WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 ||

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. М.В.Ломоносова ЦЕНТР ОБЩЕСТВЕННЫХ НАУК КОСТРОМСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. Н.А.Некрасова Р.М.Нижегородцев ИНФОРМАЦИОННАЯ ЭКОНОМИКА Книга 1 ...»

-- [ Страница 3 ] --

нередко они решающим образом предопределяют конечные результаты работы и выводы, к которым приходит ее автор. На вопрос о том, что представляют собой социальноэкономические системы, можно давать различные ответы, и многие из них, будучи последовательными и осмысленными, имеют право на существование. Все разнообразие точек зрения на данную группу проблем можно условно уместить в три принципиально разные концепции, каждая из которых отражает определенный подход к понятию социально-экономической системы, а следовательно и к управлению этими системами, и к их изучению. Структурная концепция рассматривает социальноэкономические системы как субординированные иерархические структуры и в основу их исследования кладет отношение между элементом и системой, которое, согласно логике данной концепции, выступает исходным, первичным, системообразующим отношением. Понять, что представляет собой данная система, — это значит понять, как она устроена внутри, из каких элементов она состоит, каковы взаимные связи и отношения между ее элементами, а также между системой и каждым из ее элементов. Именно внутренняя структура системы выступает, согласно данной концепции, основ ным объектом воздействия на систему в процессе управления ею и основным объектом изучения в процессе ее познания. Данная концепция предполагает, что каждая система, в свою очередь, является элементом других, более сложно организованных, систем, а каждый отдельно взятый элемент, в свою очередь, представляет собой субординированную систему. Функциональная концепция воспринимает социальноэкономическую систему как функциональную единицу, принципиально открытую для воздействия внешней среды. Согласно данному подходу, именно отношение между системой и внешней средой выступает исходным отношением, логика развития которого предопределяет развертывание всех жизненных форм и проявлений данной системы. Понять, что представляет собой данная система, — это значит понять, какова ее функциональная роль, каков характер ее отношений с внешней средой. Функциональная концепция исследует социально-экономическую систему как "черный ящик", состояние которого однозначно определяется ее взаимодействием с внешней средой — воздействием среды на систему (для данной системы это "вход") и воздействием системы на среду ("выход"). Таким образом, сама система предстает как набор определенных свойств, параметров, совокупность которых характеризует ее состояния и изменения. Тем самым, именно эта совокупность параметров, а вовсе не система как таковая, служит объектом воздействия в процессе управления данной системой и объектом исследования в процессе ее познания. Каузальная концепция рассматривает социальноэкономические системы как сложные развивающиеся объекты, причины движения которых заложены в них самих. С этой точки зрения исходным представляется отношение между двумя сторонами данной системы — содержанием и формой, противоречивое единство которых в процессе их взаимного полагания и взаимного отрицания обеспечивает как относительную устойчивость, стабильность системы, так и ее относительную изменчивость, мобильность. Понять, что представляет собой данная система, — это значит понять, как и почему она изменяется, какие причины и противоречия движут ее развитием. Система, таким образом, представляет собой динамический объект, который сам воспроизводит условия своего собственного бытия и движения, и воспроизводит их через противоречия, которые поэтому и подлежат воздействию в процессе управления данной системой и изучению в процессе ее познания. В истории экономической мысли диалектическая взаимосвязь указанных трех концепций проявляется в наибольшей степени полно и открыто. Структурная концепция экономических систем, характерная для "доклассического" этапа развития политической эко номии, получила наиболее яркое воплощение в меркантилистских построениях. Позднее в рамках этой концепции возникли такие замечательные достижения структурно-экономического анализа, как "Тектология" А.А.Богданова, и выросли школы организационноинституционального направления в экономике, а также целый ряд течений, развивающихся на стыке экономической науки с кибернетикой и общей теорией систем. Классическая буржуазная политическая экономия взяла на вооружение функциональную концепцию, наиболее мощным достижением которой стал маржинализм, а позднее в ее русле получили развитие другие доктрины, связанные с широким применением математической экономики. Богатые традиции функционального подхода продолжаются в ряде современных течений экономической мысли, описывающих преимущественно количественную сторону экономических процессов и явлений. Марксизм, будучи первой экономической школой, последовательно выдвинувшей каузальную концепцию изучения социальноэкономических систем, явился в то же время и наиболее значительным ее достижением. Марксистское направление в экономике завершило правильную триаду, связанную с развитием методологических основ исследования социально-экономических систем. Ключевым моментом структурной концепции выступает качественное описание экономических систем, ключевым моментом функциональной концепции — количественные исследования, ключевым моментом каузальной концепции — мера, выражающая противоречивое единство качественных и количественных изменений. Завершив эту правильную триаду (качество — количество — мера), марксизм выдвинул в качестве гносеологической структурной единицы категорию "экономический закон" и поставил в центр внимания экономической науки каузальные, причинно-следственные связи, предложив диалектико-материалистическое обоснование экономической причинности и тем самым совершив методологический прорыв в развитии экономической мысли. Бурно развивающийся в последние десятилетия эволюционный подход также возник в русле каузальной концепции изучения экономических систем. В этом смысле можно считать, что методологические истоки современного эволюционного направления экономической мысли лежат в работах Карла Маркса. Не случайно Йозеф Шумпетер, один из виднейших теоретиков, заложивших основы эволюционной экономики, отмечал, что "К.Маркса от современных ему экономистов и его предшественников отличало именно понимание экономической эволюции как особого, обусловленного самой экономической системой процесса"75. Отличительная особенность эволюционного подхода к исследованию социально-экономических систем по сравнению с большинством популярных сегодня на Западе экономических течений (и его несомненное сходство с марксизмом) заключается в том, что данный подход рассматривает изучаемые системы не как механизмы, а как организмы, последовательно проходящие в своем жизненном цикле сменяющие друг друга этапы становления, развития, упадка и гибели и развивающиеся по законам эволюции, по законам самоорганизации сложных систем. Можно сказать, что эволюционная экономика в известном смысле предполагает каузальный подход к исследованию экономических систем. Это обстоятельство связано с троякой особенностью эволюционного подхода, характеризующей логику развертывания предмета и метода экономической науки, предопределяемых этим подходом. 1. Прежде всего, эволюционный подход есть подход динамический, предполагающий изучение экономических объектов в их динамике. Это означает, что эволюционный подход должен в той или иной форме объяснить характер развития этих объектов и его причины. 2. Развитие экономических систем, исследуемое в рамках эволюционного подхода, носит исторический характер. Тем самым, эволюционный подход есть подход исторический, согласно которому история предшествующего развития социально-экономических систем позволяет обнаружить тенденции и логику последующих состояний тех же самых систем. Один из возможных вариантов исторического подхода предлагает социально-экономический детерминизм, воспринимающий каждое состояние социальноэкономической системы как следствие ее предшествующих состояний и как причину последующих. Другой вариант исторического подхода дает марксизм, рассматривающий развитие социально-экономических систем как естественно-исторический процесс, подчиненный объективным законам, не зависящим от воли и сознания людей, посредством предметной практической деятельности которых эти законы прокладывают себе путь. Тем самым, согласно марксистской точке зрения, динамика социально-экономических систем развертывается в рамках противоречивого единства (единства и борьбы) исторического и логическоШумпетер И. Теория экономического развития: Исследование предпринимательской прибыли, капитала, кредита, процента и циклов конъюнктуры. М.: Прогресс, 1983. С. 53.

го начал. 3. Наконец, на вопрос о причинах развития дает ответ диалектический подход: причины развития социально-экономических систем заключаются в их внутренних противоречиях, а движущие силы развития — во внутренней логике развертывания этих противоречий, в тех объективных общественных формах, в которых движутся (то есть полагаются и разрешаются) эти противоречия. Подлинно диалектическое противоречие разрешается не “устранением”, не “снятием” его, а созданием той адекватной формы, в которой оно движется, существует и постоянно воспроизводит себя76. Эволюционный подход, будучи подходом диалектическим, предполагает реализацию всеобщих законов диалектики в практическом движении исследуемых им социально-экономических систем. Законы взаимного перехода количественных и качественных изменений, единства и борьбы противоположностей, отрицания отрицания характеризуют динамику сложных многоуровневых систем (в том числе социально-экономических систем) как поступательноциклический процесс. В отличие от проблемы характера и логики эволюционного развития, достаточно успешно разрешаемой общим эволюционным подходом к изучению социально-экономических систем, проблема направленности этого развития остается для него принципиально недоступной. В частности, по этой причине в рамках эволюционной экономики стал развиваться генетический подход, позволяющий прогнозировать эволюционную динамику социально-экономических систем исходя из исторических тенденций и перспектив их развития, обусловленных неотъемлемыми внутренними свойствами этих систем. В известном смысле логика генетического подхода вытекает из традиций классической политической экономии, в которой рассматриваются только необходимые (а не достаточные) условия существования макроэкономического равновесия и необходимые условия его восстановления в краткосрочном и среднесрочном периоде. Это и есть, как говорил Н.И.Бухарин, постулат равновесия, то есть рассмотрение всей системы в том типичном случае, когда вопрос о возможности невосстановления равновесия (и, соответственно, о возможности гибели системы) не ставится77. Между тем, кажСм.: Маркс К. Капитал. Критика политической экономии// Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 113-114. 77 См.: Бухарин Н.И. Экономика переходного периода// Бухарин Н.И. Проблемы теории и практики социализма. М.: Политиздат, 1989. С. 154.

дая система, в том числе и социально-экономическая, имеет свой жизненный цикл, и рано или поздно наступает момент ее гибели и перехода к некоторой другой системе, более способной аккумулировать информацию и противостоять энтропии в сложившихся условиях внешней среды. Тем самым, существуют определенные вопросы, касающиеся динамики социально-экономических систем, на которые генетический подход принципиально неспособен дать какой-либо ответ. Первый из таких вопросов касается соотношения неопределенности, бифуркационного характера динамики систем и исторической тенденции их развития, их трендовых траекторий. Вероятностный характер развития, его бифуркационность, способность к спонтанным локальным трансформациям не снимают проблемы глобальной траектории этого развития, его исторической тенденции, векового тренда. На основе генетического подхода можно предвидеть некоторые черты зрелого состояния той или иной социально-экономической системы, исходя из предпосылок этого состояния, имеющихся в данный момент в потенции, в неразвитом виде. Но генетический подход не дает ответа на вопрос о том, какова будет социально-экономическая система, которая придет ей на смену. При решении этого вопроса незаменимую роль способна сыграть каузальная концепция развития социально-экономических систем. В частности, К.Маркс писал, что ни одна социальноэкономическая система не умирает раньше, чем все ее противоречия разовьются до крайности, все производственные возможности ее развития исчерпаются и в ее недрах созреют материальные условия становления новой системы78. Но для того, чтобы уловить этот момент, необходимо исследовать именно противоречия существующих социально-экономических систем, важнейшим из которых выступает противоречие между системой производительных сил общества и системой его производственных отношений;

следовательно, для этого необходимо изучать социально-экономический организм с позиций каузальной концепции. О том, сколь непросто бывает уловить момент отмирания той или иной социально-экономической системы, свидетельствует опыт исторического развития, в частности, нашей страны. Приблизительно сто лет назад В.И.Ленин попытался скорректировать К.Маркса и внедрить в жизнь новую систему экономических отношений в тот момент, когда возможности развития прежней, буржуазной, систеСм.: Маркс К. К критике политической экономии//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.13. С. 7.

