много ставил и много играл сам. Вскоре отец с матерью переехали в иш кш иш пш Москву (папа получил письмо от своего innoT зишшГ ^ м a. друга, который советовал ему продолжить лицн*. учебу на юридическом факультете и предложил поселиться в их квартире, потому что их семью хотели уплотнить... «И мы ре­ шили: лучше пусть будет жить кто-нибудь из своих знакомых, чем чужой», — так написал в письме друг отца Виктор Холмо­ горов). В Москве мы жили тесно, материально трудно и тем не менее весело. Отец ложился спать в семь часов вечера: клал го­ лову на подушку и накрывался сверху другой подушкой. Пока он спал, мы могли кричать, петь, танцевать — отец ничего не слышал. В одиннадцать-двенадцать вечера он вставал, завари­ вал крепчайший чай, выпивал стаканов шесть-восемь и садил­ ся за стол работать. Писал обычно до рассвета. Иногда утром будил нас с мамой и читал все, что сочинил за ночь. Это мо­ жет показаться странным — вместо слов «доброе утро» услы­ шать: «Ну ладно, вы проснулись, слушайте. Я прочту вам вступление к конферансу и три репризы». Отец читал и следил за нашей реакцией. Если мы улыбались (а со сна мы могли только улыбаться), он оставался доволен. Огромное впечатление на меня произвела фамилия отца, которую я первый раз прочел в одном из сборников репертуара для самодеятельности. Я знал, что печатают крупных писате­ лей, известных людей. А тут под текстом стояла подпись: «Влад. Никулин». Меня это потрясло. В Демидове отца знал весь город. Еще бы! Он создал там «Теревьюм», руководил местной футбольной командой, кото­ рую сам и организовал. Отец много занимался со мной. Он постоянно придумывал различные смешные игры. Любимое наше занятие — лежать вместе на кровати и петь. В толстую конторскую тетрадь отец собственноручно переписал около четырехсот русских народных песен. Все их я выучил наизусть. Причем мотивы к песням мы часто придумывали сами, и, если вдруг по радио передавали какую-нибудь песню на другой мотив, я страшно удивлялся. Иногда отец начинал поздно вечером громко петь. — Володя, что ты делаешь, — возмущалась мать, — все же спят! — Уже не спят, — смеялся отец, но пение прекращал. Часто дома он читал стихи Лермонтова, Асеева, Есенина, Маяковского, Северянина, Фета и других. Читал отлично. Всегда заботился о своей артикуляции, не забывал ежедневно заниматься специальными упражнениями, развивающими тех­ нику речи. Помню, отец взял меня с собой на прогулку. Он показывал мне, десятилетнему мальчику, дом, где жил в детстве, кры­ ши, по которым ему приходилось убегать от дворников. И вдруг я представил своего взрослого отца бегущим по кры­ шам — странное ощущение. Прошло много времени. Когда моему сыну, Максиму, ис­ полнилось десять лет, я тоже повел его на прогулку. Показывал ему дом, где жил, школу, в которой учился, забор, через ко­ торый мне приходилось перелезать, и сараи, на крышах кото­ рых мы спали летом в душные московские ночи. Наверное, Максиму тоже странно было все это слышать. Видно, все отцы любят вспоминать и показывать, как и где они жили, как проходило их детство. Все повторяется. Отец любил, гуляя со мной, рассказывать о шутках и розыг­ рышах времен его детства. Так, например, набрав телефон цирка, гимназисты вызывали администратора цирка и спраши­ вали: — Вам не нужны мальчики-арабы? На другом конце провода заинтересовывались и расспраши­ вали, что умеют делать эти мальчики и откуда они. Отец (а рядом стояли его приятели-гимназисты) сообщал, что их целая семья — пять братьев и они приехали в Москву искать счастья. Мальчики прыгают, танцуют, глотают шпаги, но питаются только сырым мясом. В конце разговора назначался час встречи для просмотра мальчиков-арабов. На этом, собственно, шутка и заканчива­ лась. А дальше гимназисты в своем воображении рисовали кар­ тину, как чудо-мальчиков ждут в цирке, представляли, как ходит администратор, нервно теребя ус, а арабов-то нет как нет. В другой раз отец с друзьями приклеили к дверям мясной лавки записку: «Имеются в продаже свежие соловьиные языки и верблюжьи пятки». А сами на другой стороне улицы ждали, что будет. Минут через десять из лавки выскакивал возмущен­ ный мясник и срывал записку. Видно, кто-то из покупателей спрашивал соловьиные языки и верблюжьи пятки. Сочинение реприз, интермедий, руководство кружками са­ модеятельности не давало хороших заработков. Когда нам ста­ новилось особенно трудно, отец подрабатывал уроками, зани­ маясь с ребятами со двора и с учениками из нашей школы рус­ ским языком и математикой.

Отец почти не пил, и начатая на каком-нибудь празднике бутылка портвейна могла месяцами простоять на подоконнике. Лишь иногда отец добавлял в чай ложечку вина. Как-то к нам пришел дальний родственник и остался поужи­ нать. — А выпить-то у вас есть что? — спросил он. Папа поставил на стол начатую бутылку портвейна. Род­ ственник ее тут же прикончил. Я удивился, как это так — вы­ пить бутылку за вечер! Работая некоторое время репортером газеты «Известия», отец получил пропуск для посещения театров на два лица. И два раза в неделю родители ходили в театр, а возвратившись домой, обсуждали пьесу, игру актеров, оформление спектак­ ля. Отдельные сцены отец «проигрывал» в лицах. Так, еще мальчишкой, я оказался в курсе театральных дел Москвы. Больше всего родители любили Камерный театр, второй МХАТ и Театр Мейерхольда. Вообще, я всегда знал все наши домашние дела, слушал все разговоры отца с матерью, и что мне приятно отметить с точки зрения взрослого человека — это поразительную верность отца и матери друг другу, их любовь, заботу друг о друге. Говоря о характере отца, вспоминаю его упрямство и неко­ торую прямолинейность. Он постоянно клял литераторов, ко­ торые с необычайной легкостью по совету редакторов исправля­ ли текст в интермедиях и репризах. Отец предпочитал спорить и отстаивать свое. Дело иногда доходило чуть ли не до скандала, но заканчивалось тем, что материалы других авторов принима­ ли, а его нет. Часто вспоминаю отца. Иногда приезжаю на Разгуляй про­ сто посмотреть на родные места. И вспоминаю, как много лет назад вот так же шел снег и мы с отцом (он держал меня за руку) шли по заснеженной улице в традиционный поход на Разгуляй купить что-нибудь к вечернему чаю. Перед выходом из дому отец всегда спрашивал у матери, что купить. Мама говорила: — Триста граммов горчичного хлеба, маленькую калорий­ ную булочку, хорошо бы сто граммов масла, сто граммов кол­ баски. Ну и конфеток, если деньги останутся. Мы с отцом одевались и шли по своему обычному маршруту. Сначала заходили в булочную. Всегда покупали у одной и той же продавщицы. Каждой из продавщиц придумали имя.

Тихонькую черненькую юркую продавщицу в булочной мы про­ звали Мышкой. Толстого, заросшего щетиной мясника про­ звали Карабасом. Когда я возвращался из булочной, отец спрашивал: — Ты у Мышки покупал? — У Мышки, — отвечал я. И мы улыбались. Все в семье мы были «подробниками». Когда отец или я приносили домой какую-нибудь новость, то рассказывать о ней полагалось обстоятельно, не торопясь, со всеми деталями.

~1ршщимн1ЫЯ лохм на Разгуляй Отец возвращался откуда-нибудь, а мама говорила: — Ну рассказывай. Итак, ты пришел... И отец начинал: — Итак, я пришел около десяти часов утра, позвонил два раза, и дверь мне открыла соседка... Дальше шел подробный отчет о том, как отец ходил к на­ шим знакомым. Меня отец любил. Если кто-нибудь в его присутствии начи­ нал меня ругать, он бледнел и выходил из себя. Он верил в меня, но никогда в глаза не хвалил. Высшая форма похва­ лы — слова: «Это ты сделал неплохо». Относились ли эти сло­ ва к тому, как я сыграл какую-нибудь роль в драмкружке (кру­ жок вел отец в нашей школе), или уже потом, когда он разби­ рал мою работу в цирке или кино. Притягивали меня к отцу его доброта, душевность. Собы­ тия в школе, ссора с приятелем, впечатления от прочитанной книги, увиденного фильма — обо всем я неизменно рассказы­ вал отцу и его мнением и советом дорожил. Отец хотел, чтобы я стал актером, и поэтому занимался со мной этюдами, худо­ жественным чтением. Мама мечтала, чтобы я учился играть на пианино. Но если бы и собрали деньги на инструмент, то в нашей комнате его негде было бы поставить. Пришлось довольствоваться хоровым кружком в школе. Отец поддерживал во мне стремление петь, слушать пластинки, музыкальные передачи по радио. Он пода­ рил мне толстую тетрадь, в которую я записывал слова песен, услышанных по радио или в кино. Когда я женился и стал жить у Тани, отец очень переживал и ревновал. Приезжая к нему, я чувствовал, что он всегда рад меня видеть. Вхожу в дом, а отец спрашивает: — С ночевкой? — Да, — отвечал я. Отец радовался, заваривал чай и смотрел на меня влюблен­ ными глазами.

Н аш а квартира В коммунальной квартире под номером один на первом и единственном этаже деревянного, с облупившейся зеленой краской дома мы занимали девятиметровую комнату. Окно с занавесочкой, зеленые обои, небольшой квадратный обеден­ ный стол в углу, за ним же занимался отец, а я умудрялся де­ лать уроки. Рядом — кровать родителей, здесь же сундук, на котором спали часто гостившие у нас родственники. По всем углам комнаты лежали кипы газет и журналов (отец запрещал их выбрасывать). На ночь из коридора для меня приносили раскладушку. Это была деревян­ ная походная кровать, проданная нам старушкой соседкой по дво­ ру. На ней во время русско-японской войны спал в походах ее по­ койный муж, полковник русской армии. Кроватью я гордился. Мне даже казалось, что она до сих пор пахнет порохом. Правда, в первую же ночь я провалился на Локммя кроиплмкмника.

пол: гвоздики, державшие мешковину, проржавели, да и сам материал прогнил. Раскладушку полковника на другой день от­ ремонтировали, прибив новый материал, и я спал на ней до окончания школы. Остальные шесть комнат в квартире занимала семья Холмо­ горовых. Старики Холмогоровы — в прошлом домовладель­ цы — жили вместе со своими взрослыми сыновьями Гаври­ илом Михайловичем и Виктором Михайловичем, с их женами (я их называл тетей Галей и тетей Калей) и их дочерьми Ниной и Таней. Всего в квартире жило одиннадцать человек. С девочками, двоюродными сестрами Таней и Ниной, мы учились в школе в одном классе. Часто вместе играли. К счастью, наша квартира не представляла собой типично коммунальную. Двери во всех комнатах не имели замков. На кухне, где с утра до вечера жужжали примусы и звякала посу­ да, никто никогда не ругался: наоборот, кухня в нашей квар­ тире стала своеобразным клубом, где шли задушевные беседы женщин, обсуждались прочитанные нами книги или новый ки­ нобоевик с Мэри Пикфорд в главной роли. Наши семьи сближало то, что мой отец учился вместе с дя­ дей Витей и дядей Ганей в одной гимназии. Часто взрослые собирались в большой комнате, мы ее звали залой, послушать радио. Из Большого театра постоянно транс Звмок у сундука О О Ы —С(ММ. СС Й лировались оперы. Наши мамы сидели с вышиванием в руках и, буквально млея, слушали Нежданову, Барсову, Лемешева, Козловского, Норцова. А мы, дети, любили проводить вечера в холмогоровской столовой. Усядемся за столом и, каждый за­ нимаясь своим делом (я рисовал, выстраивал солдатиков, де­ вочки шили платья для кукол), слушаем чтение Юлии Михай­ ловны. Баба Юля, попыхивая папироской «Бокс», читала вслух Майн Рида, Жюля Верна, Луи Жаколио. В маленьком узком коридорчике, напротив нашей двери, стоял огромный, окованный железом старинный сундук Хол­ могоровых. Это из его недр извлекались для домашних спек­ таклей пропахшие нафталином бабушкины салопы, криноли­ ны, шляпы, котелки, цилиндры, кружевные пелеринки. За­ мок у сундука особый — с боем: повернешь в нем ключ, и слышится мелодичное — блим-бом... блим-бом... Однажды я сделал открытие: оказывается, если сильно ударить каблуком по стенке сундука, то тоже раздавалось блим-бом. Когда при­ ходили ребята со двора, мы с Таней и Ниной демонстрировали музыкальность сундука. В столовой у Холмогоровых висела в старинной позолочен­ ной раме картина: портрет какого-то мужчины в парике, как у Ломоносова, с круглыми водянистыми глазами. Край холста у картины был прорван, лицо засижено мухами. Кто писал пор­ трет и кто на нем изображен, об этом в семье никто не знал. Он достался по наследству от прабабушки бабы Юли. Помню, подростком, запоем прочитав повесть Гоголя «Портрет», я в тот же день выбрал момент, когда все разо­ шлись по своим комнатам, прокрался в столовую и долго смот­ рел в глаза изображенному человеку, надеясь уловить в его взгляде что-нибудь мистическо-демоническое, но, сколько ни простоял, ничего не уловил. Потом, взяв столовый нож, я с трепетом исследовал все щели массивной рамы, ожидая, что вот-вот нож звякнет о спрятанное там золото. Конечно, ника­ кое золото не звякнуло, лишь из щелей выползло несколько клопов... К Холмогоровым я относился по-разному. Старика — Ми­ хаила Гаврииловича, который иногда на нас, детей, покрики­ вал, я побаивался. С бабой Юлей нередко затевал спор о су­ ществовании Бога. Она регулярно ходила в церковь, крести­ лась перед обедом. Из всех Холмогоровых больше всего я уважал и любил Гав2 Почти серьезно..

