WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

НИКОЛАЙ ПЛОТНИКОВ «Credo, quia absurdum» Политическая теология Дж. Буша младшего просвещенно либеральной «старой Европы» вызывает раздраженное недоумение тот накал религиозной риторики, что отличает

речи американ ского президента в связи с военной операцией в Ираке. Не только критиче ски мыслящая либеральная пресса видит в этом подтверждение своих ста рых предрассудков и возмущается (исторически, правда, не совсем коррект но) «впадением Америки в каменный век (sic!) религиозной одержимости» («Der Stern»), «религиозным менталитетом крестоносцев» («Neue Zrcher Zeitung») или «новым религиозным фундаментализмом» («Le Point»). Феде ральный президент Германии также осудил «религиозное оправдание вой ны в Ираке». И даже высшие церковные иерархи множества христианских конфессий высказали озабоченность смешением «религии и политики», ца рящим в официальных заявлениях Вашингтона. Между тем, в секуляризованных аспирациях европейцев нередко обна руживается неразличение двух аспектов проблемы — особенностей полити ческой традиции США и способа легитимации актуальной политики. Яв ное присутствие религиозности в контексте американской публичной по литики, совершенно неприемлемое в Европе, и, в особенности, во Фран ции, вовсе не означает, что там не действует принцип разделения церкви и государства. Скорее наоборот, это разделение проведено в США значи тельно более последовательно, чем в Европе. В США отсутствует институт церковного налога, а в государственных школах нет обязательного препо давания религии. Нет и профессоров богословия в статусе государствен ных служащих в университетах. Но в отличие от Европы, разделение религиозных сообществ и государ ства в американской традиции не связано с требованием полной секуляри зации политического пространства, реализованном в Европе после Фран цузской революции. Религия в США не является «частным делом». Напро тив, закрепленное в американской конституции разделение церкви и госу дарства было религиозно мотивированным. Оно коренилось в стремлении переселенцев освободиться от всякого государственного контроля своих ре лигиозных убеждений, не ограничивая возможностей их публичной презен У 70 Николай Плотников тации. То, что большинство американцев рассматривают свою страну как «God’s own country», свидетельствует и сегодня о необычайно важной роли религии в политическом конституировании нации. Уже Токвиль обратил внимание на это обстоятельство, отметив, что у американцев «религия, хо тя и отделена от общественного правления, но тем не менее должна рассма триваться как их самый главный политический институт», стабилизирую щий процедуры демократического волеизъявления. Так что не только изре чение «In God we trust», зеленеющее на долларовых купюрах, но и формула «God bless America» в заключении президентских речей принадлежат к дав ней политической традиции религиозного свободомыслия. Несколько иначе дело обстоит с идейными установками правящего аме риканского истэблишмента. Теперь у власти оказался человек, чьи религи озные убеждения занимают практически весь его идейный горизонт. Неод нократные интервью и выступления Дж. Буша младшего, носящие характер публичных исповедей, его регулярные утренние молитвы в Белом доме, его незатейливые признания, типа «мой любимый философ — Иисус Христос, потому что он отозвался в моем сердце», — все это подтверждает опасения аналитиков по обе стороны Атлантики, что религиозные мотивы пропиты вают актуальную политику администрации сверх обычного. Одной из при чин такой ориентации политики, помимо религиозного рвения самого пре зидента, является и состав команды советников администрации, рекрутиру ющейся из неоконсерваторов и христианских правых. Их изоляционист ский идеологический концепт («крепость Америка»), получивший особен но после 11 сентября статус официальной доктрины безопасности, опреде ляет в сочетании с чистосердечной религиозной риторикой президента стиль нынешней американской политики: глобальное обеспечение интере сов США как религиозная миссия. Трезвый прагматизм реал политиков, ти па Г. Киссинджера, оказывается здесь не к месту. Характерные особенности нового стиля проявились в преддверии воен ных действий в Ираке — религиозная риторика официальных выступлений становилась тем активнее, чем меньше оставалось у администрации рацио нальных доводов в пользу ее внешнеполитических акций на форуме между народных институтов. Ни наличие оружия массового поражения, ни связь с бен Ладеном, ни оправданность интервенции нормами международного права и резолюциями ООН доказать не