мы далеко еще не были исчерпаны. При этом преждевременность предпринятых шагов обозначилась не в последнее десятилетие, не во время кризиса так называемой социалистической системы, ссылка на который в данном случае, строго говоря, некорректна. Поспешность проведенных преобразований стала очевидна уже через несколько лет: о ней свидетельствуют и обнаружившиеся в период окончания гражданской войны неудачи экономической политики военного коммунизма, с отменой которой правительство запоздало, и узаконенные впоследствии отношения купли-продажи рабочей силы, и прочно укоренившаяся ориентация на стоимостные показатели работы предприятий, столь плохо согласующаяся с военнокоммунистической точкой зрения на социализм. Трудный вопрос заключается в том, в какой сфере следует искать общий критерий отмирания социально-экономической системы и ее перехода в некую иную систему. Разрушение производительных сил общества, развитие которых пришло в противоречие с характером и логикой развития системы производственных отношений, в данном случае не может служить критерием. В частности, при капитализме каждый циклический кризис сопровождается разрушением производительных сил. Но К.Маркс показал, что это не свидетельство заката буржуазной системы отношений производства, а неотъемлемое свойство ее развития. Ответ на поставленный вопрос следует искать в самой социально-экономической системе, в ее внутренних противоречиях. Обобщенно говоря, критерий отживания системы заключается в ее неспособности эффективно аккумулировать информацию и противостоять энтропии, надвигающейся на социально-экономические организмы из внешней для них среды. Каким образом это качество выражается на языке самой социально-экономической системы — это проблема ее внутренних каузальных связей и внутренней логики движения ее противоречий. Второй вопрос, на который генетический подход не дает удовлетворительного ответа, касается соотношения естественноисторического и телеологического начал в развитии социальноэкономических систем. Естественно-исторический характер их развития не означает стихийности и не предполагает отсутствия сознательного целеполагания в процессе их эволюции. "История, — писали К.Маркс и Ф.Энгельс, — не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека"79. Естественно-исторический характер развития социальноМаркс К. и Энгельс Ф. Святое семейство, или Критика критической критики//Соч. 2-е изд. Т. 2. С. 102.

экономических систем в известном смысле предполагает чередование эволюционных и революционных периодов в их развитии и потому не может быть во всех своих проявлениях описан эволюционным подходом. Скачкообразные качественные изменения в сфере общественного бытия, сопровождающиеся виртуальными бифуркациями, т.е. вероятными разветвлениями трендовых траекторий, тем самым усиливают роль субъективных факторов в общественном развитии. Таким образом, понимание развития социальноэкономических систем как естественно-исторического процесса не только не противоречит признанию необходимости целенаправленного воздействия человека на динамику социально-экономических процессов, но и непосредственно предполагает его. На известной ступени развития социальная реальность характеризуется достижением такой степени познания людьми законов своего собственного общественного бытия, при которой они смогут предвидеть социально-экономические последствия совершаемых ими действий и тем самым в известной мере осознанно строить свое социально-экономическое будущее. Достижение такой степени познания законов общественного развития означает начало подлинной человеческой истории, при которой люди перестают быть жертвами стихийного действия объективных социально-экономических законов и становятся сознательными строителями своего общественного бытия. Сознательное проектирование человечеством своего общественного бытия, предполагающее достижение заранее намеченных социальных целей, выражает исходную логику категории "планомерность". Предвидение людьми последствий совершаемых ими действий выводит на передний план преобразования общественной жизни так называемые социальные технологии, применение которых позволяет добиваться заранее заданных результатов в развитии социально-экономических систем. Таким образом, новая парадигма в политической экономии призвана стать не столько инструментом познания сменяющих друг друга способов производства, сколько инструментом их созидания, проектирования, программирования. Она должна стать методологической основой конструирования и внедрения социально-экономических технологий, позволяющих предвидеть последствия совершаемых хозяйственных действий и принимаемых решений, добиваться заранее заданного результата, должна давать конструктивные алгоритмы поиска и построения систем экономических отношений, обеспечивающих устойчивое и прогнозируемое развитие общества в требуемых направлениях. Следовательно, новая экономическая парадигма способна сформироваться и заработать в полную силу лишь по мере осознания человечеством за конов собственного развития, по мере выхода из царства необходимости в царство свободы. Целенаправленное воздействие людей на характер и формы социально-экономического развития повышает их ответственность за последствия принимаемых решений и их претворения в жизнь. Однако осознание людьми законов общественного бытия нисколько не отменяет объективного характера этих законов и не снимает внутренней социальной логики их действия. Поэтому, характеризуя целеполагание человеческого воздействия на социальноэкономическое развитие, следует помнить о том, что критерии и задачи этого целеполагания вытекают из важнейших принципов самоорганизации социальной формы движения материи и потому не выходят за рамки естественно-исторического подхода к развитию социально-экономических систем. Телеологический подход, напротив, предполагает, что критерии и задачи этого целеполагания внеположены по отношению к внутренней логике саморазвития социальноэкономических систем, привнесены в их динамику теми или иными внешними обстоятельствами. Подавляющее большинство известных на сегодняшний день экономических доктрин на микроэкономическом уровне придерживается телеологического подхода. Согласно этому подходу микроэкономические структуры суть механизмы, цель и назначение которых внеположены по отношению к ним самим: они суть мертвые слепки косной материи, созданные во имя оптимизации неких количественно измеримых параметров. Максимизации функции полезности, утверждает маржинализм. Максимизации нормы прибыли, отмечает марксизм. Максимизации эффективности производства, подчеркивает кейнсианство. Минимизации риска и максимизации устойчивости, в один голос добавляют сторонники всех направлений экономической мысли, хотя ирония заключается в том, что почти все они понимают под этими категориями нечто свое, не совпадающее с пониманием иных экономических течений. Лишь эволюционная экономика последовательно отвергает это механистическое заблуждение, рассматривая микроэкономические структуры как организмы, поведение которых аналогично поведению живых самоорганизующихся систем, цель и назначение которых заложены в них самих и изначально предопределены их генотипом. У жизни нет иной цели, кроме самой жизни, кроме ее продолжения и развития, роста и творческого самопроявления. Именно так смотрит на экономические системы эволюционная экономика, и этот подход оправдан именно тем, что со становлением информационного технологического способа производства экономические структуры реально обретают возможность, подобно живым орга низмам, аккумулировать информацию из внешней среды и противостоять энтропии, сознательно повышая уровень своей организации. В этом их поведение действительно сходно с поведением живых организмов, и это обстоятельство лежит в основе современной популярности эволюционного подхода, его столь быстрого расцвета в конце двадцатого столетия. Как диалектика неопределенности и предопределенности векового тренда, так и соотношение естественно-исторического и телеологического подходов с особенной ясностью и силой проявляются в изучении пределов развития исторически конкретных социально-экономических систем, причем эта проблема значительно обостряется на переходных этапах их динамики. В качестве примера рассмотрим проблему пределов развития капиталистического способа производства. К.Маркс отмечал, что "капиталистический способ производства встречает в развитии производительных сил такой предел, который не стоит ни в какой связи с производством богатства как таковым;

и этот своеобразный предел свидетельствует об ограниченности и лишь историческом, преходящем характере капиталистического способа производства;

свидетельствует о том, что капиталистический способ производства не является абсолютным способом для производства богатства и что, напротив, на известной ступени он вступает в конфликт со своим дальнейшим развитием"80. Многие экономисты, интуитивно ощущая предел развития капиталистического способа производства, искали его в различных факторах общественной жизни. В домарксову эпоху была распространена позиция, согласно которой этот предел заключен в природных факторах, во внутренних закономерностях развития естественной среды обитания человека, выступающей неотъемлемой предпосылкой и материальной основой хозяйственной деятельности, в рамках которой только и может совершаться процесс труда и имеет место производство. В частности, Д.Рикардо, указывая на закон убывающего плодородия земли, выводил из него факт естественного убывания земельной ренты, который на известной ступени неизбежно приходит в противоречие с возможностями дальнейшего развития производительных сил, приводя капиталистическое производство к краху. Некоторые представители утопического социализма видели предел развития капитализма в распределительных отношениях, в частности, в экономических функциях капиталистического государМаркс К. Капитал. Критика политической экономии//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Ч. I. С. 265.

ства. Другие исследователи искали этот предел в сфере общественного сознания — в политическом устройстве общества, в развитии культуры, этических норм и т.д. К.Маркс справедливо указывал, что предел развития капиталистического способа производства следует искать в сфере общественного бытия, в производстве, но не на стороне потребительной стоимости, не на стороне вещественного богатства как такового, поскольку секрет исторической ограниченности общественной формы бытия общественного богатства не может заключаться в его вещественном содержании. В то же время, этот предел не может лежать также и на стороне стоимости, поскольку капитал как стоимость не знает границ для своего самовозрастания. Единственно возможным решением данной проблемы является вывод о том, что именно внутреннее противоречие между потребительной стоимостью и стоимостью, их взаимное полагание и взаимное отрицание содержит в себе предел развития капитализма. А это значит, что на известном этапе возникает противоречивое единство потребительной стоимости и стоимости (то есть товар), в котором каждая сторона данного диалектического противоречия содержит свою противоположность лишь как особенное, но не как всеобщее. Тем самым, взаимное полагание потребительной стоимости и стоимости ограничивается рамками особенного, и данный продукт человеческого труда предстает как товар лишь в своем особенном, но не всеобщем выражении. Именно таким свойством обладает научно-техническая информация. Ее развитие в качестве всеобщей производительной силы общественного труда знаменует становление информационного технологического способа производства, предполагающего принципиально иные общественные формы производительного соединения живого и овеществленного труда, идущие на смену стоимостной форме и выражающие ее ограниченный, преходящий характер. Тем самым, отрицание капиталистического способа производства становится возможным лишь на материальной основе информационного технологического способа производства. Трагедия осуществления социалистических преобразований в нашей стране и ряде других стран заключалась в том, что эти преобразования представляли собой попытку внедрения в экономический строй общества производственных отношений, динамика которых не была обусловлена логикой развития системы производительных сил. Потерпела неудачу попытка построить систему отношений грядущего информационного общества на базе развития индустриальных технологий, на имеющихся в наличии производительных силах индустриального технологического способа производства. Основная труд ность состояла в том, что система индустриальных производительных сил неминуемо порождает систему адекватных ей капиталистических производственных отношений, которая только и может выступать общественной формой бытия и движения этих производительных сил. Именно это обстоятельство стало решающим камнем преткновения на пути преждевременной реализации социалистической идеи. Превращение социализма из утопии в науку неразрывно связано с признанием того факта, что отмирание системы производственных отношений капитализма (именно отмирание, а не насильственное устранение) возможно лишь на основе становления нового технологического способа производства, адекватной формой движения производительных сил которого выступает более высокая по сравнению с капиталистической система производственных отношений. Коренные изменения содержания, характера и условий общественного труда, вытекающие из становления информационного технологического способа производства, приведут к тому, что труд станет не изнурительной внешней необходимостью, обусловленной потребностью в материальных жизненных средствах, а формой свободного самовыражения, проявлением творческих жизненных сил индивида. Вообще говоря, крушение так называемой мировой системы социализма (в какой мере она на самом деле была социалистической — вопрос другой, но, во всяком случае, она так сама себя называла) связано в первую очередь именно с развитием информационных технологий, материальных производительных сил общества, потребности которых вступили в решающее противоречие с системой существовавших общественных отношений. В период господства плановой системы хозяйства никакая монополия государства не охранялась столь сурово, как монополия на информацию, на ее свободное получение и распространение. Наиболее жестоко каралось государством именно нарушение его всеобщего суверенитета над информационными ресурсами общества. Согласитесь, не могло быть и речи о развитии информационных средств коммуникации и связи в стране, где все пишущие машинки были зарегистрированы и поставлены под жесточайший контроль, дабы ни один гражданин страны не смог размножить гнусный пасквиль на доблестную советскую действительность. Сегодня, в эпоху Интернета, когда можно свободно создать и отправить сообщение в любую точку планеты, подобное положение кажется невероятным, немыслимым — тем не менее, именно такой была жестокая реальность нашей страны двадцатилетней давности.

Таким образом, крах мировой системы социализма представляет собой учебно-демонстрационное пособие по марксовой теории общественного прогресса, как бы ни пытались это опровергнуть закоренелые противники марксизма: система общественных отношений, вступившая в конфликт с требованиями развития производительных сил общества, оказалась отвергнутой мировой историей, а та система отношений, которая стала (пусть во внутренне противоречивых формах и на ограниченный период времени) адекватной общественной формой развития этих производительных сил, оказалась более долговечной. В необходимости прогнозировать подобные процессы и предвидеть отдаленные технико-экономические последствия совершаемых действий заключается глобальный вызов наступившего века, на который требует ответа практика современного социальноэкономического развития. От нашей готовности принять этот вызов, от своевременного и конструктивного решения данной группы вопросов может решающим образом зависеть острота глобальных проблем, с которыми мы столкнемся несколько десятилетий спустя.