риила Михайловича — дядю Ганю. Красивый, с фигурой спортсмена, с сильными, жилистыми руками, он был в доме самый деловой и самый добрый. По профессии инженер, дядя Ганя был мастером на все руки. Испортится кран, перегорят пробки, случится какая-нибудь другая поломка в доме — все исправит. С работы дядя Ганя возвращался позже всех;

усталый, с по­ черневшим лицом, он быстро съедал наспех разогретый обед. Нам, детям, он посвящал выход­ ные дни. Ходить на каток, на лыжах вместе с ним — одно удо­ вольствие. Нередко он брал нас с собой в кино. Перед обаятель­ ной улыбкой дяди Гани не мог устоять ни один администратор кинотеатра. Дядя Ганя умудрялся доставать билеты в кино за пять минут до начала сеанса. Первый раз в жизни я катался на легковой машине именно с дядей Ганей. В один из перво­ мшю майских праздников он решил.с м ы т K tro я ум ж од н л ю м Гант™ покатать нас и показать иллюми­ нацию. Мы сели вместе с Ниной и Таней в чудесную квадрат­ ную карету без лошадей и понеслись по улицам Москвы. Мне казалось тогда, что я самый счастливый человек: и почему только никто на улицах на нас не смотрит? Ведь мы едем на автомобиле! А вечером дед Холмогоров басом выговаривал дяде Гане: — С ума сошел, детей баловать — на таксомоторе катать. Дядя Ганя, порой видя, что нам туговато, сам предлагал родителям дать в долг. Когда я играл у них в комнате с девоч­ ками и родители готовились к ужину, дядя Ганя всегда говорил жене: — Юру-то накорми тоже. Великим событием для всех в доме стало его вступление в партию. В тот же день дядя Ганя под причитания стариков де­ монстративно снял в кухне иконы. — У себя в комнате вешайте их сколько угодно, а здесь об­ щественное место. Люди ко мне придут, стыдно будет.

«Я веселы й, я не г р у с т н ы й...» «Я веселый, я не грустный...» — так начиналась песенка, которую мы, дети, пели на нашем первом домашнем спектак­ ле. В большой столовой мы показали придуманный и постав­ ленный отцом спектакль-обозрение «Блин», в котором прини­ мали участие ребята с нашего двора и мой отец. Спектакль приурочили к масленице. В школу я тогда еще не ходил, и, если не считать попытки сыграть клоуна, «Блин» — мое первое выступление. Между интермедиями над простынейзанавесом проплывал затянутый желтой бумагой обруч. С об­ ратной стороны он подсвечивался лампочкой (всю техническую часть — свет, раздвижение занавеса — обеспечивал дядя Ганя). Это и был Блин: с глазами, ртом, носом. На всю жизнь запомнилась песенка, которую мы пели хором:

Я веселый, я не грустный, Я поджаристый и вкусный, Я для Юрок, Танек, Нин — Блин! Блин! Блин!..

В финале спектакля после веселых приключений в лесу мы все садились за стол и ели настоящие, специально испеченные для представления блины со сметаной и маслом. Помню и другой спектакль-обозрение, в котором мы изоб­ ражали наших кинокумиров: я — Гарольд Ллойда (канотье, ро­ говые очки, пиджачок и ослепительная, как мне казалось, улыбка), а мой друг Коля Душкин — Дугласа Фербенкса (у него платок на голове, в ушах серьга, в руках хлыст), другие — Мэри Пикфорд, Вильяма Харта. Все мы пели, танцевали. Мамины сестры часто дарили мне книги. Среди них — «Ма­ угли» Киплинга (ее я знал наизусть), «Робинзон Крузо» Дефо, «Каштанка» Чехова. Над «Каштанкой» я плакал. И зачем она ушла от клоуна?.. Я ненавидел мальчишку, сына столяра, который на веревочке давал мясо собаке. И почему она вернулась к столяру, где пах­ ло клеем, стружкой и где ее снова могли мучить? Этого я не понимал. На мой взгляд, Каштанка поступила неправильно. Животных — это пошло от отца — я любил. Сколько раз­ ных белочек, ежиков, черепах, кошек и собак перебывало в нашей квартире! Помню одноглазого Барсика, глаз он потерял в драке;

полусибирскую кошку, которую отец окрестил Род2 ней, кота Дотика. Отец мог подобрать на улице голодного, облезлого кота, принести домой и долго выхаживать. Как толь­ ко появлялась в доме лишняя кошка, мама, несмотря на моль­ бы отца, куда-нибудь ее пристраивала. Отец любил животных и серьезно разговаривал с ними, как с людьми, уверяя, что они все понимают, но просто не подают вида. У отца все в семье были такими — почти со священной любовью к животным. Брат отца, дядя Миша, держал дома семь собак шпицев и нескольких кошек. Со всеми кошками, собаками, со своими игрушками я мог разговаривать часами, потому что верил, что они меня понима­ ют и им это интересно. Только они ответить не могут. Как-то я бросил камень в дерево, и отец сказал: — Что ты сделал, дереву же больно... И я поверил в это. Никогда не забуду подарок отца — детекторный приемник. Чтобы поймать радиостанцию, приходилось долгое время кру­ тить рычажки настройки. Наконец в наушниках раздавалось сначала хрипение, а потом слышался голос диктора, пение. Часами я наслаждался первым в моей жизни приемником. Поймать удавалось только Московское радио. Потом в доме появился громкоговоритель. Потрясенный, я смотрел на издающую звуки «тарел­ ку» — все так хорошо и чисто звуча­ ло. В двенадцать ночи мы слушали бой часов кремлевской башни, по­ том звучал «Интернационал». Сна­ чала слышался шум улиц, площади, бибиканье машин, а затем били ку­ ранты. «А что, если, — думал я, — по­ просить кого-нибудь пойти на пло­ щадь и крикнуть, можно ли будет это услышать?» Хотелось самому пойти туда и чтобы кто-нибудь слу­ шал мой голос по радио. Мне доставляло удовольствие слушать по радио песни. К музыке, к песням я тянулся с детства. Лотом д о и появился Славилась в нашей семье исполтромкогомритмь.

нением песен тетя Мила. Голос у нее приятный, пела она все­ гда с чувством. А когда я слышал «Русалка плыла по реке голу­ бой» в ее исполнении, песню на слова Лермонтова, мне стано­ вилось грустно и даже хотелось плакать. В Москве меня, еще дошкольника, повели на оперетту «Корневильские колокола». Оперетта мне понравилась. Отец одного из моих товарищей по двору собирал пластинки и часто устраивал у себя вечера прослушивания, на которые приглашались ребята. С удовольствием по многу раз мы слуша­ ли Л. Утесова, В. Козина, И. Юрьеву, Т. Церетели, а также старинные граммофонные пластинки. В годы моего детства многие отмечали Рождество. Но неле­ гально, дома. Запрещалась и елка. Во многих школах висел тогда плакат: «Не руби леса без толку, будет день угрюм и сер. Если ты пошел на елку, значит, ты не пионер». Дома отец с кем-то разучивал репертуар для самодеятельно­ сти, и я услышал такие строчки: «Долой, долой монахов, рав­ винов и попов! Мы на небо залезем, разгоним всех богов». — Папа! Значит, Бог есть? — спросил я. — Почему? — удивился отец. — Ну как же, — говорю я. — Раз залезем и будем разго­ нять — значит, Бог есть? Значит, он там, да? Хотя елку родители мне не устраивали, но в Деда Мороза, приходящего к детям на праздники, я верил. И перед Новым годом всегда выставлял ботинки, зная, что Дед Мороз обяза­ тельно положит в них игрушку или что-нибудь вкусное. Случа­ лось, что несколько дней подряд я выставлял ботинки, и Дед Мороз все время в них что-нибудь оставлял. Но в одно январ­ ское утро я подошел к ботинку, а там лежал завернутый в лист бумаги кусок черного хлеба, посыпанный сахаром. — Да что, Дед Мороз обалдел, что ли? — спросил я гром­ ко, возмущенно и с горечью (у родителей, оказывается, про­ сто деньги кончились, и они ничего не смогли купить). Отец сказал: — Надо будет мне поговорить с Дедом Морозом. На следующий день Дед Мороз положил в ботинок пряник в форме рыбки. Зимой, когда на дворе стояли сильные морозы, мама с утра, кутаясь в платок, говорила отцу: — Володя, надо затопить пораньше печку. Отец, надвинув на глаза кепку, прихватив колун и пилу, шел со мной в сарай. Мы пилили сырые дрова. Потом он их колол. Затем вместе приносили дрова домой, с грохотом сбра­ сывали их на железный лист, прибитый к паркету около ка­ фельной печки. Конечно, я любил щепками и корой растапливать печь, а потом, когда сырые дрова разгорались, смотреть на огонь.

Мы ПИЛИЛИ сырыс ipOM.

Вечерами, стоя спиной к печке, грелась мама. Отец пил чай. Я лежал на раскладушке и слушал, как родители перего­ вариваются. Потом начинал мечтать. Представлял себе, что есть у меня удивительная машина. Управляется она кнопками. Я на ней еду куда хочу. Машина способна пройти везде: и по ямам, и по горам, даже по воде. А если нужно, она пойдет и по воздуху. И когда я так минут пять на своей машине «ехал», то обычно засыпал.

Н аш двор Когда я смотрю на картину Поленова «Московский дворик», мне сразу вспоминаются дворики нашего переулка. За кирпич­ ным двухэтажным флигелем одного из домов нашего двора на­ ходился небольшой — он мне казался громадным — неухожен­ ный сад. Посреди него холм, обсаженный кустами, мы назы­ вали его курганом. Между высокими деревьями в центре сада разбили клумбу, а кругом рос дикий кустарник, вдоль забо­ ра — трава с зарослями лопуха. С годами сад уменьшался, потому что засохшие деревья спиливались и на освободившемся месте появлялись деревянные сарайчики. Во дворе собирались ребята из нашего и соседних домов. Стар­ шие гоняли голубей, играли в «расшибалочку», тайком курили в саду за курганом. Мы же, мелюзга, играли в «казаков-разбойников», прятки, лунки, салочки. Позже узнали о волейболе и футболе. Во время футбола часто вылетали стекла в квартирах. И время от времени сообща собирались деньги на стекольщика. Событием для всех становился приход в наш двор музыкан­ тов, шарманщиков с попугаем. Иногда приходил аккуратно одетый человек и, положив перед собой шляпу на землю, на­ чинал петь. Он исполнял много песен. Мы стояли вокруг и слушали артиста. Тут же открывались многие окна домов. Все с интересом слушали концерт, а потом бросали завернутую в бу­ мажку мелочь. В душные летние московские ночи некоторые ребята спали на крышах сараев. Приносили из дома какие-нибудь старые шубы, коврики, матрасы, расстилали их на крышах и устраи­ вались на ночь. Когда я стал постарше, мать, к величайшей для меня радости, иногда тоже разрешала мне ночевать на кры­ ше. Обычно нас собиралась компания из пяти-шести человек. Конечно, о сне не могло быть и речи. Сначала пели песни, потом вполголоса каждый рассказывал страшные истории, необычайные случаи. Лежа на спинах, смотрим на небо, усеянное звездами, и слушаем звуки ночной Москвы: длинные гудки паровозов доно­ сятся с Курского вокзала, резкие клаксоны автомобилей и от­ даленный звон трамваев. Засыпали, как правило, когда небо совсем светлело. А иногда, заснув, вдруг просыпались от крупных капель дождя. Тогда разбегались досыпать по домам. Все ребята во дворе имели прозвища. Зудилина звали Бу­ дильником, одного парня — Паташоном, другого Сапогом, а меня Психом. Как-то во дворе одному из ребят я сказал: — А ты у нас псих ненормальный. — Что такое псих? — переспросили меня. — Сумасшедший, психически больной, — объяснил я. Все засмеялись, и меня с тех пор начали называть Психом. Кроме обычных игр, мы любили довольно странные развле­ чения. Кто-то придумал розыгрыш — «проведите меня». Из компании ребят, собиравшихся у ворот нашего дома, выбирал­ ся один — «заводила» (обычно выбирали меня, так как я, по мнению товарищей, делал все очень натурально). «Заводила» должен отойти по переулку метров за сто от нашего дома и, выбрав кого-нибудь из прохожих, обратиться с просьбой: — Проведите, пожалуйста, меня, а то ребята вон из того дома хотят меня побить. И тут разыгрывалась сцена нападения. Толпа у ворот крича­ ла издали: — Вот он, вот он! Бей его, бей! Я, моля о защите, прижимался к прохожему. Женщина или мужчина, сопровождавшие меня, начинали кричать на ребят, взывали к милиции. А друзья делали вид, будто нападают на меня. Когда опасность, якобы угрожавшая мне, миновала, я благодарил защитника и нырял во двор какого-нибудь дома, где некоторое время пережидал. А потом начиналось все снача­ ла. Один раз нас «купили». Здоровый дядька в меховой дохе, взяв меня крепко за руку, сказал: — Идем со мной, не бойся. А когда поравнялся с группой моих товарищей, вдруг, под­ толкнув меня к ним, крикнул: — А ну-ка дайте ему как следует! И стал ждать, что будет. Друзья мои растерялись, а я стоял как дурак. Надо же, по­ пался такой кровожадный дядька. Мой приятель Толя, по про­ звищу Паташон, с обидой крикнул ему вслед: — Тебе самому надо дать! Мистификация не состоялась. Возникала у нас и вражда. Подерутся двое парней из разных дворов, и начинается месть. Мы боимся ходить в одиночку мимо их двора, они — мимо нашего. В зависимости от «воен­ ной обстановки» менялся и мой маршрут в школу. Приходилось делать крюк, чтобы миновать дом номер семь, где мог получить затрещину. Пользовался и системой проходных дворов, что помогало, но не всегда. Как-то иду я через «нейтральный мир­ ный двор», спокойно насвистываю песенку, а тут подбегают ко мне мальчишки: — Из какого дома? — Из пятнадцатого. — Это у вас Витька Сапог живет?