удалось. В результате осталась лишь терминология борьбы со Злом, угрожающим Америке, и божественная мис сия нести свободу народам как эффективная легитимация военных дейст вий. Как в старой формуле, приписываемой Тертулиану, — «верую, ибо неле по» — единственное оправдание находится в том, что все рациональные оп равдания отсутствуют. Конечно, не одни лишь религиозные мотивы движут американской по литикой, хотя в гуще разговоров о «войне за нефть» не стоит недооценивать глобальных визионерских проектов, роящихся в умах неоконсервативных советников президента. Но сочетание возвышенной религиозности с реаль нополитическим самоутверждением обнаруживает характерную идейную матрицу, давно описанную политической теорией. Речь идет об экзистенци альном праве на власть, праве на единоличное решение, реализация которо ЛОГОС 1(36) го разом отбрасывает всякие «либеральные дискуссии» и «парламентские процедуры». В классической форме вопрос о праве на суверенитет, решае мый лишь за пределами оформленного правового пространства в чистом поле войны всех против всех, сделал своей основной темой Карл Шмитт, со здавший наиболее влиятельный в ХХ веке вариант политической теологии. Можно установить линию исторической преемственности между идеями немецкого теоретика консервативной революции и неоконсервативными практиками из президентского окружения, революционирующими мировой порядок. Многие влиятельные политики и «производители смыслов» из чис ла советников президента и близкого круга администрации, являются выход цами из школы политической теории, основанной в Чикагском университе те немецким эмигрантом Лео Штраусом: Пол Волфовиц — заместитель мини стра обороны и автор концепции превентивного ядерного удара, публицист Роберт Каган, Джон Подхорец — соредактор газеты «New York Post», Уильям Кристол — главный редактор еженедельника «The Weekly Standard» и сын од ного из творцов неоконсервативной идеологии Ирвина Кристола. Штраус был в послевоенной Америке весьма влиятельным критиком либерализма и культурного релятивизма Нового времени. Его философские предпочте ния (Гоббс, Ницше, Платон) вкупе с использовавшейся им техникой «эзоте рического» прочтения текстов классической политической философии со здали ему далеко за пределами университета славу радикального критика со временной политики, ориентированной на разумный компромисс, а не на власть авторитета. Харизматический образ университетского гуру, объеди нившего вокруг себя секту единомышленников («Straussians»), привлекал своей элитарностью, как начинающих консервативных интеллектуалов, убежденных в абсолютном превосходстве американской системы (к их числу относится и небезызвестный Фрэнсис Фукуяма), так и политиков, искавших идеологическую опору американскому изоляционизму. Хотя круг идей Л. Штрауса не может быть причислен к области полити ческой теологии (его обращение к античной философии политики заслужи вают скорее название «политического политеизма»), тем не менее его ос новные взгляды сложились под непосредственным влиянием Карла Шмит та. Штраус одним из первых откликнулся на книгу Шмитта «Понятие поли тического» (1932) и в переписке с мэтром обсуждал центральные тезисы его политической теологии. Шмитт вскоре помог Штраусу получить стипен дию фонда Рокфеллера для поездки в Англию, что позволило еврейскому интеллектуалу избежать преследований нацистов. Эмигрировавший в США Штраус остался верен исходным постулатам Карла Шмитта, дополнив его более углубленным анализом теории «смертного Бога» — Левиафана — Т. Гоббса (занятия Гоббсом он начал еще в Германии совместно со своим дру гом Александром Кожевом). Однако помимо исторической преемственности существует важное структурное родство политической теологии Шмитта и его неоконсерва тивных последователей в американской администрации. Весь философско юридический космос идей Шмитта вращается, как известно, вокруг поня тия «суверенного решения». «Суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении». Понятие суверенитета — пограничное понятие 72 Николай Плотников политической теории, выражающее высшую претензию на власть в ситуа ции нормативного вакуума. В чрезвычайной ситуации, которая обнажает ос нования легитимности власти, собственно и определяется, кто способен быть субъектом власти, кто имеет право. «Авторитет доказывает, что он, что бы создать право, не нуждается в праве». Основной фигурой мысли Шмитта, обнаруживающей революционный мотив его консерватизма, является противопоставление правовой нормы и решения. Из него следует критика парламентских процедур и рациональ ной дискуссии. Суверенный субъект не