Проблемы экономической причинности: история и современность Проблема причинности в экономической науке представляет собой одну из важнейших и актуальнейших проблем, от решения которых существенно зависят жизнеспособность экономической теории и адекватность ее построений реальностям экономического строя исследуемого общества. В то же время, решение проблемы причинности, строго говоря, выходит за пределы компетенции самой экономической науки и, принадлежа к числу ее философских оснований, воспринимается экономической теорией в качестве исходной методологической посылки, логически предшествующей построению соответствующей теории. Становление политической экономии как науки предполагало последовательное приближение к выявлению характера изучаемых ею каузальных связей и сопровождалось все более точным очерчиванием того поля экономических процессов, на котором следует искать эти каузальные связи. Верное понимание причинности в экономической науке позволяет отыскать объективные законы в причудливых сочетаниях разрозненных фактов, которые на первый взгляд представляются лишенными внутренней связи. "...Почва здесь или там более или менее плодородна, года различаются по своей урожайности, один человек трудолюбив, другой ленив. Но этот переизбыток произвола порождает всеобщие определения, — отмечал Гегель, — и все, что кажется рассеянным и лишенным мысли, удерживается необходимостью, которая сама собой выступает. Обнаружение этой необходимости — задача политической экономии, науки, которая делает честь мысли, так как она отыскивает законы, действующие в массе случайностей"81. Величайшей заслугой классической буржуазной политической экономии была постановка проблемы причинности в экономической науке, поиск объективных экономических законов, которые, по выражению Ф.Кенэ, "отнюдь не человеческого происхождения и которым должна быть подчинена всякая человеческая власть..."82. Превращение политической экономии в науку завершил Карл Маркс, указавший ту сферу, в которой следует искать проявления экономической причинности. Не единичные "явления хозяйственной жизни", о повторяемости которых бессмысленно вести речь, а система общественных отношений производства, складывающихся между людьми в процессе их хозяйственной деятельности, — таков тот предмет изучения, который позволяет выделить из хаоса экономических явлений всеобщие причинно-следственные связи, управляющие их развитием. Марксистская политическая экономия, воспринимавшая экономический закон как необходимую внутреннюю связь явлений83, настаивала на каузальном, причинно-следственном осмыслении данной категории. В силу этого факта диалектикоматериалистический метод, применяемый марксистской экономической школой, потребовал выделения из экономической реальности объективных повторяющихся существенных связей, которые только и могут подлежать экономическому исследованию. Иными словами, разработка метода экономических исследований позволила надлежащим образом очертить границы предмета экономической науки — метод изначально предшествует предмету. Именно понимание общества как системы общественных отношений позволяет рассматривать его развитие как естественно-исторический процесс, подчиняющийся объективным законам, не зависящим от воли и сознания людей. К.Маркс утверждал, что общественная наука находит предмет своего исследования в вещах чувственно-сверхчувственных, то есть общественных, и настаивал на том, что сила абстракции в обГегель Г.В.Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990. С. 234-235. Кенэ Ф. Избранные экономические произведения. М.: Соцэкгиз, 1960. С. 502. 83 См.: Маркс К. Капитал. Критика политической экономии//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Ч. I. С. 246.

82 щественной науке должна заменить измерительные приборы и химические реактивы, которыми пользуются естественные науки, исследующие лишь часть материального мира, непосредственно подлежащую чувственному восприятию. Общественные отношения, изучаемые социальными областями знания, столь же материальны, как и природные процессы, и потому законы, устанавливаемые общественной наукой, столь же объективны, как и законы естественных наук. В то же время, марксизм не следует смешивать с экономическим детерминизмом, отрицающим человеческую индивидуальность, осознанность выбора и свободу воли субъектов общественных отношений. Законы общественных наук действуют не автоматически, в своей непосредственной наличной данности, а посредством предметной практической деятельности людей. Именно поэтому марксистская общественная наука, как правило, избегает неуместных буквальных аналогий между законами природы (досоциальных форм движения материи) и законами общественного развития. Между тем, подобными аналогиями, причем вульгарно понимаемыми, пестрели работы западных экономистов и социологов девятнадцатого века. В качестве примера приведем позицию Адольфа Кетле, высказанную им в книге с красноречивым названием "Социальная система и законы, ею управляющие". Характеризуя социальную форму движения материи как наиболее высокую из известных современной науке, он отмечает: "Поднявшись на самую высшую ступень лестницы, мы везде находим законы столь же прочные, столь же непреложные, как законы, управляющие небесными телами;

мы вступаем в область физических явлений, в которых свободная воля человека окончательно исчезает, уступая место господству Божьего творения. Эти законы, существующие вне времени, вне людских прихотей, составляют в целом особую науку, которую, я считаю, всего приличнее назвать социальной физикой"84. Марксистская экономическая школа предложила диалектикоматериалистическое обоснование экономической причинности и впервые рассмотрела внутренние противоречия экономических объектов как источник их развития. Это выдающееся достижение мировой экономической науки, значение которого трудно переоценить, оказалось забыто подавляющим большинством течений современной экономической мысли, оставшихся в русле классических (функциональных) направлений западной экономической школы. Марксизм, верно указавший на основные противоречия бурКетле А. Социальная система и законы, ею управляющие. СПб., 1866.

жуазного способа производства, не случайно остался в стороне от так называемой столбовой дороги развития мировой экономической мысли. В самом деле, можно ли найти еще хоть одну экономическую доктрину, которая столь же ясно и неопровержимо доказала бы историческую обреченность господствующего класса и неизбежность гибели существующего общественного строя? Неудивительно, что среди представителей официальной (то есть оплачиваемой господствующим классом) экономической науки у марксизма нашлось немного последователей. Вульгарная буржуазная политическая экономия, возвратившись в лоно функциональной концепции, фактически отвергла категорию "экономический закон" и тем самым сделала огромный шаг назад по сравнению с марксизмом. Даже выдающиеся представители данного экономического направления, исследования которых во многом предопределили дальнейшие перспективы развития мировой экономической мысли, опустились до вульгарного понимания экономической причинности, рассматривая законы общественного развития всего лишь как "обобщение тенденций, более или менее достоверных, более или менее определенных"85. Законы социальной науки характеризуются ими как "тенденции развития", "эмпирические законы", улавливающие общие закономерности лишь в следствиях, но не в производящих причинах86. Некоторые представители экономических доктрин Запада открыто выступили против изучения причинно-следственных связей в экономике, отвергнув проблему экономической причинности как составную часть предмета экономической науки. “Экономическая наука, — писал по этому поводу Густав Кассель, — бесполезно потратила очень много труда в спорах о том, может ли рассматриваться та или иная группа неизвестных как причина или как следствие”87. Объявляя подобные споры бесполезными и бесплодными, классическое направление экономической теории окончательно отказалось от научного исследования экономической реальности и превратилось в течение вульгарной политической экономии, исповедующее откровенную вульгаризацию причинно-следственных связей, существующих в реальных экономических системах. Австрийская школа, а затем кейнсианство, сосредоточив свои усилия на исследовании функционального (а не каузального) среза Маршалл А. Принципы экономической науки. В 3-х томах. Т. 1. М.: Изд. группа “Прогресс”, 1993. С. 89. 86 См.: Булгаков С.Н. Философия хозяйства. М.: Наука, 1990. С. 212. 87 Cassel G. Theoretische Socialkonomik. Leipzig, 1923. S. 82.

экономической реальности, поставили в центр предмета экономической науки проблематику хозяйственного механизма. "Экономическая теория Кейнса не сумела подняться до уровня подлинной политической экономии..." — справедливо отмечает Б.Селигмен88 и объясняет свою позицию тем, что в данной экономической доктрине внимание сосредоточилось на количественной стороне экономических ценностей и их движении, а не на их происхождении, а следовательно — центральным моментом теории становится механизм функционирования экономики, а не управляющие им причинные связи. Заметим, что и сегодня представители большинства направлений западной экономической науки недалеко продвинулись в понимании внутренней логики экономических законов, полагая, что категория "закон" применительно к экономике может употребляться лишь в меру сходства экономических законов с естественнонаучными и лишь в силу существующей между ними аналогии. Например, Р.Хайлбронер утверждает: возможности постижения хозяйственных систем экономической наукой связаны с тем, что поведение их отдельных частей обнаруживает закономерности, подобные тем, которым подчиняются элементы естественных систем89. Морис Аллэ отмечает, что экономика является наукой лишь по причине существования в экономических системах "столь же поразительных закономерностей, что и те, которые обнаруживаются в физике"90. Между тем, каждая наука, в том числе и экономическая, использует особый, одной лишь ей присущий, метод научной абстракции, что, строго говоря, лишает объективных оснований сопоставление характера причинно-следственных связей, составляющих предмет исследования различных областей научного знания. Непонимание этого факта, свойственное представителям большинства течений современной экономической мысли Запада, нередко порождает методологические курьезы. Достаточно вспомнить, например, классическую статью одного из теоретиков рационального выбора Лайонела Роббинса, в которой утверждается, что для исследования рыночной экономики, основанной на взаимодействии хозяйствующих агентов, необходимо отвлечься именно от тех Селигмен Б. Основные течения современной экономической мысли. М.: Прогресс, 1968. С. 505. 89 См.: Хайлбронер Р.Л. Экономическая теория как универсальная наука//THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем. Зима 1993. Том I. Вып. 1. М.: НачалаПресс, 1993. С. 48. 90 Алле М. Экономика как наука. М., 1995. С. 93.

связей и отношений, которые взаимно соединяют этих агентов друг с другом91. Это своеобразное теоретическое саморазоблачение маржинализма, который вынужден абстрагироваться от тех самых явлений и процессов хозяйственной жизни, логику которых намеревается объяснить. В то время, когда вульгарная политическая экономия Запада отказалась от методологических достижений марксистской экономической школы, прежде всего в исследовании проблем экономической причинности, российская экономическая мысль конца XIX — начала XX века во многом приблизилась к ним. Хотя это приближение в значительной мере было стихийным (большинство российских ученых-экономистов того времени не ставило перед собой сознательной задачи исследовать общую логику причинно-следственных связей в экономике), тем не менее, достижения российской экономической науки в развитии каузальной концепции были впечатляющими. Понимание экономических законов как объективных существенных внутренних связей, подлежащих изучению экономической наукой, вызывало у представителей российской экономической мысли глубокую теоретическую неудовлетворенность произвольностью методологических посылок и слабой обоснованностью применения математического аппарата, характерными для функциональных направлений западной экономической науки. "В экономической науке существуют попытки применения так называемого математического метода или вывода экономических законов математическим путем на основании небольшого числа посылок, посредством составления и решения алгебраических уравнений, дифференциалов, интегралов и т.п., — отмечал, в частности, проф. Л.В.Ходский. — Неуспех подобных попыток легко объясняется тем, что к большинству экономических явлений, представляющих функции от очень большого числа переменных, из которых многие неизвестны, математические уравнения не могут иметь никакого практического значения и даже вовсе неприменимы. А выбросить из экономической науки все, что не вдвигается в тесные рамки математических формул, — значило бы до невозможности сузить эту науку, вопреки ее историческому развитию"92. Каузальное понимание социально-экономических систем, стиСм.: Роббинс Л. Предмет экономической науки//THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем. Зима 1993. Том I. Вып. 1. М.: Начала-Пресс, 1993. С. 21. 92 Ходский Л.В. Политическая экономия в связи с финансами. СПб., 1900. С. 23-24.