— У нас. — A-а... Так это он нашего Алика вчера отлупил? И тут мне, конечно, досталось. Ближе всех во дворе мне был Коля Душкин. Дружба наша возникла после драки, во время которой я поранил Николаю голову рукояткой пугача. Увидев залитое кровью лицо товари­ ща, я убежал в сад и спрятался в кустах, уверенный, что убил Колю. Нам было по семь лет, и мой страх, паническое жела­ ние куда-то скрыться, я думаю, можно понять и объяснить. Через несколько часов мы помирились, потом стали закадыч­ ными друзьями. На всю жизнь сохранился у меня в памяти первый услышан­ ный анекдот. Мне рассказал его Коля Душкин: «К одному офи­ церу приходит полковник и стучится в дверь. Открывает ден­ щик, а полковник говорит: «Передай своему барину, что при­ шел полковник». Денщик вбегает бледный к офицеру и гово­ рит: «Ой, барин, к вам пришел покойник». И барин от страха полез под кровать». Я долго смеялся. Подходил ко всем во дворе, рассказывал анекдот и обижался, если кто-то не смеялся.

«Союз Краской маски».

Когда нам исполнилось по двенадцать лет, мы с Колей за­ ключили между собой «Союз Красной маски». Книгу «Красная маска» Николай прочел еще летом в деревне, куда ездил отды­ хать со своим отцом — железнодорожником. Захлебываясь от восторга, он не раз пересказывал мне подробно содержание книги о добром разбойнике Красная маска и его верном друге Иоганне. Так Коля стал Красной маской, а я Иоганном (со­ кращенно Ио). По условиям нашего тайного союза Иоганн обязан беспрекословно подчиняться всем указаниям вожака. Никто из ребят ни во дворе, ни в школе о нашей тайне не знал, но часто во время игр если начинался спор о чем-либо и я вхо­ дил в азарт, то раздавался грозный голос Коли:

- Ио! И я тут же смирялся. В маленьком чуланчике в подвале нашего дома мы проводи­ ли регулярно тайные собрания общества. Окошко без стекла, выходившее в палисадник, служило нам тайником. Если про­ сунуть руку в окошко и сбоку у стенки отодвинуть доску, то в нише можно обнаружить наши сокровища: красную маску из бархата, старинную металлическую пороховницу, наполнен­ ную настоящим порохом, ржавый кинжал в ножнах и, глав­ ное, свернутую в трубку бумагу, на которой мы записали клят­ ву верности друг другу. Клятву мы подписывали кровью — вы­ давливали ее из пальцев, предварительно уколов их гвоздем. Во время тайных совещаний наши сокровища извлекались, а текст клятвы непременно перечитывался. Потом мы по очереди игра­ ли кинжалом, а иногда, отсыпав щепотку пороха, поджигали его. Красную маску Коля надевал только один раз, когда мы подписывали клятву. С тех пор я доверял Николаю все свои тайны, он рассказывал мне все о себе. Во время революционных праздников всем двором мы ходи­ ли смотреть проход воинских частей на Красную площадь. Что­ бы не проспать войска, проходившие по Гороховскому переул­ ку, мы вставали в шесть часов утра. Будил меня всегда Нико­ лай. Накануне, ложась спать, я привязывал к ноге длинную бечевку и конец ее выводил в форточку. Коля дергал за бечев­ ку, и я тут же вставал. В Октябрьские праздники в шесть утра еще темно. Невыспавшиеся, мы дрожим от утреннего холода. И вот слышим цоканье копыт вдалеке, и появляются первые ряды кавалерис­ тов. С завистью мы смотрели на красноармейцев с шашками и пиками. Хоть бы один раз так прокатиться! «Вот так, навер­ ное, — думал я, глядя на кавалеристов в буденовках, — они и идут в бой. Вот бы проехать на лошади, с шашкой на боку!» Даже от одной этой мысли захватывало дух.

Во дворе мы часто играли в войну. На соседнем дворе в бывшей старообрядческой церкви находился «Театр рабочих ре­ бят». (Был такой в тридцатые годы.) И как-то через щель в заборе мы увидели, что грузовик подвез к театру массу дико­ винных вещей: пальму, уличный фонарь, собачью будку и стог сена. Стог — фанерный каркас, обклеенный крашеной мочал­ кой, — мы притащили к себе во двор. Лучшего помещения для штаба и придумать невозможно. Играли допоздна в войну. Вечером во дворе появился мили­ ционер с пожилым человеком, у которого был растерянный вид. Потом мы узнали, что он работает реквизитором в театре. Милиционер, увидев на «стоге сена» надпись «Штаб», дело­ вито спросил: — Где начальник штаба? Я вышел вперед. На голове пожарная каска, руки в старых маминых лайковых перчатках — вполне начальственный вид. — Так, — сказал милиционер. — Стог — быстро в театр. Там через пять минут начинается спектакль. А сам пойдешь со мной в милицию. Стог мы отнесли, а до милиции дело не дошло. Простили по дороге.

—Гм начммик иггам?

Так закончилось мое первое соприкосновение с театром. А потом я был и в самом театре, смотрел «Чапаева». Когда в конце спектакля Чапаев погиб, я горько заплакал. А после окончания спектакля бежал радостный к матери, сидящей в другом конце зала, и, зареванный, но со счастливой улыбкой, кричал:

— Мама, мама! Он жив! Он выходил кланяться. Многие пьесы, которые мы смотрели с ребятами в соседнем театре, потом разыгрывались нами во дворе. Мне давали роли злодеев, а все героические исполнял Коля Душкин. Он считал­ ся самым красивым мальчиком не только в нашем дворе, но и во всем переулке. Что Коля красивый мальчик, я узнал от мамы, которая каж­ дый раз в разговорах с соседями восхищалась его красотой. Среднего роста, крепко сбитый, с большими черными глаза­ ми, Коля и сам знал, что он красивый. Как-то раз он сказал мне, что к празднику ему сошьют белую матроску, которая пойдет к его глазам. Во время наших футбольных баталий Коля великолепно сто­ ял в воротах, а позже стал вратарем сборной школьной коман­ ды. После военных событий на озере Хасан приехал с Дальнего Востока Миша Душкин, старший брат Коли. Он участвовал в боях, и его наградили медалью «За отвагу». Для нашего переул­ ка это стало событием. К нам во двор приходили посмотреть на Михаила из других домов. Ну конечно, мы, подростки, не отходили от него ни на шаг. По просьбе Николая его брат раз­ решил мне даже потрогать медаль рукой. Коля ходил рядом с братом сияющий, и, когда мы спрашивали его, о чем расска­ зывал брат, как там в бою, Коля хмурил свои черные пушис­ тые брови, делая серьезное лицо, и говорил: — Жарко там было. Жарко! После седьмого класса Коля поступил в военную спецшко­ лу. Я в душе завидовал ему. Прельщала военная форма. Но когда я намекнул родителям о спецшколе, они в один голос стали возражать, а отец сказал: — Военный из тебя получится никудышный, не твое это призвание.

О бразц овая ш кола Хотя я родился в декабре 1921 года, в школу решили меня отправить в 1929 году, не дожидаясь исполнения восьми лет (в то время в первый класс принимали с восьми лет). Первый раз в школу (правда, с опозданием на пятнадцать дней, потому что мы задержались в деревне) меня повела мама. Школа от дома была довольно далеко, и дважды требова­ лось переходить дорогу. Встретила нас учительница Евгения Федоровна. В пенсне, в синем халатике с отложным белым кружевным воротничком, она сразу мне понравилась. — Пойдем, Юра, в наш класс, — сказала она и увела меня от мамы. Я просидел первый урок. Все шло хорошо. Для меня, прав­ да, все было ново и чуть страшновато, но интересно. Читать, считать и немножко писать меня научили до школы родители, и я не чувствовал на уроке, что отстал от ребят. Началась перемена. Евгения Федоровна вышла из класса, и тут все ребята накинулись на меня с криком: «Новенький! Но­ венький!» С испугу я начал дико орать. К счастью, в класс вошла Евгения Федоровна. На другой день мама, подведя меня к школе, ушла. Я во­ шел в вестибюль и растерялся: забыл, где находится наш класс. Подходил ко всем и спрашивал: — Вы не скажете, где класс, в котором учительница в пен­ сне? Почему-то меня повели в чет­ вертый класс. Там действительно учительница носила пенсне, но меня она, конечно, не признала. С опозданием, к концу урока, я все-таки попал в свой класс. Уже в первом классе я стал по­ нимать, что есть профессии куда более интересные, чем клоун. Например, пожарник или конный милиционер. И все-таки, когда учительница спросила: «Кто хочет участвовать в школьном концер­ те?» — моя рука тут же взметну­ лась вверх. Первая роль — Горошек. С большим куском картона, на котором нарисовали зеленый го­ рошек, я участвовал в сценке «Огород». Нас, десятерых маль­ чиков, поставили в ряд на сцене, и каждый по очереди, сделав шаг Ввтпроиикмшюни вперед, должен был произнести несколько стихотворных стро­ чек об овоще, который он изображал. Мне велели выучить та­ кие строчки:

Вот горошек сладкий, Зерна, как в кроватке, Спят в стручках усатых.