нуждается в правовом компромиссе, ибо в момент экзистенциального решения принимает на себя неделимую полноту власти. Напротив, нормативный дискурс парламентаризма стре мится, по убеждению Шмитта, утопить центральный вопрос о суверенитете в бесконечной дискуссии. «На вопрос “Христос или Варава?”, он может от ветить, лишь созвав согласительную комиссию». Дихотомия нормы и решения близка религиозному экзистенциализму Кьеркегора, на которого Шмитт нередко ссылается. В «мгновении выбора» на религиозной стадии утрачивают силу все этические правила, упорядочи вающие нормальное существование. Шмитт лишь трансформирует индиви дуальный религиозный «выбор» Кьеркегора в самоутверждение политичес кого субъекта, устанавливая параллель юридического и теологического дис курсов. «Все точные понятия современного учения о государстве суть секу ляризованные теологические понятия». Не только по своему историческо му происхождению, но и по своей системной функции понятие всемогуще го законодателя происходит из понятия всемогущего Бога, а суверенное ре шение — из понятия «творения из ничего». Неизбежный парадокс теологического оправдания действий властного субъекта заключается в той абсолютизации, благодаря которой политичес кий суверен приравнивается Творцу. В этой теологии начисто отсутствует мотив человеческого несовершенства, выражаемый в понятии «греха». Именно сознание собственной непогрешимости и может рождать такие религиозные фантомы, как «борьба с осью Зла» (поначалу названная «осью ненависти», но переименованная из за недостаточно религиозного впечатле ния), «Бесконечная справедливость» (Infinity Justice) или «Шок и трепет» (Shock and Awe). Этим сознанием питается эсхатологическая риторика рели гиозной миссии по реализации абсолютного Добра на Земле. Не нужно, од нако, углубляться в герменевтику Нового Завета, чтобы понять основной мо тив Апокалипсиса: ни отдельный человек, ни группа людей не правомочны присваивать себе функцию Божественного суда, решая вопрос о добре и зле. Переиначивая известную формулу можно сказать, что мессианское само уполномочивание в политике руководствуется принципом «Если Бог есть, то всё позволено». Особенно, если стоит вопрос о праве на суверенитет. Поэтому ту религиозную установку, что проступает в идеологии и рито рике мессианизма нынешней американской администрации, было бы точ нее охарактеризовать не как фундаментализм, а скорее как солипсизм. Она сродни тому, что Токвиль назвал «философским методом американцев» — практическое картезианство, признающее единственно достоверным лишь свое собственное существование. «Каждый замыкается в самом себе и отту ЛОГОС 1(36) да притязает судить о мире». Парадоксальность такой позиции заключается, однако, в том, что она, будучи неопровержима никакими аргументами, ока зывается неспособной выйти за пределы сиюминутного переживания. Мож но попробовать доказать практически, что единственным суверенным субъ ектом, способным принимать решение, являюсь лишь я один. А в сочетании с неоспоримой военной мощью такое доказательство может даже иметь оп ределенный успех. Но долгосрочной перспективы оно не имеет. Это понял уже Карл Шмитт, признавший на склоне лет, что единоличное решение в чрезвычай ной ситуации, хотя и может конституировать экзистенциального носителя суверенитета, но не создает никакого правового пространства, в котором этот суверенитет обретает общепризнанность. Решение не способно со здать системы политических учреждений, каковая предполагает как раз не обходимость ограничить субъективный произвол правовыми нормами и процедурами. Иначе говоря, экзистенциальному солипсисту приходится включить в свой мир других, также наделив их правами самостоятельных субъектов. Тем более, что мое собственное существование, как показывает диалектика интерсубъективности, развитая Гегелем и Сартром, нуждается в свидетельстве других, чтобы обрести продолжительность во времени. В проекции на политическую реальность это означает, что власть проч на лишь в силу своей способности основать долгосрочный порядок полити ческих институтов и норм, т.е. пойти на правовое самоограничение, остав ляющее пространство для существования Других. Этому учит и история ве ликих империй, проявлявших удивительную способность интегрировать иное в формальный порядок власти. А на убеждении, что существую лишь я и мое сознание, пусть даже и облаченном в риторику религиозной миссии, трудно построить novus ordo seclorum. Так что, «новый мировой порядок» рискует оказаться весьма кратковременным эпизодом.

74 Николай Плотников




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.