хийно взятое на вооружение многими российским экономистами того периода и выражавшее их стремление к диалектическому осмыслению экономической реальности, к ее историческому анализу, позволяло нашим ученым с высоты своих методологическим позиций не только безошибочно обнаруживать слабые места в функциональных экономических доктринах Запада, но и создавать замечательные образцы экономической мысли, во многих отношениях превосходившие оригинальные зарубежные исследования того времени. Пристальное внимание российских ученых конца XIX — начала XX века к проблемам экономической причинности и в целом к методологическим основаниям экономической науки позволяет утверждать, что марксистское направление экономической мысли если и не сформировалось в России стихийно само собой, то, во всяком случае, попало на благодатную почву, готовую к восприятию диалектико-материалистической методологии. В отличие от большинства российских экономистов того времени их западные коллеги (как современники, так и их преемники), остававшиеся в рамках функциональной концепции, мало интересовались глубинными проблемами причинных связей и ограничивали свое внимание преимущественно исследованием превращенных форм, явлений хозяйственной жизни. Приведенные примеры убеждают в том, что ведущие экономисты Запада фактически рассматривают экономику как науку, не имеющую своего метода научной абстракции, и признают ее наукой лишь в меру (и лишь в силу) ее сходства с естественными науками. Тем самым, даже лучшие представители экономикс открыто расписываются в полном теоретическом банкротстве данного направления экономической теории. Вероятно, следует согласиться с мнением Людвига фон Мизеса: основная проблема той дисциплины, которая читается в университетах под обманчивым названием "economics", состоит в том, что большинство ее преподавателей и авторов учебников несведуще в вопросах экономической теории и неспособно мыслить логически93. Основная причина этого факта заключается, однако, не в умственных способностях людей, избравших данный способ приложения своих усилий, а в узкой специфичности тех задач, которые ставит перед собой экономикс и которые объективно могут быть решены средствами данного направления экономической науки. Ведь См.: Мизес Л., фон. О некоторых распространенных заблуждениях по поводу предмета и метода экономической науки// THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем. Том II. Вып. 4. М., 1994. С. 208.

экономикс исследует лишь функциональные (прежде всего — количественные) связи между экономическими процессами и явлениями, тогда как политическая экономия изучает экономическую реальность в каузальном, структурированном виде, отличая сущность от явления, исходное от производного, причину от следствия. Функциональный срез экономической реальности, в отличие от каузального, принципиально неструктурирован. Здесь "входом" для одной экономической системы служит то, что для другой является "выходом". При этом главная проблема заключается в том, что исследование этих входов и выходов не позволяет разглядеть механизмы движения экономических противоречий, не выводит исследователя на уровень сущности изучаемых процессов. Таким образом, реальная, объективно существующая теоретическая опасность для науки, исходящая от функционального подхода западных экономических школ, которые в англоязычной литературе объединяются общим названием экономикс (а Маркс не без оснований называл вульгарной буржуазной политической экономией), заключается не в том, что они ограничивают свое внимание рассмотрением превращенных форм, а в том, что изучаемые ими функциональные связи и отношения между явлениями хозяйственной жизни, между превращенными формами превратно, искаженно, вульгарно выражают отношения между сущностями, превращенными формами которых эти явления выступают. Следовательно, опасность вульгаризации этими экономическими доктринами существующих в экономике причинно-следственных связей объективна, она не зависит от злой или доброй воли отдельных лиц, применяющих научные методы данных доктрин, от их субъективных намерений и пристрастий. Диалектика сущности и явления, причины и следствия, особенного и всеобщего в социальных науках имеет некоторую специфику по сравнению с естественными науками, состоящую, в частности, в том, что законы общественного развития имеют место не абсолютно, не в каждом единичном случае, а в среднем, в целом, в статистически значимом числе случаев, они характеризуют не каждое в отдельности событие или явление, а лишь общий ход вещей (Weltlauf, как говорил Гегель). Что же касается единичного явления хозяйственной жизни (например, экономического поведения единичного хозяйствующего субъекта, или осуществления единичного акта купли-продажи, или количественного уровня определенного экономического показателя в данный, единичный момент времени), то экономическая наука чаще всего бессильна что-либо объяснить по этому поводу. Поэтому когда утверждается, что критерием истины в общест венной науке является практика общественного развития, необходимо воспринимать категорию "практика" в более широком контексте, нежели простая совокупность эмпирически наблюдаемых фактов. Закон отрицания отрицания — это тоже практика, и с этой практикой необходимо считаться при построении научных теорий. Заметим, что большинству представителей экономикс, в соответствии с характерным для этого направления функциональным уклоном, свойственно узкое, вульгарное понимание категории "практика" и, соответственно, искаженное представление о критериях истинности в общественной науке. В качестве примера укажем на Мориса Аллэ, который в работах, посвященных предмету и методу экономической науки, многократно указывает, что экономические теории и гипотезы для проверки их истинности необходимо сопоставлять с "данными наблюдения", с "эмпирическими данными", с "фактами", с "опытом", с "явлениями", но нигде не употребляет слова "практика", тем самым заведомо сужая базу критериальной проверки истинности экономических теорий94. Один из любимых доводов социального агностицизма, начиная со средневековых схоластов и заканчивая неопозитивистами в духе Карла Поппера, заключается в том, что теория исторического развития, поскольку она претендует быть положительной наукой, каково бы ни было ее конкретное содержание, всегда может быть опровергнута новыми фактами, поэтому ни один закон подобной теории не может претендовать на универсальность, всеобщность выражаемой им каузальной связи. Следовательно, никакая общественная наука по самой своей природе невозможна95. Эту позицию, в частности, с большим изяществом развил С.Н.Булгаков в качестве одного из аргументов против материалистического понимания истории96. Однако легко понять, что данная аргументация основана на недоразумении. В самом деле, что, собственно, должно означать, что тот или иной факт противоречит теории? Это может означать лишь то, что он не находит объяснения в рамках данных теоретических построений. Но опрокинуть на этом основании всю теорию целиком никакой единичный факт не в силах. См.: Алле М. Экономика как наука. М., 1995. С. 33-38, 6668, 101 и др. 95 Заметим, что на основании аналогичных аргументов можно легко “доказать” несостоятельность и невозможность существования также любой естественной науки. 96 См.: Булгаков С.Н. Философия хозяйства. М.: Наука, 1990. С. 235-236.

Никакая наука, в том числе и экономическая, не исследует единичных явлений и абстрагируется от них в пользу всеобщего, в пользу причинно-следственных связей, законов этой науки. Теория общественного развития не изучает единичных фактов, поэтому сличать экономическую теорию с конкретными фактами бессмысленно: она ничего не говорит о данном конкретном факте, который как единичное явление находится вне поля ее зрения. Не факт, не явление, а практика — высший критерий истинности научной теории. Но практика — не синоним эмпирики, она не равняется сумме единичных фактов. Слишком узкое и схематичное понимание практики способно лишь повредить научной теории, ибо предполагает, что эта теория обязана дать объяснение каждому явлению хозяйственной жизни во всей его конкретной развернутой полноте, во всех его конечных определениях. Между тем, требовать от экономической науки объяснения, например, каждого данного уровня цены, установившейся в данный момент на конкретный вид товара, было бы равносильно требованию к физике объяснить траекторию каждого отдельного движущегося объекта. Подобно тому, как траектория движущегося тела определяется равнодействующей бесконечного множества действующих на него сил, конкретное явление хозяйственной жизни выступает результатом одновременного влияния бесконечного множества причин и постольку как единичное выходит за пределы предмета какой бы то ни было науки. Конкретные, единичные явления — природные или общественные — могут быть описаны соответствующей областью научного знания лишь в некотором приближении или с некоторой вероятностью. Однако никакая наука, в том числе и экономическая, не могла бы выполнять свои функции, если бы единичные явления оставались совершенно вне сферы ее внимания. "Кому конечное слишком претит, — говорил Гегель, — тот не достигает никакой действительности, а остается в области абстрактного и бесследно истлевает в себе"97. Марксистская политическая экономия последних десятилетий, вульгарно-апологетически воспринимая практику общественного развития так называемого реального социализма и постепенно утрачивая способность к критическому анализу реальных противоречий общественного бытия, подтвердила своим печальным опытом правоту великого Гегеля. Однако это обстоятельство не в силах перечеркнуть методологические достижения марксистской экономичеГегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. М., 1974. С. 231.

ской школы, разработкам которой еще суждено сыграть заметную роль в процессе становления новой парадигмы современной экономической науки, находящейся на пороге качественно нового осмысления проблем экономической причинности. Нет сомнений в том, что достижения российской экономической мысли последнего столетия, в том числе и последних 80 лет, в скором времени будут востребованы и осмыслены отечественной и мировой экономической наукой. Однако методологические споры, развернувшиеся в экономической теории, во многом являются вечными, и аргументы всех сторон, участвовавших в этих дискуссиях, обречены быть многократно повторенными спустя еще десятки лет. Истина, рождающаяся в споре подобного рода, нередко оказывается слишком многоликой, чтобы на обладание ею могла претендовать лишь одна какая-либо группа его участников. К тому же в экономике, как ни в одной другой области знания, основная сложность заключается не в том, чтобы найти верное решение, а в том, чтобы объяснить его другим.

Блеск и нищета гносеологического рационализма Большинство современных ученых-экономистов все еще тешит себя иллюзией, будто разразившийся мировоззренческий кризис в экономике есть лишь частное дело экономической науки, частная проблема ее современного состояния. На самом деле это проявление причин гораздо более общего и более высокого порядка: это отражение всеобщего мировоззренческого кризиса современной науки — кризиса гносеологического рационализма как методологической основы научного познания. Заметим, что победа гносеологического рационализма в общественном сознании приходится на период становления Нового Времени, когда произошли коренные сдвиги в общественном бытии и основным субъектом хозяйствования стал «гомо экономикус», стремящийся добиться максимальных выгод при минимальных издержках. Рационализму общественного сознания предшествует рационализм общественного бытия, ставший предпосылкой и одновременно результатом напряженной хозяйственной жизни эпохи промышленного переворота. Рациональное хозяйственное поведение человека, преобразующего мир своей предметно-практической деятельностью, послужило основанием и для рационального мышления познающего мир индивида. «Человек не делает ни одного шага в знании, не совершая его и в практической жизни, — писал Сергей Николаевич Булгаков. — Хозяйство есть знание в действии, а знание есть хозяйство в идее»98. Основой гносеологического рационализма выступает победивший в этот период онтологический рационализм, предписывающий рациональные действия хозяйствующих субъектов, ставящий во главу угла их рациональную мотивацию. Рациональность познания всецело опирается на рациональность поведения обособленных индивидов, на экономический подход к жизнедеятельности в целом, гимн которому слагают современные теоретики экономической науки. «Я заявляю, – пишет Гари Беккер, — что экономический подход предлагает плодотворную унифицирующую схему для понимания всего человеческого поведения… все человеческое поведение характеризуется тем, что участники максимизируют полезность при стабильном наборе предпочтений и накапливают оптимальные объемы… ресурсов на множестве разнообразных рынков»99. На пороге Нового Времени на место человека творящего, одухотворенного идеалиста, ощущающего неразрывную связь с Богом и со всем человечеством, приходит человек познающий, меркантильный скептик, вооруженный механистической картиной мира, для которого дух и материя уже не составляют единого целого, человек с расщепленным сознанием, обусловленным сложившейся системой разделения труда. На смену романтической вере всесторонне развитого индивида приходит скепсис частичного работника науки, подвергающего критике (граничащей с прямым отрицанием) все, что лежит за пределами рационалистической парадигмы. «ХимикСкептик» — так назвал свою первую книгу физик и химик Роберт Бойль (1627—1691). «Хитрости и обманы, разоблаченные физикой», — книгу с таким названием издал в 1703 году английский физик Роберт Питт. Но ранее, еще до того, как победа гносеологического рационализма могла быть выражена на языке естественной науки, ее глубже и полнее отразило литературно-критическое сознание преддверия новой эпохи. Гениально предчувствуя грядущий роковой перелом, В.Шекспир написал потрясающие своей глубиной и точностью строки: …Пора чудес прошла, и нам Подыскивать приходится причины Всему, что совершается на свете… Тоску о потерянном рае, о единстве человека с силами прироБулгаков С.Н. Философия хозяйства. М.: Наука, 1990. С. 99. Беккер Г.С. Экономический анализ и человеческое поведение//THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем. Зима 1993. Том I. Вып. 1. М., 1993. С. 37-38.