Последним в строю — возможно, из-за маленького роста — поставили меня. Все ребята быстро прочли стихи. Настала моя очередь. Я делаю шаг вперед и от волнения вместо стихов про­ изношу: — А вот и репка! После этого я помолчал и встал на свое место. Зал засмеялся, ибо получилось неожиданно — все читали стихи, а один просто назвал овощ, при этом перепутав горох с репкой. Посрамленный, я ушел со сцены. За кулисами учи­ тельница, посмотрев на меня строго, сказала: — А ты, Никулин, у нас, оказывается, комик! После концерта я сделал два вывода: первый — быть артис­ том страшно и трудно, второй — в школе комиков не любят. 16-я школа (потом ей дали номер 349), в которой я учился, считалась образцовой. К нам постоянно приезжали различные методисты, инспектора, часто посещали школу зарубежные делегации. С нами работали педологи. Они определяли умственные способности. Была такая профессия в конце двад­ цатых — начале тридцатых годов — педолог. На основании различных тестов делали заключения о развитии ребенка, его умственных способностях. Меня педологи продержали очень долго. Все я делал не так. И они пришли к выводу, что спо­ собности мои очень ограниченны, чем отец крайне возмутил­ ся. Он ходил к ним выяснять отношения и доказывал, что я нормальный ребенок с хорошими задатками. Мне запомнились встречи с нашими любимыми писателями Львом Кассилем и Аркадием Гайдаром. Аркадий Гайдар, с короткой стрижкой, внешне напомина­ ющий боксера, остался в памяти как человек энергичный и обаятельный. Он читал нам главы из книги «Военная тайна». Я в то время учился в шестом классе и занял второе место на районном конкурсе за рассказ «Ванька-разведчик», поэтому меня подвели к Гайдару и сказали:

— А это у нас начинающий писатель. Аркадий Петрович пожал мне руку и сказал: — Приходи во Дворец пионеров (он назвал число), я буду беседовать с ребятами, которые пишут. К сожалению, на эту встречу я не попал — заболел очеред­ ной ангиной. Лев Кассиль — худой, с вытянутым лицом, с милой, доб­ рой улыбкой — увлекательно рассказывал нам о своей поездке с советскими футболистами в Турцию. Часто бывали у нас и артисты Московского театра юного зрителя, встречи с которыми тоже запомнились. И мы про­ смотрели все тюзовские спектакли. Для многих костры — это запах смолы, отсветы огня, тем­ ное небо над головой. А у нас костры проводились в школе. Красной бумагой обертывали лампочки, резали алый шелк на длинные ленты, прикрепляли их к вентилятору. Обкладывали все это сооружение поленьями, и костер начинал «полыхать». Вокруг костра мы пели, танцевали, декламировали. В то время все увлекались танцем «Лезгинка» — ходили на носочках, размахивали руками с криками «ас-са». И вот на одном из костров я появился с утрирован­ но большим кинжалом в зубах (сделал его из доски), в огромной папахе и, исполнив несколько танцевальных па, стал мими­ чески изображать, будто бы вокруг меня что-то летает. Я отбиваюсь, отмахива­ юсь — ничего не помогает. И тогда в ужа­ се вместо привычного «ас-са» вопил на весь зал: «Пчела! Пчела!» Все ребята смея­ лись. Отец вел в нашей школе драмкружок. Мама входила в состав родительского ко­ митета, помогала в библиотеке выдавать книги, постоянно шила костюмы для уча­ стников художественной самодеятельнос­ ти. Этой работе родители отдавали много времени. Отец постоянно ставил сатири­ ческие обозрения, которые сам придумы­ вал. Он написал для меня и моего това­ рища по классу клоунаду на школьную » Т6 ВЬАААЯ — У1АИШАМеЬ тему. тайцем «Аыпшка*.

В свой кружок отец принимал всех желающих. Занимались в нем и ребята, которые плохо учились. Отец любил ребят. Он открывал способности у тех, на кого учителя махнули рукой. И впоследствии, когда учителя говорили ему, что эти ребята стали лучше себя вести на уроках, исправили плохие отметки, он страшно гордился, что это результат благотворного влияния искусства. Остался у меня в памяти и школьный вечер, посвященный творчеству Горького. Сценарий вечера написал отец, включив отрывки из «Детства» Горького. Я играл Алешу Пешкова. Вы­ ходил с книгой сказок Андерсена и читал (так начиналась ин­ сценировка): «В Китае все жители китайцы и сам император китаец...» Не знаю почему, но в дни подготовки к вечеру мечталось: а что будет, если вдруг приедет к нам в школу Горький? Посмот­ рит он нашу инсценировку, ахнет и скажет: «Как здорово этот мальчик сыграл Горького! Верно, я был таким». Играть Горького мне нравилось. Конечно, я не говорил на «о» и вообще старался оставаться самим собой. Просто пред­ ставлял себе — я маленький Горький. Чем ближе подходил день спектакля, тем больше верилось, что Горький приедет к нам. Но Горький на вечер не пришел. Играл я однажды и роль мальчика-китайца в небольшой пьеске. Действие происходило в годы гражданской войны. Мальчика-китайца красные посылают на станцию, занятую бе­ лыми, поручая ему любым способом отвлечь их внимание. Мальчик показывает белогвардейцам фокусы, и, пока те смот­ рят его выступление, красные окружают станцию и потом зани­ мают ее. Чтобы сыграть своего китайца похожим, я, по совету отца, ходил на рынок и долго присматривался, как ведут себя китай­ цы-лоточники, как они разговаривают, как двигаются. Мне пришлось научиться немного жонглировать и попотеть вместе с отцом, придумывая и разрабатывая технику фокусов. Шарик, который пропадал таинственно из моих рук (он уходил на резинке в рукав), неожиданно появлялся под фуражкой у поручика (был заранее спрятан такой же). Ребята-зрители принимали мои фокусы всерьез и потом дол­ го допытывались, как я это делал. Но я хранил профессиональ­ ные тайны и ничего не объяснял. В финале нашей постановки, когда станцию занимали красные, я с криком: «Последний фокус!» — показывал пустую корзинку, а затем выхватывал из нее красный флаг (он был спрятан под двойным дном). Зрители принимали конец спек­ такля на «ура» и долго аплодировали. В детстве были у меня свои боги. Среди них — певцы Леме­ шев, Козловский, артист кино Михаил Жаров. Как-то я шел по улице в центре Москвы и вдруг увидел Михаила Жарова. Пять улиц я шел за ним. Смотрел влюбленными глазами. Ар­ тистов считал людьми удивительными, недосягаемыми. Когда закрылся «Театр рабочих ребят», то в его помещении организовали Дом художественного воспитания детей. В нем открыли несколько кружков: танцевальный, драмати­ ческий, музыкальный и фото. Я записался в драматический. Драматической студией, как мы именовали кружок, руководил артист Преображенский, которого мы все очень любили. Ста­ раясь развить фантазию, он ставил с нами этюды. Помню, он предложил нам массовый этюд. — Вообразите себе, что сцена — улица, — сказал он. — Я выйду на улицу и начну смотреть на небо. Просто так. Каж­ дый из вас — прохожий. Вы должны подходить ко мне по одно­ му и тоже смотреть заинтересованно наверх, думая, что на небе что-то происходит. Но нужно не просто подойти, а и сказать свою фразу. Начали этюд. Каждый студиец подходил к смотрящему вверх преподавателю. Слышались фразы: — Ой, а что там, наверху? — Батюшки, неужели дирижабль? — Что же такое там, на небе? И так далее. Я стоял, дожидаясь своей очереди, лихорадочно думал, что бы такое сказать. Решение пришло неожиданно, когда я под­ ходил к толпе глазеющих на небо. — Уж не медведь ли? — спросил я, заинтересованно глядя наверх. Все замерли. А потом раздались смешки. — Что-о-о? — спросил преподаватель. — Уж не медведь ли? — повторил я несколько неуверенно, глядя ему в глаза. — Почему медведь? — В голосе педагога послышался ме­ талл. — Ну... чтобы... смешно, — залепетал я.

— А мне не смешно! — зарокотал поставленный голос. — Чтобы больше это не повторялось! Много-много лет спустя, уже работая в цирке, на одном из детских спектаклей на вопрос партнера: «Отгадай, что у меня лежит под шляпой?» — я наивно спрашивал: «Трамвай?», и публика смеялась. Может быть, тогда, в детской студии, я не так сказал, как нужно, а может быть, преподавателю отказало чувство юмора? Хотя нет, как сейчас помню, одно из его заданий звучало так: — Отрежьте свою голову, положите ее в чемодан и унесите со сцены. До седьмого класса я учился в образцовой школе. А потом два седьмых класса решили соединить в один восьмой — часть ребят поступала в спецшколы, в техникумы, другие пошли ра­ ботать, а на два восьмых класса не хватало учеников. В вось­ мой класс отбирали лучших по учебе и поведению. Я в этот список не попал. Как потом узнал, на педсовете долго обсуж­ дали мою кандидатуру, решая вопрос, оставлять меня в школе или нет. С одной стороны, хотели оставить, потому что отец много делал для школы, но с другой — учился я средне, на уроках часто получал замечания... Решение педсовета меня устраивало — появилась возмож­ ность перейти в школу-новостройку рядом с домом. В ней учи­ лись ребята из нашего двора. Теперь я, как и все, мог пере­ лезать через забор, сокращая путь от дома к школе.

Груш а из торгсина В начале тридцатых годов в Москве открылись специальные магазины — торгсины (торговля с иностранцами). Те, кто имел золото или серебро, мог сдать его в торгсин и прямо в магазине получить в обмен продукты или промтовары. Помню, тогда в нашей квартире долго обсуждали историю о старушке, которая принесла в торгсин самовар, а ей сказали: — Иди, бабушка, домой. Мы медь не принимаем. — А он не медный, — ответила старушка, ставя самовар на прилавок. — Неужели серебряный? — заинтересовались приемщики и, взяв пробу, ахнули: самовар оказался золотым.

В молодости старушка слыла известной певицей. Однажды компания купцов-золотопромышленников пригласила ее на пароход, где она им много пела. Певица настолько пленила купцов, что они, сложившись, подарили ей небольшой само­ вар из чистого золота, на котором сделали надпись: «Нашему дорогому соловушке...» — Где же вы хранили самовар? — спросили старуху. Она сказала, что самовар стоял на полке на кухне в комму­ нальной квартире. У меня в копилке лежал старинный царский двугривенный. От кого-то я узнал, что серебряные царские монеты принима­ ют тоже. Перед днем рождения мамы я с одной из теток по­ шел в торгсин менять двугривенный на подарок. Мы робко подошли к прилавку и подали двугривенный. Его приняли, но купить на царские деньги мы могли лишь соч­ ную, красивую, обернутую в папиросную бумагу грушу дю­ шес. Так мы и сделали. Грушу я подарил маме.

И первая л ю б о в ь...

Часто на моих днях рождения бывала она, моя первая лю­ бовь. Началась любовь в шестом классе. Небольшого роста, худенькая девочка со светлыми, аккуратно подстриженными волосами раньше не очень меня привлекала. Учился я с ней с первого класса. И в дом она к нам приходила часто, дружила с Ниной Холмогоровой. И вдруг на одном из уроков она по­ смотрела на меня так ласково своими зелеными, как у рыси, глазами, что я понял — в мире нет лучше и красивее этой де­ вочки. С тех пор я стал часто о ней думать и смотреть на нее по-другому. Через некоторое время решил проводить ее из школы до дома, хотя и пришлось для этого сделать приличный крюк. По дороге говорили о любимых книгах: я — про Конан-Дойля, она — про Эдгара По. С тех пор начали обмениваться кни­ гами. Провожать от школы до дома вскоре перестал, боялся, что ребята начнут дразнить. Но любить ее продолжал. Часто я рисовал в своем воображении такие картины: напа­ дает на нее кто-то, а я ее защищаю. Когда она приходила к Нине в гости, сердце у меня начинало необычайно биться. Тогда я залезал на крышу самого высокого сарая в нашем дворе и терпеливо ждал, когда она выйдет из дома. Именно оттуда мне хотелось крикнуть ей: «До свидания!», чтобы, обернув­ шись, она увидела, как бесстрашно стою я на самом краю кры­ ши. А при мысли о том, чтобы признаться ей в любви и ска­ зать, как она мне нравится, краснел. Казалось, она и не подо­ зревала о моих чувствах. Разговаривала со мной так же, как и со всеми остальными ребятами из нашего класса. Я все чаще стал разглядывать себя в отцовское зеркало и страшно пережи­ вал, что голова у меня какая-то продолговатая, дынькой, как говорила мама, и нос слишком большой. Таким я казался себе в тринадцать лет.

Тома я ммзал но крышу самого высокого сарая Порой ее провожал в школу отец. Это был хмурый, нераз­ говорчивый человек. Он доводил дочь до ворот и, сухо кивнув ей головой, шел на работу. А я думал: «Вот какой он, даже не поцелует. Ведь так приятно было бы ее поцеловать!» В своих мечтах я целовал ее бесконечно. Почему-то целовал в щеку или в макушку — там, где сходились ее беленькие волосы. Но по­ том, узнав, что она с отцом ходит регулярно тренироваться в стрельбе из винтовки, проникся к нему уважением и сам решил записаться в стрелковый кружок. Но после первого же занятия меня с приятелем из тира выгнали, потому что мы стреляли по лампочкам на потолке. Помню, девочки Холмогоровы устраивали дома маскарад. Я оделся пиратом: шляпа, нарисованные углем усы, а за по­ ясом настоящий кремневый пистолет из сундука старика Хол­ могорова (с этим пистолетом когда-то воевал его дед в Крыму).

Гремят ираины. и фмйта л««т~ А девочка пришла в костюме Петера: в кино тогда шла модная картина «Петер» с участием знаменитой Франчески Гааль, ко­ торая в фильме переодевалась в мужскую одежду. Девочка наде­ ла большую кепку, широченный пиджак, лицо разрисовала веснушками и пела песенку Петера на немецком языке, смеш­ но подтягивая широкие брюки. Я слушал и млел. На уроке пения в школе мы хором разучивали песню Бетхо­ вена:

Гремят барабаны, и флейта поет, Мой милый уводит отряды в поход.

Учитель пения вызвал к роялю меня и ее и попросил спеть песню на два голоса. Поем мы, а я представляю, что это она провожает меня в поход, а я — в латах, в руках щит и меч, сижу на лошади... Пою и чувствую, как краснею. Поем-то перед всем классом. Вдруг все поймут, что я ее люблю? Но моего состояния, к счастью, никто не заметил. Только она сказала потом на перемене: — Что это ты пел и весь надувался? Как-то в порядке наказания классный руководитель посадил меня рядом с ней за парту. Девочка всегда хорошо себя вела, и классный руководитель рассчитывал, что она положительно воздействует на меня. Большей радости, чем сидеть рядом с ней, трудно было себе представить. От восторга я стал выкиды­ вать разные штучки, смешил свою соседку до слез. Райское житье длилось неделю. Кончилось тем, что меня пересадили на первую парту рядом с мрачным мальчиком-отличником, кото­ рый не только не хотел разговаривать со мной на уроке, но и списывать не давал. Когда я перешел в другую школу, мы перестали с ней ви­ деться, но каждый день я вспоминал ее. Со всевозможными хитростями узнал у одной из девочек ее домашний номер теле Амм у нос >нсма тамица розыгрыша.

фона и один раз позвонил. Но, услышав резкий голос отца, бросил трубку на рычаг. В новой школе из девочек никто не нравился, хотя в деся­ том классе любовь у нас процветала вовсю. А три пары из на­ шего класса сразу по окончании школы поженились.

«С партак», «Д инам о» и други е Лет до десяти к футболу я относился довольно равнодушно, но отец все-таки часто водил меня на стадион посмотреть оче­ редной матч. При этом, обращаясь к матери, он восклицал: — Боже мой, ну что у нас за сын — никак к спорту не мо­ жет привыкнуть! Отец хотел, чтобы я знал и любил спорт.

И своего он добился. Я полюбил футбол и яростно болел за «Динамо», а отец — за «Спартак». Спорили мы, отстаивая каждый свою команду, до хрипоты. Дома у нас висела таблица футбольного первенства страны. Рядом с ней портреты футбо­ листов. Одну из стен нашей комнаты мы посвятили футболу. На картоне я нарисовал, а потом вырезал фигурки футболи­ стов, примерно по двадцать пять сантиметров каждая, и у каж­ дого футболиста была своя форма. На стенке — гвоздики. Первый гвоздик — первое место, гвоздик пониже — второе место и так далее. Под каждой фигуркой прикреплялась булавкой продолгова­ тая бумажка, на которой крупными буквами писали количество очков, которое набрала команда, а ниже — количество сыг­ ранных матчей. По тому, как я рисовал фигурки, легко можно было опреде­ лить мое отношение к командам. Плохая команда — игрок на­ рисован с распухшим лицом (в то время в футболе существовал такой термин — «эти припухли», «эти запухли» — значит, круп­ но проиграли), хорошая команда — фигурка футболиста краси­ вая — игрок выглядит статным, волевым. Таким я нарисовал динамовца. Представителя «Спартака» я нарисовал несколько в утрированном виде. И один товарищ отца, часто бывавший у нас дома, потребовал, чтобы спартаковца я перерисовал. Мой школьный приятель Шурка Скалыга «болел» за киев­ ское «Динамо». Киевлянина я нарисовал с длинными усами, опущенными вниз, а поверх майки — украинская свитка. У отца на столе лежали справочники и литература по футбо­ лу, которую он собирал с начала тридцатых годов. Мы замирали у нашей тарелки-репродуктора, когда раздава­ лись звуки футбольного марша, и ждали, когда на фоне шума стадиона зазвучит неповторимый, с хрипотцой, голос спортивного комментатора Вадима Синявского: «Говорит Мос­ ква... Наш микрофон установлен на московском стадионе «Ди­ намо»...» Были у отца свои приметы. Каждый раз, выходя из дома, он должен был обязательно потрогать пальцем «на счастье» кошку-копилку, поцеловать в голову нашу собаку Мальку, дать ей кусочек сахару и, проходя по переулку, подержаться за по­ чтовый ящик у дома номер семь. Однажды мы слушали по радио трансляцию футбольного матча. Играл «Спартак».

«Спартак» проигрывал 0:1, а до конца оставалось всего пят­ надцать минут. В волнении отец подошел ближе к репродукто­ ру и стал в дверях. И вдруг «Спартак» сравнял счет, а за мину­ ту до конца забил второй гол и выиграл со счетом 2:1. С тех пор каждый раз, когда играл «Спартак», отец, слушая радио, за пятнадцать минут до конца матча, независимо от того, какой был счет, вставал в дверях. — Так будет вернее, — говорил он.

О бы кновенная ш кола В нашу 346-ю обыкновенную школу, куда я перешел, ни­ какие делегации не приезжали, не приходили к нам и писате­ ли, артисты не устраивали для нас концерты. Только один раз к нам пришла женщина в белом халате и целый час популяр­ ным языком учила нас, как уберечься от глистов. Я покривил бы душой, если бы сказал, что в школе вел себя примерно. Нет. Когда чувствовал, что меня могут вы­ звать, а уроки не выучены, то прогуливал. За прогулы наказы­ вали. И тут я придумал новый способ. Во время переклички я прятался под парту. — Никулин, — говорил учитель. — Нет его. Он болен! — кричал я из-под парты. Учитель ставил в журнале отметку о моей болезни (это зна­ чило, что меня уже не могут вызвать к доске), и я тогда выле­ зал из-под парты. Правда, однажды в конце урока историк вдруг посмотрел на меня и, не поверив своим глазам, спросил: — Слушай, Никулин, тебя же нет, как ты появился? — Что вы, Тихон Васильевич, — я старался говорить как можно увереннее, — я все время здесь, на уроке. В классе всегда круговая порука, поэтому все подтвердили правоту моих слов. На всякий случай меня пересадили за первую парту, чтобы я сидел перед учительским столом. Но от этого я не стал луч­ ше. Так, поспорив с кем-то из учеников, что смогу целый урок стучать карандашом по парте, я тут же принялся осуществлять свое намерение. С самого начала урока через каждые две-три секунды я тихонько стучал карандашом по парте, понемногу усиливая звук. Учитель постепенно привык к этому звуку и не пытался найти виновников, хотя стук в течение всего урока раздражал его. Этот странный психологический опыт мне удался, и пари я выиграл. Увлекались мы и катанием карандашей под партой: все си­ дят вроде бы спокойно, а шум в классе невыносимый. Всякое бывало в школе. Меня даже хотели исключить на две недели. Произошло это так. На перемене я зашел в сосед­ ний класс, а ребята возьми да и запри меня в шкафу. Начался урок. Я сижу закрытый в шкафу. Мне это надое­ ло, и я начал стучать. — Кто это стучит? — строго спросила учительница. Все в классе молчат. Только учительница начинает объясне­ ние урока, я опять стучу. — Кто стучит? — уже зло спросила учительница. Все продолжали молчать. А мне надоело сидеть в духоте, я крикнул: — Это я стучу, это я! В классе хохот. Пока меня открывали, пока я изображал клоунаду «Освобождение», урок, в общем, оказался сорван­ ным, за что и собирались меня на две недели исключить из школы. Когда меня ругали за то, что я плохо запоминал даты, фор­ мулировки теорем, мать, защищая меня, говорила: — У Юры плохая память, не надо его ругать. — Ну да, плохая, — возражал отец, — раз помнит все анекдоты, значит, память хорошая. Анекдоты я действительно запоминал отлично. Когда я еще учился в образцовой школе, ребята со двора уговорили меня по-смешному здороваться с их немкой — Со­ фьей Рафаиловной. К великому восторгу своих товарищей, я встречал у ворот нашего дома полную женщину с портфелем, идущую нетороп­ ливой походкой по переулку, и, кланяясь низко, церемонно ей говорил: — Здравствуйте, Софья Крокодиловна! Все ребята хохотали. Не думал я тогда, что встречусь с ней на уроках в 346-й школе. Конечно, Софья Рафаиловна меня запомнила, потому что здоровался я с ней (к удовольствию всех дворовых ребят) по многу раз. И может быть, поэтому, а скорее всего просто по­ тому, что я плохо учил немецкий язык, у меня возникли труд­ ности на ее уроках. Отец, успокаивая меня, как-то пошутил: — А ты особенно не огорчайся. Возьми и скажи ей, что немецкий учить незачем. Если же будет война с немцами, так мы с ними разговаривать особенно не будем. Я последовал совету отца. На одном из уроков, после того как я долго не мог ответить на вопросы, Софья Рафаиловна меня спросила: — Ну почему ты ничего не учишь? — А зачем мне, — ответил я, — знать немецкий? Если будет война с немцами, мы с ними особенно разговаривать не будем. Класс грохнул от хохота, а учительница обиделась.

Лотом мял и к м лачку портал.

Не считаясь примерным учеником, со многими учителями я все-таки дружил, и учиться у них мне нравилось. Часто с теплотой я вспоминаю и образцовую и обычную школы, в которых учился. Остались в памяти и многие школь­ ные друзья.

«А ттестат получите п о т о м...» Так мне сказали на школьном вечере, посвященном окон­ чанию десятилетки. Последний школьный вечер... Это было летом 1939 года. На четвертом этаже школы десятиклассники праздновали окончание, и я оказался единственный в своем классе, которому не вручили аттестата. И все из-за чертежей, которые я не сделал. У меня потребовали сдать чертежи почти за весь год. Последний вечер в школе. Танцы. Я не танцевал — не умел. На радиоле проигрывали модные пластинки того време­ ни: «Брызги шампанского», «Девушка играет на мандолине», «Рио-Рита» и другие. Учителя мило улыбались. Директор школы сказал нам свои добрые напутственные слова. Вечер закончился около часа ночи, и мы пошли на улицу. Гуляли долго. Вернулся домой поздно, но меня никто не по­ здравил с окончанием школы. И правильно — я же не полу­ чил аттестата. Целый месяц после школы пришлось сидеть дома и зани­ маться черчением. Закончив чертежи, я позвонил своему пре­ подавателю и сказал: — Здравствуйте, Никифор Васильевич. Это Никулин. Я сделал чертежи. — Молодец. Приходи. Пришел домой к учителю. Он долго расспрашивал меня о дальнейшей жизни, о планах. Угостил чашкой кофе. В конце нашей беседы он взял пачку моих чертежей, как-то странно улыбнулся и сказал: — Молодец. Потом взял и всю пачку порвал. Это был как удар по серд­ цу. В то же время я понимал: теперь аттестат заслужен честно. Никифор Васильевич при мне позвонил директору школы и сказал, чтобы аттестат выдали. Иногда я приезжаю в переулок, где прошло детство. Пере­ улок не узнать: осталась школа, осталась старая церковь. А там, где стояли четыре наших дома, значившихся под номе­ ром 15, вырос громадный многоэтажный домина, одно из па­ радных которого приходится как раз на то место, куда когда-то выходило крыльцо нашего одноэтажного деревянного домика с облупившейся зеленой краской.

СЕМ Ь ДОЛГИХ ЛЕТ Многие люди пережили трагедию, но не о каждом писал ее Софокл. Станислав Ежи Лец Почти семь лет я не снимал с себя гимнастерку, сапоги и солдатскую шинель. И об этих годах собираюсь рассказать. О моей действительной службе в армии, о двух войнах, кото­ рые пришлось пережить. В армии я прошел суровую жизнен­ ную школу, узнал немало людей, научился сходиться с ними, что впоследствии помогло в работе, в жизни. Ну а военная «карьера» моя за семь долгих лет — от рядового до старшего сер­ жанта. Смешное и трагическое — две сестры, сопровождающие нас по жизни. Вспоминая все веселое и все грустное, что было в эти трудные годы — второго больше, но первое дольше сохра­ няется в памяти, — я и постараюсь рассказать о минувших со­ бытиях так, как тогда их воспринимал... В армию меня призвали в 1939 году, когда еще не исполни­ лось восемнадцати лет.

Н еуж ели не возьм ут?

И вот приходит мне повестка: Явиться в райвоенкомат. Не плачь, не плачь, моя невеста, Мне в руки дали автомат. (Из солдатской песни) «Неужели не возьмут?» — думал я после первого посещения военкомата, когда меня вызвали на медкомиссию и сразу же направили в туберкулезный диспансер. Я страшно переживал, боясь, что у меня что-нибудь обнаружат и не призовут. Нако­ нец после нескольких медосмотров выяснилось, что я практи­ чески здоров. На последней комиссии в военкомате председа­ тель, посмотрев на меня, сказал:

— Вы очень высокого роста, в бронетанковые части не го­ дитесь. Мы думаем направить вас в артиллерию. Как, соглас­ ны? — Ну что же, — сказал я, — артиллерия тоже неплохо. Гордый, придя домой, я радостно сообщил: — Призвали в артиллерию!