99 ды, утраченном вследствие наступления эпохи гносеологического рационализма, замечательно выразил Евгений Баратынский (стихотворение «Приметы»): Пока человек естества не пытал Горнилом, весами и мерой, Но детски вещаньям природы внимал, Ловил ее знаменья с верой;

Покуда природу любил он, она Любовью ему отвечала, О нем дружелюбной заботы полна, Язык для него обретала. … Но, чувство презрев, он доверил уму;

Вдался в суету изысканий… И сердце природы закрылось ему, И нет на земле прорицаний. Именно в это время (начало XVII века) науки и искусства окончательно отделяются друг от друга, побеждает механистическая концепция причинности, черпающая силу и основание в наступлении эпохи господства индустриальных технологий, формируется в общих чертах гносеологическая парадигма современного рационалистического научного знания, которому суждено было в течение нескольких веков оставаться ведущей формой познавательной деятельности человека. В этот же период начинается виртуализация общественного сознания, неминуемо сопровождающая победу рационалистической парадигмы. Ведь всякая наука начинается с метода, с различения между объектом ее внимания (то, на что смотрит эта наука) и предметом ее изучения (то, что она видит в этом объекте). Метод любой науки — это прежде всего метод научной абстракции, а абстракция — это как раз черта, существенно отличающая одну науку от другой, она своя у каждой отрасли научного знания. Поэтому одновременно с углублением различения между науками, с продвижением каждой из них по своему пути, диктуемому собственным методом научной абстракции, усиливается понимание внутренней расщепленности научного сознания, его раздробленности среди множества частных наук, которые, даже составленные вместе, неспособны представить целостной картины расщепленного, разъятого и препарированного ими объекта познания. Начиная с этого момента обособления, продиктованного рационалистической парадигмой научного познания, каждую частную область науки преследует ее виртуальная тень, потенциальная возможность, на которую эта наука вынуждена поминутно оглядывать ся, но которой в то же время она не в силах осмыслить и даже дать ей определенное название. Эта виртуальная тень составляет неотъемлемое бремя и проклятие каждой частной науки, ее неизбежную плату за односторонность (за абстрактность!) применяемого ею метода научной абстракции. На пороге Нового Времени совершается виртуализация науки и искусства в равной степени. Примером этого может служить хронологическое совпадение двух замечательных фактов, внешне между собою никак не связанных. Факт № 1 заключается в том, что в самом начале XVII века Рене Декарт ввел в математику переменную величину, благодаря чему в эту науку вошло движение, и не просто движение, а именно виртуальное движение, поскольку переменная величина изменяется, сохраняя свое имя, свое название. Сама логика того факта, что это величина переменная, содержит в себе потенциальную, виртуальную возможность ее изменения. Именно в это время были заложены основы принципа виртуальных перемещений в механике (хотя само это название, разумеется, появилось значительно позже). Это важнейшее достижение составило непосредственную предпосылку разработки основ дифференциального исчисления: появились ньютоновские флюксии — бесконечно малые, обозначаемые точкой над именем соответствующей переменной величины и позже названные дифференциалами, о которых епископ Беркли остроумно заметил, что они представляют собой духи покойных величин (the ghosts of departed quantities). Факт № 2 заключается в том, что в это же самое время (плюсминус 10-15 лет) в живопись вошло движение: если раньше художники изображали людей и прочие живые существа в неподвижных позах, то с начала XVII века они изображают движущихся действующих лиц. Достаточно сравнить, например, полотна Рубенса с картинами его непосредственных и ближайших предшественников, чтобы обнаружить это существенное отличие. Такое, изображенное на картине, движение есть движение виртуальное: с одной стороны ясно, что нарисованный объект движется, ибо он неспособен застыть в столь неестественной неподвижной позе, с другой стороны очевидно, что он неподвижен, ибо, сколько ни смотри на картину, он пребывает неизменно все в том же самом положении. Это противоречие между движением и покоем, столь наглядно и изящно выраженное в математике и в живописи, есть, конечно, противоречие не нашего мышления, а самой жизни, верно схваченное и отраженное нашим мышлением. Противоречие между движением и покоем — это абстракция, рационалистически выраженная на механистическом языке причинности Нового Времени. В этот же период всеобщего расщепления, продиктованного гносеологическим рационализмом, возникает и сама проблема причинности, проблема формирования научного метода. До наступления эпохи гносеологического рационализма проблема так называемой научной абстракции была не актуальна, ибо естественная и общественная мысль того времени была насквозь феноменологична, она не занималась поисками причинных связей. Однако с тех пор, как наука перестала исследовать процессы и явления жизни в их особенных развернутых выражениях и занялась изучением всеобщих “законов”, по которым они совершаются, рационализм все более скатывается в пропасть по пути развеществления материи100. Этот факт замечательно выразил православный русский мыслитель проф. В.Зеньковский: “Наука, устанавливающая причинные соотношения и тем овладевающая движением в бытии, все больше как бы уклоняется от реальной плоти бытия”101. Ярчайшим подтверждением этого факта стал всеобъемлющий кризис науки, разразившийся в начале XX века. Было бы неверно сводить кризисные явления в научном знании той эпохи исключительно к сфере естествознания и видеть этот кризис единственно лишь в утрате объективной причинной основы для гносеологического рационализма (материя исчезает — остаются одни уравнения). Не менее опустошительны (а в духовной своей основе — много более разрушительны) последствия и проявления этого кризиса в сфере общественной науки. Профессор А.Н.Миклашевский, например, писал, что политическая экономия вступает в XX век в состоянии «невообразимого хаоса», и кажется, что «существование политической экономии как теоретической науки более недопустимо»102. В этот же период осуществляется и дальнейшая виртуализация общественного сознания. Ответом на разрушительный духовный кризис стал расцвет символизма и футуризма в поэзии, авангардизма и абстракционизма в изобразительном искусстве, иначе говоря — развитие течений, сформировавших выразительные вербальные и художественные средства, соответствующие условиям завершающих стадий промышленной революции, последних этапов развития индустриального технологического способа производства. В частности, одним из первых примеров переоценки интеллектуальных ценностей в проектно-технологической сфере стала Высшая школа Баухауза, открытая в Германии в 1919 году крупным немецСм.: Зеньковский В. Основы христианской философии. М.: Издание Свято-Владимирского Братства, 1992. С. 174-175. 101 Там же. С. 193-194. 102 Миклашевский А.Н. Обмен и экономическая политика. Юрьев-Дерпт, 1904. С. 57.

ким архитектором Вальтером Гропиусом. Логика новаторства этой школы заключалась в применении некоторых выразительных средств, развиваемых художественными течениями начала двадцатого века, благодаря чему достигалась сопоставимость языка проектно-технологического и конструкторского мышления с интеллектуальными требованиями, выдвигаемыми наличием развитых индустриальных технологий103. Наиболее дальновидные мыслители того времени верно угадали в разрозненных кризисных явлениях, проявившихся в обособленных областях научного знания, приметы всеобщего кризиса рационалистического научного сознания как формы отражения объективного мира, кризиса научной парадигмы постижения объективной реальности. Можно, конечно, утверждать, будто проблемы экономической науки проистекают из неспособности ее представителей осмыслить коренные проблемы экономической практики, но откуда же берется эта неспособность? Почему же экономисты оказались такими недалекими и бездарными людьми, в чем причина? Ответ, как ни странно, лежит на поверхности: причина — именно в методе научной абстракции, применяемой экономической наукой. Основное действующее лицо в экономической науке — вовсе не человек как таковой, а некий «гомо экономикус», — вообще говоря, довольно несимпатичный и меркантильный субъект, не слишком похожий на реальных людей, функционирующих в исторически конкретной системе общественных отношений. Экономика изучает рациональные действия хозяйствующих агентов, воспринимает только то, что поддается осмыслению с точки зрения рациональной мотивации. Между тем, в реальной жизни человек, вопреки мнению Гари Беккера, далеко не всегда рационален. Более того, я берусь утверждать, что мы не найдем ни одной другой области научного знания, которая до такой же карикатурной степени сужала бы круг подлежащих изучению действий объекта своего внимания, как это делает современная экономическая мысль. Экономическая наука смотрит на реального живого человека, а видит в нем… «гомо экономикус», потому что ничего другого она увидеть неспособна. Следовательно, проблемы экономической науки вовсе не в том, что предлагаемые ею конструкции плохо отражают реальную жизнь, а в том, что эти конструкции сделаны плохим инструментом. Главная Подробнее см.: Ряховский П.М. Взаимосвязь проектирования и технологии: отражение в экономике нерешенной проблемы века // Технико-экономическая динамика России: техника, экономика, промышленная политика / Под ред. Р.М.Нижегородцева. М.: ГЕО-Планета, 2000.

проблема экономической науки — именно в ее научности, в ее рационализме, в том, что порочен метод, с которым она подходит к осмыслению поведения и действий хозяйствующих субъектов, — метод научной абстракции, отражающий логику рационалистической парадигмы научного познания. “Науке приставляют к горлу нож, ею же отточенный, — писал в январе 1908 года С.Н.Булгаков, — надвигается кризис научного и философского сознания, сходный с кризисом, пережитым античным миром, и не придется ли еще науке искать опоры у гонимой ею теперь религии? Назревающий кризис науки, софистико-пилатовский скептицизм, быть может, яснее установит действительное отношение между религией и наукой, которое сознавалось и всегда великими учеными и мыслителями, но не понималось полунаукой. Наука сама основывается на вере в разум, в единство разумного начала в микрокосме и макрокосме, на религиозном и благочестивом признании ценности истины и любви к ней”104. В начале двадцатого века события развернулись так, что углубившаяся виртуализация общественного сознания воспрепятствовала становлению гармоничного синтеза веры и знания, осуществление которого Гегель считал завершающей задачей философии105. Менталитет западной цивилизации, в лоне которой зародился принцип рациональной мотивации, быстро воспринял его логику, предложив миру неопровержимо вытекающую из него идею — общество массового потребления. Восточный образ мышления, напротив, всегда с подозрением относился к этой идее, предпочитая исходить из принципа разумной достаточности, помноженного на общинную, коллективистскую психологию. В результате в мировом хозяйстве сложилась система, при которой страны «золотого миллиарда» потребляют от 70 до 90% совокупного объема ресурсов, используемых населением Земли, а обеспечивают сколько-нибудь достойный уровень жизни едва лишь пятой части этого населения. Таким образом, западная цивилизация истощает ресурсный потенциал практически всей планеты, а благосостояние обеспечивает немногим избранным. Где же, простите, общество массового потребления? Современное мировое хозяйство скорее может быть названо обществом массового ограбления, которое ежедневно на наших глазах доказывает не тольБулгаков С.Н. Интеллигенция и религия//Булгаков С.Н. Моя родина. Избранное/ Сост. А.П.Олейникова, Л.А.Беляева, А.Ю.Максимов. Орел: Изд-во Орловской государственной телерадиовещательной компании, 1996. С. 55. 105 См.: Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. В 2-х томах. Т. 2. М., 1971. С. 415.