П осле «Ж енитьбы Ф и гаро» 18 ноября 1939 года в 23.00, как гласила повестка из военкомата, мне предписывалось быть на при­ зывном пункте, который находился на Рязанской улице в клубе авто­ мобилистов. День спланировали так: утром — парикмахерская (стрижка «под ноль»), днем в гости собрались съездить (попрощаться с родствен­ никами отца), вечером — театр («Женитьба Фигаро» во МХАТе) и, наконец, — домой, на прощальный традиционный чай. Вечером все провожающие со­ брались у нас дома. Мама подала к чаю мой самый любимый фрукто­ вый торт. Отец, как всегда, расска­ зывал смешные истории, анекдо­ ты, как будто нам и не предстояла разлука. Мама собирала в дорогу рюкзак, в который положила пи­ рожки, яйца, котлеты, сахар, па­ кет соли, конфеты, смену белья, зубной порошок, ручку-самописку, бумагу, конверты, две толстые об­ щие тетради, сборник песен и мои любимые книги — «Бродяги Севера» Джеймса Кервуда и «Це­ мент» Федора Гладкова. Бывалые люди говорили: «Одеваться в армию надо похуже — там все заменят». Но я надел то, в чем ходил всегда, потому что ни получше, ни похуже у меня ничего не было: брюки рас­ клешенные, куртку на «молнии», шарф в полоску, пальто се­ рое в елочку и кепку. — Я не пойду тебя провожать, — сказала мама. — Боюсь расстроиться. Попрощавшись с нею, я вышел из дому вместе с родными и близкими. Многих моих друзей тоже призвали в армию. (По­ чти перед самым окончанием школы вышел указ, по которому призывали в армию всех, кто закончил в 1939 году среднюю школу. Наш набор называли особым.) Мама с собачкой Малькой на руках глядела нам вслед из окна, из которого она всегда звала меня со двора домой. Не­ сколько раз я оглядывался и видел, как она грустно улыбалась. Около клуба собралось много провожающих, больше, чем нас, уходящих в армию. У дверей стоял часовой с винтовкой. Я хотел войти, но он предупредил: — Обратно не выпускаем. И я впервые понял: в армии будет строго. Прощай, детство, прощай, гражданка! Последние поцелуи с отцом и друзьями. Я вошел в поме­ щение призывного пункта, отметился у дежурного и, положив в угол рюкзак, сел на скамейку. Родители дали мне с собой 120 рублей. Такой суммы у меня никогда раньше не было. Сидел в уголке и ждал, что будет дальше. Все время прихо­ дили новые люди. Даже в час ночи прибывали призывники. Таких, как я, явившихся по повестке в точно указанное время, оказалось мало. Под общий гул, сморенный усталостью, за­ дремал. Около трех ночи нас вывели на улицу. — Юра! — услышал я знакомый голос и оглянулся. На другой стороне улицы стоял отец. Он, оказывается, ждал меня. Я не успел ничего сказать, потому что сзади за­ кричали: — Давай, давай залезай в машину скорей! Мы сели в открытые грузовики, и я успел на прощанье лишь помахать отцу рукой. Машины тронулись, и нас повезли по ночным пустынным улицам. Последний раз мелькнули Разгу­ ляй, Земляной вал... Привезли нас на какую-то железнодорожную станцию неда­ леко от Красной Пресни, где мы провели почти сутки. Все мы приглядывались друг к другу. Мне понравился один парень, веселый, симпатичный, с ладной фигурой, отлично пел песни, без устали рассказывал смешные истории. Другой я устил не прощани лишь помахать отцу рукой...

все хвалился, какая у него была цыганочка мировая, как она его любила и как провожала на призывной пункт. Третий, с лица которого все время не сходила улыбка — этим он и при­ влек внимание, — вспоминал маму, угощал всех шоколадными конфетами. Каждый из нас рассказывал друг другу о себе. На станции нас повели в баню. Когда я разделся, все нача­ ли хохотать. — Ну и фигурка у тебя: Глиста в обмороке... Что, тебя дома не кормили? Я, наверное, выглядел действительно смешным: тощий, длинный и сутулый. Всю нашу одежду потребовали сдать для санобработки. По­ том выяснилось, что кожаные вещи могли не сдавать, но я это­ го не знал. Ремень мой после обработки покорежился, съежив­ шиеся ботинки с трудом налезали на ноги. Одежда издавала резкий, неприятный запах. Ночью нас погрузили в товарный вагон — теплушки с двухъярусными нарами.

Лязгнули буфера, качнулся фонарь «летучая мышь», и мы поехали. Ехали долго. Миновали Бологое. Куда нас везут? Одни го­ ворили — в Воркуту, другие — в Мурманск, третьи уверяли, что в Ленинград. Время тянулось медленно. Дорога казалась бесконечной. Ночью я проснулся и обнаружил, что из кармана исчез бу­ мажник. Деньги давали ощущение обеспеченности, какой-то уверенности, а тут сразу — ни копейки. С ужасом подумал: неужели украли? Обшарил нары — бумажника не нашел. Спу­ стился на пол и почувствовал что-то твердое под ногой. Бумаж­ ник. Видимо, когда я накрывался пальто, он выпал из карма­ на. Пересчитал деньги — целы. На всякий случай карман за­ колол английской булавкой.

Мы не у зн аем друг друга Ночью нас привезли в Ленинград. Когда нам сообщили, что будем служить под Ленинградом, все дружно закричали «ура». Тут же, охлаждая наш пыл, нам объяснили: — На границе с Финляндией напряженная обстановка, город на военном положении. Сначала шли по Невскому. Кругом тишина, лишь изредка проезжали машины с тусклыми синими фарами. Мы еще не зна­ ли, что город готовится к войне. И все нам казалось романтичным: затемненный город, мы идем по его прямым, красивым улицам. Но романтика быстро кончилась: от лямок тяжеленного рюкзака за­ болели плечи, и часть пути я бук­ вально волок его за собой. Пришли на станцию Ланская, где прошли санобработку. Потом всем выдали шинели, гимнас­ терки, шлемы-буденовки, брюки Ромштшшметро кончимся галифе, кирзовые сапоги. Мы переоделись и с трудом узнава­ ли друг друга. Подходит ко мне круглолицый парень и спра­ шивает: — Ну, как дела? А я молчу. — Ты что, не узнаешь?! — И снял шлем. Я смотрю, да это же мой сосед по теплушке. Как одежда меняет человека! Как только нас разместили, я открыл свой рюкзак и ахнул, увидев сплошное месиво из пирожков, яиц, соли, сахара, конфет, зубного порошка. Вышел с рюкзаком из казармы и тайком все содержимое зарыл в снег. Три дня вместо месяца, как полагалось, мы находились на карантине, жили в одно­ этажных казармах, в каждой по шестьдесят человек.

К ак привы каю т к арм ии Сначала меня убивало слово «подъем». Семь утра. На улице еще темно. Пришла зима. Мы спим. И на всю казарму разда­ ется громкое: «Па-а-дъем!» Вставать не хочется, а надо. Никак я не мог научиться быс­ тро одеваться. Поэтому становился в строй чуть ли не послед­ ним. Старшина во время подъема всегда кричал: — Ну, пошевеливайтесь вы, обломчики! Долго мы ломали голову, что за «обломчики». Потом выяс­ нилось, что старшина сравнивал нас с Обломовым из романа Гончарова. Все, что произошло в первый день после подъема, глубоко потрясло меня. Дома в прохладную погоду меня никогда не выпускали из дома без пальто, умывался всегда только теплой водой, а здесь вдруг вывели на морозный воздух в нижней ру­ башке, с полотенцем, обвязанным вокруг живота, и заставля­ ют бежать полкилометра по замерзшей, звенящей под сапога­ ми глинистой дороге. После зарядки прямо на улице умыва­ лись ледяной водой. Я мылся и с ужасом думал, что вот уже начинается воспаление легких. В один из первых дней службы выстроил всех нас старшина и спрашивает: — Ну, кто хочет посмотреть «Лебединое озеро»? Я молчу. Не хочу смотреть «Лебединое озеро», ибо накану3 Почти серьезно.

не видел «Чапаева». А с «Чапаевым» вышло так. Старшина спросил: — Желающие посмотреть «Чапаева» есть? «Еще спрашивает», — подумал я и сделал два шага вперед. За мной вышло еще несколько человек. — Ну, пошли за мной, любители кино, — скомандовал старшина. Привели нас на кухню, и мы до ночи чистили картошку. Это и называлось смотреть «Чапаева». В фильме, как извест­ но, есть сцена с картошкой. Утром мой приятель Коля Борисов поинтересовался: как, мол, «Чапаев»? — Отлично, — ответил я. — Нам еще показали два киножурнала, поэтому поздно и вернулись. На «Лебединое озеро» из строя вышли четверо. Среди них и Коля Борисов. Они мыли полы. Через несколько дней всех распределили по разным подраз­ делениям. Я попал во второй дивизион 115-го зенитного ар­ тиллерийского полка, где меня определили на шестую бата­ рею. Она располагалась около города Сестрорецка. Рядом Финский залив, недалеко река, лес. Время от времени на батарее объявлялись учебные тревоги. Били железякой по рельсу, и тогда из всех землянок, одеваясь на ходу, бежали бойцы и занимали свои места. В центре огне­ вой позиции стоял командир батареи с секундомером и прове­ рял готовность к открытию огня. На батарее около ста человек. Старослужащие встретили нас, новичков, довольно скептически и порой подшучивали, разыгрывали. Старослужащие старше нас на три-четыре года, но мы считали их людьми другого поколения. Солдатскую науку каждый из нас усваивал довольно быст­ ро. Одно из правил этой науки — умей смеяться не только над другим, но и над собой — я усвоил в первые же дни. Если окружающие, не дай Бог, поймут, что ты обижаешься, «заво­ дишься», когда над тобой шутят, то тебя засмеют вконец. Служил с нами боец, здоровенный детина. Поначалу из-за огромного роста и силы его назначили заряжающим. Но, пос­ ле того как он на первом же занятии попытался зарядить пушку с дула, его моментально с заряжающего сняли. Все, конечно, над ним долго смеялись. А он страшно обиделся и переживал. И над ним начали еще больше смеяться и разыгрывать: то пор Лсрмй pas на турник*.

тянки ему узлом завяжут, то вместо мыла камешек подложат... Любил этот боец играть на мандолине. Сядет где-нибудь в углу и тренькает одну и ту же мелодию — «Светит месяц». Надоел всем безумно. Однажды сел он, как обычно, в свой уголок, взял мандолину, провел по струнам... А вместо струн оказа­ лись нитки. В землянке все засмеялись, а он со злости взял да шарахнул мандолину о печку. Ко мне поначалу некоторые относились с иронией. Больше всего доставалось во время строевой подготовки. Когда я мар­ шировал отдельно, все со смеху покатывались. На моей не­ складной фигуре шинель висела нелепо, сапоги смешно болта­ лись на тонких ногах. Про себя я злился, но в то же время сме­ ялся вместе со всеми. Что меня и спасало от дальнейших на­ смешек. На батарее не было водопровода, за водой ездили на маши­ не. Когда подъезжали к колодцу на окраине Сестрорецка, ста­ рослужащие уходили к знакомым женщинам, а нас, нович­ ков, заставляли таскать воду. Им хорошо в теплом доме, а нам 3 * на холоде тяжко. И мы старослужащим завидовали, но на них не обижались. Старослужащий есть старослужащий, а новичок должен его уважать. Получали мы и «зарплату» — денежное довольствие. Как только появлялись деньги, сразу покупали булочки, повидло, сахар, печенье. Больше всего скучали именно по сладостям и белому хлебу. После того как на батарее под Сестрорецком в торжествен­ ной обстановке приняли присягу, мы стали полноправными бойцами. Не верилось, что теперь нам доверят оружие. А ведь, казалось бы, недавно завидовали мне ребята нашего двора, когда я, десятилетний мальчишка, вышел к ним с на­ стоящим ружьем. Во дворе мы часто играли в войну, пользо­ вались пистолетами, выпиленными из дерева, пугачами, игру­ шечными саблями. Моя тетка в то время работала в детском саду. Помню, пришла она к нам и, увидев кочергу, которой мама помешивала головешки в печке, сказала: — Хорошая у вас кочерга. А мы в детском саду мучаемся, у нас вместо кочерги ружье. — Как ружье? — не поверив, спросил я. — Да так, настоящее ружье, дуло есть, приклад. — Вот бы мне его! — сказал я мечтательно. — А чем же мы печку мешать будем? — спросила тетка. После того вечера теткино ружье не давало мне покоя — я все время думал о нем. Проводя каникулы в Смоленске у бабушки, я уговорил ее сходить на рынок и купить кочергу. Вернувшись в Москву, торжественно вручил кочергу тетке и получил от нее ружье — малокалиберную винтовку выпуска 1890 года, с чуть оплывшим от огня дулом и настоящим прикладом. Стрелять из нее, конечно, было нельзя: нет ни пружин, ни затвора, но раз­ ве это имело какое-нибудь значение? Во дворе все ребята играли по очереди с винтовкой, а я даже с ней спал. Теперь, после принятия воинской присяги, мне выдали на­ стоящую винтовку. А когда шел на пост, получал и боевые патроны. Я держал винтовку в руках и вспоминал свое детство. И где-то казалось, что я продолжаю играть, как играл когда-то с ребятами во дворе. Военным я себя не очень-то воспринимал, хотя к гражданским и начал относиться чуть иронично. Так проходили первые дни моей службы в армии. А ведь всего-то десять дней назад я в Москве смотрел в театре «Же­ нитьбу Фигаро».

В ж и зн и раз бы вает восем надцать л Учебные тревоги и раньше проводились довольно часто. А тут тревога какая-то особенная, нервная. Собрали нас в по­ мещении столовой, и политрук батареи сообщил, что Финлян­ дия нарушила нашу границу и среди пограничников есть убитые и раненые. Потом выступил красноармеец Черноморцев — он всегда выступал на собраниях — и сказал, что молодежи у нас много, а комсомольцев мало.

Моим землянка р атм и к м.

Я тут же написал заявление: «Хочу идти в бой комсомоль­ цем». Через два часа заполыхало небо, загремела канонада: это началась артподготовка. В сторону границы полетели наши бомбардировщики и истребители. На третий день войны после продвижения наших войск в глубь финской территории от нашей батареи выставили наблю­ дательный пункт в Куоккала (теперь станция Репино), на кото­ рый послали семь человек старослужащих. Они, приезжая на батарею за продуктами, рассказывали, что финны покинули дома после первых же выстрелов. Старослужащие привезли с собой кипы книг на русском языке: собрания сочинений Дюма, Луи Буссенара, Майн Рида, Луи Жаколио и Генриха Сенкевича. Командование нас предупреждало, что никакие продукты, найденные в финских домах, есть нельзя, они, мол, все отрав­ лены. Поэтому все замерли, когда с наблюдательного пункта нам прислали бочонок с медом, взятый в одном из финских домов. Все стояли и смотрели на него со страхом. Обстановку разрядил длинный белобрысый разведчик Валя Метлов. Он за­ черпнул мед столовой ложкой, отправил его в рот, а затем, облизнув ложку, авторитетно заявил: — Не отравлено. Через полчаса бочонок опустел. Никто не отравился. Я скучал по дому. Часто писал. Писал о том, как осваивал солдатскую науку, которой обучал нас старшина. Оказывает­ ся, из-за портянок, которые надо наматывать в несколько сло­ ев, обувь полагается брать на размер больше. И хотя многое из премудростей солдатской науки я освоил, все-таки однажды сильно обморозил ноги. Нам поручили протянуть линию связи от батареи до наблюда­ тельного пункта. На мою долю выпал участок в два километра. И вот иду один на лыжах по льду Финского залива, за спиной тяжелые катушки с телефонным кабелем. Не прошло и получа­ са, как почувствовал страшную усталость. Поставил катушки на лед, посидел немного и пошел дальше. А идти становилось все трудней. Лыжи прилипают к снегу. Я уж катушки на лыжи по­ ложил, а сам двигался по колено в снегу, толкая палками свое сооружение. Вымотался вконец. Снова присел отдохнуть, да так и заснул. Мороз больше тридцати градусов, а я спал как ни в чем не бывало. Хорошо, мимо проезжали на аэросанях погра­ ничники. Когда они меня разбудили и я встал, ноги показались мне деревянными, чужими. Привезли меня на батарею. — Да у тебя, Никулин, обморожение, — сказал после осмотра санинструктор. Отлежался в землянке. Опухоль постепенно прошла. Исчез­ ла краснота, но после этого ноги стали быстро замерзать даже при небольшом морозе. Как только началась война, нам ежедневно выдавали по сто граммов водки в день. Попробовал я как-то выпить, стало про­ тивно. К водке полагалось пятьдесят граммов сала, которое я любил, и поэтому порцию водки охотно менял на сало. Лишь 18 декабря 1939 года выпил положенные мне фронтовые сто граммов: в этот день мне исполнилось восемнадцать лет. Про­ шел ровно месяц со дня призыва в армию.

М ы сленно я бы л дом а В отдельном маленьком помещении на батарее, напомина­ ющем каземат, круглые сутки сидели дежурные телефонисты.

У телефона часто приходилось дежурить и мне. Наши позыв­ ные — «Винница». В трубке то и дело слышалось: «Армавир», «Богучар», «Винница», как слышите?» Я докладывал: — «Винница» слышит хорошо. Иногда раздавалось: «Армавир», «Винница», «Богучар» — тревога!» И дежурный телефонист объявлял на своей батарее тревогу. В ту зиму стояли страшные морозы. И хотя на дежурство я приходил в тулупе, под которым были телогрейка и шинель, на голове шерстяной подшлемник, буденовка, на ногах валенки, холод, казалось, проникал до костей. В телефонке еле-еле го­ рела, скорее мерцала, маленькая лампочка, бетонные стены покрыты сверкающим инеем. Печку топить не разрешали. Это могло нас демаскировать. Иногда возьмешь газету и подо­ жжешь. На секунду становилось теплее, а потом холод казался еще сильнее. Я знал в армии многих людей, которые редко вспоминали родной дом. А я скучал, грустил. Сидишь ночью на дежурстве и невольно думаешь о Москве. Иногда закрываю глаза и мыс­ ленно иду пешком по Комсомольской площади. Отчетливее всего при этом видишь стадион, поворачива­ ешь направо, проходишь мимо редакции одной из москов­ ских газет, минуешь строящийся дом, останавливаешься у мясного магазина, проходишь мимо парикмахерской, в ко­ торой мы всегда с отцом подстригались у одного и того же мастера. (Во время стрижки парикмахер рассказывал забав­ ные истории, а также сообщал новости из жизни своего сына, которого я никогда не видел, но отлично знал по рас­ сказам.) От таких воспоминаний становилось легче, как будто дей­ ствительно побывал дома. О жизни родных я знал все до подробностей. Писем получал больше всех на батарее. Многие мне завидовали. Писали мне отец с матерью, тетки, друзья и даже соседи. Сижу в телефонке и продолжаю «путешествие» домой. Вот прохожу мимо гастронома. Меня встречает отец. Мы с ним, как и раньше, идем в магазин и покупаем вкусное к чаю: сто пятьдесят граммов печенья, сто граммов «подушечек», сто граммов халвы. Потом прохожу мимо аптеки и сворачиваю в Токмаков переулок. Останавливаюсь около нашего дома.

Воспоминания прерывает телефонный зуммер: — «Винница», доложите обстановку. — Разведчик, разведчик! — кричу я в переговорную трубу, которая соединяла меня с постом разведчика наверху. Никакого ответа. — Разведчик! — кричу я что есть силы. Наконец в трубке слышится хруст снега под валенками. — Ну, чего орешь, чего орешь? — доносится голос развед­ чика. — Доложите обстановку. — В воздухе все спокойно. — В воздухе все спокойно, — повторяю я его слова в теле­ фон и смотрю на будильник, лежащий боком — иначе он не ходил, — мне остается дежурить еще два часа. Наша батарея продолжала стоять под Сестрорецком, охраняя воздушные подступы к Ленинграду, а почти рядом с нами шли тяжелые бои по прорыву обороны противника — линии Маннергейма. В конце февраля — начале марта 1940 года наши войска прорвали долговременную финскую оборону, и 12 марта воен­ ные действия с Финляндией закончились...

Н аш и будни Нашу часть оставили под Сестрорецком. Жизнь на батарее проходила довольно весело. Некоторые мои сослуживцы взяли из дома музыкальные инструменты: кто мандолину, кто гармошку, была и гитара. Часто заводили па­ тефон и слушали заигранные до хрипа пластинки — Лидии Рус­ лановой, Изабеллы Юрьевой, Вадима Козина... Когда все со­ бирались у патефона, то дело доходило чуть ли не до драки: одни — в основном ребята из села — требовали в сотый раз Русланову, а нам, горожанам, больше нравился Козин. А на соседней батарее где-то достали целых пять пластинок Леонида Утесова. Мы соседям завидовали. Позже появились пластинки Клавдии Шульженко. Все с наслаждением слушали ее песню «Мама». Мне казалось, что эта песня про мою маму. Так и проходили наши солдатские будни: учения, полит­ информации, боевая подготовка.

Командир огневого взвода лейтенант Ларин забавно говорил вместо «огневики» «угневики». Вызовет он, бывало, помкомвзвода и говорит: — Собери-ка угневиков, я им прочту профилактику. Когда все собирались, он начинал свою «профилактику»: — Что же получается, товарищи? На седьмой батарее — прогресс, а на на­ шей — агресс. По натуре Ларин человек добрый, от­ зывчивый. Начав службу давно, он толь­ ко к сорока годам стал лейтенантом, и мы считали его пожи­ лым. До всего он доходил, как говорится, собственным гор­ бом. Бывало, стоишь на посту ночью, а сквозь ставни домика комсостава пробивается свет — это учится Ларин. Порой, жарко натопив печь, лежа на нарах, мы любили рассказывать анекдоты и солдатские истории. Однажды со старослужащим Гусаровым мы поспорили на десять пачек папирос «Звездочка» (я не курил, но тем не менее условие спора принял), кто больше из нас знает анекдотов. После отбоя легли на нары и начали рассказывать. Он начи­ нает, я заканчиваю. Мол, знаю анекдот, слышал его. Он но­ вый начинает — я опять говорю конец анекдота. Тогда Гусаров предложил: — Давай ты начинай. Выдаю первый анекдот. Он молчит. Не знает его. Рассказываю второй, третий, пятый... Все хохочут. А он не знает их. Выдаю анекдоты один за другим. Полчаса подряд. Час. Два. Смотрю, уже никто не смеется. Устали смеяться. Многие засыпают. В половине четвертого утра Гусаров сказал: — Ладно, кончай травить, я проиграл. — Подожди, — говорю, — есть еще анекдоты про пьяных, детские, иностранные.

— Нет, — отвечает Гусаров. — Не могу больше, спать хочу. Так я выиграл спор. Но никто не знал, что в армию я взял с собой записную книжку, в которой было записано полторы тысячи анекдотов. Перед поединком, естественно, я их про­ смотрел. Два раза в месяц на батарею привозили кино. Каждый фильм — событие. В то время картин выпускалось мало, и почти все я смотрел по пять-шесть раз. Кумирами для нас, бойцов, были актеры Петр Алейников, Михаил Жаров, Игорь Ильинский, Николай Крючков. Все мы любили Зою Федорову, Марину Ладынину, Любовь Орлову, Людмилу Целиковскую. Успехом пользовались картины «Трак­ тористы», «Если завтра война», «На границе»... Многие ребята занимались на заочных курсах немецким язы­ ком. Приглашали и меня на занятия, но я отказывался, пото­ му что немецкий язык продолжал ненавидеть.

Здравствуйте, К лим ент Е ф рем ович!

Как-то к нам в полк приехал Климент Ефремович Вороши­ лов. Он был в кубанке, короткой куртке, отороченной мехом, сбоку — маленький браунинг в кобуре. Побывал он и на нашей батарее. Учебная тревога прошла хорошо. Потом Ворошилов вместе с сопровождающими зашел в столовую. Повар, увидев легендарного маршала, от неожиданности потерял дар речи. — Что, обед готов? — спросил Климент Ефремович. — Нет, — чуть слышно пролепетал повар. — Будет через час. — Ах, хитрец, — сказал улыбаясь маршал, — боишься, что обедать у вас останемся? Не останемся, не бойся. Он вышел из столовой и приказал выстроить батарею. Кли­ мент Ефремович за отличную боевую подготовку объявил всем благодарность и, сев в черную «эмку», уехал. Приезд Ворошилова на нашу батарею стал огромным собы­ тием. Мы в деталях подробно обсуждали все, что произошло. У нас-то все прошло хорошо, а вот в соседнем полку, расска­ зывали, вышел казус. На одну из батарей Ворошилов нагрянул неожиданно. Дневальный, растерявшись, пропустил началь­ ство, не вызвав дежурного по батарее и не доложив ему о при­ езде маршала.