ко свое духовное, но и хозяйственное банкротство. Умней Европа — я не спорю! Но на добро ли этот ум?! — писал в 1861 году Федор Николаевич Глинка: Идет с умом от горя к горю, А в результате только шум, Еще какое-то круженье В одном и том же все кругу! Кричит: «прогрессы — просвещенье»;

О Боге ж ровно ни гугу! Ей быт земной — дороже неба! Торговля — вот ее потреба;

Ей биржа храм! — Сама ж без хлеба И при уме — кругом в долгу!.. Русская цивилизация и русская культура в этом смысле несравненно ближе к восточному мировоззрению, нежели к западному. Соборность, коллективизм, смирение и созидательная, творческая устремленность, характерные для русского образа мышления, противостоят подчеркнутому индивидуализму и потребительской направленности западной культуры. В качестве примера приведем Ф.М.Достоевского, вся жизнь и творчество которого представляют собой гениальный протест против принципа рациональной мотивации. Словно услышав Гари Беккера и возражая ему, Достоевский в «Записках из подполья» замечает, что представление о человеке как существе рассудочном, а потому и благоразумном, есть чистая фикция, так как натура человеческая действует вся целиком, — всем, что в ней есть, — сознательно и бессознательно. И с чего это все мудрецы взяли, что человеку присуще только благоразумно-выгодное хотение? Человек может хотеть чего-либо и против собственной выгоды, ему нужно одного лишь самостоятельного хотения, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела. Человек действует так, как он хочет, пишет Достоевский, а вовсе не так, как ему выгодно, не так, как повелевает ему разум. «Причины действий человеческих обыкновенно бесчисленно сложнее и разнообразнее, чем мы их потом объясняем, и редко определенно очерчиваются»106. Русский менталитет, так и не приняв до конца принципа рациональной мотивации, не смог окончательно воспринять и гносеологического рационализма как объективной основы постижения и преобразования мира. Русский человек верит в чудо, и эта жажда Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. В 30-ти томах. М., 19721990. Т. 8. С. 402.

чуда в нем сильнее благоразумия и собственной выгоды. Иррациональное, образно-символическое мышление русской цивилизации, развивающееся в известной мере в противовес рациональному, шаблонно-схематичному западному мышлению, предлагает иные основы бытия, в которых главным оказывается не постижение, а творчество, не рассудочность, а духовность. Яркий пример внелогического, образного мышления — исконно русское слово «авось», которому на языке логических шаблонов и клише соответствует (или, может быть, противостоит?) приблизительно такая многоэтажная конструкция: «рискованное решение, принятое в рассчете на наилучший из возможных исходов ожидаемого события». Современный кризис научного сознания, научного осмысления объективной реальности показывает принципиальную ограниченность этого сознания, его неадекватность характеру гносеологических проблем, на пороге решения которых находится сегодня человечество. Изменения, происходящие в современном мире, обнаруживают недостаточность и бессилие методологического аппарата всей системы современной науки, столкнувшейся с необходимостью отражения энерго-информационных процессов, протекающих в природе и в обществе, показывают узость и бесплодие рационалистического научного сознания как духовной основы постижения мира. В эпоху кризиса научного сознания трудно быть ученым, поскольку при этом приходится быть в одно и то же время выразителем этого кризиса и представителем этого сознания. Обострившееся противоречие между системой, которую пытается строить современная наука (так называемая научная картина мира), и методом, который она применяет для достижения этой цели, между онтологией и гносеологией, требует выхода за рамки парадигмальных решений и методологических построений современной науки. Если сегодняшняя научная мысль не сделает этого прорыва, то завтра наука рискует вообще утратить свои позиции в качестве гносеологической основы современного общественного сознания: выражаясь простым человеческим языком, люди перестают обращаться к ученым за объяснением или прогнозом, они не рассчитывают услышать от ученых ответ на волнующие их вопросы. Сегодняшний кризис научного сознания, несомненно, более глубок и более серьезен по своим последствиям, нежели кризис начала минувшего века. Научная картина мира и научный инструментарий ее построения сегодня более виртуализированы, чем когдалибо ранее. Новый виток виртуализации связан с повсеместным внедрением в производственные системы информационных технологий и вытеснением традиционных индустриальных технологий, в течение нескольких веков составлявших технологическую основу экономического роста. Информационные технологии предлагают пользователю жить в виртуальном мире, оперируя не объектами как таковыми, а знаками, образами, символами, моделями, именами этих объектов — различного рода имитациями, поведение и свойства которых в операционной среде в некотором смысле аналогичны свойствам самих объектов в реальной жизни. Передоверяя информационной системе управление производственным процессом, будь то процесс выплавки стали или проращивания семян, человек воздействует не на сам процесс непосредственно, а на некий образ, модель этого процесса, содержащиеся в памяти компьютера. Подобная подмена работы с объектом работой с образом этого объекта представляет собой характерную тенденцию, проявляющуюся в различных аспектах социальной жизни современного общества. Политические партии и агентства public relations подменяют общественное мнение его эрзацами — результатами так называемых выборочных анкетных опросов, в которых респонденты поставлены в ситуацию выбора одного из вариантов ответа, предлагаемых авторами анкеты. Индивидуальность мимики, жестов, одежды, сексуального поведения подменяется ориентацией на поведенческие стереотипы, настойчиво пропагандируемые средствами массовой информации и массовой культуры. В качестве примера можно указать хотя бы пресловутый шаблон 90-60-90, без разбора приклеиваемый к представительницам прекрасного пола разных национальностей и рас, каждая из которых, тем не менее, имеет собственные критерии гармонии и стандарты красоты. Весьма характерна и терминология, ясно указывающая на имитационный характер поведенческих реакций в данной сфере (секс-символ, топ-модель и т.д.). “Институциональный строй общества симулируется, а не ликвидируется, потому что он, сохраняя атрибутику реальности, служит своего рода виртуальной операционной средой, в которой удобно создавать и демонстрировать образы и которая открыта для входа/выхода”107. Виртуализация общественного сознания, начавшаяся еще в преддверии Нового Времени, заметно усиливается на наших глазах, находя все новые опоры в виртуализации общественного бытия, Иванов Д.В. Ценные предсказания Питирима Сорокина: социокультурный сдвиг в XX веке//Питирим Сорокин и социокультурные тенденции нашего времени: Материалы к Международному научному симпозиуму, посвященному 110-летию со дня рождения П.А.Сорокина. М.-СПб.: Изд-во СПбГУП, 1999. С. 361.

пронизывающей все сферы жизнедеятельности современного человека. В частности, за последние 30-40 лет сделаны громадные шаги по пути виртуализации мировой финансовой системы. Заполнение каналов денежного обращения квазиденьгами, начало быстрого роста удельного веса низколиквидных денежных агрегатов (особенно M3 и L) соответствуют середине 60-х годов и наряду с возложением на центральные банки функции кредитора в последней инстанции (Lender of last resort) служат основными причинами разбалансированности классического инфляционно-дефляционного механизма макроэкономической стабилизации циклических колебаний экономической конъюнктуры. Одно из наиболее “естественных”, наглядных представлений о виртуальной реальности предлагает компьютерная операционная система Windows, в которой работа с объектами заменена работой с их образами, отображенными на экране монитора. Функционируя в рамках этой системы, компьютер предлагает нам открывать, закрывать или создавать каталоги, папки, файлы и т.п., то есть работать с символами именно тех объектов, от реального обращения к которым он призван нас избавить. Взаимоотношение объекта и символа (знака, образа) этого объекта представляет собой труднейшую онтологическую проблему, из решения которой, каким бы оно ни было в своей основе, немедленно вытекают важнейшие гносеологические выводы. Обращение к данной проблематике, выступающее в значительной мере традиционным для русской философской мысли, особенно ярко и рельефно проявилось в начале нынешнего века, в период кризиса научного и философского сознания. Павел Флоренский, например, защищая в данном вопросе позиции гносеологического рационализма, отмечал: “всякий символ с успехом применим лишь в определенной, свойственной ему сфере, и за пределами известного поля зрения расплывается, теряет четкость и скорее мешает работе, нежели помогает ей”108. В качестве иного примера приведем взгляды Алексея Федоровича Лосева, который утверждал, что никакого рационального научного познания вообще не существует в природе, что истина открывается человеку не через логические операции (анализ и синтез, индукцию и дедукцию и т.д.), а через символ, как откровение, интуитивное озарение. Воспринимая символ, человек постигает скрытую сущность стоящих за этим символом объектов. Следовательно, наиболее плодотворным путем к истинному знанию следует считать не Флоренский П. Мнимости в геометрии: Расширение области двухмерных образов геометрии. М., 1991. С. 8.

объектное (рациональное, схематичное), а символическое (внерациональное, образное) мышление и видение мира. Но это значит, что виртуализация общественного сознания, совершающаяся на наших глазах, приближает нас к постижению истины, а не отдаляет от нее, служит предпосылкой наиболее полного и последовательного отражения реальности в совокупном общественном сознании. Выходит, что чем менее мы прибегаем к услугам рационального познания, науки в традиционном понимании этого слова, тем ближе мы к постижению сущности реальных процессов, происходящих на наших глазах. Это значит, что сегодня совершается отрицание отрицания, отрицание того отрицательного, механистического, рациональноатеистического воззрения на человека и его место в мире, которое утвердилось в общественном сознании с приходом Нового Времени. Сегодня наступает эпоха онтологического и гносеологического иррационализма, предлагающего коренной отход от логики пресловутого «гомо экономикус», пытающегося сделать оптимальный выбор, удовлетворяя безграничные потребности при помощи ограниченных ресурсов. Для того, чтобы сохранить себя и продлить свое существование, человечество не может позволить себе ориентацию на удовлетворение своих безграничных потребностей: оно вынуждено предвидеть и упреждать негативные последствия своей хозяйственной деятельности, в том числе — выражающиеся в неблагоприятных изменениях природной среды. Нам необходимо научиться в известной мере управлять своим будущим, а это возможно лишь в том случае, когда хозяйствующим субъектом становится не человек, а человечество. Поэтому нет сомнений в том, что мы находимся на пороге самоотрицания экономических систем, основанных на частном интересе преследующего свои цели индивида. Столь же радикальному отрицанию подвергнется система экономических отношений, основанная на господстве частной собственности, выступающей адекватным экономическим выражением частного интереса. Хозяйствующий субъект будущего (и, вероятно, не слишком далекого) — не традиционный "гомо экономикус", ставящий превыше всего собственное экономическое благо, а сообщество свободных индивидов, объединенных кооперированным общественным трудом. Подобные изменения означают коренную трансформацию логических оснований всей современной экономической науки. С точки зрения «гомо экономикус» забота о всеобщем процветании выглядит как иррациональная мотивация. За бортом современного неоклассического синтеза остается простая истина, состоящая в том, что экономическое благополучие каждого выступает положитель ным внешним эффектом для всех остальных. Этот внешний эффект проявляется тем сильнее, чем более значительна производительная роль информации, выступающей всеобщим фактором производства. Грядущая новая парадигма в экономической теории тесно связана со становлением информационного технологического способа производства, требующего принципиально иной логики осмысления экономических процессов, иных философских оснований, иной системы причинности, нежели та, которая принята в современной науке. Однако подлинный масштаб и глубина проблемы концептуальных оснований новой научной парадигмы сегодня лишь начинают осознаваться большинством представителей современной науки и практики. Столь демонстративный выход за пределы гносеологической парадигмы рационального научного знания, возможно, является единственным путем сохранения науки как одной из ведущих форм отражения объективной реальности. Расширение парадигмального поля гносеологии является в известной мере неизбежным и адекватным ответом на нынешний кризис научного сознания, центральным моментом которого выступает крах современного гносеологического рационализма, влекущий за собой коренной пересмотр всей системы причинности, принятой в качестве методологических предпосылок построения рационалистических научных систем. Тем самым, экономическая мысль, вооруженная новой парадигмой, будет столь же мало похожа на старую, как современная квантовая механика — на законы Кеплера, а может быть, еще в меньшей степени: иные объекты, иные методы, иная причинная логика, которая не позволит экономической науке оставаться замкнутой в себе областью научного знания, а потребует подлинной и необратимой интеграции с другими частными науками, слияния их в единое гносеологическое поле, в единое пространство человеческого разума, отнюдь не ограниченное рационалистической научной парадигмой. Социальная форма движения материи, каузальную логику которой описывала традиционная экономическая наука, уходит на второй план, порождая новую, более высокую форму движения материи, подобно тому как на заре развития человеческого общества биологическая форма движения материи породила социальную. Теоретическое осмысление этой новой формы движения материи потребует не эклектического соединения методов обособленных частных наук, а подлинного синтеза различных областей знания, ибо только этот синтез способен и призван выразить объективные реальности энерго-информационного обмена в природе и в обществе и открыть новые перспективы исследования наиболее общих фунда ментальных законов развития нашего мироздания. Человечество находится лишь в самом начале пути постижения всеобщих законов эволюции, и информационная экономика способна если не сократить, то хотя бы значительно украсить этот путь.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ Информационная экономика представляет собой одну из немногих областей современной экономической науки, которая содержит в себе возможность рациональной рефлексии, создавая инструментарий для философско-экономического анализа и подвергая исследованию свои собственные философские основания и свое место в системе экономических наук. Этой рефлексии в известной мере посвящена данная книга, излагающая философско-экономические проблемы экономики информационного производства. Философские основания информационной экономики существенно опираются на два ключевых момента: на основы техникоэкономической динамики и на вопросы экономической причинности. «Вы сыты и равнодушны, и потому имеете наклонность к философии…» — говорил один из героев чеховской «Чайки». В периоды сравнительно стабильного и благополучного развития той или иной области научного знания сытость и равнодушие могут рассматриваться в качестве критериальной основы обращения ее представителей к философским проблемам. Но в периоды кризиса экономической мысли обращение экономистов к философскому знанию скорее основано на предвкушении быстро приближающегося тупика в развитии данной области науки. Эта книга адресована в первую очередь людям, разделяющим предощущение кризиса и пытающимся понять его природу и пути его преодоления. Алексей Федорович Лосев утверждал, что заниматься диалектикой и не делать из нее практических, жизненных выводов — это пустое дело, дармоедство и тунеядство. В качестве практических выводов в книге представлены исследование информационного типа экономического роста и изложение основ ценообразования как информационного процесса, включающего в себя действие причин всеобщего, особенного и единичного порядка, спрессованных в единой категории — в цене. Один из важнейших аспектов развития информационной экономики в ее сегодняшних очертаниях заключается в возможности философского осмысления процессов, совершающихся в экономической реальности и в ее теоретическом отражении, предлагаемом различными направлениями современной экономической мысли. Данной возможностью я попытался поделиться с читателем, и ему судить о том, насколько успешной оказалась эта попытка.