— Где комбат? — сразу спросил Ворошилов. — А вон, в домике, — ответил дневальный. Ворошилов прошел к домику, открыл дверь и видит: сидит за столом спиной к двери командир батареи в одних трусах и что-то пишет в тетрадке. Ворошилов кашлянул. Комбат обер­ нулся и, тут же подскочив, воскликнул: — Климент Ефремович? Это вы?! — Это я, — сказал Ворошилов. — А как ваше имя-отчество? — Да Павлом Алексеевичем зовут. — Очень приятно, Павел Алексеевич, — ответил Вороши­ лов и тут же предложил: — Ну, пойдемте на позицию. — Хорошо, только я оденусь. — Зачем одеваться! Жарко, — сказал Ворошилов и, взяв комбата под руку, повел его на позицию. Так и шел комбат на глазах у всех — в трусах — и по приказу Ворошилова объявил тревогу. Когда все собрались, Ворошилов дал задание: там-то, на такой-то высоте самолет противника. Открыть огонь. От неожиданности и неподготовленности все пошло сквер­ но: орудия смотрели во все стороны, но только не на цель. Ворошилов, ни слова не говоря, сел в машину и уехал. Позже в Ленинграде, подводя итоги своей инспекторской по­ ездки по округу, на совещании, где собрали всех командиров батарей, Ворошилов, заканчивая выступление, сказал: — Был я и на батарее у Павла Алексеевича. (В зале — недо­ умение. Всех называл по званию и фамилии, а тут вдруг имя и отчество.) Павел Алексеевич, вы здесь? Встаньте, пожалуйста. Встал Павел Алексеевич, весь красный. И Климент Ефре­ мович рассказал о своей встрече с ним. После этого Павел Алексеевич батареей не командовал.

«П роявите находчивость» На второй год моей службы, после лечения в госпитале — болел плевритом, — меня с батареи на время перевели санита­ ром в санчасть, в военный городок. Санитаров, писарей, солдат из хозвзвода между собой бой­ цы называли придурками. Считалось, что они придуриваются, а потому и освобождены от строевой службы. У них не полага­ лось ни нарядов, ни подъемов. Писаря — те вообще блажен­ ствовали: ходили в хромовых сапогах, запросто говорили с на­ чальством. Санитаром быть мне нравилось. В мои обязанности входило заготавливать дрова, топить шесть печек, мыть полы, отдавать в i стирку белье, разносить обед, выдавать больным лекарства, а при необходимости даже ставить клизму. Конечно, проходить службу в санчасти намного легче, чем на батарее. Да и старший военфельдшер Бакуров — мой непосредственный начальник — мне нравился. С черными усиками, чем-то напоминающий лермонтовских героев, он вызывал симпатию. Суровый с виду, Бакуров на самом деле обладал мягким характером, по­ нимал и ценил юмор. В военном городке кино показывали раз в неделю. Иногда устраивались и концерты самодеятельности. При штабе полка сложилась неплохая концертная бригада. Самодеятельные арти­ сты выступали в подразделениях. Мне запомнился ефрейтор грузин, который великолепно танцевал и пел грузинские пе­ сенки. Особенно нравилась песенка о попугае. Начиналась она словами:

А в одной-то клетке Попугай сидит, А в другой-то клетке Его мать плачят... Она его любит, Она его мать, Она его хочет Крепко обнимать.

Все песни были из репертуара знаменитого в то время эст­ радного певца Ладо Кавсадзе. До армии я с отцом несколько раз бывал на его концертах. Он свободно держался на сцене и с юмором пел песенки. Пуб­ лика его хорошо принимала. Слушая нашего ефрейтора, я вспоминал свою гражданскую жизнь. Много лет спустя, в на­ чале 50-х годов, выступая в Тбилиси, я встретился с Ладо Кав­ садзе, который работал директором цирка. Когда я ему рассказал, что давным-давно с отцом бывал на его концертах, а в армии его песни исполняли в самодеятельно­ сти, то Ладо Кавсадзе, которого в цирке все называли папа Ладо, растрогался и прослезился. К концу первого года службы у меня тоже возникало жела­ ние принять участие в самодеятельных концертах. Я все время прикидывал, чем бы заняться. Но, кроме роли конферансье, ничего не придумывалось. В санчасти со мной служил молчаливый санитар без двух пальцев на правой руке, что, однако, не мешало ему отлично писать картины «под Врубеля», со странными демонами, ми­ фическими фигурами, летучими мышами и феями. Потом к нам прислали еще одного бойца. Новичок оказался глухова­ тым. Поэтому его и перевели в санчасть. Глуховатого мы не­ взлюбили. Он вечно приходил к нашему начальнику и жало­ вался на нас: они там, мол, пол не протерли, анекдоты боль­ ным непристойные рассказывали (глухой-глухой, а анекдоты слышал и сам смеялся). Старший военфельдшер Бакуров не очень-то реагировал на жалобы глуховатого, но для вида нас вызывал и отчитывал.

Любимым выражением Бакурова было «проявите находчи­ вость». Как-то я сказал ему, что нам не завезли дров и нечем топить печки. — Достаньте, проявите находчивость, — сказал мой на­ чальник. Наступила ночь. Вместе со своим приятелем-санитаром я от­ правился «проявлять находчивость». Осторожно подошли к дому комсостава и начали пилить скамейку. Тут же в окне квартиры начальника штаба открылась форточка, высунулась рука с нага­ ном, и бабахнул выстрел. Мы побежали, в панике бросив пилу. На другой день дежурный по штабу ходил и всех спрашивал: «Кто потерял пилу?» Он и к нам в санчасть зашел. — Это не ваша пила? — Да нет, — говорим, — наша на месте. И показываем ему вторую пилу, которая, по счастью, ока­ залась у нас: в общем, «проявили находчивость».

«В аш нарком наш ем у долж ен» Когда дядя Ганя Холмогоров собирался поехать в Ленинград в командировку, мама с папой ему сказали: — Вот если бы там Юрочку навестить... Легко сказать — навестить. К нам никого постороннего не пускали. Но дядя Ганя — человек пробивной, приехал и ра­ зыскал меня в военном городке. Появился он в пальто нарас­ пашку, чтобы все видели его нагрудный знак лауреата Сталин­ ской премии. А тогда только-только начали присуждать эту премию. И дядю Ганю наградили вместе с другими инженера­ ми фабрики «Красная роза» за разработку производства капро­ новой нити. Вошел дядя Ганя в нашу санчасть и увидел такую картину: стою я навытяжку перед старшим военфельдшером Вакуровым, на столе развернута вата, вытащенная из ящика, где хранились лекарства, а в ней трепыхается выводок только что родившихся мышат. — Развел мышатник, — возмущается Бакуров. — Вот врежу тебе пять суток ареста!.. Я пытаюсь что-то сказать, но, увидев вошедшего дядю Ганю, застываю в изумлении. Конечно, дядя Ганя обворожил моего начальника. Они поговорили между собой минуты три, после чего подходит ко мне Бакуров и говорит: — Ну вот что, из-за уважения к твоему дяде-лауреату отпус­ каю в увольнение. Поедешь сегодня, и чтобы завтра к отбою быть в части. Каждая поездка в Ленинград становилась для меня праздни­ ком. Помню, прислали мне из дома пять рублей, я их не тра­ тил, пока не дали увольнительную на двенадцать часов. На эти деньги можно было сходить в кино, купить бутылку крем-соды, мороженое, а дорога в Ленинград и обратно бесплатная. Когда ревизоры входили в поезд и начинали спрашивать у нас биле­ ты, мы отвечали им: — А ваш нарком нашему должен. Не знаю, кто первый придумал такой ответ, но срабатывал он безотказно. В Ленинград мы приехали в три часа дня. Перед отъездом я хотел пообедать в части, но дядя Ганя сказал: — Зачем? Пообедаем в ресторане... И вот мы в Ленинграде, идем в ресторан «Универсаль», что на Невском проспекте, недалеко от Московского вокзала. Входим в ресторан — швейцар, мраморная лестница, зерка­ ла. Я первый раз в жизни шел в ресторан. Мы сели за столик. Дядя Ганя спрашивает: — Ты выпьешь? — Да нет, — отвечаю. — Я вообще непьющий. — Ну я возьму себе водки, а ты, может быть, вина выпь­ ешь? — предложил дядя Ганя. — Ну давайте вина, — согласился я, решив, что в ресторане без спиртного нельзя. — Сколько тебе? — Бутылку, наверное. — Э, нет, с бутылки ты окосеешь. Возьму тебе граммов триста. Появился официант. Дядя Ганя меня спрашивает: — Солянку есть будешь? Молча соглашаюсь. Заказал дядя Ганя себе водки, мне триста граммов кагора, потом попросил принести какие-то блюда с непонятными для меня названиями. Мы сидим и ждем, говорим об армейской службе, о доме. Приносят закуску, водку, вино и четвертушку нарезанного черного хлеба.

— Хлеба-то почему так мало? — спрашиваю я тихо-тихо, чтобы никто не услышал. В части мы привыкли, что к обеду нам всегда подавали гору хлеба, которую мы съедали. Дядя Ганя, усмехнувшись, попросил принести еще хлеба.

Выпил я вина, съел закуску — сардины, копченую колба­ су, красивый салат, заливную рыбу. Принесли в горшочках солянку. Официант разлил ее по тарелкам и поставил на стол. Я попробовал и чуть не обалдел — как это вкусно! — Ты что хлеб-то не ешь? — спросил, посмеиваясь, дядя Ганя. — Не знаю, — говорю, — что-то не идет. На второе подали свиную отбивную, которая просто таяла во рту. От вина, обильного обеда я осоловел. Сижу за столом и чувствую: живот у меня раздулся, и перед глазами все плывет. Тепло, уютно. Заиграл оркестр. «Хорошо бы, — думаю, — никогда отсюда не уходить». После ресторана дядя Ганя повел меня к своим дальним род­ ственникам. Там я переночевал. Утром мы пошли с ним в кино. Смотрели в кинотеатре «Титан» на Невском проспекте фильм «Частная жизнь Петра Виноградова». А после кино по­ ехали к друзьям дяди Гани, где меня угощали бульоном с до­ машними пирожками, вкусным жареным мясом, сладким ви­ ном.

На Финляндский вокзал дядя Ганя повез меня на такси. Когда мы вышли из машины, он сказал: — Подожди минуточку, я сейчас. — И ушел. Вернулся он с билетом на поезд до станции Горская, где стояла наша часть. Я расстроился. — Ты чего это? Я объяснил ему, как мы бесплатно ездим. Дядя Ганя рассме­ ялся, достал из бумажника красную тридцатку и протянул мне: — Бери, пригодится. В поезде я с нетерпением ожидал прихода контролеров и все представлял себе, как, словно бы между прочим, небрежно покажу им билет. Вот, думал, удивятся! Но, как всегда бывает в таких случаях, билеты не проверяли. Вернувшись в часть, я показал билет своим товарищам, и надо мной все дружно посмеялись, хотя я и объяснил, что билет купил мой дядя. А глухой санитар сказал:

Лристамял ссм. мак небрежно покажу ыи«т.

— Лучше бы он пива тебе купил на эти деньги. После отъезда дяди Гани мой начальник Бакуров, если я что-нибудь делал не так, непременно выговаривал: — Ты это того, не позорь имя дяди, а то я ему напишу.

«С тавь трубку» Почти год я провел в санчасти. Здоровье поправилось, и меня признали годным к строевой службе. Прощай, старший лейтенант Бакуров. Прощайте, боль­ ные. Прощайте, мои сослуживцы-санитары. Собрав вещи, я на попутной машине поехал на свою родную батарею. Ребята встретили радостно. Они только что вернулись с зимних стрель­ бищ на Ладожском озере. Я попал на батарею в то время, ког­ да там усиленно занимались отработкой хрононорм. Разведчи­ кам давалось три секунды, чтобы поймать цель в командирскую трубу. Две секунды отводилось огневикам для установки трубки на снаряде. На головке зенитного снаряда есть вращающийся ободок с цифрами, регулирующими установку взрывателя труб­ ки. Дает командир команду: трубка 40 или, например, 80, и боец орудийного расчета, «трубочный», поворотом специаль­ ного ключа быстро ставит ободок на нужное деление. От этого зависит, когда взорвется снаряд у цели. Замешкался трубочный — цель уйдет, снаряд разорвется впустую. А один снаряд, как любил говорить лейтенант Ла­ рин, — это одна пара хромовых сапог. Лучшим трубочным у нас на батарее, да и, наверное, в ди­ визионе считался Иван Клопов, застенчивый парень из дерев­ ни. В жизни он спокойный, медлительный. Но когда стоял возле орудия, то становился совершенно другим: устанавливал трубку феноменально быстро. Им гордилась вся батарея. Любил Ларин во время занятий подойти к орудию, где стоял Клопов, и неожиданно скомандовать: — Клопов, трубка сорок! — Есть! — кричал через мгновение Клопов, каким-то чу­ дом успевший накинуть ключ на ободок снаряда и установить «трубку сорок». Ларин проверял и, усмехаясь, говорил: — Да, этот в бою не упозорит.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.