ПРИЛОЖЕНИЕ. ЛОГИСТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ ЭФФЕКТА СВЕРХМАЛЫХ ВОЗДЕЙСТВИЙ Качественные исследования различных сложных систем на предмет их устойчивости к внешним воздействиям демонстрируют так называемый эффект сверхмалых воздействий. Его суть заключается в том, что сверхмалые внешние воздействия на динамическую систему приводят к сильному разрушительному эффекту (участок А на рисунке 6), тогда как малые воздействия сравнительно легко компенсируются этой системой (участок В). Достаточно сильные воздействия вновь вызывают разрушительный эффект (участок С), внутренние защитные механизмы системы с ними не справляются. Ряд медиков и биологов описывает эффект сверхмалых воздействий на примерах реакции живых организмов на действие некоторых поражающих факторов109. Зависимость поражающего эффекта от дозы или концентрации соответствующего фактора выглядит примерно так, как показано на рисунке 6.

Рис. Эффект сверхмалых концентраций обычно объясняется тем, что защитные механизмы системы имеют некий ненулевой порог чувствительности, так что при внешних воздействиях, не превышающих величины этого порога, защита не включается. С одной стороны, это разумно, так как иначе случайные сверхслабые воздействия будут вызывать слишком много «ложных тревог», поэтому снижение порога чувствительности защитных механизмов способно расстроить всю систему или, во всяком случае, сделать ее функционирование неэффективным. С другой стороны, именно наличие высокого порога не позволяет защитным механизмам распознать закоСм.: Управление риском: Риск. Устойчивое развитие. Синергетика. М.: Наука, 2000. С. 61.

номерные, устойчиво повторяющиеся сверхмалые воздействия и принять адекватные меры, что приводит к наличию эффекта сверхмалых воздействий. При нагрузках, превышающих порог чувствительности, защита начинает функционировать и способна скомпенсировать внешнее воздействие (участок В на рис. 6). При больших нагрузках компенсация оказывается неполной или защита ломается (участок С). Эффект сверхмалых воздействий отнюдь не является редкостью в динамике сложных социально-экономических систем. В качестве примера внешнего воздействия возьмем параметр, характеризующий объем потока иммигрантов, незаконно въезжающих на территорию определенного региона или страны (численность в единицу времени). Эффект от данного воздействия — это угроза национальной безопасности страны. Против организованного вооруженного вторжения через государственную границу неизбежно будут приняты адекватные меры, тогда как постепенное заселение территории мигрантами создает впечатление ненужности и неэффективности ответных действий. В результате угроза национальной безопасности, вызванная «тихой экспансией» такого рода, способна превысить угрозу, исходящую от вооруженного вторжения, и даже привести к тому, что часть территории суверенной страны de facto окажется под контролем другого государства. В ряде работ110 данная проблема обсуждается с позиций сценарного подхода и исследуются траектории соответствующей системы, возникающие в результате применения различных способов управления нелегальными миграционными потоками. Подавляющее большинство техногенных аварий и катастроф происходит не в результате действия каких-то неизвестных или неожиданно возникающих факторов, а вследствие протекания хорошо известных и ожидаемых процессов, которым не придают должного значения, считая их влияние слабым и безвредным, тогда как на самом деле их стабильное действие приводит к накоплению в функционирующей системе некомпенсируемых и необратимых изменений. Те же закономерности касаются защищенности человеческого См.: Нижегородцев Р.М. Импульсное моделирование миграционных процессов// Проблемы управления безопасностью сложных систем: Материалы IX международной конференции. М., 2001;

Кульба В.В., Кононов Д.А., Ковалевский С.С., Косяченко С.А., Нижегородцев Р.М., Чернов И.В. Сценарный анализ динамики поведения социально-экономических систем: Научное издание. М.: Ин-т проблем управления РАН, 2002.

организма от поражающего воздействия вредоносных бактерий и отравляющих веществ: иммунная система человека реагирует лишь на определенную их концентрацию, а более слабые воздействия, не превышающие порога чувствительности, воспринимает как «белый шум». В результате этого факта влияние сверхмалых доз и концентраций оказывается намного более разрушительным, чем действие концентраций, в несколько раз превышающих этот порог, поскольку с ними организм успешно справляется.

Рис. Предложим модель, которая объясняет происхождение эффекта сверхмалых воздействий. Обозначим через X силу или интенсивность опасных внешних воздействий, а через Y — силу внутренней защиты системы от соответствующего разрушительного фактора. Зависимость Y=Y(X) представляет собой логистическую кривую (рис. 7). Существует некий «нулевой», фоновый уровень защищенности любой динамической системы, который работает в самоподдерживающемся режиме даже в отсутствии внешних воздействий. Этому уровню в данной модели соответствует значение Y(0). Далее с ростом воздействий растет и уровень защиты, причем более быстрыми темпами — вплоть до точки перегиба (Xпер, Yпер). При дальнейшем повышении интенсивности воздействий система начинает «уставать», защитные функции срабатывают медленнее, чем растет сила внешних влияний. Сколь бы интенсивным ни было разрушительное воздействие, защитные механизмы системы не могут выработать силу защиты, превышающую некий постоянный предел k, величина которого обусловлена внутренним устройством данной системы (как ее «генотипом», так и индивидуальными особенностями ее развития). Следовательно, зависимость силы внутренней защиты от силы внешнего воздействия подчиняется логистическому закону dY = aY( k - Y ) ( 3) dX при положительных константах a и k. Это уравнение с разделяющимися переменными: dY dY + = a kdX, Y k -Y и оно легко интегрируется: ln откуда k, ( 4) 1 + C0e-a kX C0=eC>0. Легко видеть, что Y(X)>0 и dY/dX>0 при всех значениях X. Чтобы отыскать точку перегиба функции Y(X), продифференцируем уравнение (3): Y( X ) = d 2Y dY dY dY = a( k - Y ) - aY = a ( k - 2Y ). 2 dX dX dX dX Приравнивая правую часть к нулю, получаем, что Yпер = k/2, а из (4) находим, что lnC0 X пер =. ak Таким образом, нас интересуют лишь значения C0>1, при которых Xпер попадает на положительную полуось абсцисс. Вообще говоря, фоновый уровень защиты Y(0)=k/(1+C0) должен быть достаточно мал по сравнению с Yпер=k/2, при котором система защиты проявляет первые признаки утомления, а для этого C0 должно быть достаточно велико, насколько это позволяет «физический» смысл задачи. Разрушительный эффект E(X), производимый внешним воздействием X, пропорционален степенной функции от силы этого воздействия и обратно пропорционален интенсивности защиты от него. Таким образом, rX b rX b ( 5) E( X ) = = (1 + C0e-akX ), Y k где все константы положительны. Легко видеть, что E(0)=0 и E(X)>0 при всех X>0. Выясним, при каких значениях параметров функция E(X) определяет зависимость, сходную с графиком на рисунке 6. Для этого исследуем эту функцию на экстремум. Ее производная равна Y = a kX - C, k -Y dE r b X b -1 rX b dY rX b -1 = = ( b - a kX + a XY ). dX Y Y dX Y Приравнивая производную к нулю, находим, что в точках экстремума этой функции C0 (a kX - b ) = b ea kX. Введем переменную w=akX и определим, сколько решений может иметь уравнение C0(w–b)=bew. (6) В зависимости от значения углового коэффициента C0, определяющего наклон прямой y(w)=C0(w–b), возможны три варианта. 1. Прямая не имеет общих точек с экспонентой. 2. Прямая касается экспоненты в одной точке. 3. Прямая пересекает экспоненту в двух точках. Вычислим, при каких значениях параметров имеет место касание. Пусть w0 — абсцисса точки касания прямой y(w)=C0(w–b) и экспоненты y(w)= bew. В таком случае параметры этих функций должны удовлетворять системе уравнений C0 ( w0 - b ) = b e w0, w C0 = b e 0. Первое из уравнений системы выражает равенство значений этих функций в точке w0, а второе — равенство значений их производных в этой точке. Из полученной системы легко найти: w0 = 1 + b, 1+ b C0 = b e. Теперь уже нетрудно заметить, что случай № 1 соответствует значениям C0be1+b (рис. 8). Ясно также, что для наших целей интересен лишь третий случай, когда функция E(X) имеет две точки экстремума, тогда как в первых двух случаях функция E(X) монотонно возрастает на всей положительной полуоси. Заметим, что уравнение (6) эквивалентно уравнению b ew = C0. w- b Обозначив левую часть данного уравнения через f(w), исследуем эту функцию при wb. В точке w=b она терпит бесконечный разрыв. Поскольку b ew b ew w -1- b f ( w ) = = b ew, 2 w-b (w-b ) ( w - b ) то функция f(w) монотонно убывает при w1+b. В точке (1+b, be1+b) достигается локальный минимум данной функции.

Рис. Рис. Заметим, что f ( w ) = f ( w ) Теперь нетрудно сосчитать, что f (w). w- b 2 f ( w ) f (w) w ( w -1- b ) +1 f ( w ) = f ( w ). + = be w - b ( w - b )2 ( w - b )3 Таким образом, f(w) отрицательна при wb, так что функция f(w) не имеет точек перегиба. Ее приблизительный график приведен на рисунке 9. Как и следовало ожидать, при C0>be1+b уравнение f(w)= C0 (а значит, и уравнение (6)) имеет два различных корня: b1+b. Первый из них соответствует точке X1=w1/(ak) локального максимума функции E(X), а второй — точке X2=w2/(ak) локального минимума этой функции. При весьма больших значениях C0 значение w1 оказывается близко к b, а значит E(X1) очень велико, и тем отчетливее проявляется эффект сверхмалых воздействий.

Рис. Схематичный вид функции E(X) изображен на рисунке 10. При этом критическое для функционирования системы значение эффекта от внешнего воздействия удовлетворяет условию E(X2) < Eкр < E(X1). Eкр — это и есть критический уровень эффекта внешних воздействий, превышение которого приводит к разрушению системы. Предложенная модель не просто объясняет происхождение эмпирически наблюдаемой закономерности, выражаемой рисунком 6, но и позволяет прогнозировать ход развития событий в критических ситуациях, возникающих на практике. Параметр X часто можно трактовать как силу или интенсивность разрушительных воздействий либо как скорость роста опасных, неблагоприятных внешних возмущений, накапливающихся в системе. Как правило, на практике лучше всего изученным оказывается поведение системы вблизи границы между участками В и С, то есть пограничные состояния системы при наличии внешних воздействий, которые следует трактовать как «слабые» или как «сильные», в зависимости от реакции изучаемой системы. Статистические данные о поведении системы (или определенного класса исследуемых систем) позволяют выделить трендовую зависимость E=E(X), описанную уравнением (5). На основании этого тренда можно прогнозировать разрушительный эффект, который должен наблюдаться при достижении системой пограничных состояний, разделяющих участки А и В. Из практических соображений в целях эффективного управления сложной системой часто бывает необходима хотя бы приблизительная количественная оценка значений наиболее разрушительных сверхмалых воздействий X1 и вероятного ущерба от них E(X1). Эту оценку также можно получить при помощи выделенного тренда.

ЛИТЕРАТУРА 1. Акчурин И.А. Развитие кибернетики и диалектика//Вопросы философии. 1965. № 7. 2. Алле М. Экономика как наука. М., 1995. 3. Араб-Оглы Э.А. Обозримое будущее: Социальные последствия НТР: год 2000. М., 1986. 4. Атлас З. Монополистический капитализм и политическая экономия (К вопросу об исторических корнях современной экономии)//Под знаменем марксизма. 1928. № 12. 5. Беккер Г.С. Экономический анализ и человеческое поведение//THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем. Зима 1993. Том I. Вып. 1. М., 1993. 6. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество: Опыт социального прогнозирования. М.: Academia, 1999. 7. Блюмин И.Г. Субъективная школа в политической экономии. Т. 1. М., 1928. 8. Брушлинский А.В. Психология мышления и кибернетика. М., 1970. 9. Булгаков С.Н. Философия хозяйства. М.: Наука, 1990. 10. Булгаков С.Н. Интеллигенция и религия//Булгаков С.Н. Моя родина. Избранное/ Сост. А.П.Олейникова, Л.А.Беляева, А.Ю.Максимов. Орел: Изд-во Орловской государственной телерадиовещательной компании, 1996. 11. Бухарин Н. Политическая экономия рантье. М.: Орбита, 1988. 12. Бухарин Н.И. Экономика переходного периода//Бухарин Н.И. Проблемы теории и практики социализма. М.: Политиздат, 1989. 13. Войшвилло Е.К. Попытка семантической интерпретации статистических понятий информации и энтропии//Кибернетику — на службу коммунизму. Т. 3. Теория информации, вычислительная техника, семиотика. М.-Л., 1966. 14. Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. В 2-х томах. М.: Мысль, 1973-1974. 15. Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. М., 1974. 16. Гегель Г.В.Ф. Система нравственности//Гегель Г.В.Ф. Политические произведения. М.: Наука, 1978. 17. Гегель Г.В.Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990. 18. Голланд Э.Б., Денисова Л.П. Интенсификация общественного производства и совершенствование управления научнотехническим прогрессом. Минск, 1983.

19. Давыдов А.Ю. Инфляция в экономике: Мировой опыт и наши проблемы. М.: Международные отношения, 1991. 20. Денисов Ю.Д. Информационные ресурсы в японской экономике. М.: Наука, 1991. 21. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. В 30-ти томах. М., 1972-1990. Т. 8. 22. Железнов В. Очерки политической экономии. М., 1912. 23. Зелигман Б. Основы политической экономии. СПб., 1908. 24. Зеньковский В. Основы христианской философии. М.: Издание Свято-Владимирского Братства, 1992. 25. Иванов Д.В. Ценные предсказания Питирима Сорокина: социокультурный сдвиг в XX веке//Питирим Сорокин и социокультурные тенденции нашего времени: Материалы к Международному научному симпозиуму, посвященному 110-летию со дня рождения П.А.Сорокина. М.-СПб.: Изд-во СПбГУП, 1999. 26. Ильенков Э.В. Космология духа//Ильенков Э.В. Философия и культура. М., 1991. 27. Кант И. Пролегомены. М., 1937. 28. Кейнс Дж. Н. Предмет и метод политической экономии. М., 1899. 29. Кенэ Ф. Избранные экономические произведения. М.: Соцэкгиз, 1960. 30. Кетле А. Социальная система и законы, ею управляющие. СПб., 1866. 31. Кларк Дж. Б. Распределение богатства. М.: Гелиос АРВ, 2000. 32. Коган В.З. Маршрут в страну Информологию. М.: Наука, 1985. 33. Коммонер Б. Замыкающийся круг. Л., 1974. 34. Кондратьев Н.Д. Проблемы экономической динамики. М.: Экономика, 1989. 35. Кондратьев Н.Д. Хозяйство и хозяйственные явления//Проблемы теории и практики управления. 1989. № 5. 36. Кульба В.В., Кононов Д.А., Ковалевский С.С., Косяченко С.А., Нижегородцев Р.М., Чернов И.В. Сценарный анализ динамики поведения социально-экономических систем: Научное издание. М.: Ин-т проблем управления РАН, 2002. 37. Ленин В.И. Аграрный вопрос и «критики Маркса»//Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 5. 38. Литлвуд Дж. Математическая смесь. М.: Наука, 1973. 39. Маевский В.И. Введение в эволюционную макроэкономику. М.: Япония сегодня, 1997. 40. Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 го да//Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. 41. Маркс К. и Энгельс Ф. Святое семейство, или Критика критической критики//Соч. 2-е изд. Т. 2. 42. Маркс К. К критике политической экономии//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.13. 43. Маркс К. Капитал. Критика политической экономии//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23-25. 44. Маркс К. Теории прибавочной стоимости (IV том «Капитала»)//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. I-III. 45. Маркс К. Экономические рукописи 1857-1859 годов. (Первоначальный вариант «Капитала»)//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 46. Ч. I, II. 46. Маркс К. Экономическая рукопись 1861-1863 годов. Процесс производства капитала//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 47. 47. Маршалл А. Принципы экономической науки. В 3-х томах. М.: Изд. группа «Прогресс», 1993. 48. Мизес Л., фон. О некоторых распространенных заблуждениях по поводу предмета и метода экономической науки//THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем. Том II. Вып. 4. М., 1994. 49. Миклашевский А.Н. Обмен и экономическая политика. Юрьев-Дерпт, 1904. 50. Нижегородцев Р.М. Теоретические основы информационной экономики. Владикавказ: Изд-во «Проект-Пресс», 1998. 51. Нижегородцев Р.М. Импульсное моделирование миграционных процессов// Проблемы управления безопасностью сложных систем: Материалы IX международной конференции. М., 2001. 52. Николов И. Кибернетика и экономика. М.: Экономика, 1974. 53. Новая технократическая волна на Западе. М.: Прогресс, 1986. 54. Постан М.Я. Обобщенная логистическая кривая: ее свойства и оценка параметров//Экономика и мат. методы. 1993. Т. 29. Вып. 2. 55. Рикардо Д. Начала политической экономии (отдельные главы)//Антология экономической классики: В 2-х томах. Т. 1. М.: МП «ЭКОНОВ», 1993. 56. Роббинс Л. Предмет экономической науки//THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем. Зима 1993. Том I. Вып. 1. М., 1993. 57. Рудзицкий Б.М. Управление НТП: эффективность, структура, информация. М.: Наука, 1990.

58. Ряховский П.М. Взаимосвязь проектирования и технологии: отражение в экономике нерешенной проблемы века // Техникоэкономическая динамика России: техника, экономика, промышленная политика / Под ред. Р.М.Нижегородцева. М.: ГЕО-Планета, 2000. 59. Селигмен Б. Основные течения современной экономической мысли. М.: Прогресс, 1968. 60. Суханов А.П. Информация и прогресс. Новосибирск: Наука, 1988. 61. Туган-Барановский М.И. Основы политической экономии. Пг., 1917. 62. Тугаринов В.П. Природа, цивилизация, человек. Л., 1974. 63. Управление риском: Риск. Устойчивое развитие. Синергетика. М.: Наука, 2000. 64. Федоренко Н.П., Дементьев В.Е., Гофман К.Г., Львов Д.С., Макаров В.Л., Овсиенко Ю.В., Перламутров В.Л., Петраков Н.Я., Сухотин Ю.В. Общественное богатство: проблемы эффективной реализации экономического потенциала//Экономика и математические методы. 1991. Т. 27. Вып. 2. 65. Фейербах Л. Избранные философские произведения. В 2-х томах. М., 1955. 66. Флоренский П. Мнимости в геометрии: Расширение области двухмерных образов геометрии. М., 1991. 67. Хайлбронер Р.Л. Экономическая теория как универсальная наука//THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем. Зима 1993. Том I. Вып. 1. М., 1993. 68. Харкевич А.А. О ценности информации//Проблемы кибернетики. Вып. 4. М., 1960. 69. Ходский Л.В. Политическая экономия в связи с финансами. СПб., 1900. 70. Цвылев Р.И. Постиндустриальное развитие: Уроки для России. М.: Наука, 1996. 71. Чечнев Б.А. Информация как проблема знания. Киев, 1989. 72. Шеллинг Ф.В.Й. Философские исследования о сущности человеческой свободы и связанных с ней предметах//Сочинения. В 2-х томах. Т. 2. М.: Мысль, 1989. 73. Шумпетер И. Теория экономического развития: Исследование предпринимательской прибыли, капитала, кредита, процента и циклов конъюнктуры. М.: Прогресс, 1983. 74. Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия. М.: Экономика, 1995. 75. Энгельс Ф. Наброски к критике политической экономии//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 1.

76. Bell D. The cultural contradictions of capitalism. N.Y., 1976. 77. Cassel G. Theoretische Socialkonomik. Leipzig, 1923. 78. Hirschleifer J. The private and social value of information and the reward to inventive activity //The economics of information: Vol. 1/Ed. by D.K.Levine, S.A.Lippman. Aldershot: Edward Elgar Publishing Ltd., 1995. 79. Mensch G.O. Stalemate in technology: Innovation overcomes the depression. Cambridge (Mass.): Ballinger, 1979. 80. Porat M. The information economy. Palo Alto (Cal.): Stanford Center for Interdiscipl. Res., 1976. 81. Porat M. The information economy. Wash., 1977.

СОДЕРЖАНИЕ Введение ГЛАВА 1. Общество. Труд. Производство Понятие общества Процесс общественного труда Система производительных сил общества ГЛАВА 2. Информационные основы экономического роста Информация, энтропия и экономические системы Природная среда в экономических системах ГЛАВА 3. Информация как производительная сила современного общества Понятия информации и знания Информация как продукт труда Информация как всеобщий фактор производства ГЛАВА 4. Основы технико-экономического развития Общие закономерности технологической динамики Технико-экономическая динамика как поступательно-циклический процесс ГЛАВА 5. Информационный тип экономического роста Информационная сущность современной научно-технической революции Информационное производство и экономический рост ГЛАВА 6. Законы ценообразования: теория и практика Логика экономических законов Цена как общее, особенное и единичное ГЛАВА 7. Становление информационной парадигмы в современной экономической науке Кризис индустриальной парадигмы Фундаментальные системные исследования Проблемы экономической причинности: история и современность Блеск и нищета гносеологического рационализма Заключение Приложение. Логистическая модель эффекта сверхмалых воздействий Литература 3 11 11 13 18 24 24 32 40 40 48 52 59 59 65 77 77 81 88 89 96 100 100 112 124 134 148 149 Научная монография НИЖЕГОРОДЦЕВ РОБЕРТ МИХАЙЛОВИЧ Подписано к печати Усл. печ. л. 10, Тираж 1000 экз.

Pages:     | 1 | 2 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.